Я проснулась от звонка на телефон. Это был директор клиники. Мне поручили провести оценку психологического состояния шестилетней девочки и по возможности ее родителей после инцидента, произошедшего по их адресу. Необходимо было в кратчайшие сроки выстроить с ней доверительные отношения. Я должна была вывести девочку на откровенный разговор, воспроизвести порядок событий и оценить ее состояние и настроение внутри семьи. По словам моего начальника, от этого зависело несколько жизней.
— Вы записываете? — Ева наклонила голову набок и стала рассматривать чужие детские рисунки, пока я подготавливала рабочий стол.
На ней было очень приметное льняное платьице с рюшами и оборками. На спине был завязанный бантом пояс. Обычно дети так не одеваются. Они выбирают яркие цвета и простые фактуры, которые будут тянуться вместе с ними при движении. Я сделала вывод, что одежду она выбирает не сама. То же самое я подумала про прическу. Только на ее затылке на темных каштановых волосах висела маленькая яркая заколка в виде вишенки. Волосы были собраны тоненькими резиночками в еле заметные хвостики.
— Да, я записываю наш с тобой разговор.
В то время как я расчерчивала листы в своем сером блокноте для записей сессии, Ева стояла ко мне спиной, скрестив руки и оживленно перепрыгивала из одного места в другое. Я ждала инициативы в разговоре от нее.
— А не лучше ли его нарисовать?
— На рисунке всё не поместится, и я не смогу всё запомнить. Записей много, а рисунок будет только один.
— На рисунке помещается всё самое важное, — она продолжала изучать мою полку.
Когда она задержала взгляд на рисунке пациента с его семьей, я решила спросить об ее собственной.
— Это его родители и он. Что насчет твоих родителей? Ты часто для них рисуешь?
— Мама не разрешает мне брать ее краски… — Ева закинула руку назад и импульсивно почесала шею, оставив на ней взбухшие красные полосы от ногтей.
— Как ты думаешь, почему? — мне захотелось, чтобы она остановилась на одном месте и подошла ко мне, но она продолжала избегать зрительного контакта.
— Потому что мама говорит, я пока плохо рисую.
— Ты тоже так думаешь?
Ева пожала плечами и завалилась туловищем вбок. Не выдержав равновесия, она весело рухнула на пол, где и осталась лежать. Я была уверена, что стоит мне сказать ей сесть ко мне на стул, и она виновато прибежит, но я не стала проверять свою теорию. За окном закапал дождь, и Ева стала бить по полу в такт дождю.
— Мама художница. Ей виднее.
— Мама красиво рисует? Наверное, у вас много картин?
— Очень, все стены в доме просто увешаны! — она делала разные движение руками в воздухе, будто бы рисуя на холсте.
— И что рисует твоя мама?
— В основном меня. Она рисует мой портрет каждый год. Каждый раз, когда мы проходим мимо, она останавливается напротив, смотрит на мой портрет и говорит, что это самый красивый ребенок в мире! Она очень любит эти картины. И еще где мы все вместе — она, папа и я.
— А кем работает твой папа?
— Он чинит сломанные вещи. Иногда очень старые, такие, что с них сыпется всё! Всякие часы, столы и стулья, комоды, шкафы… А это еще что?
Девочка указала рукой вверх, а потом задрала колени выше и схватилась за живот, так ей было смешно.
— Это облака!
— Неправда! — хихикала она.
— Облака, самые настоящие! Там иногда пролетают птицы и самолеты.
— Нет! Это вы придумали!
— Да, я сама их сделала из бумаги! Я люблю придумывать разное. А ты?
— Иногда.
— Как например свою историю про монстра в саду?
Она замолчала. Я услышала, как она начала хрустеть пальцами и скрести ногтями. В поле моего зрения остался только край ее юбки и поджатые ноги в белых колготках с рисунком.
— Я вовсе это не придумала. Он до сих пор там.
В моей практике дети часто называли монстрами вещи, которые не могли понять в силу своего возраста. Это могло быть что угодно: ветка, бьющаяся от ветра в окно; тень от другого предмета в сумерки; неизвестное ребенку животное или насекомое; чужой незнакомый человек. Ева винила в произошедшем неизвестного монстра, которого мне предстояло сделать известным.
— Давай поговорим о нем?
— Я хочу в туалет! — Ева вскочила и сама выбежала в коридор.
Я забыла закрыть дверь, и это стало для меня неожиданностью. Я не должна была отпускать ее одну, поэтому тут же ринулась ей вслед, но она уже пропала из вида. Почти подойдя к уборной комнате, я услышала крик Евы, которая через пару мгновений выбежала оттуда и побежала прямо по коридору больницы. Это был выходной день. В здании не было никого, кто мог бы мне помочь ее поймать. Тогда я стала обходить все кабинеты этажа. В одной из детских комнат для игр был бардак. Я не сразу это поняла, потому что в этом суть детских комнат, но всё было не просто разбросано. Вещи были сломаны, раскраски порваны. На полу валялись размотанные бинты Евы.
— Я туда не вернусь! Он там! — Ева меня очень напугала, прошипев свои слова из-под подоконника в темноте.
— Кто? Кто там, Ева? — я аккуратно подсела к ней, чтобы не спугнуть.
— Монстр…
Дверь в комнату резко распахнулась и захлопала по стулу на входе. Тут же раскрылось окно. Холодный ветер мурашками прошелся по всему телу и растрепал мне волосы. Ева снова закричала и впилась мне в колени. Я приподнялась, чтобы закрыть окно. Не без усилия я смогла защелкнуть затвор и села обратно к Еве на пол.
— Это всего лишь ветер. Тебе не стоит так убегать без меня, хорошо?
— Нет, это был он, я снова его видела.
Она спрятала голову у меня в ногах и обхватила ее руками. Мне надо было выстроить доверие с ней и, глядя прямо ей в глаза, сказать, что со мной безопасно, но она не давала мне себя поднять. Когда я задела ее ухо, она вцепилась зубами мне в палец.
— Что тут у вас?
В комнату зашла лаборантка в халате и в недоумении стала убирать беспорядок, который, по-видимому, уже прибрала ранее. Я попросила ее мне помочь и дойти вместе до кабинета. Когда она помогала мне и Еве подняться, то резко вздрогнула и отошла подальше. Ее практика с детьми только начиналась. Она была неопытна и не могла сдерживать до конца свои эмоции. По пути обратно, я решила зайти в туалет, чтобы проверить, что могло так напугать Еву и сказала им подождать меня в коридоре. Там всё было как обычно. Неожиданно раздалось гудение, которое громко билось о каменную плитку и раздавалось эхом. Это был сушильный аппарат на стене. Видимо, у него сбился датчик движения, и он работал сам по себе. Меня было трудно напугать в силу моего опыта, но это было крайне неожиданно. Я вздрогнула. А потом испугалась себя, вздрогнувшей в отражении. Тогда я подумала, что поняла, что здесь могло напугать Еву.
По вводным данным, Ева жила в отдаленной сельской местности в большом старом доме. Ее родители переехали туда сразу после ее рождения. Никаких магазинов, шума, современной техники на улице или в доме. Вряд ли Ева хоть когда-либо видела сушку для рук или робота-пылесоса. Только сад и небольшая роща сбоку от дома. И почти никаких соседей, кроме пары соседских детей их егеря, который жил в небольшой пристройке напротив. Родители заявляли, что это были ее единственные друзья за всю жизнь. Проблема была в том, что егерь жил там исключительно в летнее время. Друзья у Евы были от силы несколько месяцев в год. В ее состоянии здоровья и при такой болезненности, увечьях, ко всему добавлялся стресс и одиночество. Несмотря на это, я отметила в записях, что она легка на подъем, весела и бодро задействована в разговор.
Мы зашли в мой кабинет, и Ева легла на небольшую подушку-кровать посередине комнаты, уткнувшись в нее лицом.
— Ева, я с тобой. Тебе нечего бояться. Если бы ты рассказала мне всё, то я бы смогла тебе помочь, понимаешь? Я могу защитить тебя. Хорошо?
Ева приподнялась на локти и кивнула головой.
— Хорошо. Расскажи мне про… Про этого монстра. Когда ты начала его видеть?
— Он всегда был поблизости. Всегда рядом. Но мы раньше никогда не общались. А потом я стала играть в саду, и он тоже туда пришел…
— Он пугал тебя?
— Нет, мы очень мило болтали. Мы даже подружились, знаете? Он стал моим первым другом. Он всегда меня слушал.
Я видела, как Ева загрустила. У нее опустились плечи и впала грудная клетка.
— Ева, а почему ты стала называть его монстром, если вы были друзьями?
Она взбудоражилась и ударила себя ладонью по лбу. Послышался звонкий шлепок. Еве предстояло сказать какую-то очень далекую для меня и очень очевидную для нее вещь.
—А разве у монстров не может быть друзей? — выпалила Ева.
Действительно. Как я могла с ней спорить? Какую мысль привести в пример? Это вызвало у меня не сдерживаемую улыбку, и я также хлопнула себя широкой частью ладони по лбу. Ударила слишком сильно и заохала от этого.
— Ну конечно же!
Ева расхохотался и снова упала лицом в подушку.
— И он знал всё, о чем я говорю! — высунулась Ева, — он приглядывал за мной, а потом… Он стал злиться. Сначала на маму и папу. Он даже делал гадости им.
—Это какие же например?
— Он ломал вещи, которые чинил папа, и портил картины, которые рисовала мама… Папа неделю чинил пуфики для коридора какой-то барышни-царевны. А в одно утро нашел их изрезанными ножницами.
— Ты видела, как монстр это делал?
—Нет… Папа даже подумал, что это была я…
—Отчего же?
— Это были мои ножницы.
Я стала заполнять психологические секторы в таблице, и картина становилась яснее.
— А как же он портил мамины картины?
— Так же.
— Ты видела, как монстр это делал?
— Нет, Мама тоже подумала, что это я…
— Хмм, Ева, а как ты думаешь почему он это делал?
— Наверное, он хотел, чтобы на него хоть разок пришли и посмотрели… — она обняла свои локти, чтобы себя утешить.
— То есть он просто хотел немного их внимания?
— Но они никогда не приходили к нему… — кивнула Ева.
Ева притихла. С ее стороны мне послышались кряхтения. Я не смогла сходу их распознать и даже убедила себя, что мне послышалось. Но теперь я отчетливо вспоминаю звук из этого угла. Скрежет зубов и рычание, когда стиснутое горло становится слишком узким. На стенах моего кабинета были обои с большими животными, выглядывающими из-под пола. В какой-то момент мне уже было трудно отличить, смотрит ли на меня из этого наглухо темного угла жирафик или что-то еще. Пока я пыталась это понять и продолжала вглядываться за плечо Евы, она что-то мне говорила. Я переспросила ее. Она сказала, что я красива. Из-за своего состояния я не сообразила сразу, как ответить, и только поблагодарила ее.
— А… Он хотел и внимания ребят? — растерялась я.
— Он хотел с ними дружить. Я даже отвела их к нему домой.
— Они пришли его увидеть?
—Да. Но они начали над ним смеяться и… обзываться… и говорить неправду… Это его разозлило…
—А где он живет? — я вжала ручку в лист так, что он проколол две страницы.
Этот вопрос больше всего интересовал следствие, которое в срочном порядке вызвало меня на эту беседу с Евой после произошедшего. Мне показалось, что она улыбнулась.
— Недалеко от рощи в лесу.
— Наверное, там красиво… — я изображала разочарование и поджала губы.
— Очень, хотите, я вас туда отведу?
Бинго. Я позвонила ожидающему нас внизу следователю. Еве нельзя было выходить без перевязки ее ран, и лаборантка с нескрываемым ужасом обмотала раны смазанными раствором бинтами. Я наверняка знала, что это должно быть больно и что Еве безумно щиплет на коже. Однако, она даже не вздрогнула. Ее раннее детство оставило свои следы не только на ее теле, но и в ее душе.
Сначала мы приехали к дому Евы — большому серому особняку с достаточно грустным внутренним двориком, где, помимо мастерской отца Евы, была только одна качель и заброшенный давно фонтанчик, в котором были открыты пробки, чтобы вода не скапливалась даже в непогоду. Внутри дома были потемки. Это было неудивительно, потому что все окна были заделаны разноцветной мозаикой и разными орнаментами, которые не пускали внутрь много солнечного света и не давали отражения, когда ты на них смотришь. Как и говорила Ева, все стены были увешаны картинами и, в частности, ее портретами и портретами всех их родственников. У всех была одна и та же поза, немного повернутая вбок, и одно и то же выражение лица — тупое, с широко раскрытыми глазами и слегка вздернутыми уголками губ. Между полотнами буквально не было и сантиметра расстояния. Весь дом был выдержан в едином стиле: коридор, столовая, кухня, спальня родителей и комната Евы почти ничем не отличались друг от друга. У Евы не было обычных игрушек вроде кукол, только те, что смастерил папа. В основном необычные фигуры из дерева, напоминающее инопланетян и разных животных. В его мастерской было много антиквариата и раритета, нуждающегося в починке. У мамы Евы тоже была своя студия. Она была закрыта на замок. Следователю пришлось пойти и раздобыть ключ у родителей Евы, которых пока не выпускали к ней с домика их егеря. Когда мы попали в студию, я поняла, почему Еве нельзя было сюда попадать и пользоваться мамиными красками. В этой комнате меня охватила наисильнейшая грусть. Это был не дом, а убежище очень больных душ, которые сами пытались искать исцеления.
За окном раздались возгласы.
— Я говорил им… Я верил! Я просил их сделать что-то с этим монстром!
Егерь семьи, отец пропавших ребят, пытался пройти во двор и в рощу, чтобы помочь в поисках своих детей, старшего сына семи лет и дочки пяти лет. Его не пустили. На территории рощи уже шли поиски работников полиции. Отряд волонтеров был на пути сюда. Я надеялась, что найду детей при помощи Евы, которая видела их последней и одна вернулась домой после прогулки вся в порезах.
— Я отведу туда только Вас! — встретила меня Ева на улице и ухватилась за мою руку.
Меня пробрало от ее неожиданного прикосновения.
— Хорошо, конечно. Я только отойду к твоим родителям ненадолго. Подожди меня тут.
В домике егеря всё было иначе. Комната была светлой, пусть и без обоев и каких-либо других красок. У него были собраны разные травы и цветы на недействующей печке. Во дворике водились курицы и утки. У детей была одна комната на двоих. Справа на стене мелками были нарисованы машины, роботы, разные планеты. Это была кровать мальчика. Слева на стене были нарисованы разные животные, девочки в платьях, радуга. Это была кровать девочки.
Я села на кровать мальчика, провела ладонью по свежим разноцветным простыням с совами и решила прилечь. На потолке тоже были рисунки мелками. Там я рассмотрела фигуру в юбке. Она единственная была нарисована серым мелком. Помимо этого, фигура была обведена красным кругом. Мне поплохело. Я снова села на кровать и увидела на небольшой тумбочке семейную фотографию. Папа, мама и двое чудесных очень светлоглазых и светловолосых детей. Фото было смазанным, потому что дети не могли усидеть на месте и их никто не останавливал. Я не могла восстановить сбившееся дыхание. У меня случилась паническая атака. В комнату зашли родители Евы. Отец сутулился и смотрел в пол. Мама смотрела прямо на меня.
— Она красива. Я бы ее нарисовала, — наклонилась она к мужу. — Вы будете еще красивее на моем портрете.
— Спасибо, но я тут не за этим. У меня есть пара специфических вопросов к вам, учитывая ситуацию.
На выходе из дома меня вприпрыжку встретила Ева. Она снова потянула меня за холодную руку, и та сразу же зачесалась, но я не оттолкнула ее. Следователь прошептал мне на ухо, что отряды ничего не нашли и были пока отосланы, они с родителями и отцом детей будут держаться на расстоянии ста метров позади, чтобы следить за нашей безопасностью в случае чего. Мы вышли за пределы рощи и пошли по сосновому лесу вперед. Я не слышала, что рассказывала мне Ева, и просто кивала ей в ответ, пока она окрыленно вела меня вперед. Ее послушали. На нее посмотрели. Ее счастью не было предела. Мы подошли к каменной невысокой стене. Ева показала мне, как через нее перелезть. Мы шли всего около десяти минут, всё время поворачивая. Отрядам было бы трудно найти такое место в отличии от Евы, которая каждый день сбегала сюда из дома.
Вдалеке я увидела необычную обстановку. Посреди рощицы у другой каменной ограды стояли различные предметы.
— Ева, что это там?
— То, что папа не смог починить, он отвозит сюда. Мне стало интересно, что случается с вещами, которые он не может или не хочет чинить, и я нашла это место.
— Это и есть дом монстра?
— Сейчас покажу.
Ева зашагала быстрее и, минуя весь этот музей старых вещей, подошла к большому разбитому трельяжу у дерева. Она поставила меня напротив и отошла в сторону.
— Ева, что я должна увидеть?
— Он там, посмотрите, сейчас появится.
Но ничего не появлялось. Я видела только себя. Я также видела в отражении стоящую в стороне Еву. Она улыбалась.
— Ева, ребят ты тоже привела сюда? — нетерпеливо выдала я.
Я внимательно осматривала местность и думала, куда могли спрятаться дети. И тогда я заметила, что стекло у трельяжа было в крови. У Евы были множественные порезы рук и лица. Сначала я подумала, что кто бы с ней это ни сделал, он разбил трельяж и воспользовался этим. А потом меня ошарашило.
— Они смеялись над ним.
— Почему, Ева?
— Потому что он некрасивый.
— Ева, покажи мне его, — я позвала ее к себе рукой.
Она медленно подошла и обхватила мою кисть двумя своими маленькими ручками в бинтах.
— Вот же он, рядом с вами! — указала она пальцем.
В побитых зеркалах трельяжа были только мы с ней.
— Разве вы не видите, как он уродлив?
Мне становилось труднее дышать. Я понимала, что вторая паническая атака приближается и мне надо узнать, где ребята.
— Ева, ты знаешь, что такое синдром Тричера-Коллинза?
— Нет… что это? — она искренне удивленно взглянула на меня, задрав подбородок.
— Это когда люди выглядят не как все. Ева, когда ребята начали смеяться над то… монстром, что он с ними сделал?
Она молча подняла руку и указала на старый шкаф немного подальше трельяжа. Я аккуратно отпустила ее руку и попросила присмотреть за монстром, пока я проверю, что там. Когда я приблизилась к шкафу, в нос ударил резкий гнилой запах. Трава по пути прилипала к моим босоножкам, и я решила посмотреть вниз. К моей подошве прилип кусок кожи со светлыми длинными волосами. Я пересилила себя и прошла еще дальше. Мне потребовалось немного времени, чтобы собраться с мыслями и вспомнить всё, чему меня учили как психиатра по работе с особенными детьми. Я вспоминала все ужасные картины и ситуации перед своими глазами, чтобы ничего, что было бы за этой дверью, не смогло бы меня удивить. И тогда я открыла шкаф. И оказалось, что я никогда бы не смогла к этому подготовиться, потому что именно то была худшая ситуация за всю мою практику. Я медленно закрыла дверцы шкафа и погладила деревянные узоры пальцами и затем ладонью. Позади послышались шорохи и голоса. Отряд полиции с собаками, волонтеры и родители детей подошли к каменной оградке и посмотрели на меня, стоит ли им перелазить. Я была будто пьяна и неуверенно указала на шкаф. Еву повели обратно в сторону дома, и она, улыбчивая, помахала мне и прокричала, что будет ждать меня дома на чай. Я не нашла в себе силы даже кивнуть ей. Отца ребят попросили подождать у оградки. Он был разгоряченный и ходил из стороны в сторону. А когда следователь открыл шкаф и, не выдержав ужасной картины, резко отвернулся и подозвал криминалистов, то отец ребят перепрыгнул через преграду и попытался пробиться к злополучному шкафу. Мама и папа Евы, объяснив полицейским, что это за место, направились ко мне, стоявшей у того же трельяжа. Их интересовало только состояние Евы.
— Вы смогли понять, что случилось? Какой монстр виноват в этом? — со сложенными руками, безэмоционально, спросила ее мама.
— Да… Посмотрите вперед и увидите его.
Она направила взгляд вперед и замерла, увидев свое отражение в центральном зеркале трельяжа. Отец Евы сел на изрезанный ножницами пуфик и, также сутулясь, стал не спеша вытаскивать из него наполнитель.
Через несколько дней все заголовки местных газет и журналов были посвящены произошедшему в этом отдаленном старом поместье. Все они называли монстром Еву — ребенка, которого даже не научили узнавать себя в зеркале. Ее мама отчаянно пыталась внушить всем вокруг, себе и Еве, что тот совершенный ребенок с чудесным лицом и густыми каштановыми волосами на всех этих портретах и есть ее дочь, которая на самом деле страдала от болезни, исключающей внешнюю красоту. А отец нашел утешение в работе, где сломанные и уродливые вещи можно было легко починить. Это дело оставило во мне глубокий шрам. Теперь по утрам и вечерам я неизменно иду к зеркалу в ванной, чтобы убедиться, что я не увижу в нем монстра.
21.08.2025