На грани двух столетий

Глава I

Глава II

Глава III

ГЛАВА IV

После возвращения Сергея Николаевича прошло несколько дней. Время тянулось медленно. Каждый день был похож на другой, разговоры не отличались разнообразием. Мария Николаевна и Евгений Антонович увлеклись воспоминаниями. Им было что вспомнить. Следователь принялся наверстывать потерянное время и ежедневно до обеда просиживал в канцелярии. Инженер уходил на короткие прогулки и много работал за письменным столом в кабинете. Он вытащил из чемодана книги, тетради и вооружился циркулем и линейкой. Когда его спрашивали, он говорил, что вычерчивает планы каких-то фортов.

Погода сделалась переменчивой: то сияло солнце, то внезапно наползали тучи и лил дождь. Летнее тепло сменялось резким похолоданием, а потом становилось опять жарко. На дорогах блестели огромные невысыхающие лужи. Чувствовалось, что лето подходит к концу и приближается осень с непогодами, слякотью и ранними сумерками.

Сергей Николаевич скучал. Сегодня за утренним завтраком болтовня Марии Николаевны ему окончательно надоела. Она бесконечно рассказывала Евгению Антоновичу о своей встрече с Наталией Васильевной Малевич.

— Я веду образ жизни затворницы. Никуда не выхожу, никого не вижу. Кажется, никого не обижаю и, тем не менее, меня здесь ненавидят. Мужчины относятся ко мне хорошо. Во всяком случае, с полным уважением, с внешней почтительностью. Это, конечно, из-за Николая Николаевича. Но дамы, — это слово было произнесено с ударением и с особым презрением, — дамы, вернее, пугала, огородные чучела, одетые в ужасные платья, безвкусные, но со страшной претензией!.. Они ненавидят меня, они перемывают мои косточки и стараются учинить мне какую-нибудь неприятность, хотя бы уколоть самолюбие. Но, конечно, я выше всего этого, я не обращаю на них ни малейшего внимания. Во главе всего этого заговора стоит Наташка. Она не может простить мне, что я не выросла в башмачной мастерской, что я девчонкой не бегала босая. Вчера я пошла прогуляться. Не могу же я вечно сидеть в четырех стенах! Колю, вы знаете, никогда нельзя вытащить. Мне иногда кажется, что он просто не хочет показываться вместе со мною. Ходить всегда вместе с Вами, Евгений Антонович, значит давать лишнюю пищу этим сорокам, этим сплетницам… Было прохладно, я надела свой новый костюм. Он сшит у Лявала. Покрой замечательный, материал — одно загляденье! Впрочем, вы видали его, и я знаю, что у вас есть вкус. Ну, так вот. Шляпа, от Делькруа, зонтик, перчатки, парижские туфли! Я была одета так, как будто шла по Невскому или на Островах. Думаю: пускай злятся. Вижу, издалека идет исправничиха, Мария Ефимовна. Вы видали ее? Громадного роста, словно мужик, ручищи, как бревна, на голове цветник, лицом — урод. Кстати, вы знаете, когда она ходит в баню со своим исправником, они там ломают пряники. Ха-ха-ха-ха!

Евгений Антонович поднял глаза:

— Qu’est ce que c’est[1] «ломает пряники»?

— Я так и думала, что вы не знаете. Это мужицкий обычай. Пороть друг друга вениками и ломать пряники. Мне объяснил Николай Николаевич. Они становятся один к другому спинами и просовывают руки под локти. После этого по очереди сгибаются вперед так, что каждый из них оказывается на спине другого. Они придают этим гимнастическим упражнениям особое лечебное значение. Ха-ха-ха! Вы можете представить себе нашего исправника с его тощей фигурой, лысой головой и седыми бачками на розовом детском лице, дрыгающего в воздухе ногами, когда Мария Ефимовна поднимает его на свою мощную спину? Ха-ха-ха! А теперь представьте себе, как этот старичишка надрывается под тяжестью своей супруги. Они уверяют, что выходят из бани обновленными. Ха-ха-ха!

Евгений Антонович развеселился и вторил рассказчице короткими, сдержанными смешками.

— Представьте, что и Захаровы делают то же самое — отец и мать вашей очаровательной Маруси.

— Я опасаюсь, чтобы вы не увлеклись такими упражнениями с Николаем Николаевичем, — вставил Евгений Антонович.

— При всем желании, я не могла бы поднять моего бегемота. Я так и зову его иногда: «бегемотик». Он весит 6 пудов 20 фунтов. А я — всего 3 пуда 10 фунтов. Ну, так вот, слушайте: идет исправница. Она считает себя первым лицом в городе. И вдруг навстречу я — какое-то ничтожество, содержанка следователя. На аллее только нас двое, и она не замечает меня. А когда мы расходимся, любопытство одерживает верх, она останавливается и осматривает меня с ног до головы. Она завидует моему платью, моей шляпе, моей походке, моим духам, знает, что всё это для нее недоступно. Потом, когда возвращаюсь обратно, я вижу: она сидит с Наташкой. Они судят и рядят, они полны негодования, две добродетельные матроны. До моих ушей долетает слово «тварь». Я хотела показать им язык, как мы это делали в гимназии, пусть лопнут от злости. Но, конечно, не сделала этого. Я прошла с равнодушным видом, но всё во мне кипело.

Инженер потерял терпение и, допив последний глоток кофе, ушел к себе в кабинет. Теперь до его слуха доносился только отголосок разговора. Он думал: «Пустая, развращенная бабенка. И как только Коля может уживаться с нею. За всё время моего пребывания здесь они ни разу не поссорились».

Мария Николаевна, между тем, продолжала:

— Конечно, я удивляюсь, как мало интересует моя судьба Николая Николаевича. Он прекрасный человек и относится ко мне неплохо, но всё то, что я переживаю, совершенно его не трогает. Я даже отвыкла делиться с ним моими впечатлениями. Он не сочувствует мне. Вот вы — совсем другое дело.

Евгений Антонович поцеловал маленькую ручку.

— Я понимаю вас. Ваше положение двусмысленное. В большом городе об этом никто не говорил бы. Но здесь…

Мария Николаевна перебила:

— Когда мы приехали сюда, мы были для всех муж и жена, но скоро, неизвестно откуда, все узнали правду и разведали даже всякие мелочи, подробности. Наше прошлое подвергалось обсуждению. Врали и преувеличивали. Я обозлилась и начала всем рассказывать о себе небылицы. Подливала масла в огонь.

— Зачем вы это делали?

— И вы спрашиваете меня! Я хотела поразить их своею наглостью. Если они врут обо мне, то пусть дойдут до абсурда. Я рассказывала о чем-то кому-нибудь наедине, как бы в интимной беседе, а назавтра это становилось общим достоянием. Вы прекрасно знаете меня и мое отношение к Николаю Николаевичу. Вы знаете и мое отношение к вам. А здесь убеждены, что я сожительствую с вами, с Базановым, со всеми, кто бывает у нас, и даже с Сергеем Николаевичем, который приехал сюда две недели назад. Ну что ж, пускай думают!

— Нет, нет, это нехорошо! Мне кажется, что Николай Николаевич должен был бы жениться на вас.

Мария Николаевна взяла руку собеседника и удержала ее на минуту в своей.

— Коля не может сделать этого. Разве вы не знаете его мать, его брата и всю родню? Это узкие, чванливые люди. И всё же моя репутация, как говорится, подмочена!

— А всё же на его месте я бы женился. Если бы я видел, что это вам необходимо или просто доставит удовольствие — я бы женился.

Мария Николаевна с признательностью взглянула на своего друга. В его глазах она заметила знакомый огонек. От него шел легкий винный запах. Она поняла, что Еленский уже с утра успел поднять свое настроение каким-нибудь любимым напитком.

— Вы удивительный человек. Каким образом до сих пор вас не поймала какая-нибудь женщина?

Евгений Антонович благодушно заметил:

— Ловили. Но они хотели моих денег. Никто из них не покушался на мою свободу.

— А если бы покусился?

— Это зависело бы от случая. Я не так уж ревностно ее охраняю.

— А ваша мать, ваша семья?

— Всё равно я отдан под опеку. На меня теперь никто не покусится. Я инвалид и приживальщик.

В это время дверь с улицы хлопнула, и в прихожей послышались голоса, шаги застучали в гостиной — одни были тяжелые, медленные —хозяина, другие тяжелые, но быстрые — это входил знакомый нам доктор Михаил Рафаилович. Наконец, зашаркали старческие ноги исправника, Владимира Павловича Мольдова.

— Мария Николаевна! Женя, Сережа! — взывал следователь, — слушайте, слушайте! Наше стоячее болото приходит в движение!

Такой возглас возбудил всеобщее любопытство, и все поспешили в гостиную. Когда обряд взаимных приветствий закончился и все уселись, Николай Николаевич сказал:

— Вот пусть Владимир Павлович сам расскажет!

Исправник имел торжественный вид. Всегда добродушное лицо его было серьезно. Усы торчали кверху, как щетка, подбородок лоснился. Бачки и виски, почти совершенно белые от седины, обрамляли розовое лицо с крохотным носом. Мольдов откашлялся и вытер губы свеженьким платочком:

— Господа, Земская Управа обратилась ко мне с просьбой устроить облаву на волков. Уже и ранее мне доносили, что крестьяне деревни Медулино сильно страдают от этих хищников. Пристав первого стана прислал мне рапорт, что там заедено 37 овец, 6 жеребят и 3 с половиной собаки.

— С половиной? — подал голос следователь.

— Ну да, это он неудачно выразился. Дело в том, что собака после того, как ее утащил волк, вернулась в деревню, но скоро сдохла. Я запрашивал пристава по этому поводу, и он объяснил. Так вот, председатель Земской Управы, Карпов Григорий Григорьевич обратился за содействием к полиции. Нy, конечно, мы должны помочь. Полиция сгонит всех мужиков из окрестных деревень, а охотников надо мобилизовать. Общественная повинность. Мы посылаем всем извещения, а к вам, Николай Николаевич, я зашел сам. У вас брат офицер, да вот Евгений Антонович — целая сила. Мы подсчитали с доктором: у нас в уезде наберется не менее 50 охотников. Нy, вот и выбрали день на Спаса. Праздник — все свободны, и время хорошее. Лето отошло, а осень не начиналась.

Мария Николаевна нагнулась к Евгению Антоновичу и шепнула: «Pain d’épices»[2]. Оба не могли сдержать смеха. Им казалось, что они видят этого представителя уездной администрации совершенно нагим на спине Марии Ефимовны, беспомощно болтающим ногами.

Он был теперь такой важный в форме и с шашкой на портупее. Невозможно было не рассмеяться при упоминании о «пряниках». Исправник взглянул строго:

— Это дело весьма серьезное, — Он не понимал французского языка, и смех казался ему неуместным.

Мария Николаевна, как шалунья-девочка, пойманная учителем, сделала невинные глаза.

— Я сомневаюсь в охотничьих способностях Евгения Антоновича.

Тот заметил:

— По правде сказать, я никого не убивал до сих пор, но волков я ненавижу с детства, когда читал сказку о Красной Шапочке.

— Во всяком случае, ты умеешь стрелять, — перебил Николай Николаевич.

— В цель я стрелял довольно хорошо.

— Ну вот и прекрасно. Значит три охотника уже есть. Запишите, Михаил Рафаилович, — обратился к доктору исправник.

— У меня в списке имеется уже 29 человек. На первом месте Ламосов, затем я с братом, Захаров, Малевич… — тут Мария Николаевна не сдержалась:

— Неужели этот уродец что-нибудь способен?

Доктор заметил:

— Хромота нисколько не помешает ему принять участие в облаве. Лишь бы только не напился. Но мы и это предусмотрим. Григорий Григорьевич Карпов будет, так сказать, председателем охотников и обещает ввести строгую дисциплину. Без этого нельзя. Все с ружьями. Того и гляди перестреляют друг друга.

Сергей Николаевич прибавил:

— Пятьдесят человек необученных в строю, при массовом действии, безусловно опасны. Они, может быть, прекрасные охотники, но не имеют опыта.

Мольдов с важностью заявил:

— Наше дело созвать, а устроить облаву мы не беремся. Это уж ваше дело. Вот доктор, он человек опытный. Карпов тоже. В ваши руки и передаем командование.

— Не забудьте моего Петю, — заметил Николай Николаевич, — он хотя и мальчишка, но стрелять умеет.

— На твоем месте я никогда бы не взял его, — возразил инженер.

Михаил Рафаилович занял сторону следователя:

— На каком основании мы может отказать ему? Если мы будем чересчур переборчивы, из кого составится облава? Ведь и в загонщики будут согнаны полицией не только мужики, но и бабы, и ребята, чуть ли не сосунки. Состав разношерстный.

* * *

Весть о грядущем событии мигом разнеслась по городу. Тихая, скучная, как стоячее болото, жизнь всколыхнулась. Все зашевелились. Всюду только и слышно было о предстоящей облаве. В лавках бойко раскупались пистоны, пыжи, порох, картечь для курковых ружей и патроны для ружей центрального боя. В это время в уезде попадались уже образцы заграничных, новейших изделий, а также и патроны к ним, но таких ружей было мало, и большинство охотников называли себя приверженцами своих старых любимых двустволок. Для охоты на волков было достаточно картечи, но все говорили, что в лесах около Медулино водились и медведи. На этого зверя идти с картечью нельзя. Один ствол должен быть заряжен пулей. А пуль в городе не было.

Павел Павлович Ламосов, мелкий служащий в Земской Управе, считался мастером на все руки. Он сам отливал пули из свинца. У него в домике на горе у солдатской слободки собиралось целое общество и шли бесконечные разговоры о различных подробностях охоты, передавались охотничьи рассказы, один другого забавнее, один другого невероятнее. Павел Павлович слушал всех с равным вниманием, не перебивал и продолжал работать. Руки у него были хорошие, быстрые, а голова — сметливая. Изредка он поддакивал, особенно когда рассказ переходил своей фантастичностью все границы:

— Бывает. Всяко бывает.

Павел Павлович был худощавый человек с большой бородой, с довольно длинными волосами, распадающимися посредине по сторонам от пробора, нос у него был кривой, на сторону. За его ум и за этот нос его и прозвали «Ломоносов». Он не обижался и отзывался и на кличку, и на свою фамилию. В былое время Павел Павлович служил в Петербурге на фабрике. За какую-то историю попал в тюрьму, был выслан в Сибирь и потом, возвратившись оттуда, поселился в городишке. О своей прежней жизни он распространяться не любил. На вопросы отвечал односложно:

— Было. Бывало. Не припомню.

Он носил на себе отпечаток таинственности, и это привлекало к нему всех, в особенности молодежь. Кроме того, он отличался хлебосольством и, будучи очень беден, всегда угощал рюмкой водки, соленым огурчиком, грибком или кусочком селедки. Его жена Пелагея Ивановна, тихая, спокойная, с добрым лицом, никогда не перечила мужу и была со всеми приветлива.

Брат доктора, Александр Рафаилович — страстный, но еще малоопытный охотник пользовался расположением Ломоносова. Они всегда ходили на охоту вместе. Студент предпочитал иметь компаньоном не своего брата, а Павла Павловича. Спокойствие делало последнего несравнимым товарищем. Михаил Рафаилович горячился, часто сердился, и охота иной раз кончалась ссорой. Павел Павлович умел сделать так, что его товарищ всегда возвращался с дичью. Если тот, бывало, промахнется, Ломоносов тащит убитую им птицу или зайца и сумеет убедить, что товарищ «вовсе не промазал», что это ему только показалось.

— Так вот, друзья, я отолью вам по несколько пуль каждому. Это не трудно, да у меня нет настоящего обзаведения.

Охотники не могли налюбоваться на ровненькие, все как одна, пули. Ломоносов улыбался сквозь усы. Он доволен. Кто-то спрашивает:

— Наверное, вы занимались отливкой прежде?

— Бывало, — и сквозь сжатые губы раздается тихонький свист.

— А в моей двустволке курок заедает, — показывает письмоводитель следователя свое ружье.

— Сейчас посмотрим.

В дело пускается отвертка, потом масленка.

— Да вы оружейный мастер, ей-Богу!

— Какой там, просто кое-что смекаю.

Как-то раз Александр Рафаилович случайно остался наедине с Ламосовым. Пелагея Ивановна возилась в кухне. В бедно обставленной комнате громко тикали простые часы с гирями, а хозяин сидел, склонившись над столом, разбирая карманные часы-луковицу. В городке не было часовщика, и его обязанности исполнял всё тот же Павел Павлович. Это был его частный заработок, благодаря которому он мог сводить концы о концами, потому что жалованья получал 30 рублей в месяц, и денег не хватало при его привычке угощать всех своих многочисленных посетителей. В глаз была вставлена лупа, отчего кривой нос, казалось, глядел на сторону.

— У вас золотые руки, Павел Павлович.

— Были когда-то, а теперь… — он протянул к стоящему рядом студенту руку. Тот посмотрел на узловатые пальцы и произнес с ученой важностью:

— Подагра! Теперь водочки, знаю, не пьете. А прежде?

— И прежде не пивал. Это тюрьма, ссылка, — Александр Рафаилович удивился такой откровенности.

— Тяжелые условия, сырость, холод.

— И много лет вы просидели в тюрьме, Павел Павлович?

Не получив ответа, студент продолжил:

— Наверное, вас обвиняли в каком-нибудь серьезном преступлении? Конечно, несправедливо, по навету, по ложному доносу.

— Что там говорить!

— Я слышал о вас кое-что. Видно, совесть ваша не могла примириться с произволом.

Лупа вдруг выпала из глаза Павла Павловича. Его взор вспыхнул мрачным огнем.

— За это я их ненавижу, — прошептал. — Не-на-ви-жу. Я ушел сюда, зарылся в глуши, но и здесь столько пакости…

Лицо Ламосова побледнело. Он судорожно проводил рукою, то по голове, то по бороде.

— Да, да. И вот мне вечная память о пережитом, — он ткнул себя пальцем в нос.

— Я так и думал! — воскликнул молодой человек. Ему хотелось узнать прошлое этого скрытного человека, но тот уже вставил лупу обратно в глаз и на вопросы отвечал невнятно:

— Что там. Не стоит говорить. Вспоминаешь только напрасно, бурю в себе поднимаешь…

И потом, когда студент уже уходил, произнес:

— Что изо рта упало, то пропало, а что в уши влетело, там и засело.

* * *

Через площадку напротив дома Захарова тянулась канава, по которой после дождей стекала в реку вода. Постепенно грязь, песок и камни образовали запруду. Громадная лужа стояла на лужайке. Свиньи, гуси и утки находили здесь желанный приют. Наконец кто-то из властей обратил на это внимание и распорядился произвести очистительные работы. Пригнали партию арестантов под предводительством тюремного надзирателя. Эти подневольные работники не особенно старались. Одетые чуть ли не в одно белье, они больше разговаривали, чесали спины и курили махорку, сплевывая на все стороны. Среди них был и Игнатий Шишков. Он сидел на пригорочке и держал между коленей лопату, которой задумчиво ковырял землю. Рядом крутился белобрысый мужичонка на удивительно коротких ножках. Он говорил:

— Ежели я виноват в том, что украл, так мне и в тюрьме отсидеть не жаль. Выпустят, опять украду. Без этого мне никак невозможно. Земля не кормит, здоровья мало. Брюхо большое, а хлеба нет. Где его достать? А в тюрьме кормят.

Шишков не слушал. Он представлял себе родную деревню Медулино, низенькие избы, огороды с большими кочнами капусты, черные закоптелые баньки у ручья, угрюмый лес, теснившийся со всех сторон к узким полосам ржи, и домишко, в котором он провел свою жизнь. Вот пегая корова выходит из ворот, ее гонит баба, а за ней бегут дети в одних рубашках. Ведь это его Груша! Какая резвая была девка, не узнать ее теперь: не старая, а изломало всю. Чужой голос прерывает мысли:

— А ты, Игнатий, сам не знаешь, за что сидишь. Красть не крал, человека не убивал, начальству послушен был. Говорят, ножом кого-то полоснул, так сам не помнишь. День праздничный был, под хмельком, значит. Пьяного разве судить можно?!

— Да не был я пьян. Запамятовал.

— За-па-мя-то-вал, — протянул мужичонка, ухмыльнувшись, — для че отрекаешься. Пьян, говори, был. Вот и вся недолга, а то засудят. Ей-Богу, засудят!

— Да ты пойми — корову отнять хотели. Детишки, изба пустая. Вот и понес околесицу. Пьян был, я те говорю. Зачем при́става в праздник принесло… Он и виноват.

В это время к лавке Захарова подкатил кабриолет, и на ступеньках лестницы показалась рослая фигура Михея Степановича из Филипповой Горы. Глаза Шишкова запылали гневом.

— Вот кого надо убить. Он пустил меня по миру. Я ходил у него с барками, а он деньги вперед платил. Знал, выжига, что этим самым меня в кабалу берет. Всё, что своими руками заработал, ему несу. Он богатеет, а я с сумой иду. Почитай, всю землю окрест нас скупил, остались без выгона. Скот пасти негде. Теперь волки развелись. Спасения от них нету. Беда! Шурин вином угостил, с голодовки в голову ударило. Только всего стаканчик и выпил. Вот кто убивец. Он самый, а не я.

— Ты потише, человек. У него всё в руках. Всё на откупу. Услышат, что ты говоришь — в Сибирь сошлют, сгноят. Ни чхни! — и мужичок опасливо огляделся вокруг: не подслушивает ли кто?

Шишков угрюмо продолжал:

— Ничего. Придет время, и им конец будет. Бог правду видит. Когда на плотах ходили, кой-чего наслышались.

— Цыть тебе! Ишь, с цепи сорвался. Говорю, молчи!

Михей Степанович тем временем вошел в лавку Захарова.

Одет он был по-городскому. Сверх косоворотки синего цвета в горошек болтался коротенький коричневый пиджак, через жилет тянулась двойная серебряная цепочка от часов. На ногах поскрипывали высокие сапоги бутылками. Хозяин лавки, Семен Иванович, приветствовал гостя из-за прилавка:

— Мое почтение. Правильно угодил. Сейчас лавку запираю, время обедать. Ванюшка, отведи лошадь во двор, пусть распрягут и под навес поставят. Сена пускай зададут.

Отдав распоряжение, Семен Иванович обратился к Михею:

— Пообедаешь со мной, потом поспишь. Время не волк, в лес не убежит, — добавил он, заметив сомнения гостя.

— Пообедать — с нашим удовольствием, а что касаемо сна, это дело хорошее, только не нынче. Дел по горло. Завтра с утра — на облаву.

— Эх, Михей, Михей, всё-то у тебя дела.

— А то как же! На облаву сколько людей съедется. Почитай вся знать будет. Исправник, земский начальник, пристав, Карпов Григорий Григорьевич, следователь — все будут.

— А тебе-то что? Пускай едут, ты им не нянька.

— После охоты к себе попрошу. На перепутье заедут, отдохнут, обогреются.

Семен Иванович что-то соображал.

— Так ведь облава-то будет около Медулина, а твой лес — эва где. А дом новый еще дальше, у самого озера. Как же они попадут к тебе?

Лицо бывшего мельника скривилось в улыбке.

— Облава захватит мои рощи по косогору и окончится верстах в трех от Ивашкина.

Хозяин издал странный звук горлом, словно подавился.

— Так волки заедали скот в Медулине!

— Волков много. Всех не перебьешь. Я тоже страдаю. Лесопилку выстроил, дом поставил, сам туда перебираться собираюсь. Хозяйство и всё прочее. Если полиция народ сгоняет, не всё ли равно, где облаву устраивать. Владимир Павлович сразу согласился. «Я, грит, и Марию Ефимовну привезу, пусть, грит, твой новый дом посмотрит».

Семен Иванович одобрительно кивнул:

— Ловко! А Григорий Григорьевич что сказал?

— Григорий Григорьевич сначала слышать не хотел. «У тебя, грит, совсем не то, что под Медулином. Там, грит, и медведя встретить можно». А я им доказал, что мой план лучше. Захват возьмем глубокий, народу много, зверь не уйдет, а выгнать его лучше на наши места. Слободнее. Кроме всего прочего, и для охотников приятнее. Дорога лучше, места суше и в случае ненастья укрыться можно.

— Молодчина, Михей. О других позаботился и себя не забыл.

— Ну, пойдем наверх. Ванька! Закрывай двери.

— Хозяин и гость темной лестницей поднялись в верхний этаж. Здесь был большой зал. С двух сторон открывались двери в комнаты. Такое странное устройство объяснялось тем, что в прежние годы Захаров сдавал это помещение под общественное собрание. В зале танцевали, а в комнатах играли в карты, щелкали на биллиарде, закусывали у прилавка и ужинали за столиками. По мере обнищания дворянства «клуб» хирел и, наконец, был закрыт.

Пересохший паркет потрескивал под ногами проходящих в столовую хозяина и гостя. Маруся выглянула из дверей и, обернувшись назад, объявила:

— Папаша и Михей Степанович идут.

Полная, с поблекшим лицом и заспанными глазами хозяйка сидела уже за столом. Алексей Семенович крутился перед трюмо, поправляя маленькой гребеночкой усики. Михей Степанович поздоровался, протягивая всем твердую руку с толстыми, короткими пальцами.

Хозяин с шумом отодвинул стул.

— Налей-ка нам по двухспальной, — указал он на большие  рюмки. Сын наполнил отцу и гостю и хотел сделать то же самое для себя.

— Поосторожнее! Знаю, что пьешь, но при мне не смей! Сам я до 30-ти лет не пил ни единой капли, и вот в люди вышел. Всех вас кормлю, а помру — по миру не пойдете!

Маруся кушала жеманно и, держа ложку, отставляла в сторону мизинец. Так обучала ее француженка, оказавшая большое влияние на девочку и привившая ей вкусы, совсем не соответствующие жизненному обиходу Захаровых. Маруся с увлечением читала романы, вздыхала по широкой, светской жизни столицы и мечтала о женихах. Теперь, сидя за столом, она держала на коленях книгу, которой зачитывалась, и с нетерпением ждала окончания обеда. Родитель ее, между тем, распространялся о молодости и рассказывал, как мальчишкой служил в лавке, подобно Ванюшке, как накопил несколько десятков рублей, как ходил с лотком и, наконец, как из приказчиков сделался хозяином. Он не сказал только, каким образом он прельстил теперешнюю свою жену и как, получив хорошее приданое, вошел в кампанию с ее отцом.

— Введут монополию, завод прикроем, продадим его казне и — делать здесь нечего. Узко нам здесь, Михей Степанович, узко! Выпьем за широкое будущее.

Бывший мельник утирал усы и бороду рукою и, жуя, говорил:

— Большому кораблю — большое плавание.

— То-то и оно. Ты корабль немаленький.

— Где уж нам!

— Жизнь перевернулась. Дворянство уходит, на смену ему торговое сословие идет, — с одушевлением продолжал Семен Иванович.

— В нас, значит, сила. Вот ейный брат, — хозяин показал на жену, — фабрику ковровую в Москве поставил, а Коврыгин Петр Петрович ситце-набивную, англичанина мастера пригласил.

— Наш сродственник, — вставил Михей, — подрядчиком сделался. Из маленьких людишек, а какими делами ворочает. На постройке Сибирской железной дороги работает.

Молодой Захаров улучил минуту, когда старшие замолчали, пережевывая жирную баранину, и процитировал из только что прочитанной газеты:

«Если Петр Великий прорубил окно в Европу, то император Александр III открыл двери на Дальний Восток, в Китай, Японию. Россия поручила незамерзающую гавань на Великом Океане — Владивосток. Он будет связан теперь непрерывной стальной лентой со всем Государством. Наши товары потекут туда».

— Сильно хвачено, — прервал хозяин,— а всё же выпускать из виду не следует.

Выпив кружку кваса, он добавил:

— А ты чего же сидишь здесь?

— Денежки подкапливал. Теперь вот лесопилку построил. Сырой лес — одно, обработанный — другое.

В это время книга соскользнула с колен Маруси и шлепалась на пол. Девушка густо покраснела. Захаров покачал головой.

— Вот и ей жениха надо, а здесь какие женихи? Мы ей в Петербурге хорошего человека подыщем, образованного и с капиталом. Алешу тоже надо к месту приставить, а то избалуется.

И вдруг, обернувшись к жене, строго сказал:

— Ты бы, Глашенька, за детьми получше смотрела. Ты думаешь, я не знаю. Прикрываешь!

Мельник-лесопромышленник много не пил. Он любил потчевать, а сам от излишества воздерживался. От угощения Захарова он, однако, отказаться не мог, и теперь лицо его покраснело. Он вытер его цветным платком и постарался вернуть разговор к интересующей его теме.

— Большие деньги текут в Сибирь. Земли там слободные, хлебородные. Леса много, золота, меди, угля. Денежки возвратятся с лихвой. Надо уметь только их взять. Образования у меня не хватает, а то разве бы я здесь сидел? Беда без образования!

— А вот мой образованный в лавке садит да по лесам и полям шатается, за дичью гоняется, а за какой дичью — мы тоже хорошо знаем.

Алексей Семенович, зная крутой нрав родителя, в особенности боялся его тогда, когда тот подвыпьет. Он скромно промолвил:

— После окончания реального я хотел продолжать образование, да вы, папенька, не пустили.

— И хорошо сделал. Избаловался бы ты в Петербурге. Посмотрю я на этих студентов: болтать мастера. Ни в Бога, ни в черта не верят. Во всем сомневаются, а что толку. Я тебя за границу отправлю. Поступай в техникум или в этот, как его, чтобы инженером заделаться. Технологом. Мои деньги, твое знание. Вот и оснуем компанию — Захаров и сын.

— Правильно говорите, правильно, Семен Иванович. Приятно вас слушать, — заявил гость, откидываясь на спинку стула и показывая этим, что угощаться больше не может.

— Мы с тобою, Михей Степанович, еще себя покажем. Ты мужик способный, молодой. У тебя всё впереди. Ну и я думаю еще пожить. Наша Россия только разворачивается. Просыпается, матушка! Люди нужны, а людей нет.

Сказав это, хозяин с шумом отодвинулся от стола.

— Благодарение Богу, напитались! Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — он трижды перекрестился и встал. Все сделали то же самое. Жена и дети поблагодарили хозяина.

— Покорнейше благодарим, Семен Иванович, за хлеб, за соль и за добрые ваши речи, — проговорил и гость.

— На здоровье, Михей Степанович, на здоровье! Пойдем соснуть. На диване места для тебя найдется.

— Никак невозможно. Я должен делишки обделать и ко всем зайтить, чтоб посля к себе пригласить на отдых и для подкрепления сил. Счастливо оставаться!

Твердая рука без пожатия прикоснулась к ладоням всех присутствующих, и гость вышел в зал.

— Алеша, проводи Степаныча, — произнес уже сонным голосом хозяин и, позевывая, направился в спальню. Жена и дочь облегченно вздохнули: сегодня всё обошлось благополучно.

* * *

Утро на Спаса выдалось хмурое. В 6 часов было не разобрать, какую ждать погоду. Казалось, того и гляди пойдет дождь. Холодный ветер тянул с Севера и пробегал ознобом по спинам только что проснувшихся охотников. Они смотрели на небо, затянутое сплошь, и совещались насчет предстоящей им поездки. Почему-то до сих пор они не предполагали, что возможно ненастье. И теперь чувствовали свою неподготовленность. Следователь и его брат даже хотели отказаться ехать.

— Какая охота шлепать по грязи 50 верст сюда и обратно и целый день мокнуть под дождем, — говорил Николай Николаевич, стоя на крыльце рядом с маленьким тарантасом, запряженным парой чалых лошадок в скверной упряжи. Петя — письмоводитель, который взял на себя обязанности ямщика, вынес ружья в чехлах и, услышав слова своего патрона, взмолился:

— Как можно отказаться, все смеяться будут. И погода вовсе не плохая. Ветер разнесет тучи, и дождя не будет. Ей-Богу, не будет! А если простоит серенький денек — еще лучше.

Следователь колебался.

— Вот и Женя не едет. Лежит себе и вставать не хочет, — Сергей Николаевич, одетый по-дорожному, серьезный и решительный, сказал:

— Да он вовсе и не собирался ехать. Мария Николаевна не пустила его. А мы должны на себя рассчитывать. Если ты останешься, я поеду с Петей.

Николай Николаевич не отвечал и полез в экипаж, который под его тяжестью нагнулся на сторону.

— Что-то мало надежный — еще сломается на первой ухабине…

— Что вы, Николай Николаевич! Этот тарантасишко всякую дорогу выдержит, — возразил Петя, стараясь поскорее погрузить корзину с провизией и ружья, как будто боялся, что решение ехать будет изменено. Сергей Николаевич вскочил на подножку с другой стороны и не успел усесться, как лошади тронулись. Молодой письмоводитель вскочил на ходу на козлы и разобрал вожжи. Затем радостно воскликнул:

— По-о-ехали!

На главной улице у ворот исправника стояла тройка. Егор, сын содержательницы почтовой станции, расхаживал рядом, с двустволкой в руках, и нет-нет, прицеливался. Петя крикнул:

— Ты чего же в такой тарантас запряг? Целый ковчег! На Медулино в таком не проедешь.

Ответа Егора не было слышно, вернее, он ничего и не ответил. Николай Николаевич разъяснил:

— Владимир Павлович совсем в Медулино и не собирается. Он с Марией Ефимовной едет к Михею в новый дом у лесопилки.

— Стало быть, Егор Егорович отвезет их куда следует. Лошадей поставит, а сам на облаву. Вот он с ружьем и упражняется. Охотник-то он никудышный.

Кормленые лошади шли бойко и скоро вынесли тарантасик за город. Здесь дороги поднялись на пригорок, с которого открывался хороший вид.

Вдоль озера далеко внизу двигался экипаж. Петя пригляделся:

— Доктор с братом, а на козлах Ламосов. Они, никто другой. Вот это охотники!

Чалые старались вовсю, их не надо было подгонять. Тарантасик подпрыгивал и скрипел, как будто кряхтел от старости. Солнце не проглядывало, но небо посветлело. Ветер гулял на просторе. Деревья гнулись, и с ветвей сыпались сухие листья.

— Осень, настоящая осень! Только что было лето, и вдруг — осень, — проговорил следователь. Его брат, до тех пор молчавший, сказал:

— Время летит. Мне уезжать надо.

— Что так скоро! Надоело тебе у нас? Мне кажется, Сережа, ты собирался пробыть у меня до середины месяца.

— Ну что же, сегодня шестое, до середины уже недалеко, — Николай Николаевич помолчал и снова возвратился к прерванному разговору.

— Конечно, у нас скучно. В Варшаве интереснее.

Разговор не вязался. Петя от нечего делать перебирал вожжи и помахивал кнутиком.

— А Базанов приедет на облаву?

— Думаю, что приедет. Это хороший предлог вырваться на свободу. А ты, Сережа, кажется, сильно заинтересовался Петром Георгиевичем.

Следователь хотел сказать — дочкой Петра Георгиевича, но присутствие Пети удержало его.

— Весьма странное семейство! Возможно, что я никогда больших их не увижу, но мне хотелось бы знать их дальнейшую судьбу.

Стук колес сзади становился всё яснее. Теперь слышалось уже фырканье лошади. Захаров натягивал вожжи, а его вороной жеребец-полукровка, широко раскидывая ноги, нес легонькие беговые дрожки. Сидя на них, подскакивали Алеша и Богословский. Ружья их тряслись за спинами.

— Здравствуйте!

— Мое почтение!

Алеша кричал:

— Воронко застоялся, всех обгоняет. Руки затерпли.

— Ха-ха-ха! — заливался член Земской Управы и размахивал фуражкой, как бы прощаясь с остающимися позади.

На десятой версте от почтовой дороги ответвлялась узкая лесная тропа. Петя ткнул кнутом:

— Если идти пешком — верст 5–6, не больше. Напрямки. А мы поедем дальше, придется давать крюк.

— Нy, вот и поворот на Медулино.

Тарантас запрыгал по корням, пересекающим узкую дорогу. Лошади пошли шагом. Ветки хлестали и чуть не сбили фуражку с головы инженера.

— Однако нельзя сказать, чтобы дорога была хорошая, — сказал он.

Петя беззаботно воскликнул:

— Страсть люблю лес! Ей-Богу! Тишина, спокойствие!

— Осторожнее! Этак мы вывернемся из тарантаса, — проворчал Сергей Николаевич.

— Сейчас пойдет сосна.

Высокие чешуйчатые стволы качали зеленые верхушки над проезжающими. Проселочная дорога пошла по сухому песчаному грунту. Петя подхлестнул лошадей.

— Кажись, солнышко выходит.

— Красноватая кора кое-где позолотилась.

— Мне что-то есть захотелось, — проговорил следователь. Петя услужливо отозвался:

— Так что же, можно закусить. Всё под рукой. Лошадки пусть бегут, а мы червячка заморим. Потом не скоро удастся.

Лыковая корзина с крышкой содержала в себе так много вкусных вещей, что слюнки потекли при виде их.

— Женя уложил всё, ничего не забыл, заботился, чтобы всего хватило. А вот сам не поехал.

— Да он и не думал ехать, — перебил инженер.

— Тогда, зачем было навязываться?

— Наверное, Мария Николаевна не хотела, чтобы он ехал, а ему неудобно было настаивать.

— Ну и Бог с ним, — примирительно заключил старший из братьев, откусывая большой кусок от поджаристого пирожка с мясом. — Какой он охотник? Пускай дома сидит и ее забавляет.

Младший нехотя жевал попавшийся ему пирожок с капустой:

— Что-то невкусно.

— Сухая ложка рот дерет!

Петя осклабился и посмотрел вопросительно на следователя. Тот взглянул на брата.

— Пожалуй, можно по одной, для аппетита.

— Сопьешься ты здесь, Николай! С раннего утра, до чая — и уже за водку!

Следователь не стал оправдываться, он взял из рук Пети чарку и, выпив ее, крякнул. Это была перцовка. Огонь побежал по жилам. Второй и третий пирожки показались куда вкуснее. Письмоводитель, не говоря ни слова, налил снова. Сергей Николаевич еще более нахмурился и со скучающим видом жевал безвкусную, по его мнению, котлету.

Между тем, у пьющих аппетит разгорелся, и они посматривали на флягу с вожделением, но каждый из них не посмел сделать то, что было на уме. Следователь даже произнес:

— Убери-ка ее. Выпили немного — и довольно.

Чалые шли рысцой, и скоро тарантас оказался на поляне. Голубое небо сквозило между перистыми облаками. Холодный воздух быстро прогревался. Издали доносилось посвистыванье и шум приближающегося экипажа. Скоро на поляну выкатила телега, на ней сидело трое: Ламосов правил, а пассажирами были доктор и его брат. Обменялись приветствиями. Оказалось, Ламосов проехал более прямым путем, потому что хорошо знал этот лес. Теперь он тоже перегнал многих. Впереди виднелись только беговые дрожки Захарова. Сзади слышались возгласы. Это судебный пристав Малевич на двухколесном шарабане спешил догнать поезд. Дорога змеилась, и теперь хорошо видно было всех едущих. Через широкую просеку вдали можно было рассмотреть крыши изб.

— Вон оно Медулино, — проговорил Петя. — Прежде эта деревня славилась медом. У каждого мужика было много ульев. Вот отчего и называется Медулино.

— А теперь? — спросил следователь.

— Теперь Медулино обнищало. Крестьяне принадлежали Звягинцевым. Господа разорились. Мужики не сумели справиться с отправкой меда. Михей Степанович забрал их в руки. А уж если он кого забрал — дело конченое. Мертвая хватка!

На дороге целыми группами стали показываться загонщики.

Они шли в одном направлении. Здесь были мужики, женщины и дети. Темные кафтаны, армяки, кофты жались друг к другу, когда мимо них проезжали экипажи. Они осматривали незнакомых людей пристальным, подозрительным взглядом. Их вооружение составляли колья, хворостины, вилы, серпы и косы. Студент, брат доктора, тихо сказал:

— Народное ополчение. Если в России будет революция, такие толпы двинутся на города, захватят власть и поставят свое правительство.

Михаил Рафаилович пробурчал:

— Ерунда! Пугачевщина не может повториться.

— Почему? — задорно воскликнул студент.

— Потому что некому сорганизовать эту массу.

— А мы, студенты, интеллигенция?

— Народники?! Кто такая интеллигенция? — возражал доктор. — Какие у нее интересы? Возьмем меня, следователя и, хотя бы, Базанова. Это люди, имеющие мало общего. Скорее мы можем быть противниками, но не товарищами при возникновении революции.

Ламосов погладил свой кривой нос и несколько гнусаво добавил:

— Да, всё не так-то просто. Кто многое теряет, тому с революцией не по дороге.

— Правильно, — согласился доктор, — эти люди теряют свои преимущества, свои привилегии. Так пойдут ли они с народом? Нет. Точно так же и от Захаровых, и от Степановых не дождешься жертвы. Они будут преследовать свои интересы.

Тарантас следователя вдруг задержался, загородил дорогу, и всем последующим пришлось остановиться. Какая-то женщина вскочила на подножку и кричала чуть ли не в лицо Николаю Николаевичу:

— Ослобони, родимый, сделай милость! Сказывают, ты засадил его. Он не убивец, никого не убивал. И Митька назад воротился целехонек. За что же моего в острог посадили? Ах, я несчастная! Корову увели, детки махонькие. Силов никаких нет! Разорили. Кормильца увели. Как это можно?! Ослобони, милостивец!

Женщина махала руками, платок ее сбился, волосы развивались. Голос переходил в визг. Она причитала, и рыдания не позволяли разобрать слов. Следователь, насколько возможно, отклонялся в сторону брата и выставил левую руку вперед, защищаясь от резких движений просительницы. Вокруг гудели голоса собирающихся односельчан, можно было уловить отдельные слова:

— Верно!

— Правильно!

— Вызволи его!

— Беда!

Растерявшийся письмоводитель, остановивший от неожиданности лошадей, повернулся на козлах всем телом назад, но не делал никакой попытки помочь своему начальнику. Он бормотал:

— Дело крестьянина Игнатия Шишкова № 173. Это его жена. Она, значит, просит за мужа. Но ведь это не по инстанции. Дело уголовное…

Сергей Николаевич, наконец, вышел из себя и заорал:

— Как ты смеешь? С ума сошла! Прочь с подножки! Петя, погоняй лошадей. Черт знает, что такое! Освободить дорогу!

Толпа задвигалась, загудела сильнее, чем прежде. Разные голоса кричали:

— Христа ради!

— Чего там!

— Вишь, им-то хорошо живется!

И, наконец, кто-то гаркнул:

— Проваливай, пузатый, а то дух выпустим!

Мелькнула фигура урядника верхом на лошади. Он махал нагайкой.

— Это что за непорядки? Я вам! Десятский, Никита, что смотришь? Не задерживайся! Начальник облавы господин Карпов приехали. Почему, говорит, загонщики не на местах?

Сермяжный люд тронулся. Бабу-просительницу оттеснили к забору. Петя чувствовал себя неловко: зачем он остановил лошадей? Николай Николаевич говорил недовольным голосом:

— Дураки! Темнота! Разве можно им объяснить, что Шишков покушался на убийство и оскорбил ответственное лицо при исполнении служебных обязанностей. Как будто бы он мне нужен! Если бы я мог, я освободил бы его сейчас же!

— Мягкотелость, — с негодованием воскликнул младший брат, — с народом надо построже!

Петя то пускал лошадей рысцой, то придерживал, потому что по дороге плелись загонщики. А их косы и колья приходились так близко к проезжающим, что могли ненароком зацепить.

— Эй, родимые, посторонись! Чего, дядя, зазевался? Осторожнее, красавица! — покрикивали ямщики с козел.

На перекрестке стояла группа охотников. Среди них возвышалась высокая фигура председателя Карпова, рядом с ним в серой офицерской шинели стоял становой пристав. Мужики проходили и кланялись.

— Живее, живее, ребята, поворачивайся! Запоздали.

Поезд экипажей затягивался на большую дорогу, которая, делая дугу, спускалась под гору. По опушке леса тянулась тропка, на которой стояли уже пришедшие ранее из другой деревни загонщики один от другого шагов на тридцать.

— Медулинские! Проходи дальше! — кричал Карпов и махал рукой. Его голос повторялся эхом несколько раз. Охотники направлялись к месту, где должен был кончиться загон.

* * *

Деревья, высокие и низкие, теснились по склону возвышенности. Здесь были ель и сосна, ольха и осина; кустарник вплотную окружал стволы. Всё это образовывало густые заросли. Узкая тропа вилась по гребню холма. Лес отсюда казался непроходимым. Охотники, расставленные Карповым на 30 шагов друг от друга, должны были не пропустить зверя, когда он кинется между ними, спасаясь от приближающейся облавы.

Николай Николаевич стоял на своем посту и зорко всматривался вперед, прислушиваясь к каждому звуку. Вокруг стояла тишина, осенний лес молчал. Только изредка с треском падала ветка или что-то шуршало в опавшей листве — наверное, мышь. Листья почти беззвучно слетали на землю, покрытую увядшей травой. Справа виднелась фигура доктора, слева — Сергея Николаевича.

Дальше за доктором находились Ламосов, потом студент. За братом стоял Захаров, потом Петя, потом судебный пристав Малевич.

Но их всех не было видно, потому что деревья заслоняли тропинку. Ближайших соседей и то трудно было разглядеть. Малейшее движение — и их заслоняли стволы деревьев.

Николай Николаевич старался соблюдать указания председателя земской управы. Тот говорил охотникам, чтобы они стояли смирно, не перекликались, а стреляли наверняка, подпустив зверя как можно ближе. И предпринимали бы все предосторожности, чтобы не перестрелять друг друга. Следователь стоял, вытянувшись во весь рост, и держал ружье наизготовку.

Думалось о брате, пребыванию которого здесь, в городишке, приходит конец. О Марии Николаевне, которая явно скучает. И, наконец, о Еленском с его загубленной молодостью и родственниками, которые хотят доказать, что он сумасшедший.

«Сережа оказался совсем не таким, каким я ожидал увидеть его. Мы с ним очень далеки. Мария Николаевна хороша, но жить с нею постоянно, конечно, нельзя. Женя в больших порциях приторен. В общем, одна скука! Надо думать о переселении куда-нибудь в лучшие места».

Время идет. Следователь вынимает из кармана золотые часы и убеждается, что стоит на одном месте вот уже час. Он начинает прохаживаться, делая пять шагов вправо и пять шагов влево. Ступать старается так, чтобы не было слышно.

Инженер стоит, как на часах.

«Этот инструкции не нарушит! Доктора что-то не видно, наверное, уселся на кочку. Но он хороший охотник, своего не пропустит. О себе не могу этого сказать. Стыдно будет, если зверь пройдет мимо. Пусть лучше он попадет на доктора или на брата, Сережа — меткий стрелок».

Вдруг послышались шаги. Громко затрещал хворост под сапогами.

«Кто-то подходит не спереди, а сзади. Ба, двое! Да это Захаров и Петька, что им надо?»

Те подкрадываются. У них в руках узелки, поблескивает бутылка. Раздается шепот:

— Закусить надо!

— Животы подвело!

Следователь весело улыбается:

— То-то я всё думаю, чего-то не хватает!

— На охоте, Николай Николаевич, — говорит Захаров, — важно, чтобы под ложечкой не сосало, а то внимание рассеивается.

Петя шепчет:

— За Сергеем Николаевичем схожу.

Следователь думает, что таким образом обнажится большое пространство, шагов на 150–200, но ничего не говорит, потому что ему надоело такое длительное ожидание.

— Вот яйца, огурцы, жареное мясо, пирожки, редиска, тут соль. Стаканчиков только два, но это ничего, можно по очереди.

Петя возвращается крадучись:

— Не идут. И нам советуют не нарушать правил. Даже рассердились. Это, говорят, дело, а не забава.

— Он говорит правильно, — одобряет старший брат.

— Сейчас разойдемся. Выпьем по одной, по другой. Закусим — и по местам.

Алеша протягивает следователю мясо и пирожки:

— Кушайте, пожалуйста.

Петя разливает по чаркам. Зубы жуют, щеки раздуваются. Чувство удовлетворения заставляет умолкнуть укоры совести. Голова уже слегка кружится после выпитых чарок, и хочется продолжить, но Николай Николаевич твердым голосом произносит:

— Довольно! Я больше не буду. Петя, забирайте всё — и марш! — Смотрите, не продолжайте!

Письмоводитель повинуется. Алеша складывает снедь в узелки, продолжая жевать. Оба молодых человека удаляются, но Николай Николаевич далеко не уверен в том, что они его послушались. Мысли делаются более приятными. Лес теперь не кажется таким мрачным. Проходит еще с полчаса, и вдруг доносится какой-то шум. Он то поднимается, то спадает, как волны.

— Что это? — следователь прислушивается. — Неужели загон?

Теперь можно различить уже отдельные голоса, пронзительные, но далекие. Потом стук. И снова всё сливается в общий гул, как будто буря идет по лесу. Загон приближается. Мужики и бабы, мальчишки и девчонки орут, перекликаются, стучат палками по стволам. Трещат в трещотки, хлопают в ладоши.

Зверь должен быть где-то близко. Николай Николаевич думает:

«Правый ствол — на волков, левый — на медведя. Черт его побери! Лучше бы проходили мимо. Говорят, подпускайте вплотную, тогда и стреляйте. Не попаду — патрона переменить не успею. Набросится, изувечит. Доктор, конечно, выручит, да, пожалуй, поздно».

Сергей Николаевич выжидает хладнокровно. Он уверен в себе.

«Птицу бить — совсем другое дело. Там всегда неожиданность. Надо иметь привычку. Здесь можно выждать не горячась. Надо стрелять, как в цель. Медведь? Ну, так что же!»

Ему вспомнился медведь Веры Петровны.

«Крупное животное, но не страшное. Подойдет, да еще на дыбы встанет. Тут ему и конец. Да, да, единственное, что я унесу отсюда с собой — это образ красивой девушки…»

Захаров и Петя разбежались по своим номерам при первых звуках загона. Правда, они успели выпить еще по двум чаркам, и теперь у них шумело в голове. Но они были настроены геройски: хотелось, чтобы все звери шли на них. Не сходя со своих мест, они подавали друг другу сигналы: поднимали ружья кверху, целились или припадали к земле, чтобы их не было видно.

Ламосов стоял спокойно. Ружье опущено, но рука держала его крепко. Лицо сосредоточено, глаза пристально смотрели вперед. Слух напряжен. Ни один шорох не ускользнет от внимания.

Студент, брат доктора, горячился. Старался успокоить себя, но это ему не удавалось. Руки тряслись, сердце колотилось. Он участвовал в облаве впервые и боялся допустить ошибку. Ведь это будет позор и для него, и для брата. Подумать, сколько согнано народу, и вдруг по его вине всё будет испорчено!

— Чу! — Николай Николаевич вздрогнул.

В чаще послышалось движение. Ветки кустарника шевелились, но рассмотреть что-нибудь не удавалось. Потом всё затихло. Неведомое существо удалялось; во всяком случае, оно не проскочило между охотниками. Снова послышался шорох. Вдруг грянул выстрел, он не раскатился, а словно потонул в сыром воздухе. Это доктор разрядил свое ружье. Шум загона нарастал. Зверю было некуда деться, он метался. Сзади — толпа мужиков, шум, гам. Спереди — тишина и редкие люди, тихие, спокойные. Туда, к ним, прошмыгнуть в свободное пространство! Волки бежали некучно, врозь, тяжело дыша, испуганно озираясь. Хвосты поджаты, уши насторожены.

Волк и волчица, как бы опекая молодежь, шли по бокам стаи. Старый опытный самец заметил Захарова. Он решил проскользнуть мимо него. Алеша увидел серую шкуру, красную пасть, клыки — и выстрелил. Бросился к месту, где только что находилось животное, но того и след простыл.

— Черт меня дери! Промахнулся. Ни кровинки, ни шерстинки… Всего в десяти шагах! Скажу, что волк шел далеко. Всё не так будет стыдно.

Со стороны Пети раздался выстрел и почти тотчас же — торжествующий крик:

— Убил! Убил!

Волчиха пошла влево и выскочила на студента. Он заметил ее в нескольких шагах от себя. Выстрелил, почти не целясь. Не веря в свой успех, молодой человек бросился за зверем в кусты. Раненая волчица уползала, волоча заднюю ногу. Охотник преследовал ее, позабыв наставление не выбегать вперед из цепи стрелков.

Николай Николаевич услышал в чаще топанье. Какая-то темная фигура двигалась прямо на него.

— Медведь! Ей-Богу, медведь! Встал на задние ноги, сейчас бросится. Стрелять, когда будет совсем близко.

Вдруг из чащи появился Александр Рафаилович, забывший все правила охоты, разочарованный, негодующий, что упустил раненого волка.

— Что вы там делаете? Я мог попасть в вас, ведь чертовски плохо видно! — воскликнул следователь.

— Но я совершенно не похож на волка!

— Зато похожи на медведя. Каким образом вы там оказались?

Но было не до разговоров. Справа и слева доносились звуки выстрелов, то близких, то отдаленных. Гул загона приближался вплотную. На прогалинах среди деревьев показались люди. Слышались громкие возгласы Григория Григорьевича Карпова. Голос у него был, как труба, он вопил:

— Прекратить стрельбу! Передавайте по цепи! Прекратить стрельбу-у-у! Облава окончена!

Выстрелы еще продолжались, но редкие, одиночные, Загонщики выходили на тропу. Охотники собирались в одно место. Ламосов тащил за задние ноги самку. Ее окровавленная голова волочилась по траве. Крестьяне расступались, ребятишки норовили всунуть палку в раскрытую пасть. Охотники посматривали завистливо. Студент уверял, что он первый подбил этого зверя. Петя с гордостью приволок свою жертву. Это действительно был крупный экземпляр. Сергею Николаевичу тоже посчастливилось. Он уложил молодого волка.

Малевич шел, пошатываясь. Бессмысленный взгляд его переходил с одного охотника на другого. Он уверял, что мимо него пробежал медведь, так близко, что толкнул его своей тушей.

— Конечно, я не мог удержаться и упал.

Никто не знал, правду ли он говорит. Шумная толпа двигалась сквозь чащу к месту, где были оставлены лошади. Охотничье возбуждение еще не улеглось. Все говорили розно, каждый старался передать свои впечатления. Кто выражал восхищение, кто негодовал.

Вскоре открылась небольшая поляна, залитая водой, посредине ее кусты образовали что-то вроде островка, дальше лес опять смыкался, Люди стали обходить озерко, держась ближе к опушке. Появился Базанов, сопровождаемый кучером и студентом, братом учительницы.

Им посчастливилось, они волокли за собой двух волков: один был матерый, крупный, другой молодой, поменьше. Вокруг них сейчас же собралась кучка любопытных, начались расспросы, рассказы. Те, кто не убил ничего, кричали больше всех. Одни из них хотели оправдаться в своей неудаче, другие обвиняли кого-то, третьи просто врали. Базанов выглядел молодцевато в своем костюме егеря, в куртке с зелеными отворотами, в длинных чулках по колено, в ботинках с толстенными подошвами и в остроконечной мягкой шляпе с пером на боку. Когда-то он ездил в Тироль, на охоту за горными сернами, и с тех пор любил наряжаться в вывезенный оттуда костюм.

Мальчишки с любопытством рассматривали его обувь. Один из них заметил:

— Смотрико-сь, ён как баба, портки обрезаны, а чулки до колен!

Вдруг поднялась невообразимая суматоха. Отовсюду неслись крики, люди забегали. Некоторые шлепали по воде так, что брызги летели во все стороны. Стволы ружей мелькали в воздухе, взводимые курки щелкали. Карпов кричал;

— Не сметь стрелять! Не сметь стрелять!

Вокруг вопили:

— В кого стрелять?

— Зачем стрелять?

— Что случилось?

Охотники и загонщики без всякого порядка бежали с обеих сторон поляны навстречу друг другу.

— Не сметь стрелять!

Ламосов и студент, шедшие несколько впереди, ясно видели, как из леса выскочил волк и, оказавшись в кольце множества людей, бросился через воду. Он несся громадными прыжками в кусты и пропал среди них. Это видели многие, и через 2–3 минуты густая заросль посредине болота была окружена. Зверю, казалось, некуда было уйти. Он попался, как мышь в мышеловку! Карпов надрывался, чтобы установить порядок. Разгорячившиеся преследователи могли перестрелять друг друга. Разомкнуть круг, однако, было нельзя, так как это давало волку шанс уйти. Кольцо медленно сжималось. Загонщиков отозвали, оставались только охотники. Базанов в своих ботинках не хотел идти в воду. Следователь и его брат тоже оставались на пригорке. Они с любопытством наблюдали за разыгравшейся перед ними сценой. Все мокли в воде, никто не щадил себя. Люди осторожно раздвигали ветви, ружья просовывались вперед, готовые к выстрелу. Шум затих. Все напряженно ожидали исхода поисков.

— Где же волк?.. — спросил Николай Николаевич.

— Наверное, где-нибудь притаился, — предположил Петр Георгиевич.

— Однако, некоторые прошли уже кусты насквозь, — заметил Сергей Николаевич. Теперь доносились громкие голоса:

— Ни дьявола!

— Под землю провалился!

— Исчез без остатка!

— Вот так штука!

— Расходись! Осторожнее! — командовал председатель земской управы. Он, как журавль, ходил на своих длинных ногах по болоту.

— Что же это такое? — спросил следователь.

— Наваждение какое-то, — засмеялся Базанов.

Кто-то заметил рядом:

— Может, волк потонул? Был ранен, ослабел, захлебнулся и пошел ко дну.

— Как бы да не так!

Все двинулись вперед. Событие горячо обсуждалось.

— Как здоровье Веры Петровны? — осведомился Сергей Николаевич.

— Здорова, но у нее горе: медведь ушел в лес и больше не возвратился.

— Как же это случилось?

— Она повадилась с ним гулять. Однажды они зашли глубоко в лес, и там она потеряла своего любимца. Веруся вернулась назад опечаленная. В последующие дни она продолжала ходить на то место и кликать в надежде, что ее воспитанник услышит знакомый голос. И вот, представьте, она увидала его. Он прыжками подбежал к ней. Как собака, обнюхал ее, встал на дыбы, приблизил свою голову к ее лицу, как будто бы заглядывал в глаза. Так рассказывала Веруся. Потом опустился на все четыре лапы и пошел прочь. Больше моя дочь его не видела. Она говорит, что теперь свободна и сделает то, на чем я настаивал. Она поедет в Петербург.

После паузы Базанов добавил:

— Девушки в ее возрасте отличаются странностями. Оставаться в деревне в полном одиночестве без подруг, без общества не следует.

Тропа из котловины поднималась кверху. Сырой воздух болота сменился сухим, теплом. Началось сжатое поле. Тут, у изгороди, стояли экипажи и выпряженные лошади, оберегаемые ямщиками. С противоположной стороны поднимались другие участники облавы. Во главе их шел земский начальник фон-Шпигель и толстый становой пристав с баками и пробритым подбородком. Около тарантасов обе группы встретились. Оказалось, что всего убито три взрослых волка: волчица и два самца. И четыре молодых, вернее всего, из разных выводков. Успех охоты был не так велик, как ожидали. Мужики роптали:

— Как же так?! Сколько скотины задрали, а всего семь штук убитых!

Один из недовольных, сильно размахивая руками, кричал:

— А почему Медулинскую падь не обошли? Говорено было, что тамотка они и сидят. А ее не обошли.

Другой, лысый, высокого роста мужик, обращался к толпе:

— To-то и оно, православные! Мужицкую скотину зверю можно драть. Барского нельзя трогать. Опять же, и купцы. Они что твои бары. До них и рукой не дотянешься!

Михей Степанович крутился здесь же, около телеги. Он хорошо понимал, на чей счет проходятся голосистые ораторы. Этот шум не пугал его. Но фон Шпигель возмутился. Он грозно обратился к толпе:

— Облава устроена для вашей пользы. Если вы не понимаете этого, тем хуже для вас.

— Как не понимать! Затеяно было облаве итить от Медулина напрямки к Полнову, а пошли к лесопилке Михея. Как не понимать, чью пользу соблюли.

— Молчать! — гаркнул земский начальник. — Я тебя арестую! Предам суду и осужу, понял?!

Председатель земской управы, Григорий Григорьевич Карпов, чувствовал себя и раньше неловко, теперь же он понял, что напрасно пошел на увещание исправника, пристава и других. Ясное дело, что интересы крестьян были забыты. Некоторые из окружающих бросали укоризненные взгляды на начальника облавы. Доктор, Ламосов, студент, следователь и даже Базанов посматривали весьма недружелюбно. Земский начальник быстро учел неблагоприятную для себя ситуацию. Он отступал, не желая подливать масла в огонь. Становой между тем надрывался:

— Дурачье неблагодарное! Господа съехались со всех сторон, сколько верст сделали, а вы понятия не имеете.

Из толпы кричали:

— А мы, небось, на печке лежали.

— На теле сухого места нет, все юбки обтаскали.

— Брюхо пустое, жрать хочется.

Становой и урядник старались водворить порядок и оттесняли толпу в сторону от господ. Михей появился с бочонком водки, за ним его подручные тащили большие караваи хлеба. Толпа, привлеченная этим внезапным зрелищем, разом, как по команде, замолчала, слышался только шепот:

— Смотри, смотри! Это что же, всем давать будут?

— Вот, родимые, гуторите здесь напраслину. И зверя убили, и вина зеленого хватите, давай сюда кружки. Пей за здоровье охотников, кланяйся им, благодари! Становись в очередь, да поживее!

Негодование сразу было забыто. Мужики и бабы теснились друг за другом. У каждого был какой-нибудь сосуд, и каждый боялся опоздать, посматривая на струю, бьющую из бочонка. Восторг увеличился, когда прозвучало приказание Михея тащить новый бочонок на смену опустевшего.

Внезапно сгустившаяся туча разразилась дождем. Крупные капли застучали по земле, и сразу стало холодно. Все засуетились, охотники рассаживались по экипажам. Ямщики впрягали лошадей. Крестьяне закрывали головы и плечи рогожами, мешками, но продолжали медленное движение к тонкой струе, обещающей им хотя бы недолгое забытье от постоянных горестей. Детей выталкивали из очереди, чтобы они не получили лишней порции для родителей. Кто смеялся, кто вздорил, но в общем все были довольны. Богатый мельник сознавал это и чувствовал себя на высоте положения. Он-то сразу утихомирил деревенщину, знает, как подойти! Теперь пора приняться за господ.

Михей Степанович оставил свои бочонки на попечение приказчика и поспешил к тарантасам. Он обходил их всех, кланялся, говорил ласковые речи, убеждал ехать к нему в новый дом у лесопилки.

— Перекусите, обогреетесь, отдохнете. Захотите — и переночуете. Место найдется, слава Богу, всем хватит!

Экипажи вытягиваются в линию. У многих подняты верха, кожаные фартуки затянуты, седоки прячутся от дождя и поглубже натягивают на головы свои непромокаемые шляпы и фуражки. Они представляют себе сытное и вкусное угощение, тепло натопленные горницы, гостеприимную хозяйку и различные напитки, от которых потом будет кружиться голова и придет хорошее настроение. Фон-Шпигель, влезая в свой большой дорожный тарантас, услышал отрывок разговора доктора и следователя. Он понял, что те собираются ехать куда-то в другое место, не к Михею, и это ему не понравилось. Доктор уговаривал, а следователь колебался. Земский начальник не выдержал и крикнул:

— Что же это, Михаил Рафаилович, вы сами уезжаете, да еще других сбиваете с толку.

Доктор ответил:

— Звягинцев прислал свой тарантас. Просит заехать к нему, он занемог.

Николай Николаевич добавил:

— А я давно к нему собираюсь. Только боюсь, мы приедем на ночь. Возвращаться назад будет поздно.

Действительно, короткий осенний день подходил к концу. Сумерки быстро надвигались. Кусты слились в общую темную массу. Базанов расстался с привезенным им студентом Федей и круто повернул в сторону, а последний присоединился к крестьянам, среди которых у него были знакомые и родственники, так как его сестра Анна Ивановна была родом из Медулино. Петя с чалыми лошадками, запряженными в маленький тарантасик, отпросился ехать к Михею:

— Там веселее!

Тарантас Звягинцева со следователем и его братом, тарантас доктора с его спутниками медленно двигались по узкой проселочной дороге сквозь кустарник. Еще долго доносился до них гам толпы около бочек Михея. Попадались опоздавшие мужики, которые спешили воспользоваться щедростью мельника, а ямщик Звягинцева подзадоривал их, крича:

— Ишь, зазевались! Покуда дойдете, всё выпьют!

Отставшие загонщики бросились бежать, перегоняя друг друга.

Дождик то затихал, то усиливался, переходя в проливной.

* * *

Окна в доме Звягинцева светились издалека. В темноте трудно было различать дорогу. Копыта лошадей чавкали по грязи. Теперь с двух сторон тянулись изгороди. Виднелись темные массы амбаров, гумна и скирды. Залаяли собаки. Послышался голос, старческий, хриплый:

— Кто это? Батюшка доктор? Па-а-жалуйте, па-а-жалуйте!

Фонарь с огарком свечки внутри бросал неверный свет на крыльцо.

— Тпру-у! — лошади остановились, с них бежала вода. Из водосточных труб лились целые потоки.

— Господи Боже ты мой! Нy и погода!

— Здорово, Герасим! — приветствовал Михаил Рафаилович старого камердинера.

— Ну, доехали благополучно. А ведь едва с дороги не сбились.

— Благодарение Господу, что целы и невредимы. Евграф Павлович занемогли, а спосылать за вами запрещают. Беспокоить не хотят.

Следователь и его брат очищали подошвы сапог от налипшей грязи об скобу, прибитую у дверей. Доктор проговорил:

— А я к вам гостей привез.

— Пожалуйте, пожалуйте! Евграф Павлович рады будут. Из дома не выходят, а ложиться в кровать не желают.

Двери раскрылись, из них пахнуло запахом свежеиспеченного хлеба.

В столовой над большим столом ярко горела керосиновая лампа под колпаком из молочного стекла. В печке с открытыми дверцами разваливались в уголья пылающие дрова. На столе шипел и бурлил большой, до блеска начищенный самовар. Хозяин в куртке со стоячим воротником помешивал ложечкой чай в стакане. Он откинулся на спинку кресла и веселым старческим голосом приветствовал гостей.

— Не хотел я вас беспокоить, — обратился он к доктору, — да вот мои друзья, Герасим и Ксюша, настояли. Пришлось уступить и воспользоваться облавой. От Медулина до нас не так далеко.

Михаил Рафаилович представил своего брата, а следователь — Сергея Николаевича.

— Мы боялись вас потревожить, — говорил Николай Николаевич, усаживаясь на предложенный хозяином стул по левую руку, — но доктор уговорил нас составить ему компанию.

— И вы променяли веселый пир у Михея на скучный вечер у выжившего из ума старика?

Все рассаживались вокруг стола, а Ксюша, женщина лет тридцати, склонная к полноте, с удивительно веселым, открытым взглядом, разливала чай и угощала горячими пирожками и кусками холодного мяса, подавая каждому и то, и другое. Легкой поступью скользила она вокруг стола и изредка присаживалась перед самоваром. Ламосов, как всегда, молчаливый, сидел рядом со студентом и прислушивался к разговору. Доктор рассказал о состоявшейся облаве и ее завершении. Хозяин возмутился, даже стукнул кулаком по столу:

— Мироеды! Спаивают мужиков. Они выкачивают у крестьян все средства, сосут их кровь, а сами разбухают, как пиявки.

Герасим подошел к своему барину и, притрагиваясь пальцами к его плечу, прошептал:

— Не волнуйтесь, Евграф Павлович, опять припадок будет.

И, обращаясь ко всем, пояснил:

— Раздражаются, а потом с сердцем нехорошо. От волнения вся болезнь.

— Хорошо, хорошо, Герасим! Верно говоришь, но как тут не раздражаться?

Старый камердинер присел на стул рядом с Ламосовым, и Ксюша тотчас же поставила перед ним прибор и подала стакан чая.

Сергею Николаевичу не нравилось такое амикошонство с прислугою. Он находил, что чудачество Звягинцева переходит меру. Он отвел от старого слуги брезгливый взгляд. Молодая женщина за самоваром не вызывала такого чувства, она производила впечатление чистоплотной, сдержанной и почтительной. Хозяин продолжал более спокойно:

— Таких людей, как Михей, считают самородками. Чуть ли не гениями, а я думаю, что это величайшие преступники, они подкупают всех вокруг себя для того, чтобы им не мешали наживаться всеми возможными способами. Одних они жмут, других покупают. Власть денег растет, администрация на стороне мироедов, и они могут делать всё, что им угодно. Земский начальник фон Шпигель, внук известного аракчеевца, пропускавшего сквозь строй провинившихся крестьян военных поселений, конечно, на откупу у Михея. В таком же положении и исправник, и становой.

Ламосов устремил серьезный взгляд на говорившего, и тот как будто прочитал его мысли: «А сам ты разве не ездил к этому Михею, разве ты не принимал от него угощение, добытое кровью и по́том попавших в его сети подневольных работников?»

Звягинцев тяжело вздохнул:

— Да, мягкотелость наша!.. Я и сам вначале поддерживал его. Когда я был мировым судьей, то много раз выносил приговоры в его пользу. И я не мог поступить иначе. Этот плут умел обставить дело так, что правда была на его стороне. Это ли не ужасно, что официальная, законная правда часто расходится с настоящей? Я был служителем официальной правды. Я это понял и оставил место мирового судьи, отказался кого-либо судить…

Хозяин поймал беспокойный взгляд Герасима и примолк. Доктор примирительно заметил:

— Нам всем приходится придерживаться условной правды. Настоящая правда едва ли возможна на земле. Это недосягаемый идеал.

Александр Рафаилович ерошил свои волосы, ему хотелось пуститься в спор, но до сих пор он воздерживался, находясь в малознакомом обществе. Теперь он, однако, не выдержал и почти закричал:

— Условности опутывают общество, суть дела ускользает, да ею, пожалуй, и не интересуются. Остается одна внешность. К сожалению, все заняты соблюдением внешности.

Такая бурная реплика была встречена улыбками. Ксюша посмотрела на него, широко открыв глаза. Ламосов одобрительно кивал головой. Звягинцев взглянул на молодое, выразительное лицо студента и ответил:

— Далеко не все опутаны этой ложью, некоторые борются с ней. Какими средствами — другое дело. Одни — силою, другие — тоже неправдой, а третьи ищут эту правду.

— И не находят, — прервал молодой человек.

Доктор взял его под столом за руку, чтобы охладить излишний пыл.

— Увидеть правду не так-то легко, хотя она повсюду, вокруг нас. Возьмите любого крестьянина: разве он не чувствует правды? Если ему не будут затуманивать голову водкой да всякими бреднями, он прекрасно поймет, что есть правда и что нет.

Доктор выразил свое несогласие. Он говорил, что ум крестьянина не развит, что жизнь современного цивилизованного человека слишком сложна и не может уложиться в те простые правила морали, которые пригодны для простого человека. Николай Николаевич соглашался с этим.

— Наш крестьянин слишком отстал. И, кроме того, он не так правдив, скорее лукав. На небо посматривает, а руками по земле шарит. Не помню, кто сказал так о нашем мужичке.

Неожиданно для всех Ламосов поддакнул:

— Правильно! Только ему другим и быть нельзя.

Спор грозил затянуться. Ксюша налила уже по второму стакану и предлагала пирог с малиновым вареньем. В прихожей послышался стук сапог. Дверь открылась, и в столовую вошел человек в зипуне, перетянутом ремнем. В нем не без труда можно было узнать того самого «писателя и лицедея», которого привозил с собою на ярмарку Звягинцев.

— А-а, Александр Александрович! Пожалуйте к столу. Почему так поздно? — поднялся ему навстречу хозяин.

Новый гость поздоровался с каждым за руку, произнося:

— Утерехин.

Вновь пришедшего усадили рядом с инженером. Тот заметил, что руки соседа были далеко не чисты, и подумал, что вот и они все приехали с охоты да ввалились прямо в столовую, не умывшись.

— Вот оно, опрощение. Почему это «правда» Звягинцева связана с отсутствием самых примитивных условий гигиены?

— Что поделывали? — спросил хозяин.

— Картошку копали. Дождь пошел, темно стало, а мы всё работали.

Звягинцев продолжил:

— Это моя «колония интеллигентных тружеников на земле». Съезжаются на лето, работают на свежем воздухе, силами запасаются. Правду от нашей кормилицы в себя всасывают, к природе прислушиваются, от нее научаются.

Утерехин ел жадно. Лицо его не выражало никаких чувств. Узенькие глазки обегали присутствующих.

— Вот Александр Александрович только что награду получил за свою пьесу. Первой премии на конкурсе удостоился. Несколько раз посылал. И вдруг нежданно-негаданно вещь его принята к постановке. Да еще премия!

Все взоры с любопытством устремились на удачника.

— Среди моих друзей есть замечательный пианист. Я думаю, что его голова будет увенчана лаврами. Есть и певец, голос у него силы необычайной. По окончании консерватории надо ему ехать в Италию.

— Куда там — в Италию! У Романа Ивановича ни гроша в кармане, — проговорил, управляясь с большим куском пирога, Утерехин.

— Ну, это как-то устроится, — заметил Звягинцев и перевел разговор на текущие работы в поле. В нем приняли участие Герасим и даже Ксюша, которая сделала несколько дельных возражений. Сергею Николаевичу стало скучно, а его брат не прочь бы был выпить, но на столе не было ничего спиртного. Хозяин повествовал о пользе физического труда. Не обращая внимания на присутствие врача, он подробно излагал свою теорию зависимости работы мозга от физических упражнений:

— Mens sana in corpore sano[3], — заключил он, а затем, тяжело вздохнув, промолвил. — Да вот, старость одолела! Не смог я этой осенью пахать и боронить. Одышка и сердцебиение замучили.

Доктор воспользовался этим замечанием и предложил осмотреть больного. Они с хозяином удалились. Остальные перешли в соседнюю комнату, которая была нечто среднее между кабинетом и гостиной. Здесь стояли книжные шкафы, письменный стол, этажерки, широкая оттоманка и прекрасной работы гарнитур с диванчиками, столиками, креслами. Следователь пояснил:

— Эта мебель находилась когда-то во дворце Людовика XVI. Она стояла в гостиной Марии Антуанетты. Дедушка Евграфа Павловича вывез ее из Парижа в 1815 году. Настоящая ли эта мебель Бурбонов или нет — кто знает. Однако она прекрасна!

Ламосов как мастер на все руки часто бывал у Звягинцева и поэтому хорошо знал всю обстановку. Теперь этот единственный на весь уезд часовщик остановился перед редкостными часами под стеклянным колпаком. Цветы, изображенные на эмали красками, сияли свежестью, фарфоровые фигурки маркиз и кавалеров как будто готовы были пуститься в пляс. Вдруг часы захрипели, потом колокол пробил десять, и фигурки ожили!

Ламосов видел их танец много раз, но каждый раз удивлялся, как этот механизм может так безупречно работать в течение доброй сотни лет! Николай Николаевич остановился перед зеркальной этажеркой. На ней были расставлены прекрасные образцы севрского фарфора, а рядом, как бы на алтаре, стоял мраморный бюст Наполеона работы знаменитого скульптора Кановы.

Сергей Николаевич смотрел на эту скульптуру, и преклонение перед великим человеком захватывало его. Яркая судьба Наполеона, его стремительное возвышение всегда вызывали восхищение в душе молодого офицера. Теперь он смотрел на крепко сжатые губы и думал: «Этот не стеснялся, он не терял времени на размышления о том, что такое правда. Он знал свою собственную правду и заставлял верить ей. Победитель не думает о мелочах, он стремится к цели, которую сам себе поставил. Все несогласные с ним должны пасть. Это приближает человека к Богу, делает его бессмертным героем. Наполеон — полубог!»

Честолюбивые мысли часто посещали голову Сергея Николаевича, и теперь, перед алтарем Наполеона ему вдруг показалось душным здесь, в маленьком имении, в захолустном уезде. Ему захотелось в Варшаву, на широкую сцену жизни, где делаются карьеры, где исполняются великие замыслы, где создается история.

«Скорей подальше отсюда, от этих мелких людишек с их узкими интересами, подальше от людей отживших, которые должны быть сданы в архив или в музей, подобно этим безделушкам!»

Писатель Утерехин, рассматривавший книги на вертящейся этажерке посредине комнаты, украдкой бросал взгляды на малознакомых ему людей. Офицер перед бюстом Кановы, по-видимому, заинтересовал его. Может быть, он угадывал его мысли.

«Великий честолюбец всегда пробуждал честолюбие маленького человека, а может быть, кто его знает, такого же Наполеона в будущем».

Студент курил дорогую папиросу, взятую из ящика, который стоял открытым для гостей на меленькой шифоньерке. Он затягивался ароматным дымом и наслаждался, но в то же время удивлялся здешним несообразностям, сбивавшим его с толку.

«Представитель старого рода и вместе с ним за одним столом Герасим и Ксюша. Книги, газеты, картины, наконец, бесценные редкости, а рядом в углу — тяжелый заступ, как будто на показ. Там, в столовой столярный станок, полумужицкая одежда на хозяине и драгоценные папиросы из турецкого табака… Уже само увлечение философией Толстого — барская затея. А эти писатели, певцы… Да это же просто приживалки, которые заполняли некогда хоромы старых барынь!»

Хозяин с доктором присоединились к гостям, и Евграф Павлович с увлечением рассказывал о каждой вещи, полученной им по наследству. Но заметив скрываемые зевки и вспомнив, что охотники встали на рассвете, он предложил отправиться на покой:

— В нашем пансионе найдется достаточно места. Там вы получите всё необходимое. Ваши постели, правда, будут немного жестковаты, но уж не взыщите — мы ведь изгоняем всякую роскошь.

Герасим появился со свечей в медном подсвечнике. И все, попрощавшись с радушным хозяином, отправились по теплому коридорчику в другую половину дома. Когда они проходили мимо одной из дверей, до них долетел ужасающий храп. Герасим усмехнулся:

— Это наш певец. Голосище здоровый, запоет у озера, так на другом берегу слышно. Евграф Павлович говорят, что у него баритон, а он сам считает себя басом.

Кровати действительно оказались жесткими, но сон сошел на охотников сразу. Ломаный нос Ламосова издавал свист и этим нарушал тишину. Снаружи слышался неустанный лай собак, чуявших запах убитых волков, которые были свалены в экипажном сарае.

Стояла темная ночь. Сквозь нависшие тучи не виднелось ни единой звездочки. Внезапно на горизонте стало светлеть. Скоро этот свет приобрел огненный оттенок.

Вышедший во двор ямщик соображал:

— Это что же такое? Никак, зарево. Вишь, как разгорается!

Он постучал в дверь людской, потом сбегал к своей бабе. Та стояла на крыльце в одной рубахе и крестилась:

— Пожар, пожар! Где же это горит?

Люди уже гуторили, собравшись кучкой у барского дома. Кто-то разбудил Герасима. Тот вышел в пальто, наброшенное прямо на белье. Ноги шаркали в галошах:

— Чего там?

— Вишь ты, Герасим Пантелеич, новоселка Михея Степановича горит. Так и полыхает, — отвечали из толпы.

— Откуда вы знаете?

— А как же не знать? Тамотка ничего нет, окромя лесопилки, Медулино влево, а Ивашкино вправо.

Голоса на дворе разбудили следователя и его брата. Они сперва не могли понять, что происходит.

— Что там? — проговорил сонным голосом Николай Николаевич.

— Не дают спать. Уж не пожар ли? — отвечал военный инженер, садясь на кровати и быстро одеваясь в свою форменную одежду.

Доктор через тонкую перегородку, повышая голос, сказал:

— Пожар далеко за лесом. Мужики говорят, это новостройка Михея.

Снаружи слышалось: «Ишь, полыхает!»

Действительно, весь край неба окрасился зловещим багрянцем.

Все постояльцы и гости Звягинцева проснулись и громко разговаривали, перекликаясь из комнаты в комнату. Строились разные предположения.

— Наверное, перепились!

— А может, и поджог, мужики то обозлены.

Кто-то продекламировал:

— И кончился пир их бедою.

Один только хозяин имения продолжал спокойно спать. Его спальня выходила на другую сторону дома, и там ничего не было слышно. Герасим тщательно оберегал своего господина, дабы ничто не потревожило его. В комнатах, выходящих на сторону пожара, заметно посветлело, и тени от оконных переплетов четко вырисовывались на крашеном полу.

— У него всё застраховано. Он не потеряет ни гроша, — произнес доктор.

У студента постукивали зубы не то от холода, так как он стоял в одном белье, не то от волнения, которое возбуждал в нем пожар. Среди общего смятения никто не слышал храпа, доносившегося из дальней комнаты. Теперь, когда все немного успокоились, этот непрерывающийся хриплый звук сделался как будто громче и неприятно лез в уши.

— Наш бас так и не проснулся.

— Он не проснулся бы, даже если пожар был бы в комнате, — проговорил в коридоре писатель.

Ему кто-то ответил:

— И хорошо делает. Пора и нам спать.

Все улеглись на свои места и скоро забылись здоровым сном, а небо всё еще полыхало далеким заревом. На дворе никого не осталось, только собаки беспокойно бегали, не понимая, что происходит и как они должны отзываться на неведомые события. Небольшая сучонка тявкнула несколько раз, потом жалобно завыла, но сконфузилась и, поджав хвост, залезла поглубже под крыльцо. Капли падали с крыши и с деревьев. Стало совсем тихо. Сырой туман начал оседать на землю, на пожухлые травы.

Утром, едва рассвело, верхом на пузатой лошаденке, на мешке с сеном, переброшенном через ее спицу вместо седла, прискакал нарочный от пристава. Он привез следователю записку, написанную наскоро карандашом: «Сгорел дом, лесопилка, горят штабели досок. Предполагаю поджог. Владимир Павлович приказали известить вас. Мария Ефимовна заболела от перепуга. Уезжают домой. Другие гости также. Все целы и невредимы. Дознание не успел произвести».

Николай Николаевич, неумытый и непричесанный, прочел два раза послание станового и выругался:

— Черт их побери! Зачем он пишет мне всё это? Старый дурак Мольдов растерялся. Представляю себе, как испугалась Мария Ефимовна.

Сергей Николаевич спросил:

— Неужели тебе надо ехать?

— И не подумаю.

Покуда в столовой Звягинцева накрывали стол и Ксюша голыми пухлыми руками с ямочками у локтей заваривала чай, Сергей Николаевич, уже одетый в офицерское пальто, в высоких, начищенных сапогах вышел в сад. По сторонам от аллеи виднелись яблони с краснеющими на них сквозь листву плодами. Тучи рассеялись, и утреннее солнце приятно грело. С веток падали тяжелые капли. Вода стояла на утрамбованной дорожке. Сад полого спускался к озеру. Тут начинались огороды, а за ними простиралось до дальних лесов свежевспаханное поле. Над ним с гомоном носились грачи, то и дело опускаясь на землю. Поверхность озера, широкая, спокойная, как бы дымилась под солнечными лучами.У самой воды, около вытащенных на песок челноков, на песчаном берегу возились какие-то люди. Сергей Николаевич остановился и прислушался. Где-то невдалеке играли на рояле. Здесь, среди полей и огородов, слышать такую музыку казалось необычным. Из-за плетня вынырнула фигура писателя. Он поздоровался, протягивая свою мягкую, словно бескостную руку.

— Наши принялись за работу. Видите, рыбаки готовятся заводить невод, а эти вот, — он показал на небольшой навес на склоне горы, — собираются копать картошку. Ожидают, покуда земля немного подсохнет. У нас работа проходит при особых условиях. Она не должна быть тяжелой. Работа не наказание, а наслаждение. И вот видите, мы поставили навес, а под ним пианино. Превосходно! Музыка слышна далеко-далеко. У нас много артистов: кто поет, кто играет.

И вдруг зазвучал бас. Он пел из «Садко» — «О скалы грозные». Рыбаки зааплодировали. И странно было Сергею Николаевичу, как долго звуки голосов и хлопки ладоней долетали сюда на пригорок, где стоял он среди кустов орешника. Неизвестно откуда ему пришла мысль: «Да, велика Матушка-Русь! И чего только в ней не сыщется…»

А писатель говорил:

— Интеллигентные трудовые артели — это великое начинание. Здесь мы сближаемся с народом. Мы берем от него, а он от нас.

Несколько мальчишек и девчонок, босых и бедно одетых, как бы подтверждая сказанное, перескакивая лужи и слякоть, бежали к навесу. Сергею Николаевичу сделалось почему-то неприятно, и прекрасный пейзаж, расстилавшийся перед ним потерял свою привлекательность. Он повернулся и пошел обратно к дому. Утерехин не отставал:

— Видели ночью пожар? Величественная картина. Народ расправляется с кулаками.

Инженера взбесило это заявление, и он резко заметил:

— А кто его подстрекает к насилию? — а сам подумал: «Уж не интеллигентская ли артель дворянина Звягинцева?»

За чаем в уютной столовой хозяина только и разговаривали что о пожаре. Каким-то образом сюда долетели подробности, может быть, их принес нарочный. Пожар начался с кладовых в новом доме лесопромышленника. После знатной попойки все улеглись спать. Слава Богу, никто не пострадал. Зато от дома и прилегающих построек остались одни обгорелые бревна. Штабели досок на берегу реки горели до утра.

Звягинцев опять говорил о правде, доктор возражал, студент ерошил волосы и готовился сказать что-то потрясающее, но ничего не сказал, а Ламосов издавал какие-то звуки, которые можно было истолковать и в пользу хозяина, и в пользу доктора. Следователь помалкивал, не желая вступать в спор, и с аппетитом ел теплые булочки с маслом, запивая их душистым кофеем. Военный инженер неодобрительно посматривал на всю компанию и внутренне порицал брата за то, что он так тесно сходится с этими разношерстными людьми, от которых так и попахивает крамолой. Когда зазвучали бубенцы и к крыльцу подкатил тарантас, гости поднялись и благодарили старого толстовца за гостеприимство. Он выглядел сегодня значительно бодрее. Интересные разговоры подействовали на него благотворно. Он пожимал всем руки и приглашал снова заезжать, а Сергея Николаевича просил передать двоюродному брату в Варшаве поклон. Он добавил:

— Мы давно разошлись с Юрием. Дороги наши различны, мы даже не переписываемся, но всё же я думаю, ему будет интересно звать, как я живу. Конечно, с его точки зрения это чудачество или даже вредные глупости. Пускай так. Время покажет, кто из нас прав.

Лошади, отдохнувшие за ночь, лихо взяли с места. Комья грязи и брызги воды летели из-под колес. Ноги Николая Николаевича упирались в большой ящик, полный душистыми яблоками, который Герасим по приказанию своего господина всунул сюда. Убитые волки, завернутые в рогожу, были привязаны сзади на дрогах. Николай Николаевич улыбался: подарок Звягинцева придется по вкусу Марии Николаевне, она любит хорошие фрукты.

Сергей Николаевич думал: «Всё же вышло недаром. Звягинцев не написал письма своему брату, но это, пожалуй, лучше. Мне предстоит передать ему поклон и свои впечатления. Каковы они? Конечно, придется считаться с мнением его превосходительства».

Вопрос Николая Николаевича нарушил ход мыслей:

— Кажется, ты не особенно доволен поездкой?

— Нет… Отчего же!

Краткость ответа не располагала к продолжению разговора. И братья замолчали. Широкая дорога вела среди лесов и полей, по холмам и падям, разворачиваясь перед проезжающими. Тарантас доктора сильно отставал: недаром лошади Звягинцева славились на весь уезд своей быстротой и силой.

(Продолжение следует)

22.09.2025

---

[1] Что это.

[2] Пряники.

[3] В здоровом теле — здоровый дух.