Я не помню, как мы познакомились. Кажется, она просто была здесь всегда. Может быть, мы столкнулись в метро, может быть, она попросила меня угостить ее сигаретой, может быть, нас познакомили общие друзья. А может быть, мы и не были знакомы никогда вовсе. Но с того дня она окружила меня полностью.
Ночная Москва обнимала нас и дарила нам секунды и минуты, а иногда даже часы спокойствия и счастья. Тогда еще пестрая и яркая, столица заполняла своим образом все пространство, и мы были по сравнению с ней невозможно маленькими, но от этого очень счастливыми. Бесконечные рекламные плакаты давали ощущение единства: все одинаковые, все глупые, все беззаботные. Но это неплохо. Это даже хорошо. Будущее есть. Оно есть у этого магазина с шубами, у этого странного кафе на углу, у распродаж и журналов, у уличных художников и молодых режиссеров. И будущее было у нас с ней.
Она стала для меня этим городом. Этой Москвой двухтысячных. Она была теплой летней ночью, душным вагоном метро, цветущими яблонями, евроремонтом и яркими билбордами. Мы исходили все улочки, курили во всех дворах, покупали мороженое в каждом ларьке. И всё равно было мало.
У нее были очень большие глаза, а еще сильные руки. Почему-то лучше всего я запомнил это. Она никогда меня не обманывала, но всё равно почему-то всегда от меня ускользала. Приходила спонтанно, из ниоткуда и также резко бросала: «Ну всё. Теперь мне пора». Она всё говорила напрямую, иногда даже слишком топорно, но я все равно никак не мог ее разгадать. И я этим дорожил. Дорожил этим образом. Я и правда ее любил.
— Понимаешь, наши отношения состоят из твоих мыслей и моих чувств, — она любила так думать вслух.
— Как хочешь, как скажешь, — отвечал я.
— Вот видишь! Сплошная рациональность.
В ее квартире я был один раз, но запомнил тот вечер хорошо. У нее был бардак, но каждая вещь вносила в это место свой сокровенный смысл. У нее дома не было «лишних» или «бесполезных» вещей, хотя на первый взгляд все они могли показаться такими. Но каждая вещь хранила свою историю. Свою сокровенную тайну.
В прихожей висело небольшое овальное зеркало с темной деревянной рамой. К нему были прикреплены несколько десятков открыток из разных стран. От друзей, от семьи, а иногда от нее самой.
— Эту солонку я украла в ресторане, пока меня туда водил на свидание какой-то сноб. А эта табуретка из дома моей прабабушки. Это? А это отломанный каблук. Это с выпускного. Мой.
Еще она собирала чайные пакетики из кафе разных городов и стран. Sugar, цукар, zucchero, şeker… В коробочке на кухне лежала целая коллекция. Красивое хобби.
— Чай, кофе, потанцуем? — протянула она.
Та ночь у нее дома была длинная, но мне этого было недостаточно, мне нужно было, чтобы она не заканчивалась. Причем не то чтобы мне хотелось, чтобы она длилась вечность, мне скорее просто не хотелось чувствовать, что у этого будет конец. Утром она быстро оделась, сказала, что уже опаздывает, и убежала. «Ключи оставишь под ковриком». Мне не хотелось уходить из ее квартиры. Там было уютно. Там пахло ей. Я долго сидел на диване и не мог встать. Вспоминал, как она лежала тут, в темноте. Как водила пальцем мне по спине. И как я ждал, когда под окнами проедет какая-нибудь машина, чтобы разглядеть изгибы ее тела в золотистом свете, который фары бросали на окно. Когда я наконец смог подняться с дивана, я подошел к зеркалу в прихожей, снял его со стены, достал карандаш и оставил одну надпись. Я смог уйти только вечером.
Через несколько дней она написала мне: «Надо встретиться. На Киевской. В центре зала». Я подумал, какое дурацкое выражение — «в центре зала». На самом деле, выверить этот самый центр невероятно сложно. Но почему-то ориентир этот всегда считался надежным. Тем более тогда в вестибюлях еще не было этих информационных панелей, этих красно-синих «инфососов». Мы часто встречались именно на Киевской, она всегда опаздывала, и в ожидании я любил рассматривать там мозаики. Я подумал, было бы красиво договориться встретиться у «Полтавской битвы» или «Борьбы за Советскую власть». Я решил ей предложить в следующий раз так и договариваться.
— Ищи меня у «Тракторной бригады первой МТС».
Я увидел ее в шелковом черном платье. Она шла уверенным шагом и смотрела куда-то вверх и немного вправо. Совершенно мимо меня. Она подошла, старалась, как обычно, быть веселой и легкой, но какой-то оттенок печали поблескивал на кончиках ее ресниц.
— Извини, я не смогу держать это долго. Я сразу скажу: я уезжаю. Через неделю.
— Далеко?
— Да.
— Куда?
— Какая уже разница.
— Там говорят на другом языке? — почему-то спросил я, зная, что на такой глупый вопрос она точно ответит.
— Да. Но я его еще не знаю. В общем, вот так вот. Извини.
Я испугался. Я понял, к чему она. Я начал что-то бормотать: что буду к ней ездить, писать ей, отправлять открытки. Что сейчас-то это всё уже совсем не сложно. И что мы справимся. Обязательно справимся.
— Нет, — тихо сказала она. — Ты для меня — Москва. А я ее люблю. И тебя люблю. Я хочу сохранить этот образ, это время. И запомнить его таким. Мне самой тяжело, я сама… Просто не хочу ничего смешивать, разбавлять, портить, пытаться спасти. Я думаю, я больше не приеду. Прощай.
Она отвернулась, наверное, чтобы не заплакать. Ну или мне хотелось так думать. Но ее голос точно дрожал. Я пытался схватить ее за рукав, но шелковая ткань выскользнула из моих пальцев. Все исчезло быстро и стремительно. Я больше никогда ее не видел.
Спустя несколько лет я нашел какие-то фото в «Фейсбуке». Где она счастливая в Тель-Авиве. А потом на каникулах. В Москве.
Но всё шло своим чередом. Я закончил университет. Стал немного высокомерным и немного скептиком. Начал преподавать зарубежную филологию сначала в университете, а потом в школе. Жизнь текла как-то сама, и я никогда ни о чем не жалел. Прошлое вспоминал с теплотой. Может, она в чем-то и была права. Я менялся, менялась и Москва. Город стал вылизанным и чистым, избавился от своей пестроты и излишеств. Москва повзрослела. Я повзрослел вместе с ней.
Прошло много лет. Однажды вечером мой коллега и друг Алек потащил меня с собой на студенческий спектакль выпускников ГИТИСа. С Сашей мы познакомились после за сценой. Она хорошо играла. Саша была юна и прекрасна, закончила третий курс, хихикала весь вечер и, кажется, даже мне подмигнула. Я увел ее оттуда. Мы шли по улице и говорили не о книжках, не о политике и даже не о сегодняшнем спектакле. А говорили о чем-то действительно важном. Но я не помню точно, о чем.
— Ты умный, а говоришь всегда глупости. Как будто боишься говорить о сложном, — лихо бросила она.
— Говорить о сложном не является признаком ума. А еще это сложно. Вот я и не говорю.
Мне больше нравилось шутить и слушать ее смех. В этом было больше искренности, чем на сцене, больше искренности, чем в плаче, чем в красоте. Искренность была в смехе. В ее смехе. Не знаю, почувствовал ли я что-то, или просто день был хороший, но мы долго гуляли, а потом она дворами завела меня к себе домой. Я решил, что я ее провожаю, а она предложила зайти. Район казался знакомым, но я почему-то давно здесь не был. Мы подошли к подъезду. Меня преследовало ощущение дежавю.
— Придется идти по лестнице, лифт не работает.
Мы поднимались. С каждой ступенькой что-то внутри ныло все сильнее. Я не мог понять, что это.
— Как давно ты тут живешь?
— Совсем недавно заехала. А так это квартира моей тети, она купила ее несколько лет назад, но сама здесь никогда не жила. Здесь давно никого не было. Извини, ремонт еще сделать не успели.
Саша вставила ключ в замочную скважину. В голове что-то вертелось и никак не могло встать на свои места. Дверь щелкнула.
— Заходи.
Дышать стало трудно. В прихожей висело небольшое овальное зеркало с темной деревянной рамой. Какова была вероятность? Как это возможно? Из миллиона квартир в этом мегаполисе…
— Миша, всё хорошо? — Саша заметила, что со мной что-то не так.
Я не знал, что ответить. Здесь даже обои с тех пор не переклеили. Все было по-другому, но все было так же. Я и не мог подумать, что еще здесь окажусь. Я подошел к зеркалу, провел пальцем по раме и приподнял его. Из-под него виднелась надпись:
«На память от М».
21.08.2025