Чтобы нам с вами одинаково понимать тему, приведу цитату из книги Михаила Бахтина «Творчество Франсуа Рабле…»: «Празднества карнавального типа и связанные с ними смеховые действа или обряды занимали в жизни средневекового человека огромное место. Кроме карнавалов в собственном смысле с их многодневными и сложными площадными и уличными действами и шествиями, справлялись особые “праздники дураков” (festa stultorum) и “праздник осла”, существовал особый, освященный традицией вольный “пасхальный смех” (risus paschalis). Более того, почти каждый церковный праздник имел свою, тоже освященную традицией, народноплощадную смеховую сторону. Таковы, например… “храмовые праздники”, обычно сопровождаемые ярмарками с их богатой и разнообразной системой площадных увеселений (с участием великанов, карликов, уродов, “ученых” зверей). Карнавальная атмосфера господствовала в дни постановок мистерий и соти. Царила она также на таких сельскохозяйственных праздниках, как сбор винограда (vendange), проходивший и в городах. Смех сопровождал обычно и гражданские и бытовые церемониалы и обряды: шуты и дураки были их неизменными участниками и пародийно дублировали различные моменты серьезного церемониала… И бытовые пирушки не обходились без элементов смеховой организации, — например, избрания на время пира королев и королей “для смеха” (roi pour rire)»[1].

Видим ли мы в современной жизни отголоски указанных традиций? Конечно, видим! Повсеместно проходят веселые фестивали (от пивных и гастрономических до книжных и музыкальных!), церковные праздники зачастую продлеваются дальнейшими народными гуляниями и так далее. Просто современный человек не задается вопросами, смеялся ли Христос и не грешно ли смеяться простому смертному[2].

Кратко расскажу, какие же аспекты карнавала и народной культуры исследовали авторы этого выпуска: тема двойничества — через маски и типичных карнавальных персонажей; классическая тема продажи души дьяволу, отсылающая читателя к народной культуре и произведениям Гете, Гоголя, Булгакова; мексиканский и венецианский карнавалы; наиболее экзотичными выглядят исследование татарского праздника Сабантуй, индийского маскарада Дивали и фестиваля в Боливии; а также славянская мифология, обрядовость и сказочные элементы.

Мне кажется, интересный карнавальный микс у нас получился. Так что скорее за мной, дорогой читатель!

Мария Головей,

к.ф.н.,

руководитель редакторского бюро

[1] М.М. Бахтин «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». — М.: Худ. лит., 1990. С. 9–10.

[2] См., например, роман Умберто Эко «Имя розы».

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

          По форме это автобиографическая проза, вполне традиционная для отечественной литературной парадигмы: «Детство» Льва Толстого, «Жизнь Арсеньева» Ивана Бунина, вся дневниковая проза Марины Цветаевой и так далее. Автор вплетает в ткань текста и воспоминания о своем детстве, пытается осмыслить образ отца, вспомнить, каким он был на самом деле или каким казался маленькой дочери, старается разглядеть отца сквозь призму творчества других писателей — Андрея Платонова, Светланы Аллилуевой, Петера Эстерхази, Бориса Рыжего, Жан-Поля Сартра и других. Благодаря такому необычному миксу — автобиография, литературоведче-ское исследование, вкрапления публицистических вставок, эпистолярий — роман разрывает жесткий жанровый шаблон автофикшена, сформировавшийся в последние несколько лет.

          Центральными в тексте, конечно же, являются темы памяти и сиротства: память как великий инструмент жизни и сиротство как доминанта исследования того сложного комплекса сюжетных веток, сложных литературоцентричных взаимоотношений, заложенных автором.

          Сиротство не имеет пола, возраста, социального статуса, срока давности, здесь даже не играет особенной роли теплота взаимоотношений: даже зрелый человек, теряя родителей, становится сиротой. И эта боль действительно остается на всю жизнь, боль, которую ничем не перекрыть, не утешить. Однако некоторым — избранным! — удается пересобрать образ родителей, иногда даже выдумать, и оставить в вечности (история с книгами Петера Эстерхази о собственном отце — яркое тому подтверждение: см. главу «Велика беда», со с. 282).

          Сиротство — это не только потеря родителей, но и глубокая личная и социальная травма, которая оказывает значительное влияние на жизнь человека. В литературе эта тема часто поднимается при исследовании человеческой уязвимости, силы духа и поиске идентичности.

Двенадцатилетняя Таня, главная героиня романа, сталкивается с сиротством после гибели отца в теракте. Страхи и переживания героини по этому поводу отражены на каждой странице произведения: снова и снова она пытается воскресить образ отца, запечатлеть теплые воспоминания. Впервые Таня осознает неизбежность смерти в раннем возрасте, что формирует ее взрослое мировоззрение и отношения с окружающими: «Я знаю, почему так происходит, я знаю, кто виноват в том, что я зациклилась на смерти, но мне тяжело произнести его имя, потому что я никогда его не произносила. Я звала его папой. Он и был моим отцом» (С. 5).

Эти слова показывают, насколько сильно смерть отца повлияла на Танино восприятие жизни и смерти. Ее страх перед потерей близких становится постоянным спутником, что указывает на глубину психологической травмы, которую она преодолевает и сублимирует в письмах к отцу. В какой-то момент героиня начинает думать о том, как бы она восприняла смерть матери: «Иногда я думаю о том, что было бы, если бы умер не отец, а мама. Как бы тогда я разговаривала с папой? Каким бы был мой 2022 год, если бы в двенадцатилетнем возрасте я потеряла другого человека? Вероятно, я бы идеализировала маму, придумывала ей достоинства, смотрела на ее портрет, заливаясь слезами от обиды за то, что сошлась с отцом» (С. 75).

Каждый раз, сталкиваясь со смертью как близких (например, бабушки), знакомых и друзей (преподавателей и руководителей), так и вовсе далеких людей (Бориса Рыжего или его сына), героиня заново осмысляет понятие жизни и смерти, заново осмысляет выбор своего пути — и в какой-то момент начинает думать, что стала той, кем стала, благодаря или вопреки трагической гибели отца. В письмах к отцу Таня выражает всю гамму чувств, связанных с его потерей. Текст полон боли и тоски, что позволяет читателю глубже понять внутренний мир героини. Это раскрывается через метафоры и символы, отражающие личные страдания, через цитаты любимых произведений: «Сиротство для Саши Дванова завершается победой над смертью, смерть для сироты — самый страшный враг, потому что именно она сделала сироту сиротой» (С. 241). Отрывок демонстрирует, что для Тани, как и для героя Платонова, борьба с сиротством становится борьбой за собственное существование и идентичность. Художественные образы, используемые Климовой, помогают передать эмоциональную глубину её переживаний и создать сильное впечатление. Художественное отображение сиротства у Тани Климовой включает также использование символов, таких как письма к отцу (сравните с письмами к другу или письмами к еще живому «папочке» Светланы Аллилуевой), которые становятся для неё способом общения с ушедшим родителем. Эти письма полны искренних чувств и размышлений, что позволяет читателю увидеть мир глазами Тани и понять её внутреннюю борьбу.

Психологическое восприя-тие сиротства у Тани Климовой также выражается в её отношениях с окружающими. Автобиографическая героиня часто чувствует себя чужой и непонятой, её внутренняя боль проявляется в её взаимодействиях с другими людьми, в попытках в каждом взрослом друге-мужчине, учителе найти отца. Отсюда еще более тяжелое переживание утраты (например, когда умер первый «работодатель» героини): «На работе им выделили автобус, чтобы они — всем коллективом — могли приехать на похороны. Она не хотела коллективом, она хотела сама, в одиночестве. Но у нее был парень, который не мог выдержать ее молчаливого горя и проживал его — это горе — с ней (до их окончательного расставания оставалось ровно полгода)» (С. 312).

В таких небольших ремарках вроде «она хотела сама, в одиночестве», «впервые столкнулась с таким — страх, уязвимость, гнев, который выразить невозможно, и одиночество — тотальное одиночество, почти сиротство» (С. 333) и так далее выкристаллизовывается образ главной героини, основной конфликт этого объемного текста. Это уже не проживание горя или травма, а какое-то тотальное одиночество героини, глобальное, вселенское сиротство как феномен. Именно в этой плоскости понятие «сиротство» рифмуется с одиночеством Бориса Рыжего и Марины Цветаевой.

Здесь можно и дальше приводить цитаты, проводить параллели, но сам роман «Письма к отцу» расскажет о тех болевых точках, которые я постаралась наметить, о тех ключевых конфликтах, которые раскрывает Таня Климова, лучше меня.

[1] Здесь и далее цитируется по изданию: Климова Таня «Письма к отцу». М.: Альпина.Проза, 2024. С. 191.

Сообщение «Сиротство не бывает не вечным, боль на всю жизнь»: о романе Тани Климовой «Письма к отцу» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.