III
124УДЕ
Изо рта шел пар, и очки постоянно потели, приходилось их часто протирать. Полунин стоял на кладбище, рядом с ним толпились родственники и знакомые. Была зима. Несколько человек на длинных жгутах опускали в обледенелую землю гроб. Ледяной ветер дул со всех сторон, и от него невозможно было ни сбежать, ни скрыться. Снег — жесткий, колючий — проникал под воротник, забивался в ботинки, царапал до крови обмороженные ладони. Свистела метель, и Полунин чувствовал, что замерзает. Кто-то протянул ему газовую горелку, и Полунин, держа её в одной руке, стал греть другую, чередуя руки.
Со стороны дороги послышался сигнал машины, и Полунин обернулся. Около заснеженных деревьев он увидел чёрную щуплую фигуру. Фигура стояла, как-то неестественно расставив руки и ноги. Пытаясь побороть страх, Полунин медленно пошел в её сторону. Через несколько шагов по скрипучему снегу он увидел кривое дерево с раскинутыми в стороны ветками. Видимо, его он и принял за человека. Полунин тяжело вздохнул и направился было обратно, как неподалеку что-то промелькнуло. Он замер и стал вглядываться в темноту, заметив, как нечто мелкими перебежками направилось в сторону небольшого сарая. Полунин пошел следом. Перед трухлявыми воротами он остановился и оглянулся. Где-то в стороне слышались голоса, а перед ним зиял темный проход. Полунин какое-то время топтался, сомневаясь, зайти или нет, и в итоге решился. Он протиснулся в щель между дверью и пошел глубже в помещение, подсвечивая себе слабым огоньком горелки. В самом углу у стены кто-то сидел. Это был подросток. Несмотря на холод, он был одет в шорты и футболку. Его иногда потряхивало, он плакал. Полунин подошел ближе, осветив паренька. Стоило его осветить, как подросток, взглянув на Полунина, рассыпался. На полу осталась черная горсть пепла. Полунин нагнулся и зачерпнул эту горсть в руку. Раскрыв ладонь, он обнаружил в ней грязный серый снег. И тут его живот скрутило. Полунин упал на колени, согнулся, хватаясь за живот. Боль, как от дикого голода, навалилась на него лавиной, и Полунин, набирая горсти грязного снега, стал его поедать. Когда в углу ничего не осталось, Полунин поднялся. На одной из стен висело старое потрескавшееся зеркало. В нем Полунин увидел того самого паренька, который мгновение назад сгорел до тла. Паренек улыбался и смотрел на Полунина. Снаружи послышались звуки колокола: началась церковная служба. Полунин проснулся.
* * *
Полунин поднялся и налил стакан воды. Со стаканом в руке он плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол, поставив ботинки прямо на дневник, который нашел в одном из домов. Затем подумал немного и всё же убрал. Подул на листы и, стряхнув грязь, перечитал: «Теперь смерть это я». Последние страницы дневника были перечеркнуты. Полунин поднялся и в задумчивости застыл, прислушиваясь. В квартире, в которой поселился Полунин, стояла тишина.
Это был старый панельный дом, весь внутренний интерьер которого на удивление сохранился. Электричество тоже работало, правда, с частыми перебоями. Он снял очки и тщательно протёр линзы салфеткой, включил планшет и взглянул на время. Было семь вечера, суббота. Полунин удивился: видимо, он снова потерялся в днях. Оглядевшись, он увидел на столе пустую бутылку.
«Ну, понятно», — пробубнил под нос. Полунин помнил, что нашел дневник в понедельник. Чёрт его знает, конечно, сколько он бродил по воспоминаниям, выстраивая всю историю. В голове по-прежнему гудело, а во рту стоял горький привкус. Полунин достал из тумбочки новую бутылку и отпил несколько глотков прямо из горла. В подвале закрытого магазина он нашел несколько ящиков. По телу тут же разлилось приятное тепло и слабость. Полунин вытащил сигареты и закурил, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе.
— Говорил же себе, дурак: «Не пей!» — Полунин выругался. — Вечно тебя тянет на приключения! Зря столько времени потратил.
Или не зря? Полунин достал из тумбочки фотографию. На ней был изображен паренек лет 13, он хмуро стоял с краю кадра, рядом — улыбающиеся родители. На обратной стороне мелким почерком было написано: «Лето. Симеиз». Перед Полуниным вновь предстала картина последних дней жизни города. Неужели обида и злоба может сделать человека оружием и стереть с земли законы, принципы и формы существования, не всегда правильные или человечные, но всё же принципы?.. Полунин снова взял планшет и включил запись:
11 мая. Детский разум, который привычно меняет прагматичное мировосприятие, начинает замыливаться и создает довольно странный образ ребенка. Это ребенок с головой сокола — где-то в анналах египетских образов он затерялся и дал нам лишь узнаваемую картинку. За ней же скрывается куда более масштабный факт. Факт заключается в том, что дети наделены своеобразным инструментом дальнозоркости. Только вот дальнозоркость эта скорее является чем-то типа проницательности. Данная мифологема выстроена семантическим сочетанием собирательного значения. В основе этого значения помещен образ проницательного ребенка. Ребенка, который должен перевернуть прагматичный мир взрослого пространства, где человек становится лишь проявлением шаблонности. Шаблонность равно сон. Принцип чеканки однотипных действий и поступков лежит в основе общества. А образ ребенка, наделенного несвойственной ему формой, является образом-ориентиром. Перевертыш общественной нормы. У птиц нет крыльев, у людей нет глаз, и только ощущая себя и погружаясь внутрь, человек способен познать внешнее. Как птице нужно отказаться от крыльев, чтобы стать чем-то большим, так и человеку необходимо отказаться от глаз, и тогда он сможет действительно увидеть реальность…
Полунин в очередной раз снял очки и протер линзы, после чего стал проговаривать текст:
…Неужели волна злобы, которая прокатилась по этим местам и уничтожила могучее государство, испепелившее её не снаружи, а изнутри, — это и есть тот конец света, описанный в сотнях религиозных книг? Или, может быть, это часть мирового закона о переходе в новое состояние? Как феникс, которому необходимо испепелить себя прежде, чем переродиться. Смерть — это часть жизни…
Полунин поежился. Подозрительно взглянул на бутылку и отставил её в сторону. Так почему же тогда в живых остался только старик? Ну конечно, должно быть, именно он был каким-то элементом, встроенным в этот процесс умирания-перерождения. От неожиданной мысли перехватило дыхание.
БАХ! Полунин вскочил с кресла и обернулся. Кто-то ударил в окно.
На улице уже стемнело. Из-за света в кабинете Полунин не видел, стоит ли кто-то снаружи. Он попятился к выходу, нащупал рукой выключатель… Щёлкнул. Свет погас.
По окну сползала темная жижа. Полунин подошел ближе, приоткрыл створку и осторожно выглянул на улицу. Ни души. Полунин провел ладонью по внешней стороне окна. Стекло было мокрым и склизким. Он закрыл створку и посмотрел на ладонь. То, что попало в окно, на самом деле было черной мокрой землей. Зачем кому-то понадобилось швырять её в окно? Полунин стал вглядываться, и ему показалось, что над лесом возвышается темная фигура.
— Чёрт бы тебя побрал с твоими безумными мыслями, — сказал он себе, вытирая руку о брюки. — Совсем уже крыша едет. Наверное, сверху упало и от ветра черкануло по окну.
Выходить на улицу, чтобы узнать, в чем дело, Полунина совсем не тянуло. Он хотел вернуться к чтению дневника, но понял, что боится поворачиваться к окну спиной. Чертыхнувшись, развернул планшет и передвинул стул. Сев с обратной стороны стола, Полунин вновь пытался погрузиться в писанину. Но мысль была утеряна. Полунин так и сидел в темной комнате, потирая в пальцах остатки земли. Тогда он взял бутылку и вновь отпил.
* * *
Наутро голова болела. Полунин с трудом поднялся из кресла. Привычно протер очки и посмотрел в окно. Никакой земли на стекле не было. Взглянул на руку — та была чистой.
— Приснилось, значит, — успокоил себя. — Ещё бы не приснилось! Сначала всякого напьёшься, потом всякого наслушаешься…
Взгляд Полунина упал на фотографию. Семейная фотография напомнили ему о сне. Полунин порылся в планшете и нашел свою старую фотографию. Хмуро на нее уставился. На ней он стоял так же, чуть в стороне. В такой же позе, даже руку как-то похоже согнул. Полунин отключил планшет и отложил его в сторону. Не сказать, что он смог хоть сколь-нибудь внятно объяснить, что именно произошло с местными жителями, но это уже было не так важно. Как ни странно, рассказ старика и прочитанное в дневниках хоть немного, но расставило всё по своим местам. Многое из той сбивчивой истории о закомплексованном пареньке Полунин не понимал. Понимал лишь то, что жизнь паренька непонятным образом рифмовалась с его собственной.
Полунин не особо ориентировался в жизни людей прошлой эпохи и никак не мог понять необходимости пытать себя теми условностями, которые существовали в ушедшем обществе. В особенности он не мог понять, отчего люди жили в постоянном страхе и нужде, не пытаясь что-либо поменять в своей жизни.
* * *
Начиналось лето, и проблем с обогревом не было, а если становилось прохладно, Полунин просто открывал шкаф в любой из квартир и брал подходящую ему одежду. Свой тяжелый и душный комбинезон он забросил в дальний ящик и вспоминал о нем лишь в кошмарных снах. Проблемы с едой тоже быстро решились: питался Полунин крупами и консервами, которые хранились в подвале магазина. В целом такая жизнь Полунину даже нравилась. Каждый день он сталкивался с новой неопределенностью и, справляясь с ней, словно и сам становился чуточку сильнее и увереннее в себе. Печалило лишь, что отпуск его подходил к концу и скоро нужно было возвращаться в стерильный город, к нормированной и цикличной работе, вытягивающей все жизненные соки.
Последние отпускные дни Полунин находился в смешанных чувствах: при всех странностях этих мест здесь он чувствовал себя своим. В его голове постепенно зрела вполне ясная мысль: дать этой территории высшую категорию А111 и рекомендовать город для восстановления и новой жизни. Хоть он и гнал эту мысль подальше, как-то ночью, когда он в очередной раз, сидя у костра, который разжег прямо во дворе дома, читал найденный дневник, эта мысль пришла к нему в голову. Читать он больше не мог и отложил дневник в сторону. Полунина пронзило ощущение, что его жизнь, возможно, наконец обрела смысл. Всё сходилось: военный городок располагался рядом с лесом и озерами, электричество до сих пор работало, центральная дорога еще не заросла. Здания — типичные панельки П-44 серии, которые легко перестроить в современные АИТ11. Погода радовала больше, чем в городе. А главное, не нужно заниматься урбанизацией пространства, социальной адаптацией жителей. Одни плюсы! Но всё же что-то мешало Полунину поставить подпись на документах. Были вопросы к старику. Если он развеет последние сомнения Полунина, он легко поставит галочки и отправит документы в Центральный архив.
Полунин подошел к ящику и достал папку, на которой было написано «форма городских образований и категорий». Пролистал несколько страниц. Практически по всем пунктам стояли галочки. Под прочерком значились только население, демография и переселение. Полунин закрыл папку и начал собираться. Он решил снова отправиться на кладбище. У него было несколько вопросов к старику.
* * *
Пройдя через лес и забравшись на возвышенность, Полунин окинул взглядом рассыпанное множество несуразных панельных построек и глубоко вздохнул. Долго топтался на месте, дымил сигаретой и без остановки щёлкал крышкой зажигалки, глядя вдаль. А может, зря всё это? Может, всё-таки плюнуть и вернуться в город к своей архивной работе? Что, если никто не поддержит его идеи, а на него посмотрят, как на спятившего дурака? Подобные мысли начали посещать Полунина ещё неделю назад, и вовсе не потому, что он боялся перемен. Хотя, кого он обманывал? И поэтому тоже. После долгих лет кабинетной работы такие вот порушения зоны комфорта, наряду с физическими нагрузками, казались издевательством над слабым организмом. Ноги гудели, суставы ломило. Зато, к приятному удивлению Полунина, перестала ныть вечно больная спина.
Главная причина сомнений крылась в воспоминаниях Полунина. Что, если тот бред, что он узнал, окажется всего лишь фантазией архаического сознания, которое по какой-то причине так на него влияет? Слишком хорошо Полунин помнил прошлые визиты к старику. Помнил, как ходил к нему и собирал информацию о странном пареньке, пил мерзкий горький отвар, который вязал во рту, словно недозрелая хурма. Помнил головокружение и странные вибрации по всему телу, помнил, как мир начинал менять очертания и как растекались предметы, стоило задержать на них взгляд. Будто кто-то плескал растворителем на картину.
Сарай старика находился с обратной стороны кладбища, словно на границе миров: с одной стороны — зеленый лес с ветвистыми деревьями, с другой — темная раскопанная земля и километры крестов. Бревенчатый сарай возвышался темным пятном с высокой покатой крышей, укрытой потемневшим шифером. Рядом рос старый одинокий дуб, ствол которого изогнулся, словно в причудливом танце: казалось, будто дерево склонилось над домом и пытается укрыть его своими ветвями. К кедру были привязаны оленьи черепа. От порыва ветра они легко постукивали друг о друга.
* * *
Полунин оглянулся: неподалеку слышался лязг лопаты. Старик вовсю орудовал ею, стоя по колено в яме и откидывая в сторону землю. Заметив подходящего Полунина, он остановился.
— Я смотрю, поменяла тебя местность… Знал, что скоро вернешься.
Опершись о лопату, старик одним движением выскочил из ямы и уже не так резво поковылял в сторону своего сарая, жестом показывая Полунину, чтобы он шел следом. Впервые старик приглашал Полунина зайти. Он открыл ветхую дверцу и скрылся в темноте помещения. Полунин оглянулся на словно звенящие в тишине леса черепа и зашёл следом, захлопнув за собой дверь. В полной тьме ему никак не удавалось разглядеть комнату. Полунин протянул руку, нащупал выключатель, но после нескольких щелчков свет так и не зажегся.
— Не горит.
Через несколько мгновений в углу послышался легкий треск и показались небольшие языки пламени.
— Мне оно ни к чему. Внешнее мне уже давно неинтересно. А для остального нужны другие глаза.
Полунин не видел старика. Комнату освещали лишь отблески пламени, гудевшего в утробе печи. Огонь разгорался, и блики танцевали на бревнах. Комната постепенно проступала из потемок. Пламя отражалось от металлических кружек, стеклянных банок и переливалось в чешуе висящих на ниточках рыбин. Старик схватил трубку и залез на печь. Полунину захотелось сдернуть тряпки с окон и впустить в помещение хоть немного солнечного света.
— Я же тебе всё рассказал. Что тебе теперь нужно?
Подогнув под себя ноги, старик сидел под потолком, словно птица, и держа спину неестественно прямо, возился с трубкой. Морщины на его лице словно меняли расположение, стоило свету упасть иначе. В отблесках пламени его лицо временами казалось совсем молодым. Но стоило огню разгореться сильнее, как Полунин снова увидел перед собой дряхлого старика. Он напоминал восковую фигуру. Длинные седые волосы, заплетенные на висках в тонкие косички, падали на плечи. Взгляд косых глаз— глубокий, цепкий и неподвижный — ещё больше придавал ему сходство с птицей.
— То, что ты рассказал, стало и моим опытом… Я вот только никак не могу понять одного. Почему всё-таки он не тронул тебя?
Полунин сделал паузу и вновь принялся щёлкать крышкой зажигалки. Гробовщик громко чиркнул спичкой и, причмокивая губами, затянулся трубкой. Под потолком пополз сизый дым.
— Занятно, занятно, — проговорил старик. — В сердцевину глядишь…
Он выдохнул облако дыма и на секунду скрылся из вида. Когда табачный смог расплылся по комнате, Полунин увидел, что старик привинулся ближе.
— Тут так просто и не ответить. Это ты не того выбрал, чтоб просто разжевать. Каждую мысль нужно взращивать, тянуть. Иногда на одну только мысль целую жизнь надо… А ты такой вопрос мне кидаешь…
Старик поднял металлический чайник и поставил его на металлический выступ, торчащий из печи.
— Если готов понять не логикой, а сутью, то я, пожалуй, помогу.
Старик стал срывать сухие листья с висящих под потолком кустиков и кидать их в чайник. Полунин с удивлением наблюдал за его проворными движениями.
— Ты, видно, ждал, когда я приду, — усмехнулся Полунин, поглядывая на металлический чайничек и стоявшие рядом два стакана.
Старик забормотал под нос:
— Ждал, ждал… Все мы чего-то да ждем. А чего ждем? Жизнь она такая…
За окном послышался треск и стук копыт. Старик оборвался на полуслове.
— Опять приперся. Видел черепа у входа?
Полунин кивнул.
— Постоянно приходит. Уже и бояться совсем перестал. У него самка погибла тут неподалеку. Я пытался выходить, но с такими ранами долго не живут. В итоге погремушку это соорудил. А этот приходит теперь. Они же тоже всё понимают. Как-то выхожу и вижу: стоит и череп облизывает…
Полунин отодвинул тяжелую, пропитанную пылью штору и выглянул в окно. Действительно, он увидел того самого оленя, которого встретил, когда впервые поднимался к старику. Он стоял, не шевелясь, как статуя. Полунин отошел от окна.
— Он тут один?
— Да что ты, у них у реки целый выводок. А этот приходит. Иногда подкармливаю его. Жалко животину…
Старик приподнял начавший кипеть чайник и налил по стаканам мутную жидкость. По помещению разлился резкий запах.
— Странно у тебя, старик, чай пахнет…
— А с чего ты взял, что это чай? — с непонятной усмешкой сказал старик, пододвигая Полунину чашку.
— Ждал, говорит, его… Ну да, ну да. Ждал…
Полунин взял чашку и какое-то время смотрел на темную мутную воду. Старик же, посмеиваясь, продолжал свой равномерный бубнеж, делая небольшие глотки.
— Ждал? А чего мне ждать? Интересно ты говоришь. Я жду только смерти. Но кому-то она подарком идет, а кто-то не допросится… Жизнь она и проста, и сложна одновременно. Просто нужно понимать, что всё меняется. А к изменениям нужно быть готовым. Сегодня пришел ты, завтра еще что-то произойдет. А в основе забытое. Понимаешь? Всё повторяется. Сначала как игра, потом как жизнь, которая в основе та же самая игра. Потом норма. Уже привычная и повторенная сотни раз.
Он постепенно разгонялся, как бывает у стариков, которые начинают говорить и уже не могут остановиться.
Потом старик рассмеялся. Выглядел он, как ненормальный, глаза странно блестели. Полунину на секунду показалось, что старик смеётся над ним, над его глупостью. Отставил чашку в сторону и поднялся.
— Давайте я в другой раз приду…
— Чего напрягся? Знаешь, что тебя точно повеселит? Если посмотришь в течение нескольких дней, как разлагается труп, и поймешь, что рано или поздно и тебя это ждет, то все страхи улетучатся. На все вопросы найдутся ответы. Чего замер дубом? — старик вновь махнул рукой. — Садись! Там под столом корзинка. Достань.
Полунин сел на скамью и достал корзину. В ней лежала банка с мёдом и кедровыми орешками, ягоды. Старик сдернул с веревки одну сушеную рыбину. Разломав и откинув голову на стол, начал жевать.
Полунин с удивление смотрел на корзинку.
— Когда ты только успеваешь всё это собирать?
Потом он снова взял горячий стакан и, помедлив, сделал глоток. Вязкий горько-солёный отвар отдавал мертвечиной. Полунин с трудом сдержал рвотные позывы. Он поморщился, зажмурился и сделал еще несколько глотков.
— А время-то, оно — пустота. Птицей умирает у тебя на руке, а ты слепой и не видишь. Оно — жизнь, утекающая между пальцев, и тень за твоей спиной. Охотник и жертва. Жизнь и смерть… Просто мы не привыкли всё это замечать. А реальность творится каждую секунду. Магия пронизывает всё. Логика пуста, жизнь не логична и складывается из суммы невозможного, которое проявляется через чудо.
Полунин поднял голову и внимательно посмотрел на старика. Он не сразу понял, что его вдруг так смутило. Внешность старика менялась на глазах, при этом черты лица оставались теми же. Полунин не понимал, как такое возможно, но каждый раз, когда он поднимал глаза на старика, ему казалось, что перед ним сидит новый человек.
— Каждая жизнь — это книга, история. Человек — он и автор, и герой. Всё одно. Но есть и то, что ткет эту историю, этот красочный ковер пересекающихся сюжетов. Ткет его страх и боль. Смерть — это не конец. Это переход к новому. То, что мы не в состоянии познать жизнью. Но если есть что-то плохое, то непременно будет и хорошее. Люди забывают, что и черт служит богу. Делая всю грязную работу за него.
Старик тихо засмеялся. Полунин заерзал на стуле, рука привычно потянулась к зажигалке. Щёлкнув крышкой несколько раз, он зажал зажигалку в руке: не хотел, чтобы старик заметил его волнение. Но посмотрев на немощного старика, опомнился и попытался убрать её в карман. Всему своё время. Куда торопиться? Теперь рука Полунина не слушалась, и зажигалка выпала на пол. За окном свистел ветер, в доме гудела печка, потрескивали дрова. Полунин сделал еще глоток. Потом ещё. И снова. Не заметил, в какой момент дом старика вдруг закачался, словно подвешенный на веревке. Стены заходили ходуном. Под потолком зашатались карнизные балки. Полунину показалось, что он слышит крики и голоса.
— Страх голову кружит, да только жажду не утоляет, правда? А жажда жизни теплится даже в умирающем, даже в самом мелком и убогом. Человек, он ведь создан, чтоб улавливать ускользающее. Об ускользающем думают боги. Прошлая секунда никогда не станет данностью. Мы вспоминаем прошлое, складывая историю. Жизнь вне логики, жизнь меняется каждую секунду, а мы созданы лишь для того, чтобы увязывать расходящиеся тропинки в узел… А жизнь продолжать смертью, и тут и есть выход и вход…
— Что ты несёшь? — Полунин попытался подняться, но его закачало, и он снова упал на лавку.
— А ты не слыхал историю про города мертвых? Про то, как все до одного жителя этого города стали мертвецами и затягивают к себе каждого, кто к этому готов? Рано или поздно неминуема наступает смерть органической жизни. А разум бессмертен. Думаешь, он в твоей голове? Глупый, глупый человек. Он выше всего. Растения, животного и даже человека. Зерно всегда даст росток, а гусеница станет бабочкой, и миру плевать, что в этот момент происходит у неё в голове. Так и с человеком: только изредка мы касаемся чего-то большего.
Старик говорил, словно заведённая игрушка, будто и не слышал криков Полунина. Полунин обернулся к нему.
— Прекрати. Я не понимаю тебя.
Старик лишь улыбался. Перед глазами Полунина всё плыло сильнее.
— … а что поделать, раз судьба такая у человека. Мир — это маятник. Мы все создаем окружающее. И только в этом есть смысл, и только в этом есть наша функция. Окружающее сопротивляется, потому что её законы нерушимы, а человек разрушим и пластичен. Сегодня мы живем в гармонии, а завтра нет. Сегодня мы несем жизнь, а завтра смерть. Нет ничего статичного. Статичное превращается в песок и питает землю. Пластичное вечно меняет форму.
— Что происходит? Что происходит, черт возьми?!
Только сейчас Полунин заметил, что всё вокруг замерло, будто кто-то остановил время. Ветер за окном больше не свистел, капля на чайнике перестала ползти вниз… Над тлеющей сигаретой завис и замер в одном положении дым. Один старик продолжал шевелить губами, глядя прямо в глаза Полунину.
— Вот ты говоришь, что смерть — это плохо. А если ты с детства живешь в такой вселенной, где всё вокруг её отрицает? Ты живешь в раю. А потом наступают перемены, и нет уже того прошлого рая. А новое уже совсем не то. Оно противно, оно искажено ложью и непонятно. Родители не любят детей, дети не признают родителей. Нет связи от прошлого к будущему. И лишь настоящее ежесекундно меняется, перетекая из одной формы в другу. А ты уже не успеваешь за ней, и единственная твоя цель — уничтожить то, что ты не понимаешь и не принимаешь. И тогда появляюсь я.
«Никакой он не старик! — пронеслось в голове у Полунина. — Он вообще не человек!»
Дверь в избу распахнулась. Из темноты улицы, цокая копытами по деревянному полу, по-хозяйски зашёл олень. Цок-цок-цок…
Полунин захрипел и попятился от двери.
— … а там уже и не различишь, где плохое, а где хорошее. В этом хаосе война становится миром, а зло добром, и наоборот. И тогда я вступаю, чтобы затереть окружающее.
Старик вдруг замолчал.
Затем встал из-за стола, навис над Полуниным и заговорил другим, свинцовым голосом:
— Ты, кажется, забыл, но сколько раз в детстве, мучаясь от издевательств, ты сам представлял, как разрушаешь привычное и уничтожаешь обидчиков и мир, в котором живешь.
Старик плюнул Полунину в лицо. Затем взял полено и начал бить им по столу, целясь в какое-то круглое насекомое. Через секунду до Полунин дошло, что это и не насекомое вовсе. В месте, где мгновение назад лежала рыбья голова, теперь ползала между тарелками маленькая человеческая голова — с закрытыми глазами. Присмотревшись, Полунин увидел, что это его голова. Старик, хохоча, оглушил голову, схватил её двумя пальцами и начал прикручивать обратно к рыбьему телу.
— Сбежать собрался? — сказал Старик голове. — Ты своё ещё не отжил!
Мир кружился. Старик прикручивал голову Полунина к объеденной рыбе, а голова никак не хотела вставать на место и всё время выскальзывала из промасленных пальцев. Раз! Поворот. Мир закружился сильнее. Голова раскрыла рот в беззвучном крике. Старик крутанул ещё раз. Дом вновь поплыл, словно на карусели.
Старик сильнее надавил на голову и ещё раз крутанул. Полунин почувствовал, как чья-то рука сжала его виски. Казалось, будто его избивают. Удар за ударом, Полунина тошнило, бросало из стороны в сторону, и он никак не мог зацепиться взглядом хоть за что-нибудь.
Голова выскользнула из рук старика и покатилась по столу. Тиски, сдавливающие сознание Полунина, на секунду ослабли. Он воспользовался промедлением — тут же подскочил с пола и, падая, ринулся в сторону печки. Он сшиб грудью стоявшую рядом посуду. Чуть не уронил чайник, но в последний момент успел подхватить за кочергу. Размахнувшись, ударил старика по голове, побежал к выходу и выскочил наружу. Перед ним открывался вид на кладбище. Вокруг толпились люди. Полунин бежал, проталкиваясь между ними. Это были мертвецы. Полунин бежал, проталкиваясь через них, пока не споткнулся и не упал в свежевырытую стариком яму. Над ним кто-то наклонился.
— А теперь слушай, слушай, слушай… — голос становился всё дальше, улетая куда-то вверх. — Слушай свист, ты падаешь вниз… Слушай гул и следуй за белой собакой…
* * *
В лицо подул сильный ветер. Полунин открыл глаза. Он огляделся вокруг и понял, что стоит на центральной площади поселка. Городок ожил. Люди заполняли улицы. Но внутри Полунин ощущал какой-то непередаваемый ужас, пронизывающий до самых костей. Несмотря на, казалось бы, царящее благополучие, внутри разверзлась такая бездна страха, какую Полунин ощущал разве что в самом детстве, когда родители подолгу не возвращались домой, а он сидел и ждал до рассвета, выдумывая всё самое плохое. Окружающие занимались своими бытовыми делами, не замечая ни его, ни его страха.
Вдруг Полунин услышал рычание и увидел большого белого пса, который скалился, готовясь к прыжку. Полунин сорвался с места и побежал по улице поселка, преследуемый псом. Он не оглядывался. Лишь слышал позади рык и топот — вначале легкий и быстрый, но с каждой секундой усиливающийся, растущий до топота великана. Позади раздавались истошные крики, деревья скрипели и щепками разлетались в стороны. Полунин бежал и чувствовал, как холодный воздух разрывает его лёгкие, а позади кричали-кричали-кричали:
— Здесь смерть!
Десятки голосов смешались в дикий, умирающий хор. Шумели окна, ударяющиеся друг о друга от ветра, скрипели трухлявые двери, срывающийся с петель. Полунин бежал по пространству, которое разваливалось и затягивало в огромную черную бездну.
Полунин упал. Белый пес поднялся над лесом и проглотил его.
* * *
Полунин перевернулся на спину, вскочил и огляделся. Глухой сумрачный лес. Вокруг никого. И только крики со всех сторон:
— Здесь смерть!
А затем на лес опустилась тень. Полунин обернулся и увидел, как из предрассветного тумана выходит огромный темный силуэт. Он идёт через лес, возвышаясь над многолетними кедрами, валит деревья, не замечая их.
Полунин понял, что крики доносятся с него. Весь силуэт был облеплен людьми, жителями городка.
— Мы — страх мира.
Остолбенев, Полунин смотрел, как исполин неспешно идет по лесу, и от него исходят крики и вопли. Спустя мгновение он скрылся в тумане. Затем стихли и крики. Полунин стоял посреди темного леса и не знал, где находится. Темнота сгущалась, плотно укутывая Полунина. Он сел на холодную мокрую землю и закрыл глаза.
* * *
И вот я ползу по деревянному мостику над с черной водой, пытаюсь подняться, делаю несколько шагов. Где-то неподалёку играет магнитофон, и мать с отцом танцуют, от них идет жар, как от печки. Мать вся светится и источает тепло. Я смотрю на неё и смеюсь. Начинается дождь, и по воде проходит рябь. Я наблюдаю, как рябь приближается ко мне, и с её приближением всё вокруг начинает сотрясаться. Всё сильнее и сильнее. Мне становится страшно. Я спотыкаюсь и падаю, мостик наклоняется, и я качусь по деревянному настилу к воде. Родители не замечают этого, продолжая танцевать. Я в последний раз вижу их радостные лица и скрываюсь под водой. Время застывает, и я не понимаю, сколько в действительности проходит, но, когда я наконец открываю глаза, то вижу, что нахожусь в огромном холодном зале, а вокруг большое количество побитых временем статуй, и я парю между ними. Смотрю в их сколотые лица. Пространство сжимается, и я оказываюсь на ветке виноградной лозы, и толстая потная рука тянется ко мне и, сорвав, опускает в рот. Я вижу горячий красный язык и несколько рядов острых зубов, которые смыкаются надо мной. Я, зажмурившись ожидаю. Но ничего не происходит. Я открываю глаза и нахожу себя в целости и сохранности сидячим на лодке посредине большого озера. Лодка начинает заваливаться на бок. Я хватаюсь за сеть, в ней бьётся рыба. Я выверенными движениями затаскиваю её в лодку. Рыба подскакивает так сильно, что лодка трясется и переворачивается вместе со мной. Я снова тону и, глядя на блеклое солнце, проникающее сквозь водную толщу, погружаюсь на дно. Всё глубже и глубже. Через мгновение я нахожу себя связанным, меня волокут по ободранной земле. И руки у меня в ссадинах, и глаза заливает что-то липкое, и снова наступает темнота. Вокруг пустое ничто, и я пытаюсь ухватиться за какую-то мысль, но мыслей нет, есть только состояние неопределенности. Ничего не понятно, и я не чувствую ничего. Ничего не вижу и не слышу. Я начинаю мысленно сворачивать темноту, и темнота поддается, в ней появляются просветы. Я слышу звон колокольчика и снова вижу лодку, на которой боролся с рыбой. И причал, где под музыку магнитофона танцуют мои мама и папа. Виноградную гроздь, что находится у отца в руке. И тут я понимаю, что я везде, и всё вокруг есть я. Я пытаюсь как-то себя проявить, как-то выразить родителям, что я тут. Но усилия мои не дают результата, только несколько маленьких мушек, прокрутившись по спирали, летят к теплу и свету. Тогда я пробую еще раз и всполохом ветра в волосах моей матери уношусь вдаль. Отец дотрагивается до волос матери, поправляя их. Мать берет его руку и целует. Я снова пытаюсь проявиться, и тогда мать, взяв руку отца в свою, прижимает её к животу. И вот новый порыв ветра колышет воду, и лодка переворачивается, и рыба уносится в свои морские глубины, а мать, схватившись за живот, садится на плед.
Пространство сворачивается, и наступает темнота. Темнота, в которой постепенно начинают проступать равномерные пульсирующее колебания, они передаются мне, заставляя мое сознание оставаться здесь. С каждым колебанием я словно пробиваюсь сквозь некую плотность, становясь этой плотностью. И нет этому уплотнению ни конца, ни края. И продолжается оно до того момента, пока я не оказываюсь в длинном-длинном коридоре.
* * *
Полунин идёт по длинному, извилистому коридору, на стенах которого висят картины: вот «Последний день Помпеи», «Всемирный потоп», «Вавилонская башня», «Чума», Первая мировая война, Вторая мировая война, Хиросима и Нагасаки, Война всех со всеми. Один виток, затем следующий, затем еще один. Длинный-длинный путь никак не заканчивается. И вот спереди появляется просвет, и Полунин выходит в огромный зал. Среди величественных статуй суетятся люди, развозят вытянутые деревянные коробы. Вдоль стены располагаются выемки, из которых валит огонь. Люди на специальных электронных машинках подъезжают к бесконечному ряду коробов и, захватив по одному, везут их к той или иной ячейке, задвигают в неё. Огонь, полыхнув, поглощает подношение.
Полунин идёт мимо семенящих вокруг людей с отстраненным видом. Он одет в простую рубаху и льняные штаны ярко-синего цвета. Когда он проходит мимо, люди ему кланяются и отдают честь, совсем как военные. Он же отрешенно и равнодушно смотрит на окружающее и, не сбавляя шаг, идёт к большой двери. Подойдя к ней, он нажимает на кнопку, и огромные створки начинают медленно расходиться в стороны. Перед Полуниным открывается вид на небольшой городок. Между вымощенных дорожек стоят длинные ряды разноцветных уютных домишек. Улицы заполнены людьми, весело суетящимися, готовящимися к очередному дню города. А на центральной площади располагается памятник, заваленный цветами. Это памятник субтильному подростку. Он с надеждой смотрит за горизонт.
Конец
22.09.2025