Глава 16. Гибель Иры Егоровой

Ехали мы с вокзала порознь и вечером не виделись. С приездом у нас была куча дел. Во-первых, надо было проведать сад. Однако ускользнуть в сад сразу мне не удалось. Папа встречал нас дома. Он был очень занят какими-то делами и приехал домой одновременно с нами. Меня он расцеловал очень сердечно и тихонько шепнул мне на ухо: «Я занимаюсь финансовыми делами мамы».

— Ты, наверное, помнишь, как справедливо упрекнул меня, что я спокойно смотрю, как разоряется твоя мать? Упрек был правильный. Потом я обо всем расскажу тебе, мой дорогой, но строгий критик.

Всех сразу пригласили к столу, на котором были расставлены лакомые блюда. Но кушать не хотелось. Я посмотрел на сестру и спросил:

— Верочка, куда исчезла Ирочка? Ведь занятия еще не начались? Она свободна, как ветер? Куда же она унеслась?

— Я сама удивляюсь, — сказала Вера. — Я не успела сказать ей даже пару слов. И главное, ведь встречать она приехала тебя? Это было очевидно! Что ты сказал ей такое, что она мгновенно улетучилась? Наверное, ты ее сильно обидел. Иначе она бы так не поступила…

— Ничего обидного я ей не сказал, — возразил я. — Правда, она упрекнула меня в молчании. Действительно, я за все лето не написал ей ни строчки. Любочке писал предлинные письма, а ней ничего. Даже понять не могу, почему это. Ведь я очень дорожу ее дружбой, мы дружим более пяти лет! И вот такая глупость! За два с половиной месяца отдыха — ни одной строчки! Но ведь и она мало писала мне. Так что мы квиты. Хотя нет, нельзя равнять мужчину и женщину. Как ты думаешь, Ира будет дуться на меня и завтра?

— Думаю, что завтра она придет, если нет — тебе придется идти за ней. Наверное, ты сказал ей о своих похождениях в Карлсбаде? Если да, то сделал это неудачно. Почему-то Ира прощает тебе только Любу… Знаешь, они переписываются, чего я совсем не понимаю! Одним словом, разбирайся сам в своих похождениях. Здесь я тебе не помощник.

И тут меня осенила догадка! Это Люба, которой я писал обо всем и очень подробно, по всей вероятности, написала Ире о моих подробных частых письмах и, может быть, об их содержании. Я понял, что завтра Ира не придет и что надо что-то предпринять. Импульсивность — главная черта моей неуравновешенной натуры. Я, недолго думая, подбежал к маме и спросил разрешения отлучиться на час.

— Уж, наверное, спешишь в сад?

Но я не стал объяснять, что спешу не в мой сад, а к Ире. Мне просто стало страшно, что я могу потерять ее дружбу. Но почему мне стало страшно за нашу дружбу? Ведь я летом совсем не думал об Ире и не написал ей ни одной строчки. В чем же дело?

Жила Ира напротив городского бульвара, совсем недалеко от нас. Однако я так спешил, как будто от этого зависела потеря или сохранение дружбы… Через считаные минуты я входил в хорошо знакомый подъезд. Ира была дома и, как потом выяснилось, никого, кроме нее, не было. Встретила Ира меня приветливо, даже с радостью. Как будто она ждала меня и была уверена, что я приду. Провожая меня в комнаты, она сказала:

— Ты представить себе не можешь, как я рада, что ты пришел ко мне сразу, как приехал! Твоего приезда я ждала с большим и странным нетерпением. Ты — единственный мой товарищ, с кем я могу поделиться самой сокровенной тайной моей жизни… Посиди, родненький, я сейчас приду, только приведу себя в порядок. Ты застал меня врасплох!

Тут стало ясно, что мои опасения были напрасными. Мелькнувшая ранее мысль, что Ирочка обиделась на меня, казалась мне теперь глупой и самоуверенной. В связи с этим изменились мои намерения каяться в своих грехах. Ирочка вернулась нарядно переодетой и еще на ходу начала говорить:

— Витенька, дорогой мой друг, мои дела очень плохи, хуже не может быть! Слушай меня внимательно и не перебивай, пока я не расскажу всё. Ты, наверное, помнишь: на наших балах я танцевала с молодым грузинским офицером Сашей Кикнадзе. Он только что окончил военное училище, произведен в офицеры и по протекции откомандирован служить на родину. Он кутаисский, и ему всего 17 лет. Так вот, представь себе, он влюбился в меня. Так, по крайней мере, он всё время твердит… Ходит за мной по пятам. По субботам ждет меня у Заведения, провожает домой, приходит затем к нам в гости. Он настаивает, чтобы я бросила учиться и вышла за него замуж! Ты не смейся, это очень серьезно и страшно. Ведь мне еще только 14 лет! Какие могут быть разговоры и мысли о браке?! К тому же он мне не нравится. Он, конечно, парень красивый, такой гладкий, с черными маленькими усиками, в духе грузинских девушек. Но мне он совсем не нужен. Страшно даже подумать, чтобы бросить училище и остаться недоучкой. Нет, ты не подумай, что он нарушает правила приличия и ведет себя нахально. Он вежлив, сдержан, и мои родные ни о чем не догадываются, и я пока им ничего не говорила. Тебе первому. Даже Вере я ничего не скажу. Пожалуйста, подумай, как мне выпутаться из западни, в которую я вот-вот могу попасть. Родной мой Витенька, помоги мне! Ты умный, ты всё можешь решить, подскажи мне, как быть?

— Дорогая Ирочка, — сказал я, — первое, что нужно сделать, — это постараться не оставаться тебе с ним одной. Всю неделю в будущем ты в Заведении св. Нины. Я буду встречать тебя и провожать домой; если нужно —сидеть у тебя все субботние вечера. Пусть он тоже будет с нами. А по воскресеньям ты будешь все дни у нас. Мы с Верой будем провожать тебя домой. В очередной понедельник утром я зайду за тобой и провожу в Заведение. Это не избавление, а лишь первая мера предосторожности. Таким образом, возникнет время для решения вопроса коренным образом.

— Наверное, именно так надо будет поступить, — воскликнула Ирочка. — Но я боюсь за тебя. Не потеряет ли Александр спокойствие, не обозлится ли он на тебя, не постарается ли он избавиться от тебя силой? Я так теперь боюсь всего!

— За меня не бойся, — спокойно сказал я, — я молодой, но сильный и ловкий, а в школьном кружке нас обучают джиу-джитсу. Кое-чему я научился и за себя постоять сумею. Не думаю, чтоб Александр решился применить оружие. Я Сашу знаю плохо, но полагаю, что он не из храброго десятка. Помню один случай, когда толпа мальчиков не то шутя, не то нарочно напали на Александра, меня и Веру, когда мы вечером выходили из кинематографа. Сначала Саша грозно набросился на ребят, но, видя, что они не испугались, а схватились за камни, сразу пошел на попятный и, схватив Веру за руку, помчался в сторону, бросив меня одного против шестерых забияк. Я не испугался и не побежал, а громко и весело заговорил с забияками, стараясь шуткой их успокоить. Восхитился тем, какие они грозные: напали вшестером на одного офицерика и обратили его в бегство: «Достойно ли это вас? Я ведь всех вас знаю. Вот ты! — обратился я к одному из хулиганов. — Здесь ты хорохоришься, а матери своей побаиваешься». Все ребята вдруг засмеялись и уставились на парня, к которому я обратился.

— А он такой и есть: когда за спиной шестикратная защита, он храбрый, — заметил, продолжая смеяться, один из хулиганов.

Я понял, что накал напряжения спал и, пользуясь моментом, продолжил разговор:

— Вот я давно хотел спросить вас. Говорят, что в Рионском лесу, это сейчас же за нашим кладбищем, до самой станции Рион водятся грибы, которые называются «царскими». Это единственное место в мире, где такие грибы растут. Правда ли это?

Один из ребят выступил вперед и заявил:

— Да, правда, и они вкуснее белых грибов и боровиков.

Все обступили его и засыпали вопросами. Да какой же это гриб? Как он растет? Где его искать? Я тоже старался не отставать от других, хотя этот гриб хорошо знал, и не раз мы с Люлей и нашим садовником Петром после дождя ходили собирать такие грибы, а затем лакомились ими в жареном виде. Но я и виду не показал, что вопрос-то я задал, чтобы просто переменить тему и успокоить хулиганов. Я даже договорился с одним из них, что пойдем вместе за этими грибами.

Так мирно разошлись мы, и я вернулся домой, где Вера взволнованно рассказывала Люле, что, наверное, меня мальчишки избили, и надо, чтобы Петр бежал мне на подмогу (Александра дома не было: он проводил Веру и быстро улетучился).

— Вот видишь, — сказал я, — твой Саша не храбрец и мне ничего не сделает. Ты за меня не бойся. Но совет мой остается прежним: прими мою защиту, и всё будет хорошо. Как избавиться от претендента на тебя, я обдумаю тщательно и сообщу.

Ирочка схватила меня за руку, посмотрела на меня пристально и дружески поцеловала меня раз, потом подумала и поцеловала вторично… Затем задумчиво промолвила:

— Не знаю, почему, но я верю тебе, надеюсь на тебя, полагаюсь на тебя. Вот поговорила с тобой, и мне стало как-то спокойнее. Но ты сейчас не уходи, пока не придут родные, а то вдруг заявится Саша, и я снова расстроюсь…

Так сидели мы с Ирочкой, и я рассказал ей о летнем отдыхе, о несчастии, которое постигло Матильду, и как я изменился в отношении ее, когда она вернулась из Митавы слепой на один глаз.

— Ты не мог поступить иначе, — заметила Ирочка. — Твой поступок — доказательство твоей порядочности. О твоем благородстве постоянно твердит в своих письмах Любочка. Она тебе самый верный и любящий друг. Я весь тоже неравнодушна к тебе, верю в тебя и убеждена, что будешь ты великим изобретателем воздушных кораблей. Когда ты рассказываешь о небесных светилах и о предстоящих тебе звездных путешествиях, невольно, вслед за тобой, устремляюсь в небо.

И она весело засмеялась, и на лице у нее не было беспокойства и страха. Пришли родители, увидели меня и сразу набросились с вопросами: как мама? Вернулась ли тоже домой? Почему так рано? Хорошо ли провели лето? Почему не писал Ирочке? Ее часто навещает Саша; наверное, Ирочка нравится ему; но ведь он уже взрослый — офицер; Ирочке надо еще расти, учиться и умнеть… Я отвечал, отвечал и, наконец, заявил, что должен бежать домой, а то мама рассердится.

— К тому же, — добавил я, — вы не поверите, я еще не побывал в нашем саду. От имени мамы я приглашаю вас — вместе с Ирочкой, конечно, — прийти к нам на весь день. Мама будет очень вам рада, а вечером я провожу вас домой. Значит, решено? Завтра мы ждем вас к нам. Я распрощался, Ирочка проводила меня до выходной двери, крепко пожала мне руку и сказала:

— Ты большая умница, как всё это здорово придумал! Я бесконечно тебе благодарна. Верю, что всё теперь станет по-другому. До свидания, родной Витенька. Приходи завтра пораньше за мной. Обязательно приходи. До свидания. И она опять крепко пожала мою руку.

Я шел домой и думал, как я оправдаюсь перед мамой, что без ее согласия пригласил всех Егоровых к нам в гости? Ведь не могу же я объяснить ей истинные мотивы приглашения.

Мама, конечно, была очень недовольна моей самодеятельностью.

— Дом еще не приведен в порядок, мы ведь только что приехали. Надо же думать и не приглашать друзей в неудобное время.

— Мамочка, родная, не сердись, — перебил ее я, — Егоровы любят тебя, хотят увидеть и поговорить с тобой. Ведь они не чужие, а родные и близкие…

Я нежно поцеловал ее руку. Мама растаяла и сказала:

— Ну и подлиза ты, хитрец Витюша! Ничего не сказал… Мы были уверены, что ты побежал в сад. Но нет. Ты изменил своим привычкам и сразу побежал к своей подружке Ирочке. А ведь на даче ни разу не вспомнил о ней! Но что с тобой делать, ты растешь не по дням, а по часам. Смотри, какой высокий и сильный ты стал теперь! А помнишь, несколько лет тому назад ты чуть не умер от воспаления легких? А теперь совсем молодец! Когда мы ехали в поезде, соседи по купе решили, что тебе 15 лет. Что же, ты в саду так и не был? Просто невероятно! Что подумает садовник Петр?

— Ничего, мамочка, — сказал я, — завтра мы с Ирочкой целый день проведем в саду, задобрим Петра, похвалив его труды по саду. У меня еще есть секрет для Петра, но об этом позже… А теперь выпьем чай и ляжем спать. Утро вечера мудренее. Мамочка, время бежит быстро. Ты ведь знаешь, что в гимназии я усиленно занимаюсь спортом и беру уроки джиу-джитсу[2] — это очень полезно для физического развития человека. Ты знаешь мои намерения быть покорителем звезд, а это по силам только физически развитым людям. Вот я и хочу быть сильным и мужественным.

Тут я вновь поцеловал маме руку и был прощен. За чаем я удивился, как быстро растут мои братья Сережа и Коля. Сережа готовился идти в гимназию, бегло читал и любил чтение так же, как и я. Хорошие у меня братья! Папа очень внимателен к маме. За чаем он рассказал, что Никодим Антонович Бялусский, мой дядя, муж тети Лели, приехал в Кутаиси доложить о продаже сухумского имения на лучших условиях, чем предполагалось ранее. Папа тоже, оказывается, приложил к этому свою руку. И он рад, что помог маме в этом деле. Молодец папа! Я очень, очень люблю его…

После чая я не удержался и побежал в сад. Каким милым и дорогим он показался мне после долгой отлучки! По-видимому, Петр уж очень постарался, чтоб сад выглядел в наилучшем виде. На деревьях, лаская взор, висели налившиеся соком груши и яблони. Сливы, наполненные влагой, уже совсем поспели, и надо было уже давно снимать урожай. Особенно красивыми были персики на тонких ветках: румяные, все с позолотой и пушком… Деревья унаби показались мне гораздо более высокими, чем сохранились в памяти, но плоды были еще зеленые. И наконец, мушмулиновые деревья в центре сада так и манили к себе крупными спелыми сочными плодами. Я не удержался, взобрался в знакомое гнездышко и, разломав зубами несколько плодов, потянул сок и с удовольствием съел их. В этот момент снизу раздался голос Петра:

— Что же это барин, Вы забыли свой сад? Только к вечеру вы удосужились посетить его? А я не мог дождаться Вашего прихода. Весь измаялся, думал, уж не заболели ли Вы?

— Нет, мой дорогой друг, я не забыл наш сад, но произошло событие, которое заставило меня забыть себя, свои желания и уйти из дома. Вопрос стоял о спасении друга. Мог ли я в этих условиях думать о себе? Но сейчас пришел в сад и осознал, какую важную роль в его благополучии и состоянии играешь ты, мой друг, как горяча твоя любовь к нему. К какому дереву ни подойдешь — видна твоя забота о нем. А как велик урожай плодов на всех деревьях! Жаль, что я не художник, а то бы сразу схватил палитру. Спасибо тебе!

— А ваша знакомая девочка Света часто приходит сюда. Мы с ней беседуем, говорим о вас. Я позволил ей лакомиться фруктами, сколько она захочет. Сейчас она уехала в деревню, но сказала, что приедет к началу занятий в школе.

— Это ты хорошо поступил, Петр, что заботился о ней и всё ради меня. Мне это очень приятно! Вот о чем я хочу попросить тебя… Помнишь, мы ходили в Рионский лес собирать царские грибы? Как ты думаешь, появились ли они уже, или еще рано? Узнай, пожалуйста. А если время настало, давай соберемся вместе по грибы? На этот раз я приглашу Ирочку: пусть составит нам компанию. Однако уже поздно, надо идти спать. Дорога очень утомила маму, и надо дать ей поспать. Спокойной ночи, до завтра!

Я бегом побежал домой. В гостиной в одиночестве сидел папа. Я подошел и сел рядом с ним.

— Витенька, — заговорил он, — мне кажется, что на душе у тебя неспокойно. Что-то волнует тебя. А то, что ты сразу по приезде не побежал в сад, только усиливает мое беспокойство. Может, ты расскажешь, в чем дело?

— Папочка, дорогой мой, любимый, — воскликнул я, — ты верно заметил, что у меня на душе неспокойно; однако поделиться этим я пока не могу. Это не моя тайна. Но мне, наверное, потребуется твоя помощь, и я не премину ею воспользоваться. Дорогой мой, любимый, ты представить не можешь, как я обрадовался, что ты стал помогать маме в ее денежных делах! Ты ведь знаешь, какая она беспомощная и доверчивая. Всякий жулик может обмануть ее и воспользоваться ее доверчивостью. Спасибо тебе за это от всего моего маленького сердца!

— У тебя, Витюша, не маленькое, а большое прекрасное сердце, — нежно промолвил папа. — В этом отношении ты очень похож на маму. Такой же добрый и хороший. Мама кое-что рассказала мне о последнем месяце вашей жизни в Карлсбаде. При мне ты был одинок и ни с кем не дружил, кроме Веры. Конечно, она тебе верный друг. Она любит иногда подразнить тебя, посмеяться над тобой, но она тоже добрая. Но расскажи, что же случилось с тобой после моего отъезда с Балтики?

Я не узнавал отца. Всегда замкнутый, серьезный и строгий, он как будто преобразился. Неужели наш разговор там, на берегу Балтики, так подействовал на него, так его всего перевернул? Я был этому очень рад. Мне доставило большое удовольствие подробно, во всех деталях рассказать о Матильде. Почему я заботился о ней? Я не мог еще правильно оценить свои действия. По всей вероятности, это было горячее желание помочь бедной девочке обрести уверенность в себе, понять, что слепота одного глаза не будет драмой в ее дальнейшей жизни. Она должна была поверить, что в жизни ее ждет счастье. Папа слушал меня с пристальным вниманием. Он обнял меня, притянул к себе, и мы сидели так, тесно прижавшись друг к другу, и я продолжал рассказывать о карлсбадских событиях. Наконец я закончил. Мы сидели молча и думали каждый о своем, затем папа промолвил:

— Все-таки ты, Витенька, хороший парень. У тебя золотое сердце. Твое будущее сулит тебе много радостей. Ведь ты испытал радость от сердечного отношения к Матильде. Только имей в виду: ты не можешь так просто уйти из ее жизни. Ты должен писать ей хорошие дружеские письма. На это ты мастер, как и на истории.

— Что это вы здесь засиделись? — сказала мама, появившись в дверях. — Идите, идите спать. Вася, что же ты задерживаешь Виктора? Он устал с дороги. Если у него какие-то неприятности, разберетесь завтра! Идите спать.

Я встал, поцеловал родителей и отправился в свою комнату. Теперь я занимал комнату один. Люля переселилась к младшим братьям, однако она любит меня по-прежнему и не упускает случая поговорить со мной, узнать о моих трудностях и всей душой мне помочь. Но о создавшейся у Иры ситуации я никому сказать не мог: это ее тайна. Лежа в постели, я никак не мог заснуть. Как уберечь Иру от назойливости Саши? Как мне, совсем маленькому еще мальчику, противостоять 17-летнему офицеру, грузину, влюбленному в Иру? Ира взяла с меня слово, что я никому никогда ничего об этом не скажу. Значит, я одинок в борьбе. Но как ее вести, чтоб победить? Я забыл всех, забыл Любу, Матильду, Светлану, на уме — одна Ира, которую я должен защитить, даже если это будет стоить мне жизни! Однако надо спать, во что бы то ни стало спать, чтоб завтра быть сильным, с ясным умом и неуклонной решимостью защищать Иру. Во всяком случае, утром я должен идти к Ире и привести ее к нам. Здесь, в нашем обществе, она в безопасности, а в саду Петр всегда должен быть поблизости, чтоб можно было бы его позвать. Я не знал, какая может создаться ситуация, но должны быть все условия для наибольшей безопасности.

Утром я проснулся очень рано, тихонько оделся, умылся и выскользнул в сад. Петра в саду не было, я прогуливался по аллеям сада и думал… Никакие ягоды, фрукты, цветы меня не занимали. Даже проходя под мушмулиновым деревом, я не соблазнился его плодами. В 8 часов утра я выпил чай с младшими братьями и Люлей. Родители еще не выходили. Вера сладко спала: она любила поспать. После чая я сказал Люле, что пойду за Ирой и приведу ее к нам. «Так сказала мама», — прибавил я.

Подойдя к дому Иры, я уже издали увидел худую, стройную фигуру Саши. Он прохаживался туда-сюда вдоль дома. Увидев меня, он широко улыбнулся, как будто обрадовался моему появлению, широко расставил руки, как бы для приветствия, и сказал:

— Наконец-то вы приехали домой! Вера тоже? Мне очень надо ее увидеть. Ну, как отдохнули, как твои успехи? Я имею в виду, в плавании. Расскажи, что было интересного на Балтике?

То, почему он находился здесь, около дома Иры, Саша и не собирался объяснять. Считал это совершенно лишним…

— Я обязательно расскажу вам обо всем подробно, но Вера, безусловно, сделает это лучше меня. Я спешу, у меня срочное поручение от мамы.

Я проскользнул в подъезд, а Саша прокричал мне вслед:

— Скажите, пожалуйста, Ире, что я здесь и жду ее приказаний. Скажите, что именно «приказаний»!

Я ничего ему не ответил, поскольку был уже на втором этаже и нажимал кнопку звонка. Ира открыла дверь и сказала:

— Ты видел? Он торчит около дома уже час. Подумать только! Начинает осаду с рассветом! Что будем делать?

— Всё очень просто. Идем к нам в гости! — сказал я. — Он раньше 11–12 часов не может прийти к нам. Папа этого не допустит из приличия. Да Саша и сам не решится явиться раньше. Если же он придет, что же, ты ни одной минуты не будешь с ним наедине, нам придется его терпеть, но распускаться мы ему не дадим. А возвращаться ты будешь со своими родными, опять в безопасности.

В этот момент в столовую вошли родители Иры, тепло приветствовали меня, сказали, что обязательно будут у нас, но, конечно, не раньше двух часов дня.

— Мама прислала меня за Ирой, — вставил я, — Вере не терпится поговорить о прошедшем лете. Вы не против?

— Ну конечно, пусть идет, ей с нами скучно… Ты, Витенька, прекрасно выглядишь и как вырос! Смотри, ты на полголовы выше Иры. Но ведь ты моложе ее, не так ли?

— Ну конечно, моложе, — сказал я, — у нас в семье все высокие, но я всех выше. К тому же я увлекаюсь борьбой, играю в теннис и еще учусь джиу-джитсу, это полезно для самозащиты!

Я посмотрел на Иру. Она слушала меня внимательно. Но когда я заговорил о джиу-джитсу, она нахмурилась. Мне предложили выпить чаю, я отказался…

— Ну, ребята, идите, — сказал отец Иры. — Она увлечена вашим садом, но смотрите, не переедайте фруктов. До скорого свидания!

Ира на несколько минут забежала в спальню, одела пеструю, очень шедшую ей кофточку, и мы вышли на улицу. Саши у дома не было, но вот он показался из-за угла, как будто только что пришел. С широкой улыбкой вежливо он поприветствовал девушку и сказал:

— Я очень соскучился по Вас, Ирочка. Мы так давно с Вами не виделись! Надеюсь, Вы не забыли меня?

Он пошел рядом со мной, но не с Ирочкиной стороны, что, несомненно, было ловким маневром. Ведь он не знал, что я осведомлен о его притязаниях на эту прекрасную девочку.

— Виктор, как Вы думаете, можно ли прийти сегодня к Вам в гости? Мне очень хочется поприветствовать Ваших родных и поговорить с Верой. Воображаю, какой она стала большой и красивой! Конечно, не сейчас, но позже. Как Вы думаете? — И он с надеждой устремил свой взгляд на меня. В глазах у него была мольба и надежда.

Я ответил:

— Мы вернулись из отдыха только вчера. Мама пока никого не принимает. Исключение — для самых близких, Ириных родных. Однако приходите к нам ненадолго в 5 часов, мы проведем время в саду и, таким образом, не будем досаждать маме.  Приходите прямо в сад, мы с Ирой будем ждать Вас там, а уже потом на полчаса зайдем к родным.

Глаза молодого человека засветились радостью, и он благодарно пожал мне руку. По всей вероятности, он был искренен, но низменный инстинкт чувствовался в нем совершенно очевидно. Он проводил нас до дома и вежливо распрощался. Я понял, что он решил скрыть от меня свои чувства и любовь к Ире. Ну и пусть это будет их тайной. Ира была озадачена его поведением и страшно обрадовалась.

— Отныне я не отпущу тебя от себя, — сказала она, — ни на шаг. Я за тобой как за каменной стеной, — и благодарно пожала мне руку.

Не заходя в дом, мы отправились в сад. Каким близким, родным и любимым был он для меня сейчас! Я взял Иру за руку и потащил к мушмулиновому дереву. Ира руку не отняла, как будто это было естественно и просто — держаться друг за друга.

— Ирочка, — сказал я, — если я не писал тебе летом, то не потому, что забыл тебя. Было много причин и событий, они заняли меня всего, но главное — Матильда… Не думай, что я увлекся ею, ничего подобного, мной руководил только долг. Но вот сейчас, когда мы с тобой вместе, близко друг от друга, я сознаю, что такого друга у меня никогда не было и не будет в будущем. Дай я помогу тебе забраться на мушмулиновое дерево. Вот так. Сиди и слушай… Ты первая девочка, теперь уже девушка, которая стала мне другом. Я люблю тебя не потому, что ты такая красивая, умная и нарядная, — нет, не потому… Люблю за то, что ты очень хорошая, лучше не бывает. Сашу ты не бойся, я за тебя горой, если понадобится, раздавлю его в лепешку. Знай, что я очень сильный и ловкий физически, а он трус с подленькой душонкой. Живи, дыши спокойно! У тебя верная защита — несмотря на то, что у Саши за поясом кинжал. Во-первых, он не достоин тебя, во-вторых, тебе надо окончить Заведение и, безусловно, учиться дальше. Ты будешь известной, знатной женщиной. Другой я тебя себе не представляю. Я верю в тебя.

Затем я стал рассказывать о впечатлениях лета. Подробно, как не рассказывал раньше, описал свое отношение к Матильде и то, как заставил ее поверить в свое будущее. Это доставило мне величайшее наслаждение. Затем я поведал Ирочке о своем сближении с отцом, которого раньше, хотя и любил, но считал суровым и жестоким (по отношению к маме). Попутно мы лакомились мушмулой. Ирочка внимательно слушала меня, не пропуская ни одного слова, затем промолвила:

— Витенька, дорогой мой, самый верный друг! Я счастлива, что узнала тебя и что я тебе не безразлична. Когда ты рассказываешь, невольно вместе с тобой переживаешь всё так, как будто это происходит со мной. Ты бесконечно талантливый рассказчик, слушать тебя — одно удовольствие. Благодарю тебя за это, — она схватила мою руку и хотела поцеловать. Но я вовремя напряг мускулы, и получилось так, что это я поцеловал ручку Иры.

— Ты напрасно так высоко возносишь меня, — сказал я, — есть тысячи рассказчиков лучше, талантливее меня. Наверное, и у меня имеются какие-то способности. Перед такой девочкой, как ты, даже немой станет рассказчиком. Уж поверь мне! Не так просто Саша влюбился в тебя, ты — настоящее, не поддельное золото. Такой была, такой будешь всегда. Да смотришь ли ты на себя в зеркало? Наверное, ежедневно? Значит, ты знаешь, какая ты красивая, к тому же, еще и умная. С каждым днем, с каждым часом ты всё больше хорошеешь. Беда бедным мужчинам, уже один — Саша — с ума сошел. Одним словом, ты замечательная…

Так, то об одном, то о другом, то о третьем, мы болтали без перерыва битых два часа. Время было идти завтракать.

Все собрались в столовой и удивлялись моему отсутствию. Когда мы с Ирой вошли в столовую, нас приветствовали все члены семьи. Вера вскочила, ахнула от неожиданности и бросилась обнимать Ирочку. Она вскричала:

— Этот Виктор всегда опережает меня! Смотрите, он уже успел пригласить Ирочку. А какая она стала красивая — прямо мадонна с картины Рафаэля! Нет, гораздо красивее! Ирочка, родненькая, давай покушаем, и я арестую тебя для разговора со мной. Есть так много, что рассказать. Садитесь кушать и догоняйте нас. Но Витенька наш — молодец! Ну и прыткий же он. Успел раньше меня завладеть Ирочкой. Вы подумайте только!

После завтрака Вера увела Ирочку в свою комнату, а я занялся разбором почты. Были письма и для меня: два от Любочки, одно от Матильды и, удивительно, от Миши Котченко. Я схватился сначала за письмо от Миши, оно было грустное: отец его умер. Я сразу представил себе его строгое лицо. Его хоронили, как ссыльного, без почестей, без большой толпы провожающих — один Миша и кое-кто еще.

Я тут же вспомнил дедушкины похороны, массу людей, которые его провожали. Миша писал, что работает в мастерских, нигде не учится, только вечерами занимается сам. Удастся ли ему закончить среднюю школу? Надо написать: пусть приезжает к нам. Будет жить у нас, учиться в гимназии, выйдет в люди. Сегодня поговорю о нем с родителями.

Письма Любочки, теплые, родные, насквозь пропитанные дружбой ко мне… Ни с кем не подружилась! Девочки в гимназии — большие эгоистки и националистки. Русских мало, все капризные и злые. Мальчиков из других училищ не знает, не познакомилась. Наверное, таких, как я, не найдешь… Как тут не загордиться?

Письмо от Матильды оказалось грустное… Выяснилось, что написано оно было еще при мне, но нарочно отправлено мне в Кутаисии, чтоб я прочел его в день приезда. Оказывается, несмотря на все мои старания, Матильда невольно чуждается всех. Ей кажется, что все сразу замечают: она кривая на один глаз. Вот чудачка, с ее глазами можно очаровать кого угодно! Надо написать ей скорее и вновь вселить уверенность в себя.

Вера держала Иру у себя до самого обеда. Я же пошел в сад и сказал Петру:

— Петр, у меня к тебе просьба. К нам в гости будет приходить молодой офицер, Саша. Он не очень близкий знакомый нашей семьи, но по стечению обстоятельств станет посещать нас часто, пока не начнутся занятия в гимназии. Будь недалеко от нас, но так, чтоб он не заметил твоего присутствия. Возможно, потребуется твоя помощь.

— Я Вас, барин, не понимаю, — удивился Петр, — о какой помощи Вы просите? Чем могу я Вам помочь?

— Скажу потом, — сказал я, — пока просто будь поблизости…

Далее мы беседовали о саде. Я сказал, какие фрукты надо подать к обеду. Спросил, не приехала ли Света и так далее. К обеду пришли родные Ирочки. Мама встретила их приветливо, а повар приготовил праздничный обед с большим ассортиментом блюд. Вера посадила Ирочку рядом с собой, и я мог любоваться ею только издали. Какими красивыми подружками наградила меня судьба, просто диву даешься, как мне во всем везет!

Как это было принято у нас, за столом разговаривали взрослые, а нам, детям, хотя мы уже выросли, разрешалось отвечать на вопросы взрослых. Однако старые привычки отходили в прошлое, и, например, Вера тихонько разговаривала с Ирой, и иногда они смеялись.

Я обратил внимание, что к Ире вернулась ее самоуверенность, а растерянности как не бывало. Этому я очень обрадовался. После обеда, когда было уже почти 5 часов, Вера, Ира и я пошли в сад, как раз к тому месту, где я когда-то в щели между камнями нашел червонец. Здесь сидел Саша. Увидев нас, он радостно вскочил и подошел к Вере. Козырнул залихватски ей и поприветствовал остальных. Я увидел, как нахмурилась Ирочка и как между ее бровями легла складка. Вера дружески пожала Саше руку, взяла его под руку, и все пошли на набережную сада, где стояла новая беседка. Уселись на скамейку в ряд и начали разговаривать. Рион был спокойный мелкий, под стеной вместо воды лежала галька. Русло реки далеко отошло от стены.

Так в дружеской беседе мы провели время, сначала на набережной, затем в «беседке свиданий», затем в малиннике. Малины было много, мы вдоволь поели ее. Затем пришли в дом. Саша приветствовал моих родных и гостей, извинился, что пришел без официального приглашения, но что в сад его позвал я… Сели играть в карты. Через час Саша встал, распрощался со всеми и ушел. Вера тоже куда-то убежала. И мы с Ирой остались одни.

— Ирочка, — сказал я, — к Саше нельзя придраться: он вел себя как самый воспитанный человек. Тебя он ничем не скомпрометировал. Если ты будешь держаться общества, тебе ничего не угрожает!

— Витя, — молвила задумчиво Ира, — не верь ему, это всё притворство. Никогда нельзя быть уверенным в нем, он способен выкинуть что-либо ужасное… Я боюсь его и страшно ненавижу. Мне он, со своими торчащими усиками, со своей развязностью просто противен!

И взволнованно продолжила:

— Витя, мое терпение иссякает, я прогоню его, что бы он со мной потом ни сделал… Я стала бояться собственной тени. Из дома я никуда не могу выйти! Наедине Саша становится наглым, хватает меня за руку, хочет поцеловать. Говорит, что похитит меня, если я не соглашусь выйти за него замуж. Вот здесь его письма… — и она вынула из сумочки толстую кипу, перевязанную веревочкой.

— Возьми и прочти. Кстати, это документы против него, если он убьет меня. Я никогда не буду принадлежать ему, даже когда вырасту. Меня от него просто тошнит.

Конечно, я, как мог, успокаивал ее, но и мне стало как-то не по себе.

* * *

Однажды я рано утром был в саду. Через 3 дня начинались занятия в гимназии, и я хотел побольше времени побыть в любимом уединении. Было еще 7 часов утра, и я был удивлен, что по большой аллее прямо ко мне идет Саша. Поздоровавшись, он сказал:

— Виктор, я пришел к Вам по делу. Мне нужно поговорить с Вами и попросить совета. Вы большой друг Егоровой и, наверное, дадите правильный совет, может быть, поможете мне в обстоятельствах, которые выше меня… Скажу прямо: я давно и безнадежно люблю Иру. Для меня она всё: моя жизнь, моя судьба, мое будущее. Жизнь без нее для меня ничто — лучше смерть! Об этом я откровенно сказал Ире, описал безысходность моего положения и поклялся, что от отчаяния я покончу с собой… Я просил Иру выйти за меня замуж. Родные мои богаты: жизнь ее со мной будет раем! Любое, самое безумное желание ее будет выполнено немедленно. Но, увы, Ирочка, по-видимому, меня не любит! Даже больше: я ей неприятен, по крайней мере, так говорит она. Да Вы сами, наверное, замечаете, как относится она ко мне. Посоветуйте, как мне быть? Что сделать, чтобы девушка полюбила меня? Я знаю, что Вы богаты и Вам не нужны деньги. Но я буду самым верным Вашим другом и буду готов жизнь отдать за Вас, если Вы поможете мне!

— Саша, — сказал я, — чтобы завоевать любовь женщины, нужно ее заслужить. Я прочитал тысячи книг о жизни великих и не великих людей. Поверьте мне: Вы совершаете поступки, которые не помогают, а, наоборот, вредят Вам. Особенно женщины не любят назойливости, приставания и преследования. А Вы только и делаете, что следуете за Ирой по пятам. Где ваше благоразумие? А Ваше предложение о браке? Ведь Ире всего 14 или 15 лет. Она учится в Заведении св. Нины. Естественно, она хочет окончить учебу, может быть, поступить в университет в Москве. А Вы предлагаете ей всё бросить! Какая девушка не возненавидит человека, который предлагает ей подобное? Саша, Вы умный человек, а предлагаете глупость, даже преступление: в России сочетаться браком могут только совершеннолетние. Мой совет Вам: прекратите назойливые преследования, выкиньте из головы даже мысль о браке. Встречайтесь реже — ну, скажем, один-два раза в неделю — и ждите… Никаких разговоров о любви. Оказывайте внимание, исполняйте ее желания, будьте приятным, но знайте меру.

Саша сидел и молчал. Но по тому, как он покачивал ногой, можно было понять, что он переживает, а мой план ему не по душе… Он встал и промолвил:

— Ну, спасибо, я обо всем подумаю. Наверное, многое мне не понятно.

Как только Ира пришла к нам, я рассказал ей о визите Саши и нашем с ним разговоре. Она задумалась, а затем сказала:

— Он мечется и сам не знает, что предпринять. Твои слова, твой совет — пустой звук для него. Я боюсь его, он как зверь… того и гляди набросится или зарежет. Таким людям я запретила бы носить кинжал.

Ирочка была права. Саша как ни в чем не бывало в этот же день явился в сад и уютно устроился в нашем обществе. Только теперь, поскольку (как он думал) я узнал об его отношении к Ире, стеснялся он меньше и иногда касался опасной темы при всех. Ирочка при этом краснела и вскоре собралась в дом, чтобы побыть, как она сказала, с Верой. Саша помрачнел, но ничего не сказал, а только тоже заторопился домой. Когда он ушел, мы перестали торопиться и пошли в малинник, где малины было много, и она уже осыпалась.

— Что-то мне холодно, — сказала Ирочка, — пойди, дорогой, принеси накидку, а я еще полакомлюсь малиной.

Я побежал в дом, взял накидку. Однако на сердце щемило и росло беспокойство. Бегом я направился в сад. Уже у ворот я услышал крики о помощи! Кричала Ира: «Помогите, помогите!» Я побежал как можно быстрее. Еще издали я увидел фигуру Саши, который руками обхватил Иру за плечи, пытаясь прижать ее к земле. Ира сопротивлялась и отбивалась изо всех сил. Била Сашу кулаками, целясь в лицо, и кричала о помощи. «Негодяй, негодяй!» — выговаривала она через силу.

Меня охватила ярость. Руки сжались в кулаки. Глазами я искал какое-нибудь оружие. На бегу взгляд упал на небольшой топорик, которым Петр обрубал с деревьев сухие ветки. Он всегда был врублен в бревно в начале малинника.

— Мерзавец! — воскликнул я, выхватывая топорик из бревна. — Мерзавец! Подлец! Я убью тебя, мерзавец!

Размахивая топориком, я бросился к негодяю. В эту минуту я был страшен. Я был уже совсем близок: оставалось пробежать вдоль малинника не более 50 метров. Увидев меня, Саша выпустил свою жертву, сделал шаг в мою сторону, схватился за кинжал, но, посмотрев на меня с топориком в руке, вдруг как-то пригнулся и быстрой трусцой побежал к воротам. Бежал он согнувшись, трусливо, торопясь скрыться. А я мчался за ним, размахивая топориком, и кричал: «Подлец! Мерзавец! Я убью тебя, трусливая гадина!» Нас разделяло не более 15 метров, но он бежал быстрее меня. Видя, что мне его не догнать, я со всего размаху, как заправский индеец, запустил топориком, как томагавком[3], в негодяя. Топорик с лязгом врезался в дерево в двух шагах от убегающего человека. А я подбежал к дереву, одним махом выдернул топорик из ствола и бросился дальше. Выбежал из главных ворот на улицу, но беглеца уже и след простыл Услышав за собой гневный крик отца, я остановился. Мысли начали работать спокойнее, и я вернулся во двор, где лицом к лицу столкнулся с отцом.

Лицо его было неузнаваемым: глаза метали молнии, он кричал. Я никогда не видел его таким, не слышал такого его крика… Он кричал не своим голосом:

— Вот до чего ты докатился со своими фантазиями… со своими интригами… становишься преступником и убийцей!

Я не стал слушать его, а во всю прыть бросился, продолжая держать в руке топорик, обратно в сад, к Ире. На бегу крикнул отцу, что там Ира. Папа побежал за мной… Ира сидела на траве и плакала. Я закричал:

— Ира, дорогая, я не сберег тебя! Как я мог оставить тебя одну, как чутье не подсказало мне, что он может вернуться?

Быстро я встал перед ней на колени и начал целовать ее руки. Платье на Ире было разорвано, на одной руке открытая царапина, из которой сочилась кровь. Девушка плакала, как малый ребенок, со всхлипыванием и бормотанием… Подбежал отец, он тяжело дышал и не мог произнести ни одного слова. Однако понял, что произошло что-то страшное. Я продолжал успокаивать плачущую девочку. Прибежал Петр, растерянный и смущенный, и взял у меня топорик из рук, который я еще продолжал держать.

— Папа, я всё тебе объясню, только надо перевязать Ире руку. Видишь, как течет кровь… Петр, беги в беседку свидания и принеси аптечку! В ней есть бинты и йод. Мы сделаем пока временную перевязку. Ирочка, да не плачь, родная, ведь всё обошлось! Эта бешеная собака бежала, как трусливый заяц. Теперь конец. Он не посмеет явиться сюда вновь. Пойми, что всему приходит конец, вот он и пришел.

Здесь я подробно рассказал отцу обо всём, что кончилось таким вот происшествием. А ведь могло бы быть гораздо хуже, если бы я попал топориком в негодяя и либо убил его, либо сильно поранил…

— Витя, — сказал отец, — я никогда не видел тебя таким ужасным, ведь ты мог убить человека. Пусть мерзавца, подлеца, но это было бы убийство — и даже не совсем в порядке самозащиты. Однако обстановка остается тревожной. Петр, снеси эту записку в полицейский участок: пусть пришлют охрану из двух-трех полицейских. Все вы идите в дом и никого не пускайте. Я же поеду к губернатору и попрошу решительной помощи. Надо, во-первых, хулигана посадить на гауптвахту, а во-вторых, решить его судьбу и судьбу всех нас. Если нет начальника, то записку передайте, прошу Вас, Петр, дежурному.

Отец вынул блокнот и быстро настрочил записку. Петр помчался в участок, а папа уехал к губернатору. Я повел Иру в дом. Платье было разорвано во всю длину. Руку мы перевязали, вылив на рану почти всю бутылочку йода. Люля принесла чистый бинт и спирт. Рану еще раз промыли и хорошо забинтовали. Пришел полицейский и доложил, что их трое. Двое у входов в дом, третий в доме. Мама дала ему рюмку водки, и он ушел. Папы всё еще не было. Ира лежала на диване и дремала. Горничная сходила к родным Иры. В записке мама писала, что Ира споткнулась в саду, упала и поцарапала руку, поэтому мы оставили ее у нас на ночь, с тем, чтоб можно было наутро сделать, вторую перевязку, как только откроется аптека. На Иру надели Верино платье, протерли спиртом руки и лицо; Ира дремала… Прошел еще час, а папы всё не было. Почему он так задерживается? Начало темнеть. Люля приготовила три небольших бутылочки водки, сытые бутерброды и разнесла нашим охранникам. Вернувшись, сказала, что всё спокойно, никто подозрительный не появлялся.

Разбудили Иру. Первые слова ее были: «Где Виктор?» Увидев меня, успокоилась, поднялась и села пить чай. За чаем говорили о пережитом. Вдруг Ирочка заговорила:

— Опасность, и большая, грозит Витеньке. Выходить ему в эти дни никуда из дома нельзя, а тем более одному. Витя, обещай мне, что ты подчинишься такому временному заточению. Я беспокоюсь за тебя ужасно…

— Ирочка, — ответил я, — люди, которые убегают так, как убегал Александр, — это трусы. Помнишь, однажды он уже убегал подобным образом? Уверяю тебя, он сидит, прислушиваясь к каждому стуку, и ждет возмездия. Это не тот человек, который готовит мщение: он трус, трусом и останется…

В этот момент вернулся папа. Он был у губернатора, тот при нем вызвал начальника полка, где служит Александр. Начальник приехал через час. Когда ему рассказали всю историю, он возмутился и сказал, что немедленно разжалует Александра из офицерского звания в рядовые. Папа сказал, что это только ухудшит ситуацию. Тогда губернатор сказал, что нужно немедленно посадить Александра на гауптвахту и перевести его в другой полк, подальше от Кутаиси. На том и порешили.

— Теперь, — добавил папа, — нужно 2–3 дня соблюдать осторожность. Возможно, его сразу не найдут, и он от отчаяния отважится на другую авантюру. Завтра обо всем надо рассказать родителям Иры. Давайте ужинать и спать. Всем требуется отдых. Ира будет спать с Верой.

Быстро, кое-как, поужинали и разошлись по комнатам. Ира пошла с Верой в ее комнату, что рядом с лестницей во двор. Я почти сразу заснул как убитый. Ночью проснулся от внезапного шума. Этот шум раздавался с черной лестницы. Он становился всё громче и тревожнее. Кричала Люля. В предчувствии беды я вскочил и полуодетый выбежал на балкон, куда выходила дверь Вериной комнаты. В двери стояла Вера и плакала навзрыд. Оказывается, ночью из Вериной комнаты похитили Иру. Как это произошло, толком никто сказать не мог. Вера пояснила, что почувствовала холод, дуло из открытой двери. Тахта, на которой спала Ира, была вся сбита, подушка валялась на полу, одеяло все было скомкано, а Иры, дорогой Ирочки не было, не было и ее одежды. Вера клянется, что не слышала ничего: не было ни звука, ни стона, ни крика. Однако девочка исчезла. Прибежали родители, разбудили спавшую охрану. По-видимому, водка, которую Люля дала городовым, возымела действие: они спали и ничего не слышали.

Надо было немедленно организовать погоню. Полицмейстер поручил преследование отряду полицейских и взводу казаков. Погоня шла в двух направлениях: в стороны Они и Тифлиса. Я присоединился к онийскому отряду. Как я мог спать, когда должен был караулить Иру на балконе перед дверью Веры? От горя меня била дрожь, которую я никак не мог унять. Отряд казаков в 10 человек на резвых конях, не медля ни минуты, галопом двинулся вдоль реки Рион на северо-восток. Я объявил, что за поимку разбойника и освобождение жертвы начальник отряда получит 250 рублей, а каждый казак по 100 рублей. Это известие было встречено гулом одобрения.

По дороге мы спрашивали каждого встречного, не видели ли они группы всадников или линейки, которая бы ехала быстрее обычного? Никто подобной группы не встречал. Отъехав километров на 30, мы встретили женщину, которая видела 5 всадников: у одного на лошади сидела закутанная женщина, как будто спавшая.

— Группа остановилась в крайней сакле, — сказала она и добавила, — вот той. Вы можете их застать врасплох, но только не говорите, что это я указала вам на них.

— Вот тебе червонец, — воскликнул я, — спасибо. А мы немедленно окружим саклю. Парламентерам поручите передать приказ о сдаче.

И мы поскакали к сакле, которая находилась не далее километра от нас. Сакля имела мирный вид, никаких коней на привязи не было. На наш стук дверь открыл старик и сразу обмер. Он начал лепетать что-то о том, что ни в чем не виноват, что всадники, угрожая оружием, заняли саклю и были там 3 часа. Полчаса как они уехали в направлении Алпани…

— Была ли женщина жива и здорова? — воскликнул я, — Говори, старик!

— Жива-то, жива, но она, по-видимому, больная: всё время спала. Так спящую ее и увезли.

— Скорее на  коней — и в погоню, далеко они уйти не могли! — воскликнул я.

Теперь каждый встречный давал исчерпывающую информацию, пока мы не доехали до развилки дороги. Там мы разделились и помчались дальше. Первые встречные показали, куда повернул отряд. Вскачь повернули на правильную дорогу и продолжали погоню. Ехать было трудно: дорога шла в гору. И за поворотом нам представился отряд всадников, который в этот момент спешивался. Всадники побежали в гору за большие камни. Лошадей же они даже не успели привязать, и кони спокойно паслись на лужайке. От дороги до камней было не более сотни шагов. Спешившись и привязав коней, как своих, так и разбойников, командир отряда взял в руки усилитель громкости и объявил:

— Слушайте меня! Предлагаю выйти из укрытия, сложить оружие и сдаться: в этом случае вас ждет легкое наказание. Всякое сопротивление бессмысленно! Вы окружены и находитесь в ловушке. Любая стрельба лишь усилит наказание!

— Наши предложения такие, — послышался голос Александра. — Мы выдаем похищенную, а вы не требуете сдачи никого из группы. В противном случае мы будем сопротивляться до конца.

— Дайте сказать несколько слов, — воскликнул я. — Александр, Вы запутались и хотите погубить и себя, и своих товарищей, и, главное, Иру, которую Вы любите больше жизни. Есть возможность обойтись минимальным наказанием. Неужели Вы думаете, что ваши друзья не покинут Вас сейчас же? Ведь пока они отделываются сравнительно легко. Я обещаю, что губернатор наложит на них только строгий выговор! Без всякого наказания, без штрафа. Только выговор! Друзья, выходите сейчас же, немедленно! Вот вам мое слово!

Из-за камня вышли четыре человека и пошли в нашу сторону. Они сняли с плеч карабины, отдали их казакам и встали в отдалении.

— Нет, вы не арестованы. Наоборот, мне нужна ваша помощь. Я понимаю, только из дружбы вы включились в операцию похищения невесты. Я родился в Грузии, больше того, я родился в Кутаиси! Я уважаю законы и неписаные обычаи Грузии. Похищение невесты было для вас романтическим обычаем, не более. Помогите мне уговорить Александра выйти из засады, вынести Иру и присоединиться к нам. Конечно, наказание его будет суровое, но мой отец будет хлопотать, чтоб оно было смягчено.

Тогда один из банды Александра выступил вперед и громко прокричал:

— Александр, не усугубляй допущенную тобой глупость, в которую ты втянул и нас! Выходи скорее, всё может обойтись малой кровью. Мы, твои друзья, говорим от всего сердца: выходи скорее!

Из-за камня раздался выстрел, и говоривший схватился за плечо. Прогремел второй, раненый упал на землю. Все — и из группы, и из казацких рядов — схватились за ружья, готовые стрелять. Я поднял руку и приказал:

— Следуйте за мной. Надо его взять живым. Бежим врассыпную.

И я бросился вперед, за мной остальные. Я скинул карабин и бежал впереди, делая зигзаги то в одну, то в другую стороны. Александр продолжал стрелять. Люди за мной падали один за другим. Я был уже у самого камня, обходил его слева, как вдруг почувствовал удар в грудь, но продолжал бежать. Новый удар, прямо в сердце, уложил меня на землю. Я падал, падал — как будто в бездну…

И тут проснулся. Весь в поту, одеяло на полу, подушка сбоку, прижатая к стенке… Я вскочил и только тогда понял, что всё это был ужасный сон. Прислушался: в доме стояла мертвая тишина… Я тихонько пробрался на балкон, подошел к открытому окну Вериной комнаты и долго слушал дыхание двух человек. Только после этого сел на стоящий на балконе стул и просидел так до самого утра — наверное, часа три.

На дворе началось движение: жизнь нового дня разворачивалась как всегда. Весь озябший, я вернулся в комнату, лег в постель, чтобы скорее согреться, но спать уже не мог. Спокойно я ожидал, когда проснутся другие и можно будет узнать: отыскали ли Александра, как он? Откровенно говоря, мое озлобление против него прошло: мне было жаль чудака, причинившего себе и другим столько зла. У Веры было тихо, девушки спали. Это хорошо! Для Иры случившееся было большим потрясением, которое могло кончиться трагически. Александр, конечно, был сильнее Иры, и, не вернись я в эту минуту, наверное, он бы изнасиловал ее. Я даже думать не мог об этом, так это было страшно. Я сидел на открытой части балкона, когда ко мне вышел отец. Он, по-видимому, плохо спал: морщинки на лице, их еще не много, как-то сжались, лицо было строгое и напряженное. Он сел около меня и сказал:

— Я всю ночь не спал, думал. Как могло сучиться, что ярость затмила твой разум и ты готов был убить человека? Как это на тебя не похоже, как это грустно и чуждо культурному человеку. Объясни мне, как это могло произойти? Вся твоя жизнь впереди, ты талантливый, тебя ждет славное будущее: возможно, станешь известным звездолетателем, как ты мечтаешь, или всемирно почитаемым ученым. Много тебе дано — и многое с тебя спросится. Я ведь вижу, как легко всё тебе дается. Достаточно тебе прочитать стихотворение — и ты знаешь его наизусть. Ты в совершенстве знаешь иностранные языки. Ты успеваешь и в спорте — теннисе, бильярде, беге, гимнастике. Рассказчик ты отменный. Девочки тебя любят. Мальчики завидуют. Не буду перечислять все твои достоинства. Оказывается, одним преступным поступком ты можешь перечеркнуть всё это и потерять навсегда. Как ты думаешь, простит тебе кто-нибудь такое поведение? Ты еще не знаешь, как разволновалась мама! Она плакала потому, что очень любит тебя. Мне же, когда я увидел тебя с топориком в руке, стало страшно. Ты, сын, объясни мне толком, что же это было? Как мог ты, мой сын, докатиться до попытки убить человека — пусть преступника, но человека?

— Мне трудно словами объяснить, — сказал я в ответ на столь справедливые, казалось бы, слова, — то, что произошло! Но если бы обстоятельства повторились или на месте Иры была бы мама или ты, поверь мне, я действовал бы так же. Да и как иначе? Только физическое развитие и высокий рост помогли мне устрашить врага. Единственное, что мне не следовало делать — это метить прямо в Александра. Но я не метил в него, только хотел испугать. Ты это сейчас поймешь. Неужели ты думаешь, что я не сумел бы угодить топориком прямо в Александра, если бы захотел в него попасть? Из 20 метаний я попадаю в цель 20 раз! Я же бросил топор в дерево, находящееся в двух шагах от Саши. В дерево я метил нарочно, чтоб Александр слышал звон вонзающегося в дерево лезвия топора. А это значит, что в пылу гнева я понимал главное: убивать человека нельзя. Было еще одно обстоятельство, объясняющее весь ход случившегося: я знал, что Александр трус. Однажды на моих глазах он трусливо убежал от напавших на него пяти юнцов 14–15-летнего возраста. Напугав врага, я заставил его трусливо бежать от такого маленького мальчика, как я. Вот и всё.

— Витя, дорогой сынок, — сказал мне отец, — лучше и талантливей объяснить случившееся было бы невозможно. Я вновь уверовал в твою порядочность и сообразительность. Да, такого защитника Ира никогда и нигде не найдет. Ты ей верный друг, лучшего доказательства и не надо. А вот, легка на помине, идет Ирочка, виновница всей суматохи. Доброе утро, Ирочка, как спала?

— Спала я крепко и спокойно. Только проснувшись, я полностью осознала, от какой беды спас меня Ваш сын. Он изумительный и бесстрашный юноша. Таких парней на свете раз и обчелся. Витенька, дорогой мой друг, чем и как я могу отплатить тебе за мужество и бесстрашие, которые ты проявил вчера, спасая меня от негодяя, напавшего на беззащитную девочку? Таких негодяев надо подвергать самому лютому наказанию. Нет слов, чтобы выразить мою ненависть, мое презрение этому подлому человеку. Спасибо тебе, родной.

В глазах Ирочки стояли слезы, она с преданностью и любовью смотрела на меня. Запинаясь и сдерживая волнение, я ответил:

— Ирочка, то, что я сделал, сделал бы для тебя, такой прекрасной девушки, каждый знакомый.

Затем я подробно рассказал ей свой сон. Ира восторженно смотрела на меня: она как бы вместе со мной переживала происшествие. Папа тоже слушал внимательно и ласково кивал головой.

— Я уверен теперь, — сказал он, как только я окончил рассказ, — что иначе мой сын поступить не мог. Однако время узнать, как выполнено распоряжение губернатора, — папа встал, взял зонтик (шел дождь) и вышел из дома.

Вера взяла стул и подсела к нам. Затем на балкон вышла мама и присоединилась к нашей беседе. Бедная, она так сильно переволновалась за всех нас. На меня она поглядела с каким-то ужасом. Неужели ее сын может быть таким страшным, как ей его описали отец и Ира? Беседа шла о том, как и в каких деталях, полностью или не полностью, рассказать родным Иры о происшедшем. Все сходились на том, что о худшем лучше умолчать. К полудню вернулся папа. Виновник происшествия во всем сознался и готов понести любое наказание. Сейчас он сидит на гауптвахте. Послезавтра он уезжает в другой полк, просит только не оставлять его в Закавказье. Лучше всего на Дальний Восток или в Сибирь. Оставаться в Кутаиси он сам не хочет и не может. По-видимому, в нем заговорила совесть. Через несколько дней начнутся занятия, и жизнь войдет в свою колею. А страшное событие станет прошлым.

Занятия в гимназии начались 1 сентября и сразу захватили все свободное время. К кружкам, в которых я работал раньше, прибавился еще один — математический. Так что я приходил домой довольно поздно. Однако сразу после обеда я шел в сад, где в беседке читал книжки. Все уроки я учил только по утрам, вставая на 1,5 часа раньше остальных. С нетерпением ждал воскресенья, ибо по воскресеньям к нам приходила Ира на целый день. Все уже знали, что приходит она ко мне, и относились к нашей дружбе снисходительно. Когда в голову приходили интересные мысли, я писал Ире внеочередные послания и бросал его в общий ящик Заведения. Аккуратно писал и Любе с Матильдой. Письма к Любочке стали более спокойными, к Матильде также, и всё это — результат расцвета моей дружбы с Ирочкой. Я постоянно думал о ней, она мне снилась, и по воскресеньям я весь день был с ней. Только для нее я вычитывал в книгах самые интересные истории, происшествия и любовные драмы и рассказывал их в самых пылких выражениях.

Жизнь шла своим чередом. Я продолжал числиться первым учеником. По языкам учительница считала меня своим помощником и нещадно эксплуатировала меня, поручая заниматься с самыми отсталыми учениками, которые не могли, да и просто не хотели учиться. Мне было очень трудно, но всё же помогал я ей успешно. Она не знала, что я приносил французские детективы и только ими заинтересовывал оболтусов, и они стали преуспевать. Учительница восторгалась, я же смущался своим обманом. Но счастлив я был только по воскресеньям, когда приходила Ира. Целый день мы проводили вместе, но наговориться вдоволь не хватало времени. Дружба наша была настолько огромной, необъятной, что никакими словами не описать, никакими образами не воспроизвести.

Мама говорила мне, что такая дружба не естественная в моем возрасте, пусть я и созрел преждевременно. Что она имела в виду, тогда я себе еще не представлял. Инстинкты еще молчали во мне. Была бесконечная преданность, желание видеть Иру около себя, брать ее за руку, смотреть в ее глаза. Правда, иногда в сердце что-то сжималось. И все тело напрягалось от сознания ее присутствия здесь, возле меня. Как-то раз, уже весной, к нам зашла мать Иры и сказала, что муж ее должен на неделю уехать в Тифлис, а затем ей самой потребуется на 2 дня выехать к нему. У них в Кутаиси никого нет из близких. Не может ли Виктор побыть с ней две недели? После истории с Александром Ира стала пугливой. Когда уедет отец, она останется совсем одна, а по воскресеньям вдвоем с дочерью.

Мама решила помочь Егоровым и дала согласие. Конечно, я с радостью согласился. Ведь под моей охраной и защитой будут Ира и ее мать. В этот день уехал отец Иры, и я переехал в Ирин дом. Раньше я имел мало встреч с родными Иры. До знакомства с ее родными я с нетерпением ждал, когда можно будет пойти к Ире. Мать ее оказалась очень умной, начитанной женщиной, и мы интересно беседовали о русских и иностранных авторах. Она удивилась, увидев меня в их доме, а когда узнала, зачем я пришел, очень обрадовалась. Однако вид ее меня обеспокоил: яркий румянец окрашивал ее щечки, руки были горячие и глаза не здорово блестели. Измерили температуру. Оказалось, что у нее жар — 38,2. Мать заставила ее выпить горячий чай и уложила ее в постель. Надо было вызвать врача, но было поздно, и решили позвать его завтра утром. Я сидел у постели Иры и рассказывал разные истории. Ирочка слушала, но жар был большой, и мы решили дать ей поспать. Оставили ночник, а сами пошли по своим комнатам. Я спал в гостиной на диване, который был необъятной ширины и сказочно мягким.

Утром пришел врач. Осмотрел, послушал Иру и заявил, что это ангина. Прописал лекарства и ушел. Я оббегал аптеки (наша была закрыта на учет), взял лекарства, затем зашел домой, предупредил маму о болезни Иры и сказал, что буду за ней ухаживать, пока она не выздоровеет. Пусть Люля сходит в гимназию и предупредит, что эту неделю я пропущу и заниматься не буду. Мама начала было возражать, но я так грозно на нее посмотрел, что она вмиг согласилась с моим решением. Ведь действительно, за Ирой некому смотреть. Более того, мама согласилась прислать в помощники повара, чтобы он готовил нам обед.

К вечеру температура у Иры поднялась до 39,2. Страшно разболелось горло. Пришел врач и констатировал признаки дифтерита в сочетании с сильным воспалением легких. Ночь была тревожной. Больная была без сознания. Всю ночь просидел я около Иры. Она сильно кашляла. Перестала узнавать близких. Только меня видела, чувствовала и держала за руку, не отпуская ни на минуту. Вечером прилег поспать на 3 часа, затем всю ночь сидел у ее постели, давая лекарства, меняя компрессы и ледяной мешок с головы. Вечером доктор Топоров, который когда-то спас меня от смерти и которого мы срочно позвали, осмотрел больную.

— Доктор, — говорил я, — вы волшебник в лечении людей, помогите девушке. Смотрите, температура 40градусов. Только вы можете ее спасти. Сделайте всё, что можете, умоляю.

Доктор качал головой и говорил, что случай сложный. Дифтерит и одновременно воспаление обоих легких. Будем делать всё, что возможно.

Ира болела еще 5 дней. Жар не уменьшался, силы уходили… Я ни на минуту не отлучался от больной. Никого к ней не пускали. Я был тоже носителем инфекции. А Ирочке становилось всё хуже и хуже. Я был в отчаянии. О себе не думал. Всё о ней. Из Тифлиса приехал отец Ирочки. Родные совсем расстроились. Пал духом и я… На 7-ой день Ире стало совсем плохо, температура поднялась до 40,2. Девушка задыхалась, вцепившись в мою руку, и никого не узнавая.

На восьмой день Ирочки не стало. Умерла она как-то тихо, спокойно: просто перестала дышать. Пришел врач и констатировал смерть. А я всё сидел, как бы в забытьи, и держал в своей руке ее руку. Силой увели меня в другую комнату. Родные плакали, а я сидел и смотрел в окно, но ничего не видел… Какая-то страшная апатия охватила всё мое существо. Всё было безразлично и как-то враждебно мне… Так было и когда Ира лежала в гробу, такая молодая и красивая, и когда ее опускали в могилу… Я не проронил ни одной слезы, отвечал на вопросы машинально — как мумия из саркофага.

Итак, моего ближайшего друга, мою незабвенную подружку похоронили. Ее больше нет около меня. Для чего мне жизнь? Я сидел в беседке в саду и безучастно смотрел вокруг… Наш сад — он не нужен мне. Вера, мама, папа, братья, Люля — никто мне не нужен, никто… Еда — мне было противно смотреть на нее, книги — я не хотел их читать, воздух — я не хотел им дышать. И почему это так — я неделю просидел у изголовья больной дифтеритом, и не заразился, и не заболел сам?! Какая несправедливость. На 5-ый день после похорон Иры в сад, где я сидел у реки на набережной и смотрел на Рион, подошел отец, сел около меня и после долгого молчания сказал:

— Витенька, ты сильный, мужественный и здоровый юноша, и вдруг раскис, как баба, и совсем потерял здравый рассудок. Конечно, утрата для тебя была большая, очень уж вы с Ирой сдружились. Я понимаю, что забыть эту прекрасную девочку сразу нельзя. Но такое безысходное отчаяние не свойственно тебе. Просто ты забыл, что призвание человека на земле не только в преданности близкому, но и в служении стране, народу. Как тебе не стыдно так падать духом? Ты уже две недели не ходишь в гимназию. Забыл, что ты уже ученик 3 класса? Ты должен учиться. Приди в себя, дорогой мой.

Я поднял на отца пустой безжизненный взгляд, долго-долго смотрел на него, постепенно приходя в себя, затем снова опустил взор и сгорбился, как старик.

— Папа, оставь меня. Скоро я приду в себя. Обещаю тебе. Всё, что ты говорил мне, правильно. Дай моей душе переболеть, и она оправится от полученной раны.

Папа встал, покачал головой и ушел… Я остался сидеть.

Глава 17. Переезд

Каждую ночь со дня несчастья Ира снилась мне живой и здоровой. То мы вместе путешествовали по горам и лесам, и нам встречались разные препятствия, и мне приходилось защищать ее от злых призраков; то мы плыли на парусном боте, и ветер переворачивал бот, и мне приходилось вытаскивать Иру из пучины морской; то мы летели на звездной ракете, и мне приходилось спасать ее в ракетокрушении… Во всех снах возникали страшные ситуации, и мне приходилось затрачивать невероятные усилия, чтобы спасти Иру. Проснувшись, я каждый раз убеждался, что в жизни всё было хуже, чем во сне… Во сне Ира оставалась живой, в действительности же Ира мертва.

Стараясь освободиться от охватившего меня отчаяния, я вспомнил Джулию, которая утонула. Тогда я тоже был в отчаянии, но сумел справиться с собой. Сейчас реакция на трагедию была болезненней. Ира сильнее вошла в мою жизнь, в мое сердце. Мы были совсем малы, и вскоре наши пути разошлись бы. Но откуда тогда такая безысходность, такое отчаяние? И вот разгадка: я переживаю несчастье трагичнее, чем другие. Думая так, я понемногу приходил в себя, становился более спокойным, и сила воли возвращалась ко мне… С такими мыслями я пришел к отцу и сказал:

— Папа, завтра я иду в гимназию, напиши записку, что карантин кончился и мне разрешено ходить на занятия. Второе, что мы должны сделать, — это уехать из Кутаисииа в Тифлис, раз и навсегда. Мы это давно собирались сделать. Мне надо поступать в консерваторию. Грасильда Вячеславовна давно твердит об этом. Я, ты знаешь, не собираюсь делаться пианистом, но культурный образованный человек должен владеть музыкальным инструментом — для меня это рояль. Ты знаешь, что все вечера у меня будут свободны, ведь уроки я всегда учу по утрам. Значит, окончить консерваторию мне не составит труда. А сейчас давай съездим на кладбище к дорогим нам умершим, в первую очередь, к дедушке и Ирочке.

Отец был страшно обрадован моему пробуждению от отчаяния. Мы на извозчике добрались до кладбища. Под роскошным платаном лежали старики. Под маленьким зеленым холмиком была похоронена Ирочка. Я посмотрел на холмик, упал на него и впервые заплакал навзрыд. Слезы текли из моих глаз потоком, они лились без остановки, без конца. А потом я сидел на скамейке у этого маленького холмика и продолжал плакать. Плакал, как ребенок, которого сильно обидели. Отец стоял в стороне и как будто не замечал моих рыданий. Он дал мне вволю наплакаться.

Постепенно я затих и сидел молча, без слез. Прощай, моя подруженька, прощай, моя дорогая, ненаглядная, спи спокойно. Я благодарю тебя за всё, что ты мне дала. Наверное, в моих будущих победах на поприще науки твое имя будет светить мне ярким светом. Я никогда не забуду тебя. Я встал, подошел к отцу и сказал:

— Уезжать из Кутаиси нам надо скорее.

Мысль об отъезде стала мощным двигателем всех наших действий. Мама лелеяла эту мысль давно. Боялась, что наш сад, который мы так любили, удержит нас в Кутаисиие надолго. Мое непоколебимое решение об отъезде явилось толчком для принятия окончательного вердикта об отъезде, и началось приготовление к переезду в Тифлис. Надо было позаботиться и о тифлисском жилье. Не откладывая, папа тронулся в путь с наказом снимать квартиру с хорошим садом — по возможности, не далеко от центра.

К сожалению, такой наказ был неосуществим. В Тифлисе все садовые участки были предельно застроены красивыми особняками, но с маленькими садиками. На примете имелась подходящая квартира на втором этаже дома 57 по ул. Александровской (впоследствии — ул. Калинина) рядом с костелом. В квартире было 6 больших комнат площадью около 150 кв. м. и с высотой потолков в 4,5 м., с галереей и балконом на улицу. Конечно, квартира была хуже Кутаисской, но папу соблазнил вид на сад костела, тихость и провинциальность этой улицы. Однако квартира освобождалась только через год. Наконец папа принял решение и заключил договор на аренду этой квартиры через год, а на ближайшее время была снята квартира на Андреевской улице, параллельной Александровской, — тоже неплохая, на третьем этаже, немного меньшей площади.

Итак, мосты были сожжены. Надо было готовиться к переезду. К этому времени мама ждала пятого ребенка. Папа ожидал, что для равновесия родится девочка!

Служебные помещения в Тифлисе были много меньше Кутаисских, и пришлось взять с собой только двоих слуг — повара и горничную. Люля давно уже считалась членом нашей семьи и в штат прислуги не входила. Квартиру в Кутаиси мама оставила на попечение помощника повара и Петра-садовника, которому прибавили жалованье за опеку квартиры и сада. С садом было жалко расставаться, но что поделаешь — судьба.

Однажды я сидел в «беседке свиданий», опустив голову на книгу, которую читал. Думы были об Ирочке. Вдруг почувствовал, что кто-то стоит рядом. Подняв голову, увидел рядом с собой Свету. Она стояла и жалостливо смотрела на меня. Я вновь опустил голову, а Света сказала:

— Витя, я много раз была в саду и так стояла около тебя, но ты не замечал меня, ты совсем не видел меня, как будто меня не было около тебя. Ты был как мертвый, и мне было так жаль тебя. Это правда, что твоя подружка Ирочка умерла? Что ее уже нет в живых? Но с тобой я, которую ты не замечаешь, но которая тебе верный и преданный друг! Скажи, что тебе надо, и я сейчас же принесу это тебе. Всегда, когда я буду нужна тебе, крикни через улицу — и я сейчас же приду к тебе. А ты больше не горюй, я всегда с тобой.

Милая девочка, если бы она знала, как мне не хватает Ирочки! Как сильно я по ней тоскую…

Сборы были долгими. Все не могли решить, например, вопрос: вести ли мебель с собой или же купить в Тифлисе новую? Наконец, постановили ничего не перевозить, а всё купить на месте, чтобы можно было из Тифлиса выезжать в Кутаиси, как домой. Папа договорился с директором Реального училища о переводе меня в 4-й класс. От дома до училища было километра полтора, так что на дорогу в оба конца требовалось не более 30 минут.

Каков же итог моего проживания в Кутаиси? Я был учеником 4-го класса, учился на отлично и хорошо знал два иностранных языка: французский и немецкий. Я был начитанным юношей высокого роста, с выразительным лицом. Внешность выразительная, вполне интеллигентная — типичный сибиряк. Фигура худощавая, стройная, с хорошо развитой мускулатурой, волосы русые на пробор с упрямо торчащими пучками непокорных прядей, глаза серо-голубые, не очень большие, но тоже выразительные. Характер твердый и бесстрашный, настойчивый, резкий, даже вспыльчивый. При самозащите я мог прийти в ярость. Склонный к увлечениям, к влюбленности с первого взгляда, я был доброжелателен во всём, чутким к чужому горю и стремился творить добро. Уже в 12 лет, обладая большими способностями и талантами, я был исключительно начитанным человеком, выдающимся рассказчиком, легко усваивал научные знания (математику, физику и механику), успешно музицировал, став впоследствии учеником консерватории по классу пианино, достиг больших успехов в спорте (теннис, плавание, гимнастика) и в целом представлял собой юношу, имеющего на вид не менее 15 лет, подготовленного к восприятию всех даров и зла последующей жизни.

Конец

[1] Главы 1–4 см. «Нате» №3: Жизнь в борьбе — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 5–8 см. «Нате» №4: Жизнь в борьбе — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 9–11 см. «Нате» №5: Жизнь в борьбе — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 12–13 см. «Нате» №6: Жизнь в борьбе — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Предисловие М.В. Михайловой: Яркая жизнь — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[2]Джиу-джицу, или Джиу-джитсу, точнее Дзюдзю́цу — общее название, применяемое для японских боевых искусств (Прим. М.В. Михайловой).

[3] Боевой топор североамериканских индейцев.

28.01.2024

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Виктор Михайлов

Глава 14. Мой дедушка умер

Учеба шла своим чередом. Быть первым учеником было для меня привычкой и не доставляло никакого удовольствия. Учить уроки мне было легко. Разнообразие в мою жизнь внесло появление Светы. Эта девочка, жившая на Заводской улице, проникла в наш сад через ту же потайную щель, что когда-то и Тамара. Так же, как и Тамару, я поймал ее за поеданием малины. Но только она нисколько не смутилась, а просто сказала:

— Ну что же, я уйду, если хочешь.

— Нет, не уходи, я рад тебе. Кушай малину, сколько хочешь. Я скажу Петру, что ты моя гостья.

Свете было 11 лет. Она училась в гимназии, всего на один класс старше моего. Девочка она была умная, очень развитая, хотя мать ее была прачкой. Мы подружились. Я наказал Петру-садовнику, чтобы он разрешил ей бывать в нашем саду и лакомиться фруктами. Петр был очень недоволен этим наказом, но выполнял его. Каждый день после обеда я шел в сад с желанием повстречаться со Светой, но приходила она не часто, поскольку должна была помогать матери. Никому дома я о Свете не говорил, даже Ирочке, которая приходила к нам каждое воскресенье. Мы говорили со Светой о Любе. Я показывал ей Любины письма, мы вместе старались угадать, что кроется под тем или другим выражением. Письма были строгие, без сентиментальностей, и походили, скорее, на отчет о прожитых днях. Я же писал ей письма, полные нежности и любви, вкладывая в них всё, что было на душе, — писать иначе я не умел.

Дружба Ирочки была твердой, надежной, и никаких упреков она не высказывала за то, что я переписывался с Любочкой. Конечно, своих писем к Любочке я Ирочке не показывал. Так прошла зима, по существу, не ознаменовавшаяся никакими событиями. Только вот паводок этого года был особенно сильный и даже немного подмыл с угла нашу подпорную стенку, но дедушка сейчас же отремонтировал ее и даже сделал в этом месте выступающий бок. Зимой, когда сад освободился от листвы, он уже выглядел не так красиво, и мы ходили туда реже — главным образом, в беседку или на набережную. Поэтому встречи со Светой стали редкими и непродолжительными. Я узнал у Светы ее фамилию и номер дома, чтобы не потерять ее так же, как когда-то Тамару.

Приближалась весна, и мы начали обсуждать перспективу летнего отдыха. Мнения расходились. Я предлагал ехать на взморье, полагая, что туда поедут Татьяна Васильевна с Любой. Вера стояла за Кисловодск. Папа предлагал ехать на Балтийское море в Карлсбад. Мама не имела четких намерений, но говорила о Сухуме и о нашем там имении. Возможно, что ее желания были самыми правильными: пора было взглянуть на плантации под табаком. Однако никакого решения вынесено не было. Обо всем этом я написал Любочке, спрашивая, куда собираются ехать они и не правильнее ли было бы нам всем ехать в одно место. Ответа не было, между там, через месяц предстояло закончить курс второго класса в гимназии и перейти в третий. Я учился на круглые пятерки, и школьные дела меня нисколько не беспокоили. Теперь я больше бывал в саду, наблюдая, как набухают почки на деревьях и зеленеет трава. Иногда помогал Петру в подметании аллей. Их было много, и это был тяжелый труд.

Однажды, когда я был в саду, прибежала Люля и позвала меня домой. Я был удивлен, потому что еще было рано пить чай и я совсем недавно ушел из дома. На мой вопрос Люля ничего не сказала, но я видел, что она страшно обеспокоена и ее глаза мокрые от слез. Я всполошился, но Люля ничего не говорила, только твердила: «Скорей, скорей…» Дома никого не было. Младшие дети — Сережа и Коля — были в детской со своей няней (старушкой, приставленной к ним мамой). Люля привела меня в столовую и велела сидеть и никуда не выходить.

— А где же Вера? — спросил я. — Что случилось, Люля, почему ты мучаешь меня и ничего не говоришь? Это жестоко! Я не знаю, что и подумать!

— Мама наказала мне ничего тебе не говорить, — сказала через силу Люля, — но я не в силах молчать. Знай же: дедушка умер.

И она зарыдала, громко всхлипывая и размазывая кулаками слезы на лице. Сначала я опешил, ничего не понимая, потом зарыдал и начал кричать:

— Я хочу к дедушке! Я хочу быть около него! Он любил меня больше всех. Он хотел, наверное, чтобы я был с ним, около него, когда он будет умирать!

Я вскочил, намереваясь бежать к дедушке, но Люля схватила меня и стала удерживать силой. Я, рыдая, старался вырваться и бежать, сам не зная куда.

— Да погоди же ты, — выкрикивала Люля, — некуда тебе бежать. Дедушка умер. Ты ничем помочь ему не можешь. Сейчас его обмывают и ставят на помост. Скоро принесут цинковый гроб, и его туда уложат. Умер дедушка мгновенно от удара, и, наверное, даже не осознавал, что умирает. Да, это большое горе, но ты уже мужчина и должен перенести утрату мужественно… Посиди! Поплачь. Слезы облегчают боль.

И я плакал навзрыд, и никак не мог успокоиться, и слезы текли из глаз. От меня уходил любимый, обожаемый, боготворимый мной человек, и я не мог смириться с этой утратой. Пришла Вера, вся заплаканная, с красными глазами, обняла меня, и мы продолжали плакать вместе.

— Вера, — спросил я, — ты видела дедушку? Какой он? Он не сердился, что я не попрощался с ним?

— Нет, родной, меня к нему не пустили. Только маму и папу. Сказали, чтобы Люля пришла с чем-то помочь.

Люля услышала, что сказала Вера, и сейчас же побежала туда. Вскоре привезли цинковый гроб и понесли его в гостиную. Нам наказали сидеть в Вериной комнате и никуда не выходить. Маму я увидел только поздно вечером. Она взяла меня за руку и повела в гостиную — самую большую комнату нашей квартиры. Дедушка лежал весь в цветах: Петр принес из оранжереи лучшие и сам украсил гроб. А дедушка был как живой, только глаза его были закрыты, и руки сложены на груди, держа золотой крест. Мне захотелось поцеловать дедушкину руку, и я сказал об этом матери. Она разрешила. Я наклонился и припал губами к дедушкиной руке. Рука была холодная и пахла цветами. А я продолжал целовать, целовать и целовать такую дорогую мне дедушкину руку, пока мама не подняла меня от нее.

— Довольно, — сказала она, — не тревожь дедушку, ему теперь нужен только покой.

А у самой глаза полные слез. Невозможно было удержаться, и я зарыдал опять, вытирая глаза кулаками. Я устроился на скамеечке у ног дедушки. Слезы все текли и текли… Когда близкий бывает долго больным и затем умирает, утрата его не так мучительна. Но ты, дедушка, которого я видел здоровым еще утром, теперь лежишь в гробу мертвым. Зачем ты нас покинул? И я рыдал, не в состоянии успокоиться. Люля насильно отвела меня в спальню, сказав:

— Мама наказала тебе сейчас же ложиться в постель и спать. Все и так измучены, не растравливай живую рану. Ничего не поделать: дедушка был уже старенький, ему пришло время умирать. А что делать тем, к кому смерть приходит в 20 лет? Вот когда приходит настоящее горе… Ложись и спи.

И я лег в постель, но заснуть никак не мог. В глазах стоял гроб с дедушкой, таким близким и утерянным навсегда. Везде — в домах, им построенных, в аптеке, им созданной, в саду, им выращенном — живет его душа, его воля… Как же мы будем жить без него? И, уткнувшись в подушку, я лил слезы и промочил ее всю: переворачивал с одной стороны на другую, пока не заснул.

Проснувшись утром, я вновь осознал огромную утрату, которую мы понесли, но слез больше не было, и, сжав губы, я молча натянул на себя одежду и вышел на балкон.

Все колонны, поддерживающие веранду, были обтянуты черным крепом. Это, наверное, папа потрудился, чтобы отразить общую печаль. Во дворе было много народа: они входили во двор, о чем-то говорили шепотом, качали головами и уходили. В Кутаиси все давно знали дедушку, слышали о его благотворительности. Многим, у кого не было денег, он отпускал лекарства бесплатно. Приходили во двор знавшие его, приходили и не знавшие — потому, что он был в Кутаиси почетным человеком. Я об этом никогда не задумывался, и только сейчас во всем убедился сам:

«Дедушка, любимый, милый мой дедушка, — обращался я к нему мысленно, — не только для нас, твоих близких, тяжел твой уход… Смотри, как грустят люди, которым ты помогал, и те, которые только слышали о тебе. Мир праху твоему! Знамя добра, которое нес ты, теперь за тебя понесем мы».

Люля провела меня в гостиную к гробу, и я стоял там, в то время как в комнату входили незнакомые мне люди, клали цветы, смотрели дедушке в лицо, крестились, что-то шептали и потом уходили. Их место занимали новые. Пришли священник с дьяконом и начали панихиду. Люля сказала, что панихида будет совершаться три раза в день. Похороны назначены на послезавтра на новом кладбище. Хоронить дедушку будут вместе с его женой, останки которой перенесут со старого, уже закрытого кладбища. Дедушка и бабушка будут похоронены вместе. Мне было совершенно непонятно, как это можно откапывать, переносить и вновь хоронить человека, умершего восемь лет тому назад. Но такова была воля дедушки, которую он неоднократно изъявлял маме и папе. В этот день и в последующий я в гимназию не ходил. Питались кто как мог, в неустановленные часы. Кушали приготовленное поваром, который ходил во всем черном и иногда смахивал с лица слезу. Он очень любил дедушку, как и вся прислуга.

На следующий день мы поехали откапывать бабушку. Больше всех волновался папа. Ведь когда хоронили бабушку, на нее надели дорогие золотые украшения: серьги, кольца, браслеты. Окажется ли это все в истлевшем гробу? Папа нанял рабочих, которые производили откапывание бабушкиного гроба. Мы все стояли наверху. Новый гроб, украшенный цветами, стоял тут же. В него должны были переложить останки бабушки и сейчас же его заколотить. Откапывали медленно. Когда ломы и лопаты застучали по чему-то металлическому, стало ясно, что это цинковый гроб, в котором хоронили бабушку. Папа кричал рабочим, чтоб откапывали гроб со всех сторон и вытащили его целиком наверх, что рабочие получат за старание 100 рублей. Это в те времена составляло 100 золотых рублей, и рабочие старались. Наконец гроб целиком подняли наверх. Все-таки цинковые гробы — весьма прочная штука. Загремели молотки, и крышка гроба отлетела с треском в сторону. Из гроба пахнуло тленом. Мне страшно хотелось заглянуть в гроб, но взрослые оттеснили меня в сторону. Все застыли, только было слышно шуршание рук рабочих, которые перекладывали кости бабушки в новый гроб. Увы и ах! Никаких драгоценностей не было. Рабочие были надежные, да и действовали прямо на глазах папы, мамы и Люли, и ничего скрыть было нельзя. Да! Сокровища исчезли полностью. Старый гроб был осмотрен тщательно и надежно: сокровищ не было и в помине. Папа очень разволновался и кричал на рабочих. Рабочие переминались с ноги на ногу, топтались и молчали. Тогда вмешалась мама и сказала:

— Василий Иванович, чего ты так волнуешься и кричишь? Золото выкрали либо при погребении, либо ночью потом, раскопав могилы без свидетелей. Ты же сам говорил дедушке, что это безумие — класть в гроб золото и драгоценности. Мы тоже это знали и предупреждали. Чего теперь волноваться и кричать на безвинных рабочих? Вынимай 100 рублей и плати. Им это полагается. Пусть только сначала забросают могилу землей. Нельзя же так ее оставлять.

Папа сник, замолчал и затем велел забрасывать могилу землей. Рабочие обрадовались, быстро засыпали могилу и утрамбовали землю. Папа дал им 100 рублей, и они с благодарностью посмотрели на маму: ведь это она нашла выход из положения и наградила рабочих по-царски. Рабочие подняли гроб, и вся процессия направилась к новому кладбищу, где гроб с бабушкиными останками должен был простоять до утра. На всякий случай священник приставил к гробу чтеца, который заунывным голосом пел псалмы в течение всей ночи. Мы же поехали домой: надо было успеть на панихиду по дедушке. Я снова начал плакать, но Мама строго посмотрела на меня и сказала:

— Слезами горю не поможешь, перестань плакать. Дедушка оттуда рассердится на тебя. Перестань, говорю.

И я силком заставил себя успокоиться и умолкнуть. Слезы высохли у меня на глазах, и я спокойно смотрел по сторонам. На панихиду пришло много народа, знакомые и незнакомые. Поместить в зале всех не удалось, открыли дверь в папин кабинет, столовую и детскую комнату. В этот день нас уложили спать, как только стемнело. Спать не хотелось, и я начал думать, что и как будет дальше.

«Наверное, на похороны приедут завтра Бялусские и Апели — всего 12 человек. Кто их будет встречать, кто устраивать? Надо будет держаться бодро и не плакать. Пусть плачут женщины: таков уж их удел. А будут ли плакальщицы? Здесь это принято, но ведь мы культурные люди и не должны подчиняться старинным обычаям?»

Так, лежа в постели, я постепенно заснул и утром проснулся чуть свет. Встал, оделся и побежал в столовую чего-нибудь поесть. Здесь уже были Вера и Люля. Они наспех пили чай. Папа поехал встречать теток Лелю и Аню с детьми и, наверное, с мужьями. Похороны были назначены на 10 часов утра, но уже сейчас весь двор был полон людьми. Люди стояли на улице и ждали выноса гроба. Папа заказал духовой оркестр, и музыканты сидели в подъезде.

К 10 часам прибыли наши родственники из Тифлиса и Батуми. Их приехало не 12, а 10 человек. Они возложили цветы на гроб дедушки. Кроме того, это они попросили папу заказать огромные и дорогие венки, которые уже лежали на гробу. Места для венков у гроба уже не было, и венки стали устанавливать в кабинете и столовой. Все были в глубоком трауре. Женщины плакали. Мужчины стояли суровые и молчаливые. Священник с дьяконом отслужили заупокойный молебен и прочитали последнюю молитву. Затем открытый гроб, крышку гроба и бесконечное количество венков вынесли на улицу, установили на катафалк и тронулись в путь. За ними в фаэтонах двинулись и мы. Наверное, для Кутаиси это было самое грандиозное погребение: вся Кутаисская знать следовала за гробом дедушки.

И вот мы приехали на кладбище, дедушкин гроб внесли в часовню и поставили рядом с гробом бабушки. Отпевали покойного долго, помянули и бабушку. Прощались с дедушкой все. Сначала подходили мы, члены его семьи, наклонялись, крестились и целовали руку. Я тоже надолго приник к его руке, пока папа не оторвал меня.

— Прощай, дорогой, любимый дедушка. Если я стану писателем, то напишу о тебе всё: от твоей молодости, когда ты украл себе в Англии красавицу-жену, до последних дней твоей жизни, когда ты со слезами на глазах на берегу Риона рассказывал нам о своей молодости, о своей дорогой Диночке, которая будет покоиться рядом. Хорошо ты жил — и умер, наверное, легко, никого не обременив уходом за тобой. Я же буду бережно сохранять созданный тобой столь прекрасный сад и все дома. Спи спокойно! Я буду продолжателем твоей воли, я вырасту сильным, стану знаменитым и всегда буду говорить, что во мне воплотился дух моего знаменитого дедушки.

Наконец прощание закончилось, гробы дедушки и бабушки герметично закрыли и понесли на кладбище. Здесь была вырыта большая глубокая могила, обрамленная каменной кладкой. Один за другим оба гроба на канатах опустили в могилу и сверху уложили четыре тяжелых плиты, затем могилу засыпали землей. Говорили, что памятник будет готов через месяц, и его сразу установят, что гробы надежно защищены тяжелыми камнями-плитами. Памятник будет сделан из какого-то редкого чистого мрамора: за него заплатили несмертные деньги. Папа говорил потом, что похороны дедушки буквально разорили маму. Но это были пустые слова. Дедушка оставил завещание, по которому львиная доля его богатства досталась маме, его любимой дочери, которая, выйдя замуж, не покинула его, а осталась при нем, скрашивая его старость.

После себя дедушка оставил кутаисские дома с нашим садом, аптеку в Кутаиси, сухумские земли под табаком и наличные деньги в банке — маме; дом в Батуми, аптеку в этом доме, дачу на Зеленом мысу — тете Леле; участок земли под рощей за новым кладбищем в Кутаиси, аптеку в Баку — тете Анне.

Здание кутаисской драмы дедушка завещал городу Кутаиси; завещал городу и известную сумму денег на расширение и благоустройство городского бульвара. Он хотел, чтобы городской бульвар был отделан и ухожен с такой же тщательностью, как и наш сад.

Похороны были окончены, теперь избранные люди города и все близкие и знакомые должны были собраться в ресторане гостиницы «Колхида» на поминки. Папа твердил, что — языческий обряд, противный культурному обществу, но мама была непреклонна. Она дала на поминки 5 тысяч рублей и, конечно, поступила правильно, поскольку сохранила расположение губернатора, полицмейстера и других начальников города. А без этого содержать в центре города такой сад, как наш, было бы совершенно невозможно. Нас на поминальный вечер не взяли: на нем были только взрослые. Но мама мне все подробно рассказала — и что сказал губернатор, и что говорили начальники и попечители города. В конце концов, папа согласился, что поминание было необходимо: имя и деятельность дедушки в угоду и славу города были закреплены и записаны в сердцах всех жителей. В память дедушки на следующий день в газете был помещен некролог и дано описание вечера и выступлений отцов города на панихиде. Отдельно было сообщено и о его посмертной воле сделать пожертвования для Кутаиси, чем он и завершил свою жизнь.

Наш домашний врач Топоров удивлялся, что могло вызвать, как он выразился, «инсульт». Он осматривал дедушку и выслушивал его буквально за несколько дней до смерти и ничего подозрительного ни в сердце, ни в легких, ни в кровообращении не нашел. Пульс, давление, дыхание были нормальными. Он думает, что нечто неизвестное сильно дедушку взволновало, давление крови внезапно сильно поднялось и сердце не выдержало… Так или иначе, смерть пришла внезапно, что стало дедушки лучшим выходом.

Мама была взволнована еще и другим. Завещание дедушки было написано за год до смерти, и она хорошо понимала, что распределил дедушка свои богатства неравномерно. Самым несправедливым, по ее пониманию, было то, что ей он оставил почти половину своего состояния. Как восприняли это ее сестры Леля и Анна? Поймут ли они дедушку или же вообразят, что мама как-то повлияла на него? Ведь ничего такого на самом деле не было. Папа уверял маму, что она зря волнуется, что ее сестры прекрасно знали, что дедушка, как и бабушка Дина, свою первую дочь любили особо сильно. Леля и Анна же, как вышли замуж, сразу же уехали от него, хотя и жили в Кутаиси в его доме богато, со всеми удобствами, и дедушка ни в чем им не отказывал. Успокоилась мама, только когда узнала, что ее сестры довольны полученным наследством, а большего и не ожидали.

Так или иначе, жизнь скоро вошла в свою колею, однако мама твердо решила наступающее лето провести дома в Кутаиси, каждые три дня посещая могилу своих родителей. Люба с матерью уехали отдыхать в Сухуми — наверное, они полагали встретиться там с нами, но судьба решила иначе. По существу, я не очень этому огорчался и большую часть времени проводил в саду, встречаясь со Светой, которая, естественно, никуда летом не выезжала. Я с нетерпением ждал необычайного события — появления кометы Галлея. Об этом много было уже написано ранее, но надо и здесь упомянуть, что я усиленно занялся космографией, чтобы встретить это событие вооруженным научными знаниями; тем более, что комета будет видна в полном ее блеске, так как пройдет над нами вечером при темном летнем небе. Все произошло так, как и ожидалось. Комета со своим роскошным хвостом занимала половину неба и была хорошо видна: стоило только поднять голову и посмотреть на небо.

Жители наших домов стояли кто во дворе, кто на балконе, устремив взоры вверх. Я же ходил от одной группы к другой и рассказывал про размеры кометы и особенности ее полета: что к земле она опять приблизится только через 76 лет, когда нас уже не будет в живых[2].

Вскоре мы пошли в гимназию. Я — теперь уже в третий класс. Верочка и Ира были в пятом классе и начинали смотреть на меня покровительственно, хотя я не мог понять, почему: ростом я был уже выше их, развит и начитан был, несомненно, сильнее.

Что касается моей переписки с Любой, то она продолжалась по-прежнему. Люба посылала мне подробные отчеты о своей жизни: с кем встречается, как совершенствуется в музыке и пении, кто за ней ухаживает, как она (это было ею подчеркнуто красным карандашом) ни на кого не обращает внимание и много читает. В конце маленькая приписка: «Знай, что тебя я не забываю и жду встречи».

Мои письма были совсем иными: они были полны пылких признаний в любви и дружбе и уверений в том, что я во всем сильно стараюсь ее нагнать. В чем именно — я и сам не понимал, ведь возраст другого нагнать нельзя. Мои излияния шли от сердца, Света в нем места ни занимала никакого. Просто с ней мне не было скучно. Я питал надежду, что в следующем году летом мы с Любой обязательно проведем отдых вместе. Об этом я неоднократно говорил с мамой, и она поддакивала мне, но, видимо, машинально. После смерти дедушки на нее легли разные финансовые заботы, в которых папа принципиально не хотел принимать никакого участия.

А трудности заключались в следующем: приехал управляющий сухумского имения и заявил, что оно в этом году дало убыток, кажется, 32 тысячи рублей, и их надо выдать ему сейчас же наличными. Мама была поражена, однако была принуждена выдать чек, хотя Люля уверяла ее, что управляющий жулик и никаких денег выдавать не следует. Аптекой некому было управлять. Помощник дедушки все время тянул деньги — конечно, не такие большие, как сухумский управляющий, но тоже немалые. Квартиранты выплачивали квартплату не аккуратно. Все это очень беспокоило маму. Счет в банке таял не по дням, а по часам. Я жалел маму, но что я мог сделать? Ведь я ничего не понимал в денежных делах, да меня все равно и не стали бы слушать.

Глава 15. Происшествие в Карлсбаде

В конечном итоге мама решила продать сухумское имение и попросила это сделать Никодима Антоновича Бялусского. Дядя Никодим охотно взялся за это дело. Он поехал в Сухуми и быстро нашел хорошего покупателя, который согласен был заплатить за имение 280 тысяч рублей. Дядя писал, что имение стоит больше, но надо ждать случая. Если же мама с предложенной суммой согласна, он оформит купчую теперь же. Кроме того, он писал, что управляющий жулик и обманул маму, сказав, что имение дало убыток. Дядя проверил все расходные книги и убедился, что имение дало не убыток, а прибыль 42 тыс. рублей, которые ей перечисляются. Что касается денег, которые мама выдала управляющему, то эти деньги, наверное, пропали, поскольку управляющий заявил, что получил их от мамы в поощрение за хорошее управление имением. Дядя уволил его, но отдать его под суд не удалось: трудно было доказать, что мама без документов, лишь по просьбе управляющего, дала ему наличными такую сумму. Дядя просил маму больше никогда не выплачивать крупных сумм без согласования с ним.

Мама написала дяде, что она не требует от управляющего никакого возврата денег. Он служил дедушке более 15 лет и, наверное, его не обманывал. А, если он обманул такую дуру, как она, то поделом ей. Жаль, что ее муж не хочет ей помогать. Однако наличных денег в сумме с деньгами, поступившими из Сухуми, хватит с лихвой на всю жизнь. Бедная мама! Как глубоко она ошибалась и как быстро ее деньги в банке обесценились! Но об этом позже.

Следующим летом мы поехали, как советовал папа, в Карлсбад (теперь Карловы Вары). Татьяна Васильевна с Любой поехали на взморье, поскольку ехать на курорт под Ригу им было не по средствам, а на приглашение мамы приехать в гости на нашу большую двухэтажную дачу, снятую на весь сезон, Татьяна Васильевна ответила категорическим отказом. Я решил написать Любе свое личное мнение на этот счет: наша дача уже снята и проживание гостей у нас не вызовет у мамы никаких трат, а Татьяне Васильевне придется потратиться только на проезд по железной дороге. Если на даче будет больше народа, мы лучше и организованнее проведем свой отдых… Однако на это письмо Люба ответила, что ее мама больна и просит написать, что принять приглашение они не могут. От себя Люба писала, что они ни при каких условиях не могут жить за чужой счет. Одно дело гостить 3–5 дней, и совершенно неприемлемо для них быть приживалками несколько месяцев: «Тебе, Витенька, это должно было бы быть очевидным. И как бы мне лично ни хотелось провести лето с тобой, обстоятельства не способствуют этому». Далее первый раз за всю нашу переписку Любочка созналась, что очень по мне соскучилась, хотела бы быть вместе со мной, но, увы, все сложилось иначе. Во всяком случае, ее отношение ко мне осталось по-прежнему сверхдружеским.

Я перечитал эти строчки много раз, стараясь понять, что обещают они в будущем, но все было не очень ясно, ведь и себя я еще по-настоящему не понимал. В ответном письме я написал Любе, какую папа снял для нас дачу (по существу, это была не дача, а небольшое поместье, резко отличающееся от расположенных вокруг уютных домиков курорта).

«Наша дача — двухэтажный деревянный, обшитый деревянными украшениями дом. Поднимаясь по нескольким ступенькам, входишь на широкую веранду, опоясывающую дом с трех сторон. Боковые части веранды застеклены и представляют собой небольшие гостиные — приемные. Прямо через открытую часть веранды попадаешь в большой холл, с обоих сторон которого расположены трехметровые скрипучие лестницы, ведущие на второй этаж, где находятся спальни и одна комната с бильярдом. Внизу — несколько комнат. Мы устроились так: мама, Вера и я заняли комнаты наверху, папа и Люля заняли по комнате внизу. Одна комната наверху и две внизу остались свободными для гостей. Кухня и посудная комната находятся в пристройке, соединенной с домом галереей. В холле мы устроили столовую. На территории усадьбы, находящейся в сосновом лесу, уютный пригорок, на нем — беседка и маленькая площадка для детских игр. Так видишь, Люба, как много места, сколько лишних комнат! Я откровенно удивился тому, что папа, такой всегда бережливый, вдруг размахнулся и снял такой большой дом. Я не преминул спросить его об этом. Он ответил, смеясь, что сделал это, чтобы мама скорее растратила свои деньги, потому что не хочет, чтобы мы были барчуками. Оказывается, этот дом принадлежал какому-то графу, который приезжал сюда с компанией женщин и все время проводил в кутежах. Потом он разорился, умер, а жену оставил без денег. Вот ей и приходится сдавать в наем этот дом.

На даче я научился играть на бильярде, стал заправским бильярдистом. Видишь, как неправильно поступили вы, отказавшись от нашего приглашения! Но надо кончать письмо. Прими мои уверения в дружбе и пылких чувствах и моей преданности к тебе. Твой навсегда, Виктор».

Итак, я остался на все лето без друга. Вера со своим умением быстро сходиться со своими сверстницами скоро нашла девочек–соседок, с которыми стала проводить время. Но меня, как ни странно, они не заинтересовали. Я все свободное время проводил с папой, который на этот раз поехал отдыхать вместе с нами. Мы очень сблизились с ним и, если так можно выразиться, подружились. Я осознал, как мало знал своего отца и как мало его понимал. Мы ходили с отцом на берег купаться. Ходили на прогулки в Бильдерлингсгоф (ныне Булдери), в Дуббельн (ныне Дубулты), в Майоренгоф (ныне Майори) — курортные города близ Балтийского моря (теперь они слились в единый курорт).

Как-то раз поехали мы все вместе под предводительством папы из Майори по реке Аа (ныне река Леилупе) на пароходе в город Митаву[3]. Осматривали старинный таинственный замок. В одной из комнат были сложены кости и череп одного из старых владельцев замка. В череп был вбит огромный костыль. Это жена барона — владельца замка — убила своего мужа. С костылем в голове его и похоронили, замаскировав голову каким-то убором. Убийство вскрыли дети и покарали свою мать. Всё было так интересно и загадочно! Назад вернулись также пароходиком поздно вечером, переживая увиденное и удивляясь жестокости людей.

Самое главное, что я приобрел на даче в Карлсбаде[4], — это дружбу отца. До сего времени я как следует не знал, кто были его родные, где его близкие, чем занимаются и почему никто из них никогда не приезжал к нам в Кутаиси. Всё это было неизвестно даже маме, но ее это не волновало, она вся отдавалась своей семье и в ней была счастлива.

Папа рассказал мне:

«Отец мой был егерем, потом стал лесничим богатого лесными угодьями края Сибири. И в этой должности состоял до самой смерти. Мать моя была домашней хозяйкой и сторожила дом, когда отец уходил в далекие лесные объезды, ведя опасную борьбу с браконьерами и беглыми каторжниками, которых в тайге было много. Работа у отца была опасная и требовала большого мужества. У меня было два брата, я старший. Средний брат стал юристом и служил в суде, младший — студент, за революционную деятельность был сослан куда-то еще дальше в Сибирь, откуда и не вернулся. Что с ним стало — ни я, ни мой брат, так и не узнали».

Мой отец имел среднее образование и всю жизнь служил в акцизе, был настроен революционно, но никакой политической деятельности не вел. Поэтому он был на хорошем счету у начальства. Когда появилась вакансия начальника акцизного управления в Кутаиси с окладом в 500 рублей чистым золотом (это был очень высокий оклад по тем временам) он, недолго думая, поехал на Кавказ — отдаленную окраину царской России. Я уже писал, как познакомился папа с моей матерью, как влюбился в нее и добился согласия дедушки на брак. Но всегда с неодобрением относился он к шикарной жизни мамы, в распоряжение которой дедушка давал столько денег, сколько та хотела. Папа же свои 500 рублей отдавал матери и считал, что этих денег вполне достаточно, чтобы жить безбедно. Мама смеялась над причудами отца и совершенно с ним не была согласна. Это, конечно, его огорчало.

Однажды я спросил отца:

— Папа, скажи мне, только правдиво и серьезно, и не сердись на меня за вопрос. Считаешь ли порядочным отказывать маме в совете и помощи в ее финансовых трудностях? Ты прекрасно знаешь, что она испытывает большие неудачи в денежных делах! Никодим Антонович, который помог маме в ее делах с сухумским имением, тебя осуждает и даже говорит, что считает твое поведение по отношению к маме подлым предательством. Я еще маленький и многого не понимаю, но все представляется мне очень странным. Можно подумать, что ты сознательно делаешь зло жене и своим детям. Папочка, ты не сердись на меня за этот вопрос, но он мучает меня уже давно. Ведь я люблю тебя и хочу думать, что ты лучший из отцов!

Папа долго молчал, ничего не говорил. Но было видно, как подрагивает одна его бровь. Он вынул из кармана платок и вытер им лицо, хотя было совсем не жарко и на лице его не было видно и следа испарины. Наконец он сказал:

— Витюша, родной мой сыночек. Ты уже совсем взрослый. Это мама виновата, что ты вдвое старше своих лет по мышлению, по знаниям и по необычайным своим способностям. Я не знаю, в кого ты уродился. В моем роду таких не было. Я не вижу их и в семье Виктора Антоновича. На твой вопрос не так просто ответить. Ты, наверное, знаешь, что я долго-долго думал, когда собирался жениться на маме: могу ли я на это пойти, вправе ли я, обычный служащий, жениться на богатой невесте? Дедушка, давая согласие дочери на брак со мной, настаивал на большом приданом для мамы. Я от приданого наотрез отказался, хотя никто этот мой поступок не поддержал. Все называли его никчемной причудой и даже глупостью. Однако во мне все восставало при мысли, что кто-нибудь может подумать, что я женился на приданом. В душе я всегда надеялся, что источник доходов мамы иссякнет и я стану кормильцем семьи. Однако, что бы дедушка ни предпринимал, какие бы акции он ни покупал, он богател все больше и больше. Продавал он акции при их наивысшем курсе, и затем со временем они падали в цене или совсем обесценивались. Установилось даже такое мнение среди знающих дедушку людей, что когда он покупает какие-либо бумаги, их надо покупать немедленно, когда продает — надо их немедленно продавать. И так дедушка богател, а мои надежды на самостоятельность угасали и угасали. Когда мама осталась без отца, ее дела, которых она не знала и знать не могла, пошатнулись, но я твердо не вмешивался не  только потому, что рассчитывал, что деньги при ее безалаберности сами собой улетучатся, но и потому, что я сам никогда не был дельцом и вряд ли сумел бы что-либо посоветовать путное. Однако с сухумским имением я, безусловно, переборщил, и Никодим Антонович был вправе судить меня за это. Я сам себя осуждаю за то, что разрешил маме выплатить столь большую сумму по первому, ничем документально не подтвержденному заявлению управляющего. Это верх доверчивости! Да, наверное, он сам не ожидал такого! Да, в этом я виноват и перед матерью, и перед вами, моими детьми. Обещаю, что с этого момента я буду зорко следить за мамиными тратами и постоянно их проверять. Витя, ты знаешь правду. Ты уже достаточно большой, чтобы разобраться в этом важном для нашей семьи деле.

К этому разговору мы больше не возвращались, и как будто всё было забыто. Но морщинки между бровями отца не исчезли, и я понял, что он мучается и переживает. К матери он стал еще более внимателен и нежен. Теперь много времени я уделял бильярду. Даже не знаю, откуда взялся парень, с которым я резался в американку и в пирамиду! Он научил меня играть в малую пирамиду с 15 шарами, когда набор 76 очков означал выигрыш, и с 20 шарами (15 основных плюс из 4 желтого плюс 1 красного цвета), когда набор 236 очков приводит к выигрышу. Молодой человек играл только на деньги и постоянно выигрывал, но я не протестовал, ведь он учил меня играть! Под конец я стал выигрывать, и тогда игра стала по-настоящему серьезной. Играли, конечно, по маленькой, так что проигрывал я немного, а под конец вообще игра шла с переменным успехом. Я был очень признателен моему партнеру, который так здорово меня выучил играть.

Еще задолго до нашего отъезда домой в нашем окружении произошел трагический инцидент, оставивший тяжелый след в моей памяти. Мы и девочки, подруги с соседней дачи, часто ходили гулять за полотно железной дороги в чистый сосновый лес, бродили по нему до берегов Леилупы. На этот раз, взяв с собой закуски, мы отправились в лес в сопровождении взрослых. Мы собирали ягоды, купались в реке. На обратном пути решили нарвать цветов. Чтобы связать цветы в букет, нужна была веревка. Все куски веревки от закуски были длинные, и надо было веревку разрезать. И вот две девочки растянули веревку, а третья взяла нож. Держащие веревку девочки смеялись и, продолжая растягивать веревку, как бы шутя пытались убежать от третьей. И вдруг на бегу третья девочка, наиболее миловидная из всех, взмахнула ножом снизу вверх и ткнула лезвием ножа по своему правому глазу. Никогда я не слышал такого дикого крика. Из глаза полилась кровь, залившая все лицо и белое платье девочки. Она схватилась за глаз, но кровь сразу полилась сквозь пальцы, все больше заливая кровью ее платье. В момент несчастья я бежал почти рядом с ней, хотел отнять у нее нож. Разве можно бегать по лесу с ножом! Кругом ямы, кочки, и я опасался, что она поскользнется. Когда произошло несчастье, я догнал девочку и схватил ее за плечи, иначе бы она рухнула на землю. Я был весь обрызган кровью, а она текла и текла… Все растерялись. Я скинул с себя новую чистую белую шелковую рубаху, разорвал ее на полосы и, как мог, перевязал глаз. Надо было выбираться из леса и искать больницу. Но где она находится, никто не знал. Больная стонала, плакала и истекала кровью. Наскоро из двух веток молодой дикой груши я соорудил что-то вроде носилок. Ножи (их было два) оказались к тому же еще и тупыми.

Мы положили несчастную девочку на эти импровизированные носилки и почти бегом направились в Майоренгоф, центр курорта. Однако настоящей больницы, да еще с глазным отделением, на курорте не оказалось. Надо было везти раненую по реке Аа в Митаву. За это взялись родные девочки. В Майоренгофе ей сделали только перевязку и остановили кровотечение. Я был потрясен случившимся до глубины души, меня трясла лихорадка. А если глаз вытечет? Подумать только, молодая девушка, почти ребенок, и вдруг останется без глаза на всю жизнь! Когда я рассказал отцу о случившемся, он спокойно ответил:

— Ты зря так остро переживаешь чужие несчастья. Мир устроен так, что человека на каждом шагу подстерегают неприятности, неудачи и потрясения. Душа у тебя впечатлительная и сердце доброе. Это хорошо! Но не принимай всё так близко к сердцу: твоего сердца на всех не хватит. А бедную девочку, конечно, жаль… Но посмотрим, что сделают ей в больнице. А ты иди мойся. Ты весь в крови. Маму не расстраивай и не рисуй всё в мрачных красках. Она скоро придет.

Я привел себя в порядок. Пришла мама. Она, конечно, очень расстроилась, хотя рассказал я ей обо всем спокойно. Она тотчас же побежала к соседям, чтобы выразить соболезнование и, главное, спросить, не нужны ли им деньги, что у нее есть лишние и она может ими поделиться. Вернулась она очень грустная. Отец и мать девочки уехали в Митаву и будут там до тех пор, пока девочка находится в больнице. От денег старшая сестра девочки отказалась. На даче у нас стало грустно и тревожно. Все ждали вестей из Митавы.

Мы с папой продолжали ходить купаться. У него кончался отпуск, и он должен был вскоре покинуть нас. Мне это казалось невыносимым: я так привык к нему, что не представлял себе, что буду делать после его отъезда. Папа уехал, и я остался с Верой, которая не могла сопровождать меня в плавании, поскольку боялась заплывать очень далеко от берега. Балтийском море холодное и мелкое, дно опускается волнами так, что только поплывешь, как уже опять мелко, по колено… И так дальше всё одно и то же, пока не очутишься далеко в море. И только здесь нет дна. Поэтому мы больше лежали с Верой на береговом песке — бело-желтом, твердом и чистом. Большим развлечением было собирать после морского волнения янтарь. Местные жители говорили, что янтаря стало очень мало и он скоро совсем исчезнет. Чтобы собрать немного янтаря, надо было встать очень рано и идти в сторону Тукумса[5], далеко вдоль берега. Все же мы сумели собрать небольшую коллекцию неплохих камней, несколько камней было довольно крупных.

С Верой у меня по-прежнему большая дружба. Она посмеивается надо мной, удивляется тому, что на этот раз здесь, в Карлсбаде, ни одна из ее подружек мне не подошла. Говорит, что я старею и погрязаю в трясине одиночества. И правда, ни одна из них мне не понравилась. Я скучал по Любочке, наконец, по Ирочке, они были далеко. Приходилось терпеливо коротать одиночество. Но зато книг я перечитал прямо уйму. Запас, таким образом, литературного материала для рассказов был в избытке. Наконец приблизилось время отъезда домой. К этому времени из Митавы вернулась девочка с порезанным глазом. Зрение этим глазом она потеряла полностью, но внешне глаз остался целым. На веках еще имелись свежие шрамики, поэтому она надевала черную повязку. Я с особым вниманием и предупредительностью стал относиться к ней. Я исполнял каждое ее желание и каждый день ходил на рынок за букетом красивых роз для нее. Мама специально давала деньги, чтоб я покупал ей самые красивые цветы. Девочка первое время была в недоумении, что же со мной случилось: прежде, до ранения, никакого внимания я ей не оказывал, а теперь, поди ж ты, превратился в поклонника. В это время я имел вполне привлекательный вид: высокий, с хорошей выправкой и совершенно светлыми волосами. На вид мне можно было дать 14 лет, а не 11, как это было на самом деле. А мое развитие — литературное, музыкальное — и умение в совершенстве говорить по-французски и неплохо по-немецки делали меня несомненно интересным для девочек. Девочка заинтересовалась мной. А когда я начал рассказывать ей разные истории, стала проявлять несомненную привязанность, которая, откровенно говоря, была мне вовсе не нужна. Однако с необыкновенной настойчивостью я продолжал оказывать ей всевозможные знаки внимания. Я научил ее игре на бильярде, и мы резались в американку буквально часами. Я старался доказать ей, что и с одним глазом можно целиться и метко класть шары в лузы. Наверное, это особенно на нее подействовало: у нее появилась уверенность, что и без глаза можно жить и даже преуспевать. Я говорил ей, сидя на береговом песочке у самого края прибоя ленивых, искрящихся на солнце волн, следующее:

— Матильда, мы скоро уезжаем, но дай слово, что будешь мне писать о своей жизни, о своих друзьях, о всем сокровенном, о чем друзья говорят друг с другом. Обещаешь?

Матильда пристально посмотрела на меня и потом сказала, но совсем не о том, о чем я ее спрашивал:

— Витя, скажи мне, только правду, зачем ты ходишь со мной, так заботливо печешься обо мне? Я же вижу, как охотно и быстро ты стараешься исполнить всякое мое желание… Зачем ты это делаешь? Из жалости к одноглазой девочке? Вчера вечером, когда ты ушел, я никак не могла заснуть, всё думала о тебе. Ты казался мне таким дорогим, близким, хорошим. Наверное, я влюбилась в тебя! Мама говорит мне, что это мне вовсе ни к чему: во-первых, рано еще влюбляться, во-вторых, я тебе совсем чужая. Вы, богачи, нам не компания. Разве тебе не ясно, что у меня нет будущего? Умоляю тебя, скажи мне, зачем ты делаешь всё, чтобы я в тебя влюбилась?

От таких слов мне стало не по себе, даже неловко и страшно. Я взял Матильду за руку, нежно ее погладил и сказал:

— Дорогая Матильда, я еще мальчик. Всему виной эта моя взрослость. Все девочки, подруги моей сестры, привязываются, привыкают ко мне, как будто я одного с ними возраста, а на самом деле я на три года моложе. Есть во мне такой недостаток: я быстрее схожусь с девочками старше меня возрастом, чем с мальчиками одного со мной возраста. Не знаю, почему так получается, ведь ничего женственного во мне нет. Но это так: девочки нравятся мне больше мальчиков, и в дружбе с ними я и нахожу свое счастье… Когда ты поранила глаз, мне стало так больно, что я не знал, как помочь тебе. Ночь я не спал, все думал: наверное, мы все виноваты в твоем ранении, и я думал о тебе, болел за тебя. Следующие дни я тоже думал о тебе, мысленно говорил с тобой, утешал тебя, и ты становилась все ближе мне. Главным моим желанием было, чтоб ранение не оставило бы на твоем лице каких-либо шрамов или следов. И вот, когда тебя привезли из Митавы и я узнал, что глаз твой остался таким же красивым, как и был, я понял, что успел мысленно привязаться к тебе, пока тебя не было рядом. И вот я перед тобой — большой твой друг. То, что ты говоришь, будто влюбилась в меня, это вздор. Я тебе друг, как и ты мне. Я могу делиться с тобой самым сокровенным, что живет во мне. Верь мне: дружба — это самое великое в нашей жизни, и то, что ты видишь во мне друга, которого любишь, радует меня ужасно.

Я говорил и даже не замечал, что держу всё время руку Матильды в своей. Я прижал ее руку к своей щеке. В глазах Матильды стояли слезы. Одна из них скатилась мне на руку. Боясь, что я наговорю чего-нибудь не к месту, я продолжил:

— Иногда я говорю не очень понятно, ты не придавай моим словам большое значение. Ты должна быть уверена, что во мне ты всегда найдешь друга, который сделает для тебя всё, что только может. А сейчас пойдем поплаваем немного?

И мы поплыли, как всегда, до пятого замеления, где глубина была уже по горло. Дальше дна достать было нельзя. Балтийское море холодное. Но в этом году оно было теплее обычного, и можно было не торопиться к берегу. Каждый раз, когда я плавал с Матильдой, я что-нибудь рассказывал ей из бесконечного запаса прочитанного. На этот раз я пересказал историю индийской девушки, полюбившей англичанина. Обычно такие истории кончаются тем, что англичанин бросает девушку и уезжает, забыв свои обещания навсегда. Но в этой истории описывалась другая развязка. В девушку был влюблен молодой индус. Он страшно ревновал англичанина и негодовал. Всеми силами он старался разлучить влюбленных, и однажды на охоте на диких зверей в джунглях он завел англичанина в непроходимые дебри джунглей и потихоньку смылся, оставив иностранца беззащитным и потерявшим всякую ориентировку, не понимающим, в какую сторону надлежит ехать, чтобы выбраться из логова зверей.

Но девушка была начеку, она не верила индусу и ожидала от него самого плохого. Когда она узнала, что индус вернулся с охоты один, сказав, что потерял англичанина из виду и что он думал, что англичанин давным-давно дома, то, не задумываясь ни на одну минуту, она попросила двух своих старших братьев отправиться на поиски любимого. Приближалась ночь, но девушка требовала незамедлительного выезда. Сама она тоже села на гнедого коня, и все помчались в джунгли, вооруженные до зубов. И вот, преодолевая все препятствия и опасности, они обнаруживают англичанина в деревянной заброшенной хижине, осажденной львами. Только яркими кострами удалось отогнать львов от хижины. Львы отступили, и все вместе с англичанином благополучно вернулись в город. Убедившись в любви молодой индуски, молодой англичанин женился на ней и увез ее на родину в Великобританию.

Матильда слушала меня, затаив дыхание. Когда я окончил, она плыла некоторое время молча, потом сказала:

— Где ты научился так образно и интересно описывать любовные истории? Ведь когда тебя слушаешь, кажется, что истории происходят у тебя на глазах.

Мы вышли на берег и легли греться под ласковыми лучами солнца, оно уже было не знойным, а очень приятным. Лежа, я чуть было не задремал, но очнулся вовремя. Девочка лежала с закрытыми глазами, казалось, что она спит. Разглядывая ее, я удивился, как это раньше, до трагического случая в лесу, я не замечал, насколько эта она была хороша собой. Я принимал ее за дурнушку — вернее, я не смотрел на нее вовсе. Но сейчас, лежа на песке, я внимательно изучал черты ее лица. Прямой нос, красивый изящный рот с ярко красными губами. Тут я вспомнил, какая яркая и обильная была ее кровь, вытекающая из раны. Я помнил цвет ее глаз — лазурно-голубые. Кожа лица гладкая, нежная и очень светлая. Только у правого глаза еще не зажившие порезы выделяются некрасивыми рубцами. Волосы каштановые — такие же, как и густые-прегустые брови. Но особенно красивы были у нее ресницы. Такие ресницы наклеивали женщины себе на веки в Вене, стараясь придать лицу выразительность и красоту. Но у Матильды длинные ресницы были свои. Матильда открыла глаза и улыбнулась.

— Ты что так уставился на меня? Думаешь, что я заснула? Нет, я не спала, а притворялась.

— Ты очень красивая, Матильда! Удивляюсь, как это я до сих пор не понял, какая ты красивая! Наверное, тебя в жизни ждет большое счастье. Я хочу, чтобы это сбылось.

Заканчивались последние дни нашего пребывания в Карлсбаде. С Матильдой мы договорились писать друг другу по одному подробному письму в месяц. Она настаивала на более частой переписке, но я был неумолим: кто знает, будет ли оставаться свободное время.

Провожать нас пришли многие знакомые матери, меня пришла проводить Матильда. Она была грустной, едва сдерживала слезы. Подошел дачный поезд, и все бросились помогать нам с посадкой: состав стоял всего три минуты. Главная посадка нас ждала в Риге: туда с нами отправились двое мужчин, чтобы помочь. В последний раз я посмотрел на Матильду, затем обнял и на глазах у всех крепко, крепко поцеловал. Матильда плакала, поспешно вытирая платком глаза. Я еще раз обнял и поцеловал бедную девочку, а она заплакала навзрыд. Я поспешно вскочил в вагон, и поезд тронулся.  Мама с лукавой улыбкой сказала провожающим нас мужчинам:

— Наш Витенька не может не завести себе подружки, куда бы мы ни приехали. Но девочка действительно очень красивая…

— Мамочка, — вдруг вылезла Вера. — А когда мы приехали, Витенька ни на кого не смотрел, никого не замечал. Однако, конечно, не выдержал. А то я уже было перестала его узнавать: ведь он ни одной моей подруги не пропускал!

Я рассердился на Веру: чего это она вылезла со своими разъяснениями? Что подумают обо мне посторонние? Но раздражение скоро улеглось, и я стал думать о Любочке. Когда же ее увижу? За последний месяц я получил от нее два письма, но не написал в ответ ни одного. Дорога промелькнула быстро и незаметно. И вот скоро мы будем дома. Рион — последняя остановка перед Кутаиси. Здесь у нас пересадка на другой состав.

В Рионе нас встретила Ирочка! Нарядная, веселая, улыбающаяся, она лукаво посмотрела на меня и позволила чмокнуть себя в щечку.

— Представляете, за всё лето он не написал мне ни одного письма, ни одной строчки! Наверное, упивался обществом веселой девочки! Но ты мне ведь всё-всё расскажешь? А Вера подтвердит правильность твоего рассказа.

— Дорогая Ирочка, мы дружим с тобой уже пять лет, и я непременно обо всём тебе расскажу. Однако, боюсь, ты будешь разочарована: в Карлсбаде у меня была лишь одна знакомая — красивая, как картинка, но, конечно, не красивее тебя!

19.12.2023

Главы 1–4 см. «Нате» №3: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 5–8 см. «Нате» №4: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 9–11 см. «Нате» №5: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 12–13 см. «Нате» №6: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Предисловие М.В. Михайловой: Яркая жизнь • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[2] Витя Михайлов ошибся: он увидел комету Галлея еще раз. — здесь и далее прим. М.В. Михайловой.

[3] Митава (ныне Елгава) — город в Латвии.

[4] Название c 1827 по 1918 г. курортного поселка Меллужи, ныне Юрмала.

[5] Город в Латвии. Расположен к западу от Риги в историко-культурном регионе Курземе.

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Глава 12. Миша стал членом нашей семьи

В 1908 г. у мамы родился третий сын — Коля. Серёже было уже 3 года, и он развивался с особой прытью, то есть был очень энергичным и подвижным существом. С ним было очень трудно сладить. И Люля просто отказалась смотреть за ним.

— Нет, Мария Викторовна, что хотите, а с Серёжей я никуда не пойду. За ним не усмотришь. Того гляди в яму угодит, голову проломит. Нет, увольте меня лучше. Не возьму грех на душу.

И бедной мамочке приходилось бегать за Серёжей всюду. Слушался Серёжа только отца, который был с ним строг и непреклонен. Поэтому мама, когда только могла, перепоручала Серёжу отцу. Папа никогда от занятий с Серёжей не отказывался, и Серёжа любил и признавал отца беспрекословно.

Я учился во 2 классе и по-прежнему дружил с Мишей и сидел рядом. Он благодаря моей помощи выдвинулся в отличники и имел три четверки, остальные — пятёрки. Меня он любил, как и прежде, и считался у нас в доме своим человеком. Второй год мы брали его с собой на лето, которое в этот раз провели в Железноводске^[1], недалеко от Пятигорска^[2]. Железноводск считался детским курортом, и ежегодно там отдыхало много детворы. За лето ничего примечательного не произошло. Ходили на экскурсию на гору Бештау^[3], Змеиную^[4] и Развалку^[5]. При восхождении на Бештау маме стало плохо, и её везли обратно на лошадях. Я стал уже достаточно взрослым, славился по-прежнему способностями сказочника, но все считали меня немного замкнутым и безмерно самонадеянным. Наверное, это не очень положительное качество, но его поддерживал и развивал дедушка. Он говорил:

— Если человек не уверен в себе, если он не старается быть лучше, более знающим и более способным, чем другие, — грош ему цена. В него никто не будет верить, никто не будет ему подчиняться, и никто не будет его слушаться.

Не знаю, насколько он был прав, однако названные недостатки были у меня на самом деле и в моей дальнейшей жизни и, как ни странно, оказались мне полезными и много способствовали моему росту как учёного и изобретателя. С Мишей я не раз начинал разговор на политические темы. Стал читать газеты. И, хотя они меня мало занимали, я стал понимать события, происходящие в мире. Я уже знал, кто такие народовольцы. Но о них всегда писали неодобрительно, как о смутьянах. Миша объяснил мне, что наш строй не народный и что многие очень культурные люди не только не одобряют его, но и работают втайне против него. Однако он упрямо ничего не говорил о том, кто его отец, какой тайной политической деятельностью занимается. То, о чём он сказал в прошлом, по дороге в Абастуман, когда на нас напали политические, он никогда не вспоминал и на мои вопросы не отвечал.

Мы заканчивали учёбу во втором классе и готовились перейти в третий. Отметки у меня, как всегда, были отличные, у Миши —  хорошие. Никаких препятствий к переходу в следующий класс не было. Наша классная наставница предупредила, что с третьего класса у нас будут изучаться уже два языка — французский и немецкий, — и старалась выяснить, знаем ли мы какой-нибудь из них. Миша не знал никакого. Я сказал, что знаю оба этих языка, и особенно хорошо — французский. Воспитательница пристально посмотрела на меня, и я сконфузился, как будто что-то сказал не так, и покраснел. Эта манера краснеть без всякой причины долго доставляла мне неудобства, потому что люди привыкли считать: раз человек покраснел, значит что-то не так или он соврал. Изо всех сил я старался не краснеть, тем более без причины. Однако никак не мог избавиться от этой напасти.

Оставалось 10 дней до каникул, когда Миша не пришёл в школу. Я сильно заволновался и никак не мог дождаться конца урока. Наконец я побежал домой и застал Мишу у нас в доме.

— Мишенька, дорогой, что случилось? — воскликнул я и бросился к нему. — Я так беспокоился за тебя. Всякие мысли лезли мне в голову. Я думал: может быть, ты заболел или упал и разбился.

Тут я увидел, что глаза у Миши красные, заплаканные, и ещё больше заволновался.

— Ты не приставай к Мише, — сказала мама, — у него большое горе. Знай, но молчи. Мишиного отца сегодня ночью арестовали, а квартиру опечатали. Миша теперь будет жить у нас. Будет членом нашей семьи. Мы его любим и никому не дадим в обиду. Дедушка сказал, что теперь мы должны любить Мишу особенно сильно. Сказал также, что узнает, в чём дело, и постарается помочь. Но главное — просил никому ничего не говорить.

Я подошёл к Мише, сел около него, и так сидели мы молча долгое время. Каждый думал о своём. Я думал о том, чем я могу помочь Мише, как отвлечь его от горя, чтобы он скорее привык к новой обстановке. Прошло два дня. Вместе с Мишей мы ходили в гимназию. Там об аресте его отца ничего не знали, и поэтому учёба продолжалась, как будто ничего не произошло. Дедушка пришёл как-то очень мрачный и на все расспросы отделывался короткими, ничего не значащими ответами. Вечером он заперся с мамой в её комнате и о чём-то говорил с ней. Потом мама мне сказала, что дело Мишиного отца скверное, ему угрожает ссылка, и что дедушка, несмотря на свои связи и личное знакомство и даже дружбу с губернатором, ничем помочь отцу Миши не может. Самое главное, что на требование прекратить революционную деятельность и порвать со своими единомышленниками отец Миши ответил отказом. Дедушка сам хочет с ним поговорить. Для этого ему дадут свиданье. Но будет ли от этой беседы толк, дедушка не знает. Тут она добавила:

— Ты пока ничего не говори Мише. Он только разволнуется. И это ему ни к чему. Ты сам видишь, какой печальный он всё время. Ничто его не радует. Вера старалась как-нибудь развеять его тоску. Но ничего из этого не вышло.

Нас распустили на летние каникулы, но ничего насчёт нашего отдыха не было ещё решено. Мама была в положении и должна была летом рожать четвёртого ребенка. Кто это будет — девочка или мальчик? Мама хотела девочку, я — мальчика. Это было первое лето, когда все растерялись и не знали, что предпринять. Дедушка советовал отправить всех детей –— меня, Веру и Серёжу — на Зелёный мыс к Витушинским. Кстати, там тоже произошло прибавление семейства, и детей у Елены Викторовны стало пятеро.

Пока мы с Мишей осваивали наш сад, начала поспевать клубника, наливались плоды черешни. Вот-вот можно будет их рвать и наслаждаться их вкусным соком. Клубника удалась в этом году на славу, и каждый день Пётр приносил на стол сочные ягоды, мы ели их с сахаром и сливками. Однако разрешалось это делать только после обеда. Ни за что перед ним.

Много времени с нами проводила Ирочка, Верина подруга. Она стала совсем взрослой барышней, ей стукнуло уже 12 лет… Однако она по-старому благоволила ко мне, маленькому мальчику, и по-прежнему любила слушать мои рассказы. Как ни странно, она не любила читать и практически ничего не читала, а мои рассказы о прочитанном слушала затаив дыхание. Я продолжал зачитываться книгами самого разнообразного характера: от серьёзных повестей Достоевского и Тургенева до бульварной и криминальной литературы. От Агаты Кристи^[6] до Жюля Верна — всё я проглатывал в самое короткое время.

Любил я также пересказывать прочитанное и делал это мастерски. Вот этими рассказами и упивалась Ирочка, слушал их и Миша — по-видимому, с удовольствием. Забирались мы, по старой привычке, на мушмулиновое дерево, и там я разливался в рассказах, но очень точно придерживался авторского текста. Память у меня была прекрасная, и пересказывал я со всеми сочными, иногда даже не очень приличными деталями. Но мне всё сходило с рук. Ирочка сидела как зачарованная, и мне доставляло особое удовольствие ощущать её близко от себя. Пока никаких физических чувств я не испытывал… был ещё очень молод, но уже зарождалась во мне какая-то чувственность, и было приятно взять Ирочку за руку, нежно её пожать и крепко держать, продолжая рассказ. Ирочка ничего не подозревала, она вся парила в мечтах, вслушиваясь в мой рассказ. Иногда к нам присоединялась Вера, но она была очень практична, постоянно требовала рассказывать быстрее, скорей к концу. Она требовала развязки и этим разрушала то напряжённое очарование и интерес, которые возникали от пересказа деталей. Кончалось тем, что я прерывал рассказ и переходил на другую тему. Вера нам, безусловно, мешала, и мы не любили её присутствия. Между мной и Ирочкой, несомненно, была какая-то неуловимая, но прочная связь, и мы радовались, когда были одни. Ирочка, к слову, была очень красивой девочкой, и на неё уже определенно засматривались молодые люди. Однако она ни на кого не обращала внимания.

Глава 13. Отдых в Кобулетах, или Явление Любы

Шло время, и надо было что-то решать. Утром мама объявила:

— Дети, настало время для летнего отдыха. Я приняла решение: своих старших детей, Веру и Виктора, отправить на Зелёный мыс. Я списалась с Лёлей и получила её согласие пригласить вас в гости на берег моря. Она пишет, что море в этом году такое голубое и спокойное, как никогда. Она рада будет видеть у себя моих старших детей. Серёжу, как ещё маленького и беспомощного, я оставляю с собой. Папа тоже приедет на Зелёный мыс, но позже. Вы же поедете с Люлей через два дня. Надо приготовиться. А ты, Витюша, собери книги, которые там будешь читать. Я знаю тебя, без книг — ни шагу из дома. Миша должен остаться здесь, всем понятно почему. Но я буду заботиться о нем по-матерински. Он знает, что я полюбила его и буду любить всегда.

Миша, который сидел здесь, поднялся, подошел к ней и нежно поцеловал руку. Действительно, в нашей семье он нашёл свой новый дом и новую семью. Мне было грустно, что я должен с ним расстаться, но что делать? Такова, видно, судьба, которую не сломаешь. Больше всех огорчена была Ирочка, которая последнее время почти все дни проводила у нас. Ей было особенно, как она уверяла, грустно расставаться со мной, и в доказательство своих слов она нежно обняла меня и поцеловала в щёку. Скажу откровенно: мне это было очень приятно, но, к моему ужасу, я весь залился краской. Я не разучился пока краснеть и на этот раз покраснел не без причины.

Расстояние до Зелёного мыса было небольшое, и поездом мы преодолели его за 8 часов. В Кобулети^[7] мы пересели на дачный поезд, в открытый вагон, так как на платформе Зелёный мыс останавливались только дачные поезда, и так добрались мы до тёти Лёли. Нас на платформе никто не встречал и не должен был встречать, поскольку было неизвестно, на какой дачный поезд мы попадем. Мы погрузили на себя немногочисленные вещи и пешком поднялись на дачу Бялусских. Ходу было не более 20 минут, но все в гору. Шумными приветствиями встретила нас ватага детей Бялусских. Все ждали нас и были рады нашему приезду. Елена Викторовна и Никодим Антонович уже давно переехали на дачу. Они предоставили нам две просторные комнаты на втором этаже. Помнится, я уже описывал многокомнатную дачу моей тёти. То, что нам предоставили комнаты на втором этаже, т. е. на уровне верхней спортивной площадки, особенно обрадовало меня. Я буду ближе к спорту, ближе к теннису, по которому так скучал. Как ни странно, дедушка в нашем Кутаисском саду не создал ни одного теннисного корта, хотя там можно было организовать даже два или три — например, в районе Рионской набережной.

 Мы разместились так. Я вместе с Люлей, Вера в другой комнате одна. Она теперь была взрослой барышней, и ей оказали почет. Вскоре нас позвали ужинать. Тетя Лёля объявила, что принятые у Бялусских журфиксы^[8] продолжаются. Первый журфикс состоится в воскресенье через три дня. На нем мы послушаем новые стихи, которые сочинила Светлана, и рассказы Котика, который только что вернулся из Тифлиса, где он гостил у Анны Викторовны Апель^[9], третьей дочери дедушки.

Я страшно обрадовался, что выбор не пал на меня. Мне совсем не хотелось сразу выступать с повествованиями, хотя я и был силён в рассказах, и было их у меня заготовлено на все лето и даже с излишком. Разошлись рано, не пошли гулять по саду, отложили это на утро, а сейчас надо спать, спать. Утром мы с Верой поднялись чуть свет и помчались к морю. Погода стояла солнечная, ясная, однако солнце ещё не показалось из-за гор, и на берегу было тенисто и холодно. Но нас ничто не могло остановить, мы быстро разделись и бросились в волны. Всё тело как бы отдалось ласковому прикосновению воды. Мы поплыли в море, не думая, что первый раз надо купаться осторожно. Первой вспомнила об этом Вера, когда мы были уже далеко от берега. Наверное, заплыли метров за 600.  Теперь горы не затемняли солнце, и оно ласково светило нам и радовало ранним утренним теплом.

— Витюша, плывем обратно. Первое купание не должно быть продолжительным. Наверное, мама рассердилась бы на нас. Да и Люля, если бы была с нами, запретила бы сразу заплывать так далеко.

Я повернулся на спину и медленно поплыл к берегу. Вера последовала моему примеру. Мы плыли рядом медленно, слегка подгребая под себя воду, и разговаривали о том о сём, а больше ни о чём. Основной темой разговора было море. Как мы его любим. Как хорошо, что мы приехали сюда отдыхать. Наверное, это будет прекрасный отдых, и, главное, мы сможем ещё лучше научиться плавать. Наверное, тот ненастоящий человек, который не умеет хорошо плавать.

Беседуя так, мы незаметно доплыли до берега и разлеглись на гальке. Море на Зелёном мысу очень хорошее, но берег покрыт крупной галькой и по ней больно ходить. Говорят, в Кобулетах берег — какого нет нигде… Там очень мелкая мягкая галька, прямо как гречневая крупа, и песка очень мало. Поэтому даже в бурю вода не становится мутной, а остаётся чистой и прозрачной в течение всего шторма. Надо побывать там и проверить это самим. От долгого пребывания в воде, пока ещё утренней и холодной, губы у нас посинели, и мы поняли, что в таком виде являться на дачу нельзя. Мы оделись и пошли домой медленно, стараясь по дороге согреться. Появилось солнышко, мы посидели под ним на верхней спортивной площадке, совсем согрелись и заявились на дачу к утреннему чаю.

Тетя Лёля сделала нам замечание, что утром так долго нельзя пропадать на море, а надо заниматься гимнастикой и спортом. Но для первого дня — амнистия, только предупреждение на будущее. После завтрака мы провели время со старшими детьми тёти Лёли, которые были почти нашими сверстниками. Старшая, Светлана, была высокая, по-мужски сложенная девушка, ей свободно можно было дать 14 лет, в то время как ей было всего 12 лет. Котику было 10 лет, но он тоже выглядел старше своих лет. По-видимому, они все пошли в отца, Никодима Антоновича, высокого рослого мужчину весом на все 100 кг.

Черешня, клубника и ранняя вишня  были в самом разгаре, и мы могли их есть, как говорится, в своё удовольствие, «на все сто». Однако были новости: если прежде можно было лазать свободно на все деревья и там лакомиться фруктами, то теперь это запрещалось, и ягодами и фруктами можно было наслаждаться только с блюд, которые стояли на веранде в огромном количестве, без всякого ограничения. Фрукты собирали слуги, а иногда и сам Никодим Антонович. Конечно, лакомиться фруктами прямо с дерева куда более приятно, чем с блюда, но что поделаешь. Запрет есть запрет.

Днём я играл в теннис со Светой. Долгий перерыв отразился очень сильно на моём умении играть в теннис, и я позорно проигрывал сет за сетом. Ничего, стенка во дворе дачи стояла на месте по-старому, и я упорно бил в неё мячом, отрабатывая свой драйв и тренируя бэкхэнд^[10]. Что касается подачи, то её можно было усовершенствовать только в игре на корте. Потом мы играли «дубль»: я со Светланой против Веры с Костей. Победили мы, но заслужили победу благодаря Светиной игре. Всё-таки теннис — очень хорошая, полезная и благородная игра. Она тренирует бег, ловкость, рефлекс и делает человека ловким, изящным и мужественным. Я должен в совершенстве научиться играть в теннис, и я добьюсь этого во что бы то ни стало.

Воскресенье доставило нам большое удовольствие, я даже не предполагал, что Светлана настолько талантлива и сочиняет такие прекрасные стихи. Позже я списал многие из её стихотворных новелл и красовался, читая выдержки из них на наших литературных вечерах в гимназии. На этом журфиксе Светлана прочитала   новеллу о безумной любви американского юноши к голливудской звезде экрана^[11]. Юноша приехал в Лос-Анджелес и случайно познакомился со звездой — прекрасной девушкой-артисткой, сводившей с ума всех мужчин города. Она обратила внимание на юношу и была любезна с ним всего один вечер, а потом она забыла его и завертелась в вихре голливудского безумия. А юноша сразу влюбился в звезду и уже ни о ком другом не мог думать. Перед его глазами везде и всюду стоял её образ — образ той, которая теперь просто не замечала его; бедный юноша не нашел ничего лучшего, как застрелиться у неё на глазах. Тема была весьма тривиальная. Я читал подобное во многих комиксах, однако Светлана нашла для новеллы такие слова, сочетания и рифмы, что все просто заслушались. Когда она кончила читать, я подбежал к ней и поцеловал её прямо в губы. Света сначала ничего не поняла, потом громко рассмеялась и, в свою очередь, расцеловала меня, вызвав во мне ещё больший восторг. Я не замедлил заявить ей, пока все ещё молчали:

— Ты, Светик, как светлячок во тьме, осветила нам дорогу возможного, но потерянного счастья, и я благодарю тебя за радость, которую ты нам доставила.

Сказал — и весь залился краской. Вот эта ужасная напасть, данная мне природой. Как она меня подводит! Все были поражены моей тирадой и с удивлением смотрели на меня. А тётя Лёля сказала:

— Витя! Да ты стал совсем большим! И вырос, и возмужал. Это ты здорово сказал о Свете. Действительно, она талантливая писательница и, наверное, станет знаменитой.

Все наперебой хвалили Свету, но она продолжала задумчиво смотреть на меня, удивляясь тому, что я сказал о её выступлении. Затем Костя рассказывал о Тифлисе, какой это замечательный город и как весело в нем живётся. Наши кузены Кися и Витик — очень славные дети, но они ещё очень маленькие и с ними скучно. Зато Костя посещал театры. Слушал оперы «Евгений Онегин», «Пиковая дама» и «Садко». Для меня всё это было пустой звук, так как я всего два раза ходил в Кутаиси в театр на детские представления, которые мне, правда, не очень понравились. Примитивные действия, ничего не имеющие общего с интригами прочитанных и перечитанных мною комиксов, которые я крепко держал в памяти и которыми собирался поразить всех на предстоящих журфиксах.

На следующее утро мне вдруг пришла мысль, что следует написать письмо Ирочке и поделиться с нею впечатлениями о первых днях отдыха. До сих пор я никому писем не писал, и меня поразила сама мысль о письме. Я сразу сел за стол и написал: «Ирочка! Прямо тебе скажу, что часто думаю о тебе и вспоминаю, как мне было хорошо, когда ты приходила к нам и мы сидели вдвоём, а ты с интересом слушала мои рассказы. Здесь, вдали, мне особенно не хватает тебя. Как было бы хорошо и чудесно, если бы вдруг ты оказалась на Зелёном мысу вместе с нами, и я вновь мог бы держать тебя за руку и рассказывать тебе всякие небылицы. Если у тебя найдётся время и ты тоже соскучилась по Вере и по мне, черкни пару слов. Твоё письмо было бы большой радостью для нас. Жму крепко и целую ручки. Твой Витя».

Я сразу запечатал письмо в конверт, надписал адрес — конечно, мамин — для передачи Ирочке и бросил письмо в ящик у ворот нашей дачи. Позже я много думал, что заставило меня написать Ире это письмо, что означало оно для Ирочки и какие могло иметь последствия. Раньше я об этом никогда не задумывался. Просто Ирочка меня непонятно притягивала к себе, и я думал о ней как-то по-особенному. Не прошло и недели, как пришло письмо Верочке. Это было Ирочкино послание, где она писала, что соскучилась по ней, и ей очень хотелось бы на недельку приехать в Зелёный мыс в гости к тёте Лёле, если, конечно, она пригласит её в гости. Она писала, что Мария Викторовна сама высказывала эту мысль, зная, какая её сестра Лёля гостеприимная. В письме обо мне не было ни слова, и я решил, что мое письмо до неё не дошло, и на этом успокоился. Тётя, которой Вера показала письмо, сразу заявила, что любая Верина подруга для неё желанный гость и что она с радостью примет её в наше общество. Так Вера и написала ей в ответном послании.

На воскресенье был назначен очередной журфикс, на котором предстояло выступать мне с рассказом по моему усмотрению и затем исполнить на рояле какую-нибудь вещь, также сделав произвольный выбор. Музыкой я занимался очень прилежно. Грасильда Вячеславовна была мной довольна, считала занятия успешными и пророчила мне славное музыкальное будущее, во что я, конечно, не верил, так как предназначал себя для другого. Здесь, на даче, перед обедом я аккуратно играл на рояле, и мне было не трудно выступать официально на вечернем журфиксе. Но вот о чём рассказать вечером так, чтобы все заинтересовались, я никак не мог решить. Все думал, думал, но решения не было. Может, что-нибудь из Тургенева? Приближалось воскресенье, а я ещё ничего не решил и волновался всё больше и больше.

Наконец наступило воскресенье. Утром все пошли на пляж. Я много плавал с Костей. И мне всё хотелось спросить его, о чём мне сегодня рассказывать. Но не решался и всё молчал. Подошел час сбора на журфикс. Кроме своих, на журфикс пришли две девицы с дачи Барятинского^[12] — той, что стоит на скале прямо над берегом. Я никогда раньше их не видел. Тётя Лёля открыла журфикс, как всегда, сообщением о том, как прошла неделя, что интересного произошло, кто отличился или провинился и что об этом все думают. Потом она объявила, что вечер начинается моим выступлением, что не следует думать, будто я ещё очень молодой и мои выступления неинтересны. «Наоборот, — продолжила она, — вы сами убедитесь, что Витя не по годам развит и его по-настоящему можно заслушаться». Я не ожидал таких похвал и сразу сообразил, что это мне не на пользу. Поэтому я встал и попросил разрешения сыграть сначала на рояле. Мне разрешили. Я сыграл этюд для левой руки Скрябина и ноктюрн Шопена. Мне поаплодировали, но было видно, что я никого не изумил. А я думал, что, играя одной рукой столь трудное произведение, я вызову восторг и удивление. Настал момент рассказа, и только в эту минуту мне стало ясно, что рассказать надо обязательно о трагедии одной семьи артистов Голливуда, и я начал так:

— В прошлый раз мы слушали трагическую повесть о любви молодого человека к знаменитой голливудской кинозвезде, гордой, своенравной и равнодушной к его любви. Молодой человек покончил с собой на глазах у любимой. Печальная история. Но в Голливуде произошло другое, ещё более страшное и жестокое происшествие.

Один молодой человек задался целью сделаться знаменитым героем кино. Он пришёл к известному режиссёру Петерсу и заявил ему, что желает сниматься в его боевиках. Петерс ответил, что одного желания мало, нужен талант, это, во-первых, и, во-вторых, необходима подходящая роль, которой ни сейчас нет, ни в ближайшем будущем у него не будет. Все роли уже отданы достойным и опытным актёрам. Молодой человек сначала просто настаивал, а потом стал грубить и угрожать. Режиссёру пришлось применить силу и выгнать дерзкого претендента из помещения студии. Вечером, придя домой, Петерс рассказал всё своей молодой жене, известной кинозвезде, снимавшейся во многих фильмах, но сейчас отдыхающей в ожидании потомства. Молодая женщина должна была скоро родить.

— Напрасно ты был груб с молодым человеком. Наверное, он был в отчаянии. Надо было хотя бы пообещать ему что-либо в будущем. Так он хотя бы жил с надеждой.

Через два дня режиссёр вылетел в Париж на очередные съемки. Дома с женой он оставил свою сестру и её молодого сына. Дом, где они жили, был расположен в саду недалеко от побережья и находился под охраной сторожа. Жена режиссёра не скучала, к ней каждый вечер приходили гости, занимались музыкой, пением и танцами. Так было и в этот роковой вечер. Банда из четырёх мужчин ворвалась в дом в девять часов вечера. Так установил шериф, производивший расследование. Сначала они связали и заперли в сторожке у ворот сторожа. Затем вошли в дом. Приказали всем встать лицом к стене. Всего вместе с гостями было семь человек. Никто не имел оружия, и всем пришлось подчиниться приказу. Бандиты связали всех по рукам и ногам, затем заклеили лейкопластырем рты и начали по очереди ножами убивать одного человека за другим. Жене режиссёра вспороли живот так, что все внутренности вывалились наружу. Когда всё было кончено, один из мужчин, по-видимому главарь шайки, сказал:

— Так я отомстил Петерсу! Жаль, что он оказался в отъезде. Но ничего, месть не заставит его ждать.

Кровью своих жертв он написал на листах бумаги: «Месть! Месть! Месть!» Уходя, они убили и привратника. Только на следующий день, когда пришёл молочник и увидел убитого сторожа, всё открылось. Шериф, производивший расследование, не мог смотреть без слёз на прекрасную женщину, лежащую в луже крови. Он задал себе вопрос, кто мог совершить такое страшное злодеяние. Врагов у пострадавших не было. Они славились добротой и готовностью помочь всем, кто нуждался в помощи. Славились они и благотворительностью. За что же «месть»?

Режиссёр, который прилетел сразу из Парижа, сначала тоже не понял, за что «месть», кто мог мстить и по какому поводу. Он был убит горем: потерять сразу любимую жену и так и не родившегося сына (в чреве оказался мальчик)! Только на следующий день ему пришла мысль, что с убийством, возможно, связана его встреча с молодым человеком — претендентом на роль. И чем больше он думал об этом, тем вероятнее казалась причастность этого человека к убийству жены и всех её гостей. Он сразу рассказал обо всём шерифу. Но сколько ни искали преступника люди шерифа, они не могли напасть на его след.

Прошёл месяц, происшествие стало забываться. Как вдруг к шерифу пришла женщина легкого поведения и сказала ему, что она сидела с одним молодым человеком, который под воздействием большой дозы наркотиков рассказал ей о совершённом им преступлении и о том, что он расправится так со всяким, кто встанет у него на пути или будет против него. Услышав это, женщина испугалась и решила всё рассказать шерифу, чтобы спасти свою жизнь, так как, несомненно, преступник не оставит её в живых как невольную свидетельницу его признания.

Вооружённый отряд полицейских сразу направился к указанному месту и действительно застал там преступника в совершенно невменяемом состоянии. Молодой человек был схвачен. Он сразу выдал своих сообщников. Но удивительнее всего было то, что он не испытывал никакого раскаяния и пошёл на казнь вместе со своими сообщниками, насвистывая весёлую песенку^[13].

Я кончил, но все сидели молча с широко открытыми глазами, и мне стало не по себе. Зачем я рассказал такую страшную трагическую историю? Первой заговорила девушка, пришедшая с дачи Барятинского:

— Ой, какой ужас! Разве можно рассказывать такие страшные истории?! Да ещё так образно. Я всю ночь не буду спать.

Сразу заговорили все. Напали на меня, зачем я рассказываю такие страсти. Тетя Лёля подошла ко мне, потрепала по плечу и сказала:

— Ты рассказываешь здорово, но лучше таких страхов не касаться вовсе. Я запрещаю рассказывать такие ужасы. В следующий раз мы ждем от тебя чего-нибудь более радостного и приятного.

На всех мой рассказ произвел тяжёлое впечатление, и все решили, что на сегодня хватит, и заторопились разойтись. Я был, конечно, огорчён, что мой рассказ вызвал у всех такое мрачное настроение. Лучше было бы рассказать что-либо с хорошим концом. Даже Вера осталась недовольна моим рассказом и попросила ничего подобного больше не рассказывать.

Значит, люди стремятся ко всему хорошему, светлому, а горе, боль и страдание они хотят обойти стороной, и это, конечно, правильно. У меня в запасе историй с хорошим концом сколько угодно, вот и буду рассказывать такие именно истории. Я окончательно пришёл в хорошее настроение, когда девушка с дачи Баратинского подошла ко мне, похвалив за умение образно и захватывающе рассказывать, и пригласила прийти к ним в гости и побаловать их компанию хорошим рассказом. Я решил заранее осторожнее выбрать тему.

Жизнь на даче шла своим чередом. Много времени я уделял теннису, а когда не было партнеров, бил мячом в стену (такое полезное занятие). На неделе пришло письмо от Ирочки, адресованное прямо мне. Вот новость. Письмо принесла Люля, которая каждый день ходила за газетами и почтой. Улыбаясь, она повертела письмо перед моим носом и сказала:

— Вот тебе первое письмо, прямо на твой адрес. Не рано ли? Интересно, от кого?

Я взял письмо, повертел его, осмотрел со всех сторон — обратного адреса не было. Письмо едва-едва пахло духами. Меня это очень заинтересовало, и я вскрыл его. Письмо было от Ирочки — длинное, очень нежное и дружеское. Она писала: «Я обо всём рассказала маме, то есть о тех чувствах, которые я питаю к тебе, о том, что мне приятно быть с тобой, радостно, когда ты держишь в своей руке мою руку, и как восторженно я воспринимаю твои рассказы. Мама сказала, что отношение моё к тебе нездоровое и вообще девочке в 12 лет так чувствовать не полагается, слишком рано. И маленькому мальчику тоже. На это я ей сказала, что, во-первых, мы с тобой одинакового роста, ты плечистый и спортсмен, главное, что ты развит физически и умственно не по годам… И потом я сказала, что, наверное, люблю тебя, очень люблю. Мама засмеялась и сказала, что не пустит меня на Зелёный мыс, и что всё это надо отложить на 6-8 лет. “Ведь не замуж же ты собираешься выходить за Виктора? Это просто, — говорит, — комедия. Наверное, Витя об этом пока и не помышляет. Вот потеха! Ты хорошенько подумай, как это всё смешно и несерьёзно”. Витя, я и подумала. Всю ночь не спала и полагаю, что мама не совсем права, хотя всё обстоит так, как она говорит. Между нами разница в три года, и она останется на всю жизнь. Захочешь ли ты иметь жену старше себя? Наверное, нет. Обо всём рано ещё и думать. Наверное, нам лучше не встречаться, и все покажется иным. Конечно, я к вам не приеду. Но, когда ты вернёшься в Кутаиси, разреши мне приходить и слушать твои рассказы. До свидания, целую тебя в щёчку. Твоя Ирочка».

Я перечитал письмо несколько раз, стараясь понять его действительное содержание. В прочитанных мной романах любовь описывалась по-разному. Однако любовь я относил всегда к другим людям и отношениям. Свою любовь к маме, Вере, Люле, папе и к дедушке я понимал как чувство преданности и большой дружбы. Вне всякого сомнения, что к Ирочке я подсознательно чувствовал нечто совсем иное, но не понимал, почему это чувство надо откладывать на 6-8 лет. Разве оно станет другим? Конечно, мысли об Ирочке отнимали время от учёбы, занятий, музыки и спорта, от чтения книг. Наверное, сначала нужно научиться всему, а уже затем думать о любви к женщине. Что же, наверное, Ирочка права. Надо сначала сделаться образованным взрослым мужчиной, а уже потом отдаваться любви к другому существу. Я поцеловал почтительно полученное письмо, аккуратно его сложил и спрятал в одну из прочитанных книг. Никому  это письмо не покажу, а буду держать и хранить его бережно, пока не вырасту. Тогда я приду к Ирочке и скажу: «Вот я стал взрослым, но чувства к тебе не изменились. Давай будем всегда вместе. Выходи за меня замуж…» И я возьму её за руку, уже с полным правом на это, и поведу её по жизни к счастью. А пока буду ждать и, главное, совершенствоваться.

* * *

Начались уроки по языкам, и тут сразу выяснилось, что мне на этих уроках делать нечего, так как языки я знал хорошо. Француженка, которая преподавала оба языка, французский и немецкий, сказала, что я должен ей помочь в преподавании и взять на себя неуспевающих. Мне не особенно нравилось возиться с оболтусами, которые не хотят изучать язык. Но выхода не было, и я возился, раздражаясь и огорчаясь от выполнения столь трудной задачи.

Мой братец Коля, в противовес Серёже, был чрезвычайно спокойным ребенком. Он никогда не плакал, даже когда у него болел животик. За ним неотлучно следила Люля, которая изменила мне совершенно. Не то чтобы она разлюбила меня, нет. Её привязанность ко мне осталась прежней, но у неё не оставалось времени для меня.

Неизменной была привязанность ко мне дедушки — как и моя к нему. Мы часто вспоминали Тамару, которая так внезапно исчезла из моей жизни. Что случилось с ней — осталось тайной, которая так и не раскрылась. Дедушка думает, что её быстро увезли из Кутаиси и она никак не могла сообщить нам об этом. Трогательной и интересной была моя встреча с Ирочкой. Она пришла буквально на следующий день после нашего приезда. Встретила меня очень ласково. Поцеловала в щёчку, но ни словом не обмолвилась о письме, как будто его и не было. Мы провели время в саду вместе с Верой, которая ничего не знала. Были веселы, как будто ничего не произошло. А может быть, ничего и не было? И я просто не понял её письма и вообразил бог знает что. Это и к лучшему, пусть всё будет, как было. Когда Ирочка уходила, она пристально посмотрела на меня и сказала:

— Я жду, что ты будешь опять рассказывать интересные истории,  как раньше. Кроме того, ты должен рассказать мне о себе, как ты провёл отдых, чему научился, что приобрёл в спорте. Я приду в воскресенье. Расскажи что-нибудь. У тебя ведь, Витенька, припасён такой богатый багаж разных историй, и все они, наверное, отменные. До свидания.

Итак, жизнь пошла по проторенному пути. Осложнилась она только в результате появления малышей Серёжи и Коли, за которыми надо было зорко следить и охранять от падения.

Пришло наконец письмо от Миши. Он писал, что живут они вместе с отцом совсем свободно. Отец должен только ежедневно являться на пункт регистрации. По-прежнему отец сапожничает, и это дает ему приличный доход. Миша устроился в ремесленное училище и учится хорошо. Очень скучает по мне. Но мы уже, видимо, никогда не увидимся. Отец выслан на 15 лет. Это огромный срок. Что произойдет за это время, никто не знает. Миша всем клянется в любви и благодарит за ласку, которой он никогда не забудет.

Год прошёл почти незаметно. Зима была мягкая и теплая. И вот как раз в такую тёплую зиму я простудился и сильно заболел. До сего времени я ничем не болел, даже лёгкой простудой или насморком. И вот поди же ты, заболел воспалением обоих лёгких в самой сильной степени, затем обнаружилось воспаление среднего уха, и в довершение началось воспаление мозга. Всё в доме перевернулось. Температура поднялась до 40⁰ С. Доктор нашего дома Топоров, лучший врач Кутаиси, разводил руками, не зная, что ещё предпринять. Банки, компрессы, уколы чередовались один за другим, но температура не спадала. От меня остались только кожа да кости. Мама потеряла голову, плакала, папа ни с кем не разговаривал, только вопросительно смотрел на доктора. Дедушка сидел у моей кровати и не хотел уходить. Он доставал какие-то редкие, безумно дорогие лекарства и тоже с надеждой смотрел на врача. Топоров не прятал глаза, потому что был уверен, что я умру.

Так между жизнью и смертью я провел 10 долгих дней. И наступил кризис. Температура упала до 35,4⁰ С. Я лежал без сознания мокрый, дедушка сидел рядом и закутывал меня, чтобы не продуло и чтобы как-нибудь согреть. Топоров пришёл и сказал:

— Он будет жить. И, наверное, долго. Но его надо сейчас поддержать. Первое, надо купить отжимку и выжимать сок из сырого парного мяса.

Отжимка появилась мгновенно, парное мясо тоже, и эту гадость мне пришлось пить несколько раз в день. Так, день за днём ко мне возвращались силы, появился аппетит, и мне было разрешено всё расширять и расширять ассортимент блюд. Когда мне разрешили встать, я был так слаб, что ноги подкашивались, и я падал. Потом я учился ходить. Доктор Топоров сказал, что меня надо повезти на море для восстановления сил. Было ещё рано выезжать на отдых, но совет врача был для нас законом, ведь именно доктор Топоров спас меня от смерти.

И вот, в апреле мы выехали на море в Кобулеты. Дедушка заранее поехал туда и снял нам двухэтажную роскошную дачу — наверное, лучшую в Кобулетах. С нами на дачу выехали Люля, повар и служанка. Для них отвели комнаты при кухне. Именно в Кобулетах я узнал, что такое хороший пляж с изумительной, совершенно мелкой галькой — такой, как гречневая крупа, которая перемешалась с залежами крупного песка. По берегу, покрытому такой галькой, можно было спокойно идти босиком, не устать и не повредить ноги. Но главной ценностью берега было то, что в этой гальке на каждом шагу встречались слёзки прозрачного камня всех цветов. Сиди себе, перебирай рукой гальку и разноцветные слезинки разного размера и цвета — розовые, красные, жёлтые, зееленые и даже голубые.

Каждый день мы сидели подолгу на берегу и собирали камушки всех цветов и оттенков. К концу лета набралось несколько жестянок таких камушков. Одну из них я предназначил Ирочке. Когда я был болен, она ежедневно приходила к Вере, сидела у неё и старалась поточнее узнать о состоянии моего здоровья. Когда мы уезжали, она пришла на вокзал, принесла большую коробку печенья и долго стояла на платформе, смотря на удаляющийся поезд. Здоровье моё быстро шло на поправку. Мне уже разрешали плавать — правда, не далеко и в основном вдоль берега. Однако я чувствовал, как силы вновь возвращаются в моё тело. Аппетит стал замечательный. Повар баловал меня вкусными блюдами. А Люля ходила на базар и приносила мне раков, которых я так любил. Все радовались моему выздоровлению. Однажды я сказал маме, что всё здесь хорошо, все заботятся обо мне и ухаживают за мной.

— Но, мамочка, мне скучно, нет Миши, с которым я привык проводить время и беседовать. Может быть, Вера пригласит Ирочку или кого-нибудь из Бялусских? Ведь они здесь под боком. Всего два часа езды. Мамочка, ведь дача у нас огромная. Смотри, сколько комнат.

— Конечно, я подумаю о тебе. Но посмотри, весь берег усеян людьми. Почему ты ни с кем не познакомишься? Такие хорошие девочки и мальчики. Ты приглядись к ним получше. Может быть, найдёшь друга или подружку.

А ведь и правда: мы на даче, кругом дети, дети и дети. Ведь Кобулеты — детский курорт. Надо осмотреться. Когда плаваешь — не трудно познакомиться с хорошим пловцом. Вере я тоже наказал присмотреться к девочкам её возраста или немного меньше. Мне мои однолетки, наверное, не подойдут, учитывая мое развитие и образованность. Вера посмотрела на меня и улыбнулась. Затем сказала:

— Витенька, я вижу, ты совсем выздоровел. Вот и без девочки уже не можешь жить. Я для тебя как путеводная звезда: готовлю, подбираю тебе подружек. Что бы ты делал, если бы меня у тебя не было?

Сказала — и засмеялась. Верочка — верная сестра и очень меня любит, с ней не пропадёшь. Я  подбежал к ней и крепко её поцеловал. Вера совсем растаяла и пообещала завтра же познакомить с интересными девочками. Их там на берегу много.

Назавтра я сам устроил «охоту» на девушек. Плыл вдоль берега и внимательно осматривал купающихся. Но ничего интересного не обнаружил. Все больше дети 6-9 лет, плещутся на прибое, не плавают. Плавающих встретил только трёх парней 12–13 лет. Это не для меня. Вернулся обратно. Смотрю, Верочка лежит на берегу, а рядом с ней девочка её лет. Вера увидела меня, вскочила и кричит:

— Куда ты уплыл? Мы тебя ждём. Вот Люба из Тифлиса, живут здесь, через дом от нас. Скучают, так как кругом мелюзга, ничего интересного. Я говорила ей о тебе как о хорошем рассказчике. Она не верит, смеется, говорит, что маленький, хоть и рослый. Покажи Любе, как ты плаваешь, она тоже умеет, так что вы будете отличной парой. А главное, заговори ее, чтоб она в тебя поверила.

— Вера, ты всегда преувеличиваешь! — сказал я и обратился к Любе:

— Однако я очень рад с Вами познакомиться. Давайте начнём с плавания. До сих пор мне не разрешали заплывать далеко. Но ради Вас я готов дерзнуть и проплыть в море, ну, хотя бы на 100 метров! Это считается для меня разрешённым пределом. Но я могу проплыть и километр.

Болтая таким образом, мы вошли в воду. Вера последовала нашему примеру, и мы втроём поплыли вперёд. Заплыли довольно далеко, этак метров за 300. Вера заявила, что не разрешает мне плыть дальше, и мы повернули назад. Пока плыли, я успел рассказать Любе о нашем Кутаисском саде и, по-видимому, описывал его так красочно, что Люба сказала:

— О, как мне хотелось бы посмотреть ваш сад! — и уже ласково посмотрела на меня.

— Ловлю Вас на слове! Я приглашаю Вас в гости к нам в Кутаиси. Мама подтвердит сейчас же это приглашение. Только вчера мы говорили о Вас, ещё не зная Вас. Вы увидите сад и будете очарованы им. Я нисколько не преувеличиваю!

— Что это вы, ребята, выкаете? Молодые люди нашего возраста говорят друг другу — ты! Ты не возражаешь, Люба, чтобы Витя говорил с тобой на ты?

— Ну, конечно, согласна!

— Витя, учти замечание и говори с Любой на ты, как это нам полагается!

Я посмотрел на Любу и понял, что от прежнего, слегка покровительственного тона и отношения ко мне не осталось и следа. Она сидела прямо и внимательно и доброжелательно смотрела на меня. Вера пригласила её зайти к нам познакомиться с мамой и, если родные разрешат, пообедать с нами и поиграть в волейбол. Мы как раз только-только натянули на спортплощадке сетку. Все вместе пошли сначала на Любину дачу. Там нас встретила нарядно одетая женщина, мать Любы, с которой мы познакомились и у которой попросили разрешения Любе у нас пообедать. Мать Любы посмотрела на нас внимательно, как будто хотела отгадать, подходящая ли для них наша семья. Звали мать Любы Татьяной Васильевной. Чтобы заполнить возникшую паузу, я сказал:

— Татьяна Васильевна, конечно, вы видите нас в первый раз. Наверное, колеблетесь, отпустить или не отпустить дочь к нам в гости? Я заверяю вас, что наша мама была бы счастлива познакомиться с вами, и я от её имени приглашаю вас прийти к нам сегодня за Любой. Вы посидите у нас, попьёте чай и убедитесь, какая у нас замечательная мама. Я сам приду после обеда за вами и провожу вас до нашей дачи. Она через одну от вашей.

— Ах, так это вы живете в том большом белом доме в саду? Говорят, что это лучший и самый богатый дом в Кобулетах. Я согласна отпустить Любу к вам на обед, но после она должна вернуться домой, так как ей предстоит заняться музыкой. Что касается вечера — посмотрим. Может быть, придём к вам. А вы, молодой человек, придёте за нами.

Радостно побежали мы к себе домой. Я был в восторге, что так скоро нашли девочку, с которой, по-видимому, будет интересно проводить отдых. Подумать только, ещё вчера я изнывал в одиночестве и жаловался на скуку. А сейчас появились интересные люди и вся жизнь озарилась их присутствием. Сердце сжалось каким-то предчувствием. Я ещё не понимал, что это такое, но было интересно и как-то спокойно и радостно!

После долгого одиночества я был возбуждён и даже немного развязен. Мы пришли, когда стол уже был накрыт. Пока Вера представляла Любу маме, я быстро поставил лишний прибор прямо рядом с моим. Наверное, если бы прибор ставил кто-либо другой, он поставил его с прибором Веры.

— Мама, — сказал я, — без твоего разрешения, но зная наперед, что согласие твоё будет, я пригласил мать Любы Татьяну Васильевну и Любу к нам вечером на чай. Правильно ли я поступил? Я должен буду за ними зайти перед чаем.

— Ну конечно, — ответила мама, — ты поступил совершенно правильно. Я буду очень рада познакомиться с Татьяной Васильевной и подружиться с её семьей.

— Мамочка, раз ты такая добрая, я должен сознаться, что пригласил Любу приехать к нам в Кутаиси и посмотреть наш сад. Люба не дала пока согласия, так как не говорила ещё со своей матерью. Ты, мама, поддерживаешь это приглашение? Места у нас много, а сад такой, что стоит его посмотреть.

— Правильно, правильно, Витюша, — сказала мама. Мы приглашаем, Люба, не только тебя, но и твою маму. Места у нас действительно много, и встретим мы вас как родных. А теперь за обед.

Весь обед я настойчиво ухаживал за Любой, передавал ей закуски, наполнял бокал пенистым квасом, убирал использованную посуду. Я расхваливал нашего повара и его умение готовить вкусные блюда. А на сладкое был роскошный пудинг с кремом, который я очень любил. Любе пудинг понравился, и я радостно положил на тарелку ещё кусочек. После обеда мы посидели немного на балконе, и Люба заторопилась домой. Я вызвался проводить её. По дороге говорил ей о новой книге, которую только что прочитал, — о «Консуэле»^[14] Жорж Санд. Люба её не читала, и я бегло изложил содержание. Мы стояли у калитки дачи Любы, и я упоенно рассказывал наиболее напряжённые сцены из приключений героев романа. Люба внимательно слушала меня и не торопилась уйти. Так простояли мы у калитки минут 20, кто-то окликнул Любу. Это была её младшая сестра, которой было всего 6 лет. Люба как бы очнулась, быстро поблагодарила меня за проводы, сказала, что рассказываю я очень интересно.

— Вера правду сказала о твоём таланте, — добавила она. — Я теперь буду ждать завтрашнего дня, когда ты доскажешь содержание романа. А сегодня заходи к нам в 7 часов вечера. Я буду ждать тебя.

И задумчиво отправилась в сторону своего дома. Я смотрел вслед и думал, какая она стройная и красивая. С ней не стыдно показаться в обществе и на людях. Не дойдя до дома, Люба обернулась, увидела, что я смотрю ей вслед, и заспешила к лестнице на веранду. Конечно, дачу, которую они снимали, нельзя было даже сравнить с роскошным домом, который занимали мы. Это было деревянное строение в один этаж с широким открытым балконом-верандой на две стороны. Вокруг была поляна с несколькими редко стоящими деревьями. Забор и калитка были деревянные, но всё это мне понравилось, потому что здесь жила Люба, эта славная и такая уже знакомая мне девочка. Невольно в уме я сравнил её с Ирой и нашёл, что милы мне обе эти девочки. Вот было бы здорово, если бы сюда приехала ещё и Ирочка. Я побежал домой, доложил маме, что проводил Любу прямо до дома.

— Что-то ты уж очень долго провожал эту славную девочку. Она мне понравилась. Такая воспитанная, выдержанная. Хорошо что вы познакомились с ней. Мне тоже будет приятно общество интеллигентной семьи. Не забудь, Витюша, зайти за ними в 7 часов.

Было ещё очень рано, и я уткнулся в «Консуэлу». Надо было быстро полистать страницы, чтобы завтра с блеском пересказать наиболее интересные места книги. То, что Люба заинтересовалась книгой, явилось залогом нашей будущей дружбы. А дружить с ней мне хотелось всё больше и больше. Откровенно говоря, я не совсем ясно понимал, почему меня тянет дружить с девочками. Женственного во мне ничего не было. В своих движениях, действиях я был несколько грубоват, а вот, поди ж ты, меня определённо тянет к девочкам, мне нравится их нежность, женственность. Быть с девочками, сидеть с ними рядом, может быть, даже прижавшись к ним, доставляет мне огромное удовольствие и радость. Наверное, во мне сидит что-то ненормальное, непривычное, не принятое в обществе. Я чуть было не пропустил назначенное время. Однако не опоздал и ровно в 7 часов стоял перед Любиной дачей. На балкон выглянула Татьяна Васильевна и сказала:

— Мы уже готовы! Сейчас выйдем. Ты немного подожди.

Татьяна Васильевна была в нарядном платье, такая молодая, совсем как Люба. Любочка тоже приоделась и понравилась мне ещё больше. Она заметила мой любопытный взгляд, каким я на неё посмотрел, и улыбнулась. Улыбка была дружеская, приятная и вселила в меня присущую мне уверенность. Не приходится сомневаться: я не ударю лицом в грязь. Мама тоже приоделась, взбила себе прическу и стала совсем молодой и прелестной. Я ужасно гордился своей мамочкой, видя, что она совсем не уступает Татьяне Васильевне. Чай был накрыт на террасе. Повар с общей помощью напёк пирогов и тортов и обильно украсил стол закусками. Обслуживал стол повар со своей помощницей. И всё было…

Мне не удалось сесть рядом с Любой. Мама посадила её с Верой, почти прямо против меня. А у нас не было принято разговаривать через стол. Поэтому я с нетерпением ждал, когда гости напьются чаю и встанут из-за стола. За столом говорили преимущественно взрослые. Вера о чём-то шепталась с Любой, но по движению губ нельзя было угадать суть разговора. По тому, как они часто поглядывали на меня, улыбались и часто смеялись, можно было догадаться, что это что-то нелестное для меня, и я злился на Веру. Почему она высмеивает меня? Чтобы не стать общим посмешищем, я уткнулся в тарелку и бесконечно ворошил что-то лежащее на ней.

Тут мама обратилась ко мне и громко сказала:

— Татьяна Васильевна заинтересовалась нашим садом. Ты ведаешь делами сада, он на твоём попечении. Расскажи гостям о достоинствах нашего сада. Ты сделаешь это лучше и полнее меня.

Поручение было неожиданным, но я сразу обрёл спокойствие. Уж о саде я могу говорить хорошо и много. Тут мне нет равных. Я взглянул на Любу и заметил, что она сразу как-то насторожилась и приготовилась слушать меня. Это ещё больше воодушевило меня. Не стану излагать мой рассказ о саде. Выше я уже описывал его достоинства во всех деталях. Я говорил воодушевленно, детально и образно. Все слушали с вниманием, пока мама не прервала меня.

— Витюша может говорить о нашем саде без конца. Его не остановишь! Вообще, Витя большой фантазёр и мастер рассказывать разные истории. Но наш сад действительно хороший. Витя и дедушка называют его зачарованным. Наверное, в нём есть элемент очарования. Но это заслуга дедушки и главного садовника Петра, который всецело отдаёт ему себя. Вам, Татьяна Васильевна, надо приехать с Любочкой к нам погостить несколько дней в Кутаиси. Мы вас примем с распростёртыми объятиями, и вы не будете скучать.

— Это не так просто — вырваться из порядка обычной жизни. Ведь Любочка учится, и никто не разрешит ей пропускать уроки, — разве что на каникулы. Но ведь сад надо смотреть летом.

— Вот и хорошо, выедем отсюда неделей раньше вместе. И вы увидите сад в его лучшем виде. Не отказывайтесь сразу, подумайте. У нас есть много времени. Витя, сыграй нам что-нибудь на рояле. Например, твой замечательный этюд для левой руки Скрябина.

— Мамочка, — вставил я, поднимаясь со стула, — прелюд и этюд, их надо играть вместе, один за другим.

Я сел за пианино и блеснул исполнением Скрябина одной левой рукой. Рекомендуется не смотреть, как быстро скачет рука, а слушать, закрыв глаза, и тогда будет полное впечатление, что пианист играет двумя руками, используя всю клавиатуру инструмента. Я посмотрел на Любу и заметил, что именно так она слушает мое исполнение. Когда я кончил, мама сказала, что дети могут встать со стола и идти играть в сад. Взрослые же останутся пить ликёр. Наконец-то я смог пообщаться с Любой.

— Ну как, Любочка, — спросил я. — Понравился ли тебе Скрябин? Композитора этого многие не любят. А я в восторге от него. А его «Божественная поэма» и «Поэма экстаза» — верх музыкального совершенства. Я могу слушать их без конца. Слушала ли ты их когда-нибудь?

Нет, она об этих произведениях ничего не знает и не слышала их. Ей надо их послушать обязательно.

— Знаешь, Витенька, — сказала Люба, — ты так красиво рассказал о вашем саде, что мне очень захотелось увидеть его своими глазами.

— Знаешь что? — воскликнул я, — у меня идея! Давайте завтра пойдем на Зелёный мыс к Бялуским. У них тоже прекрасная дача с большим парком. Мы начнём изучение садов Грузии с их сада. Мамочка, — крикнул я, подбегая к террасе, — почему бы нам не отправиться в гости к Бялусским, посмотреть их дачу, парк? Не правда ли, блестящая идея?!

— Твоё предложение хорошее, но можно это сделать в другой день. Не обязательно завтра. Мы обсудим с Татьяной Васильевной твоё предложение, а ты иди играть с детьми.

Я был так взволнован возникшим у меня предложением, что не мог никак успокоиться и всё думал о деталях поездки. Вера прервала меня и сказала, что взрослые решат, как поступить. Однако она полностью согласна со мной. Ведь будет неправильно, если мы, находясь рядом с Зелёным мысом, не побываем там, не навестим тётю Делю и её детей. Таким образом, у меня был союзник. Мы начали кататься на велосипеде. Но велосипед был один, а нас трое, поэтому ждать очереди приходилось довольно долго. Однако это было и хорошо. Когда ехала Вера, я назначал ей наиболее длинный маршрут, чтобы дольше оставаться наедине с Любой. Мы были с ней одного роста и, наверное, одного веса, поэтому нам было очень удобно, стоя на доске, качаться на ней с большим заносом — так, что дух замирал, когда оказывались в самой высокой точке. Беседовали мы обо всём. Люба рассказывала про свою жизнь: она уже в 5 классе, учится хорошо, но есть и четверки, дружит с одной девочкой, тоже Любой, мальчиков не особенно любит, они назойливые и драчуны, занимается пением (говорят, у неё хороший голос), часто ходит в театр, большей частью с подругой.

— Если я не люблю мальчиков, то это не значит, — говорила Люба, — что так же отношусь и к тебе. Тебя я совсем не знаю, но ты мне нравишься. Думаю, что ты очень талантливый: в твоём возрасте играть на рояле одной рукой, да ещё левой, так, что кажется, будто играют двумя руками, — это кое-чего да значит. Я, наверное, буду дружить с тобой.  Хотя ты на три года и моложе меня, но мне кажется, что мы однолетки. А вот едет Вера, теперь моя очередь проехаться на велосипеде. А умеешь ли ты ездить на велосипеде без рук? Я пробовала, но ничего не выходит. Даже раз упала.

— Я научу тебя ездить на велосипеде без рук. Это очень легко, все повороты ты делаешь корпусом. Вот увидишь, у тебя получится!

— О чём вы здесь говорили без меня? — спросила Вера, когда Люба поехала.

Я вкратце рассказал ей о содержании нашей беседы. Вера поделилась со мной, что я очень понравился Любочке. И что она всё время только обо мне и говорит.

— Видимо, тебе судьба всё время ухаживать за моими подругами. Ты только не увлекайся и не кичись очень собой.

В этот самый момент, когда мы беседовали, Татьяна Васильевна позвала Любу с террасы и сказала:

— Время идти домой спать.

Все распрощались, и гости ушли. Мама осталась очень довольна новым знакомством и заявила:

— Такими знакомыми надо дорожить. Интересные люди. Надо настоять на их приезде в Кутаиси, чтоб закрепить знакомство. Возможно, что мы поедем в Тифлис. Будем жить в гостинице, но время проводить с ними. Они покажут нам достопримечательности Тифлиса. Говорят, там построили фуникулёр, то есть наклонную железную дорогу на Давыдовскую гору, откуда открывается прекрасный вид на всю долину Тифлиса. Но посмотритэм, что даст нам будущее. Что касается мысли поехать в гости к тёте Лёле — это хорошая мысль. Ещё в Кутаиси я думала об этом и решила, что такое путешествие будет возможным, если Витя полностью оправится от тяжелой болезни. Как видно, Витюша уже в полном здравии, и, может быть, в следующее воскресенье мы совершим эту поездку вместе с Татьяной Васильевной и Любой. Надо только сегодня же написать тёте Лёле о наших планах, чтобы не застать её врасплох.

Я был в восторге, всё же иногда в голову мою приходят полезные мысли. Но было уже поздно, надо было идти спать, чтобы скорее наступило утро с его морем и Любой на берегу. Утром проснулись рано, но времени сбегать на пляж не было, сразу после умывания сели завтракать. Мама была в хорошем настроении, вспоминала Татьяну Васильевну, опять повторила, что обязательно возьмет её с собой, когда поедем в Кутаиси. Сказала, что написала тёте Лёле о нашем приезде в ближайшее воскресенье и что она привезет с собой свою приятельницу Татьяну Васильевну. Надо только съездить — здесь она посмотрела на меня — и бросить письма, это можно быстро сделать на велосипеде.

Я сообразил, что это несколько задержит мой выход на берег, но что поделаешь, письмо же надо отправить как можно скорее. Я вскочил из-за стола, схватил письмо, которое мама уже заранее приготовила и положила на стол. Я схватил письмо, вскочил на велосипед и поехал на почту. Поездка на почту и обратно отняла у меня минут 25. Вернувшись домой, я сел за рояль. Вера же начала читать какую-то книгу, но вскоре захлопнула её и заявила, что идёт на пляж.

— Кончишь играть, — приходи к нам. Мы будем где вчера.

Как ни старался, но менее часа на проигрывание всего, что было задано на сегодня, затратить не удалось. Когда я пришёл на пляж, девочки лежали на вчерашнем месте и загорали. Люба даже не повернулась в мою сторону и только сказала:

— А я здесь уже более часа, ждала тебя, хотела уйти, но пришла Вера. Теперь мы загораем, не мешай нам.

Чувствовалось, что она сердится, — может, и сама не знает за что. Я поспешил сказать, что играл на рояле. Наверное, Вера ей об этом сказала. Однако на моё заявление никто не отозвался. Я растянулся на своём месте без подстилки прямо на песке и стал думать.

— Может быть, это даже хорошо, — думал я, — что она рассердилась. Значит, помнит обо мне и хотела скорее повидаться, а я, как на зло, замешкался.

Тут на меня навалились разные мысли. Я соображал, о чём будет уместно заговорить, чтобы снять возникшую натянутость, и вдруг меня осенила мысль!

— А знаете ли, что в следующее воскресенье мы едем на Зелёный мыс к Бялуским? Не правда ли, здорово?!

— Ни на какой Зелёный мыс я не поеду, — воскликнула Любочка, — что это вы за меня всё решаете?! Знакомы не более суток, а распоряжаетесь мною, как какой-то вещью.

Она вся как-то дёрнулась от обиды и уставилась носом в небо. Вера постаралась разрядить обстановку:

— Любочка, ты напрасно сердишься на Виктора, он тут ни при чем. Мама говорила с Татьяной Васильевной об этой поездке и заранее пригласила твою маму и тебя к Бялуским в гости. Тётя Лёля очень гостеприимная и с удовольствием нас примет. У неё 5 детей, один лучше другого. С ними весело, а их журфиксы в каждое воскресенье — прямо событие на фоне отпуска. Тебе понравится у них, уверяю тебя. А ты посмотри, каким убитым выглядит Витя, он не ожидал такого гнева и не заслужил его.

Люба приподнялась, посмотрела на меня и рассмеялась:

— А я на него и не сержусь… За что же сердиться? Витя, ты не думай так. Я вовсе не сержусь на тебя. Просто сегодня я какая-то несуразная и растерянная. А почему — сама не знаю. Чтобы между нами воцарился мир, я спою вам песенку, которая мне очень нравится и всё сидит у меня в голове. Только подвиньтесь ближе, я спою вполголоса, чтобы не привлекать публику.

Мы подползли к Любе вплотную, и она сразу замурлыкала песенку. Я закрыл глаза, щекой я касался её плеча, его теплота передавалась мне, и было так приятно, спокойно и замечательно, что я сильно зажмурил глаза и весь отдался звукам песенки. Голос у Любы был низкий (контральто, наверное), очень чистый, и она владела звуками в совершенстве. Ни одной фальшивой ноты в её пении не было. Молодец! Когда Люба кончила, она пошевелила плечом, к которому я так легко прикоснулся, но не отняла его, а только спросила:

— Витюша, песенка тебе понравилась? Правда, какие хорошие слова?

Она опять повела плечом, но и сейчас его не отняла… Так лежали мы вместе, тесно прижатые друг к другу, и такая волна признательности за доверие и чувство благодарности за дружбу охватили меня, что я ответил ей:

— Ты очень славно поёшь, Любочка, прямо дрожь охватывает меня всего, когда голос твой становится таким низким, низким… Не сомневаюсь, что тебя ожидает большой успех и слава!

Потом мы ещё долго лежали так, не двигаясь, пока Вера не сказала:

— Что же мы не купаемся? Посмотрите, какое сегодня спокойное море! Так и манит к себе. Люба, Витя, пошли купаться, в глубину. Вода, наверное, теплая, пошли!

Мы встали, вошли в море и поплыли… Вода была чуть прохладной. Маленькие, совсем маленькие волны покачивали нас из стороны в сторону. Лёжа на солнышке, мы порядком нагрелись, и теперь охлаждение было только приятно. Я лёг на спину, это любимый мой стиль плавания, и заглянул в лицо Любы. Сейчас оно было очень спокойным и необычайно красивым. Особенно хороши были её глаза, такие же голубые, как небо, а может быть, ещё более…

— Люба, — сказал я, — глаза твои голубее неба. Уж не русалка ли ты, сознайся, право!

Вдруг Люба и Вера рассмеялись, а Вера сказала:

— Это он подмасливается к тебе, чтобы ты передумала и согласилась ехать на Зелёный мыс вместе с нами. Если ты почему-то не поедешь, Вите будет очень грустно, потому что он необыкновенно быстро привязывается, особенно к девочкам. Ты, видимо, произвела на него впечатление при первом знакомстве, и он уже считает тебя своей лучшей подружкой, а он влюбляется во всех моих подруг — сразу и бесконечно сильно. У меня есть одна очень хорошая подружка Ирочка! Так представь себе, она приходит в гости не ко мне, прямо к нему. Вот видишь, какой он у нас прыткий.

Я прямо обмер от её слов. Ну зачем было говорить здесь, в присутствии Любы, об Ирочке? Да, Ирочка хорошенькая девочка. Но зачем говорить о ней сейчас, здесь?! Неужели нечего было сказать более важного, делающего меня более положительным, чем я начинаю представляться Любочке, поэтому я промолвил:

— Конечно, Ирочка очень хорошая девочка, даже уже барышня, ко мне она приходит, так как я хорошо рассказываю разные действительные и надуманные истории. Считают, что я неплохой рассказчик, вот весь секрет. Это знают все, не одна Ирочка. Поэтому она часто приходит к нам, а не ко мне! Любочка, когда ты приедешь к нам, познакомишься с Ирой, то и сама поймешь, что её нельзя не любить, тем более, она ещё и хорошенькая. Но таких глаз, как у тебя, Любочка, ни у кого нет, хоть под землей ищи!

Я замолчал, но понял, что сказал все так, как было нужно. Видно было, что интерес и любопытство Любы стали ещё сильнее, и я как бы вырос в её глазах. Люба сказала:

— Витя, ты не волнуйся, я передумала и обязательно поеду с вами к Бялусским. Во-первых, меня заинтересовали журфиксы. Я ужасно люблю всякую театральность! Наверное, всё это очень интересно! Во-вторых, я с удовольствием поиграю в теннис, мою любимую игру. Витя, кажется, ты тоже любишь теннис? И в-третьих, такое путешествие, наверное, очень красочно и занимательно, ведь ехать все время нужно вдоль моря. Я поеду с вами обязательно!

По-видимому, я как раз вовремя вступил в разговор. Неизвестно, что могла подумать Любочка, когда Вера так неосторожно начала разговор об Ирочке, да ещё связывая её со мной. Вообще, странно: когда я думаю об Ирочке на фоне Любочки, обе девочки кажутся мне такими близкими, родными и любимыми, что если бы мне предложили выбирать одну из двоих, я не знал бы, что делать и как решить этот вопрос. Мне любы обе и обеих я хочу считать своими подружками. По-видимому, я слишком жадный и хочу очень многого. Не станет ли моя жадность на пути моего развития и моей жизни? Как знать! Что принесет мне жизнь, трудно сказать! Но главное, к чему надо стремиться, — это к познанию науки, искусства.

Вера повернула обратно и сказала, что далеко плавать не может и не будет. Сто метров для неё достаточно, но что мы с Любой можем плыть дальше. Было так хорошо, без свидетелей вдвоем. Смотреть друг на друга, рассказывать интересное, а главное, чувствовать себя близкими друг к другу.

— Однако пора назад, — сказала Любочка, — мы заплыли слишком далеко. Смотри, какой маленький и далёкий берег… Но усталости я не чувствую никакой и могла бы плыть ещё далеко. А как ты? Видно, тоже не знаешь усталости. Научи меня плавать на спине. Мне кажется, это так приятно. Только, конечно, не сейчас, а у берега. Мы заплыли что-то очень далеко. Смотри, мы плывем к берегу, а он все ещё очень далеко.

После часа плавания мы приплыли наконец к берегу, но далеко от дачи. Пришлось отдохнуть. Вернее, отдыхала Люба, потому что я плыл на спине и не устал вовсе.  Вот, наконец, мы и на нашем месте. Вера лежит, загорает, а может быть, и дремлет. Даже не заметила, как появились мы, улеглись рядом. Люба, по-видимому, очень устала. Нельзя ей заплывать так далеко. Это не только утомительно, но и опасно. Впоследствии я испытал, в свое время и во всем величии, все ужасы взбунтовавшегося моря и страха.

Так мы отдыхали до самого обеда. Пришла Люля звать обедать. Сердится, что мы забыли время, приходится ей ходить по жаре за нами.

— Люля, милая, — сказал я, — не сердись! Здесь так хорошо на берегу, что не хочется уходить. В другой раз будем умней. Люба, может быть, ты будешь обедать с нами? Ну, не можешь, тогда я провожу тебя до дома. Подожди, я мигом соберусь.

Я проводил Любу до дома. Она была очень усталая, но, несомненно, довольная. При прощании Люба спросила:

— А ты очень крепко дружишь с Ирочкой? Расскажи мне, но в другой раз, какая она? Очень красивая??? Нет, не говори сейчас, потом. Пока, до свидания, до завтра на нашем месте, но только не опаздывай, как сегодня, я рассержусь.

Я обещал быть вовремя и побежал домой. Мама сделала мне замечание, что если мы не будем следить за временем, она просто запретит ходить на берег. Я сказал, что это в последний раз мы запоздали, будем впредь аккуратнее.

Обед был как всегда обильный и вкусный. Вера пожаловалась, что я далеко плаваю. Мама посмотрела на меня строго, но ничего не сказала. Придётся несколько дней воздерживаться от глубоких заплывов, а они,  как раз, возможность быть с Любочкой наедине. Мама странная… Если человек умеет хорошо плавать на спине, лежать на воде без движения, то есть лежать, дышать и отдыхать, ему не страшны никакие заплывы. Но разве взрослые понимают эту азбучную истину?

Дни шли за днями — привычными и очень быстро летящими. Одно было очевидно: они полностью  были посвящены дружбе с Любочкой. Мы так привыкли друг к другу, что посторонних просто не замечали, как будто они были вне нашей жизни. Наступило воскресенье. Встали рано и уже в 6 часов были на вокзале. Надо иметь в виду, что Кобулеты протянулись вдоль берега на многие километры, и от нашей дачи ехать на линейке  нужно было не менее 40 минут. Заказанные нами линейки подали к 5 часам, и мы прибыли на вокзал незадолго до прихода поезда. В открытом вагоне, куда мы обязательно хотели попасть, было много народа. Это в основном были крестьяне, которые спешили на Батумский базар с грузом овощей и фруктов. Всю дорогу до самого Зелёного мыса пришлось стоять. Мы везли с собой целую корзину раков, которые были нами заказаны заблаговременно. Кобулетские раки славятся на всём побережье грандиозными клещами. Наверное, тётя Лёля будет довольна такому подарку. Мы никак не ожидали, что нас встретят, однако на платформе стояли Света и Костя, приветствуя нас.

Татьяне Васильевне и Любе мы представили наших кузенов, и я с беспокойством заметил, с каким вниманием и восхищением Костя посмотрел на Любу. Почему-то это мне не понравилось.

Оживленно беседуя, мы быстро дошли до ворот дачи. Обычно с платформы или с моря мы шли по верхней тропинке, сразу прибывая на верхнюю спортивную площадку дачи, но сегодня молодежь повела нас к воротам, наверное, чтобы показать гостям водный каскад, так красиво пробивающийся сквозь зелень. Итак, мы поднимались к даче по главной лестнице вдоль каскада, любуясь, как вода пенится и падает с порога на порог. И действительно, картина была прекрасная и очень понравилась гостям. А я тем временем прославлял Никодима Антоновича, ведь каскад — дело его рук. Сколько сил, настойчивости и умения проявил он, используя ручей, текущий между гор, для устройства нескольких прудов и бассейнов вдоль каскада.

Мама представила тёте Лёле гостей, и всех пригласили за стол, на котором стояли вкусные закуски. Надо сказать, что всем хозяйством ведала тётя, и прислуга была ею хорошо обучена. За столом сидело много народа. Были и барышни с дачи Бараташвили. С нашим появлением они набросились, к моему ужасу, на меня и затараторили:

— Что же ты нас подвел в позапрошлом году? Обещал прийти и рассказать интересную историю, мы тебя всем расхвалили как изумительного рассказчика, а ты вместо этого взял и удрал с Зелёного мыса, даже не предупредив нас. Так порядочные мальчики не поступают. На этот раз тебе от нас не уйти.

— Наш отъезд был внезапным, — ответил я, — и мы не могли вас предупредить. Кроме того, никакой даты моего выступления не назначалось. Что касается сегодняшнего дня, то ведь мы живём в Кобулетах и должны вернуться домой сегодня же. Так что с рассказом, по-видимому, ничего не выйдет. Жалко, но ничего не поделаешь, — прибавил я примирительно.

— Ты что-то очень задаёшься, — сказала младшая.  — Не можешь — и не надо, обойдемся. Ричард рассказывает, наверное, не хуже тебя…

Сказала — и убежала… Мне стало  как-то неловко, хотя никакого высокомерия я не проявил. Рассказываю я всегда с охотой. Кривляние мне не свойственно. Если встречу этих девушек, договоримся о чём-нибудь на сегодня. Однако вряд ли что получится… Играли в теннис. Я с Любой — с одной стороны, и Светлана с Котиком — с другой. Как ни удивительно, мы партию выиграли — 7:6. Конечно, самым слабым игроком был я, и Любе приходилось играть за двоих. Молодец! Играла она в теннис отлично. Метко и расчётливо она принимала драйвы противников. Единственное, что я умел делать, — подачу: резко и точно в самый угол квадрата, заставляя противника метаться из стороны в сторону. И как ни странно, мои подачи всегда приводили к выигрышу. Как мне сказала позже Люба, как новичок  и молодой игрок я молодец и буду впоследствии играть в теннис отлично.

— Ты не очень на меня в претензии за мою плохую игру? Ведь в теннис я играл очень мало и упражнялся преимущественно ударами в стенку; но стенка отдает мячи слабо, поэтому сильные удары противника мне совершенно не по руке, вот я и мажу, принимая их.

— А ты не огорчайся, — сказала Люба, — имей в виду, что главное в теннисе — это подача. Играя с мёртвой подачи, всегда будешь в выигрыше. Подумай, ведь мы выиграли у крепких игроков, Светы и Кости, которые играют в теннис уже несколько лет.

— Мы выиграли, Любочка, — сказал я, — благодаря твоей прекрасной игре. Ты даже не представляешь, как хорошо и расчётливо ты принимаешь очень резкие драйвы противников. Нет, ты просто молодец, и я за это должен тебя поцеловать.

Но Люба спокойно отстранилась от меня и посмотрела на меня удивлённо и предупредительно. Я сразу скис… Потом гурьбой мы пошли на берег купаться. Море было спокойное, голубое и чистое. Как-то вышло так, что Татьяна Васильевна задержала меня вопросами, а все — Света, Костя и Люба — уплыли в море далеко без меня. Вера валялась на берегу и не хотела в море. Когда я наконец освободился от вопросов, все мои были очень далеко в море и надо было добираться до них долгое время. Не успел я отплыть от берега, сетуя на Татьяну Васильевну, как откуда ни возьмись рядом со мной оказалась девочка с дачи Бараташвили. Она, смеясь, заявила:

— Вот я и поймала тебя, Виктор, так что ли тебя зовут? Плывём вместе. Твои забыли о тебе и уплыли. Смотри, их даже едва видно. По дороге ты должен мне что-то рассказать. О тебе ходит слава как о чудесном рассказчике! Вот и докажи мне, что ты можешь без подготовки рассказать какую-нибудь интересную, пусть даже короткую, историю. Можешь или нет? Говори!

Меня взял задор.  Конечно, могу рассказать любую, сразу придуманную историю. И я начал:

— На богатой парусной яхте по океану недалеко от берегов Англии плыла прекрасная, богато одетая девушка. Ей было 16 лет. Отец ее, богатый судовладелец, души не чаял в своей единственной дочери. Он считал, что она выйдет замуж за какого-нибудь лорда или графа знатной фамилии и почётного рода. Но дочь ни на кого не хотела смотреть и решительно отвергала все ухаживания претендентов на её руку. А их было много, и все знатного рода. Когда она заявила, что хочет попутешествовать, отец не стал перечить, купил дорогую яхту и сам проводил её в путь. Одно, что он потребовал от нее, — быть осторожней, во всём доверять опытному капитану и немедленно повернуть назад, когда ей наскучит плавание.

И вот в сумерки она сидела на палубе под лаской тёплого ветерка и предавалась мечтам. Вдруг совсем недалеко от неё раздалась песенка. Песню пел молодой матрос, сидевший на кубрике, по-видимому, думая, что никого нет поблизости и никто его не слышит. Матрос пел о прекрасной девушке, которую он встретил на берегу и сразу влюбился в неё. Кто она такая, видела ли она его, или он остался незамеченным ею совсем? Во всяком случае, он проследил, где она живёт, узнал, кто она такая: что она богатая и недоступная, гордая и никого не признающая. Сам юноша был сыном разорившегося барона, и поэтому никакой надежды на взаимность у него не было. Юноше было 17 лет. Он тайно стал следить за любимой. Когда до него дошли слухи, что она отвергла всех сватавшихся за ней богачей и вельмож, ещё более ясно понял, что никогда не сможет добиться даже улыбки любимой. Узнав, что девушка отправляется на прогулку на яхте отца, он устроился в команду судна юнгой и отплыл в путешествие, уверенный, что никогда девушка не узнает о нём, о его увлечении ею, о его безумной любви к ней.

И вот, в прохладный вечер, полный безысходного горя от своего безнадёжного положения, он сидел на кубрике и пел. Голос у него был ангельский, а песня нежная и задушевная. Песнь заворожила девушку. Что-то внутри подсказало ей, что в этой песне заключается её судьба, что она всю жизнь ждала этого пения и встречи с этим юношей. Кто он? Откуда такое искусство пения? Девушка встала, подошла к балюстраде и очутилась лицом к лицу с юношей. От неожиданности юноша обомлел и остался неподвижным. Перед ним стояла его любимая, с любопытством смотревшая на него. Девушка была поражена необыкновенной красотой юноши.

— Юноша, кто ты? Как попал на мою яхту? Говори смело и не бойся меня. Я здесь хозяйка, всё подчинено мне. И если у тебя есть желание, я исполню его без колебаний. Говори!

— О, прекрасная госпожа! Я юнга на твоем корабле. Я готов служить тебе, исполняя все твои желания. Мое желание одно — быть у твоих ног и подчиняться любому твоему желанию…

Девушка засмеялась и сказала, что рада присутствию юноши на яхте и что она охотно какое-то время дня будет проводить с ним в беседе и обязательно слушать его пение. С этого дня юноша и девушка большую часть дня проводили вместе и, конечно, полюбили друг друга вечной и самозабвенной любовью.

В этот момент я задумался, как мне завершить рассказ: подмывало закончить трагически, но слушатели не любят мрачный печальный конец. И я, не задумываясь больше, продолжал:

— Однажды внезапно налетел ветер, надул паруса, затем он усилился и принудил капитана спустить паруса, завести моторы и направить яхту к невидимому далекому берегу. Ветер крепчал, бросал яхту из стороны в сторону. Волны все росли и росли, они начали захлестывать судно и перекатываться через палубу.

Юноша был около девушки, успокаивал её и поддерживал её бодрость. Вдруг раздался страшный треск, яхта переломилась пополам. Все очутились в воде. Юноша крепко одной рукой держал девушку, а другой грёб, как ему казалось, в направлении берега. Девушка была почти без сознания, но крепко держалась за юношу, мешая ему плыть. Постепенно юноша начал терять силы и подумал, что если ему суждено умереть, он умрет в объятиях любимой. Совсем стемнело, море ревело, и конца ему не было… Но когда юноша начал уже терять последние силы, внезапно почувствовал под ногами дно, и через минуту гигантская волна вынесла его и девушку, стиснутую в его объятиях, далеко на песчаный берег залива. Надо было, не теряя времени, оттащить девушку подальше на берег, чтобы другая такая же гигантская волна не смыла бы обоих в море.

Никогда впоследствии юноша не понимал, откуда взялись у него силы, чтобы поднять девушку на руки и отбежать далеко от прибоя. Девушка лежала на руках юноши без движения. Казалось, что она не дышит, но когда юноша прижался к её груди головой, то почувствовал слабое биение сердца, и радость охватила его всего. К берегу бежали люди. Это были рыбаки. Они приютили у себя молодых людей, оказали им первую помощь. А узнав, кто она такая и кто её отец, оказавшийся им всем хорошо известным, обрадовались вдвойне и постарались поскорее известить его о спасении дочери. Отец был до того счастлив, что в тот же час согласился на её брак с юношей, тем более что юноша оказался хотя и разорившимся, но настоящим бароном. Юноша и девушка прожили долгую и счастливую жизнь.

— Вот и всё, — сказал я, — мы как раз доплыли до места встречи с моими друзьями. Люба, Света, Костя — привет! Что это вы забыли меня? Вернее, бросили меня на берегу и уплыли без меня.

— Люба, смотри, — сказал Костя, — ты беспокоилась о Витеньке, а он, не долго думая, подцепил девочку и заговаривает ей зубы.

— Костя, ты прав, — заявила девушка, — я убедилась, что Витенька — непревзойдённый рассказчик. Я и не заметила, как мы приплыли к вам: таким интересным, захватывающим был для меня его рассказ. Молодец, Витенька, спасибо! Как это так просто у тебя получается, слова льются как музыка, проникают прямо в сердце. Спасибо, спасибо…

Люба, я видел, нахмурилась и смотрела куда-то в сторону. Я ясно видел, что восторги барышни из баратовской^[15] дачи ей не по душе. Молча плыли мы обратно к берегу. Я повернулся на спину и сильными взмахами рук намного опередил плывущих. Я думал о том, что, наверное, ни к чему было рассказывать для незнакомой и чужой мне девушки. Теперь Любочка будет на меня дуться и даже, может быть, не захочет со мной разговаривать, считая меня легкомысленным и непостоянным. И зачем я закончил рассказ счастливым исходом? Лучше было бы утопить их обоих в пучине океана. Тогда впечатление у девушки с баратовской дачи было бы другое, и все закончилось бы для меня благополучно.

Наконец мы приплыли к берегу, где застали только Веру, которая не хотела уходить домой без нас. Она сказала, что, если мы продолжим далёкие заплывы, она с нами на берег ходить не будет. Конечно, с нашей стороны было не по-товарищески покидать её одну на берегу. Мы рассыпались в извинениях, Вера размякла, перестала сердиться, и все дружно двинулись домой, где нас ждал обильный обед. Все были голодные и торопились прийти поскорее и сесть за стол. Однако обед ещё не был готов, и мы разбрелись по комнатам. Я схватил книгу Хаггарда из коллекции Бялусских и засел за «Клеопатру»^[16]. В прошлое пребывание на Зелёном мысу я прочитал её, но хотелось перечитать или прочитать снова, так как трактовка истории Клеопатры Хаггардом мне особенно нравилась. Кроме того, я предполагал, что хотя я не совершил никакого предательства по отношению к Любе, но лучше заслужить прощение, чем упорствовать и не добиться ничего.

Зазвенел звонок, призывающий всех в столовую на обед. За столом шли оживлённые разговоры о достоинствах усадьбы тёти Лёли и о спорте. Люба ни разу не посмотрела в мою сторону, что означало мою опалу. Мысли мои вертелись в голове, я придумывал способы разрушить стену неприязни и обиды, планов возникало много, но ни один не гарантировал быстрого успеха.  Пообедав, все разошлись по своим комнатам. Я вновь занялся Клеопатрой. О ней написано много романов различными авторами, но правда об её отношении к Юлию Цезарю (или, может быть, это был Марк Аврелий?) остаётся невыясненной. Также неясными были обстоятельства смерти цезаря. По-видимому, надо придерживаться версии Хаггарда, который является одним из последних повествователей трагедии.

Сегодня будет журфикс, не знаю, придется ли мне выступать (тетя ничего не говорила; наверное, программа уже составлена и для меня времени не остается). Если придётся выступать, расскажу сцены из «Клеопатры», сюжетов там сколько угодно, дай только волю. Время приближалось к семи, надо было идти на журфикс. Я зашёл сначала за Татьяной Васильевной, затем за мамой и Верой. Все вместе спустились в столовую, которая теперь была превращена в зал. Тётя Лёля, Никодим Антонович, Татьяна Васильевна и дети были уже на своих местах, не хватало только нас и Люли.

Когда все расселись по местам, тётя Лёля, как обычно, сделала обзор за неделю, отметила провинности и особо остановилась на том, что Костя уезжал на один день в Батуми, а пробыл там три дня, не представив никаких веских объяснений своей задержки. Потом она объявила, что сегодня у нас в гостях новые интересные люди, она назвала Татьяну Васильевну и Любу, знакомство с которыми — честь и удовольствие для семьи Бялусских, что отец Любы — большой ученый, безвременно погибший. Об этом я ничего не знал и с особым интересом посмотрел на Татьяну Васильевну и на Любу. Люба смотрела в сторону, на меня ни разу не взглянула. Значит мне отставка полная, но за что?

Тётя объявила, что первой выступает Света со своими новеллами, — новым «сонетом», за ней вне программы выступит прибывший в гости рассказчик Виктор Михайлов. Все знают, что готовиться ему к выступлению не надо, он всегда готов. И в этот момент в столовую вбежали девушки с баратовской дачи, все запыхавшиеся и мокрые от напряжения. Они обратились к тёте Лёле, которая посмотрела на них строго, и попросили извинить их за опоздание. Никто на них и не сердился, так как журфикс только начался. Пришедшие заняли места, и на авансцену — на свободное место у конца стола — вышла Света, а за рояль села сама тётя Лёля. Оказывается, сонет был с музыкальным сопровождением. После небольшого музыкального вступления Света начала свой сонет. Красивые, тщательно подобранные слова сонета, произносимые особо музыкальным голосом Светы, проникали прямо в душу, вызывая чувство удовлетворения и радости. Как это Света может так точно и правдиво выбирать слова в рифму?! Я всегда завидовал Свете и всеми силами старался сочинить стихи, но ничего путного у меня не получалось. Фразы, выражения шли в рифму, но были тяжелыми, надуманными и отвергались мною немедленно. Сонет был длинным и всё более захватывающим. Слушатели сидели молча. По их лицам было видно, что они получают истинное наслаждение. Света закончила, замер рояль, и все зааплодировали, так талантливо было выступление!

Татьяна Васильевна не могла не вскликнуть:

— Это нечто замечательное, Света! У Вас необычайный талант. Вас ждёт неимоверный успех и слава.

Света улыбалась и спокойно принимала поздравления. Тётя Лёля подошла и поцеловала Свету. Конечно, ей было приятно иметь такую дочь. Следующим выступал Костя, он сел за рояль и стал рассказывать разные смешные случаи и истории, аккомпанируя самому себе на рояле. Было смешно и весело, собравшиеся смеялись и аплодировали. Но, конечно, его выступление не шло ни в какое сравнение с «сонетом» Светы. Очередь дошла и до меня. Я без волнения вышел и заговорил:

— Я позволю рассказать вам некоторые сцены из жизни знаменитой женщины древнего мира Клеопатры. Сведения о ней очень противоречивы и во многом невероятны. Но все говорят о необычайной красоте этой женщины, о её поразительном уме и необыкновенной храбрости. По моему рассказу вы это должны почувствовать.

И я начал рассказ, сначала монотонно и тихо, затем всё оживлённее и оживлённее. Властно и гордо звучал мой голос, когда я описывал деятельность Клеопатры. Мне хотелось словами выразить то очарование, которое исходило от этой женщины, она была красива, голос её напоминал звук ангельского пения. Одним словом, я старался не ударить в грязь лицом. Тихонько поглядывая на лица слушающих, я убеждался, что мне удалось захватить их всех целиком. Люба смотрела на меня с широко открытыми глазами, почти не моргая, ловя и переживая каждое мое слово. Так же внимательно слушали все остальные, особенно моя злополучная девушка по плаванию из баратовской дачи. Такой же немигающий взгляд, такое же внимание к каждому слову. Говорил я минут 40. Описал знаменитую сцену во дворце и трагическую сцену у сфинкса. Наконец я кончил. Стоял молча, ожидая, как оценят мой рассказ. Все долго молчали. Первая заговорила тётя Лёля:

— Витюша, ты всегда несколько преувеличиваешь события; наверное, всё было не так напыщенно и трагично. Но говорил ты хорошо. Жаль, что ты смог рассказать не всю историю Клеопатры, а только выдержки.

— Это было прекрасно, — сказала Татьяна Васильевна, — и у тебя большой талант артиста, ты можешь стать известным драматургом или артистом сцены. И ещё скажу тебе наперёд: большой успех тебя ждет у женщин, которые будут тебя любить. Смотри не обижай их. А в целом — это было прекрасно!

В том же духе высказались все остальные слушатели моего выступления, особенно неистовствовала девушка из баратовской дачи. Ей вторила другая её подруга. Одним словом, все остались довольны. Одна Люба ничего не сказала. Я подошёл к ней и шёпотом сказал:

— А рассказывал я это для одной тебя… Мне не нужны никакие похвалы, кроме твоей, и это главное.

Разговор оборвался потому, что тётя Лёля объявила, что теперь тоже вне программы выступит Люба под аккомпанемент своей матери, Татьяны Васильевны. Люба посмотрела на меня очень серьёзно и пошла на помост. Татьяна Васильевна села за рояль, и Люба после небольшого рояльного вступления запела. Я уже говорил раньше, что у неё замечательный контральто… Сегодня она пела особенно хорошо, при этом всё время смотрела на меня, как будто и слова её предназначались только для меня. Мне вдруг стало так радостно, так приятно, как будто яркие лучи солнца упали прямо на меня, освещая и согревая мое сердце. Было трудно, прямо невозможно описать восторг, который охватил всего меня. Я пялил на Любочку глаза, стараясь впитать в себя эти такие сладкие и проникновенные звуки. Действительно, голос у Любочки был божественный, это было видно по тому, как воспринималось её пение…

Когда Люба кончила, все громко зааплодировали, а тётя Лёля подошла к Любе и крепко её расцеловала. Я поймал себя на мысли, что и я с удовольствием сделал бы то же самое, но решил, что это не мальчишечье дело. Мне пришлось выступить ещё раз в игре на рояле. Я сыграл вторую часть концерта Аренского^[17] и заслужил похвалу. Ко мне подсела эта назойливая баратовская девица, и я никак отделаться от неё не мог. Мне же хотелось быть около Любочки.

Наконец журфикс закончился, и все пошли на воздух — бродить парами и по трое по бесконечным аллеям сада. Тут уж я не дал маху и присоединился к Любочке. Я сказал, что покажу замечательное явление, которое можно увидеть только при луне, и я почти насильно повёл её вниз по главной аллее. Наконец-то мы были с Любой одни. Я шёл и всё время говорил, какое впечатление на всех произвело её пение, и на меня особенно, что было какое-то особое опьянение, каждый звук её голоса доходил до сердца.

— Ты преувеличиваешь! — сказала Люба. — Ты опасный человек! Совсем вскружил голову этой девице из баратовской дачи, так прямо бросается на тебя… Мама говорит, что, хотя ты ещё маленький, но уже опасный. И что тебя надо остерегаться. Вот я и остерегаюсь…

Сказала, засмеялась, взяла мою руку, крепко пожала и не отпустила. Так мы шли рука в руке вниз, пока не очутились перед водным каскадом. Тут Люба увидела то явление, о котором я ей говорил. И действительно, в струях падающего каскада лучи луны переливались всеми цветами радуги. Было так красиво, что Люба всем телом прижалась ко мне, и мы стояли так неподвижно долго, долго…

Вдруг с веранды раздался голос, зовущий Любу: «Люба, где ты?» Мы вздрогнули, посмотрели ласково друг на друга, и я закричал в ответ:

— Мы здесь, внизу, у каскада, идите сюда смотреть, как красиво.

Мой призыв возымел действие, и вскоре вся компания подошла к нам и застыла в восторге и упоении… И действительно, зрелище было неописуемо прекрасное. Все стали высказывать удовлетворение и радость. Было уже поздно, надо было идти пить чай и ложиться спать. За чаем я старался всё время быть возле Любочки, немедленно исполняя каждое её желание. Так я готов был просидеть всю ночь. Но тётя Лёля скомандовала — всем ложиться спать. Я попрощался с Любочкой самым дружеским образом, она уже больше не сердилась на меня и была мила и дружески настроена.

Улёгшись в постель, я стал обдумывать слова Татьяны Васильевны, которые я воспринял как укор за свойственный мне недостаток — чрезмерно всем увлекаться… Но в чём этот недостаток? То, что я лучше уживаюсь с девочками, чем с парнями? Я давно уже почувствовал, что по развитию и образованию я, несомненно, старше своего возраста и нахожусь на уровне 13–14-летнего юноши. Именно мне хорошо и приятно проводить время с девочками в возрасте моей сестры, 12–13 лет. Что же в этом плохого!? И, уже засыпая, решил, что всё в порядке и надо жить как хочется, дружить как дружится, любить как любится…

Утром встали рано и побежали к морю. Любочка была весёлая, радостная, улыбающаяся… С ней было хорошо. На море мы резвились. Далеко не плавали потому, что не было времени. Завтрак прошёл в оживлённых воспоминаниях вчерашнего журфикса. Люба заслушала похвалу её голоса и тут же она заявила:

— А всё-таки гвоздем вчерашнего вечера было выступление Михайлова (так и сказала!). Мне всю ночь снилась Клеопатра, Юлий Цезарь и их всепоглощающая любовь. Витенька передал их отношения очень образно и красиво. Надо уметь так говорить!

Для меня её выступление было неожиданностью и большой радостью. Значит, я достиг цели, ведь я рассказывал всё только для неё, для неё одной. Она это понимала и слушала. Да, я достиг цели. После завтрака играли в теннис. Я против Любы. Конечно, я проиграл, но мои подачи были сильные, и Люба с трудом отбивала их. Её подача была слабее моей, но в целом игра была не равная и закончилась моим позорным проигрышем — 6:1.

— Любочка, поверь мне, не пройдёт и двух-трех лет, как я легко буду обыгрывать всех и тебя тоже.

Люба улыбнулась и сказала, что пора идти на море, ведь мы последний день на Зелёном мысу. Купались мы воодушевленно и с большим удовольствием. Я демонстрировал свое умение глубоко нырять. При этом поднимал со дна моря всякие водоросли и рассказывал, каких рыб видел на глубине. Любочка радовалась и смотрела на меня как на героя. После обеда мы должны были уезжать. Но уезжать не хотелось, так сердечно и дружески нас здесь принимали. Тётя Лёля предложила погостить ещё денька два, но  мама сказала, что это расходится со всеми нашими планами, поскольку надо уже думать о возвращении домой. Последний раз собрались все вместе за обедом. Тётя Лёля превзошла себя в обилии закусок, всяких яств и порадовала огромным тортом-пудингом, которым завершила обед. Обильно были представлены различные фрукты. Тётя Лёля ещё раз обратила внимание на большой талант Любы и посоветовала уделить ему особое внимание и все время продолжать совершенствовать искусство пения.

— Что касается тебя, Витя, — сказала она, — ты уже достиг большого совершенства в сочинении и в рассказывании. Держись на этом уровне — и тебе успех обеспечен. Не забывай музыку, к ней у тебя несомненные способности. Не забывайте нас. Мы всегда всем рады. Встретим как дорогих гостей. И гостите у нас сколько захочется.

Так мы были ею обласканы. Уезжали, довольные и поездкой, и любезным приёмом. Провожать нас пошли все Бялусские — от старших до самых маленьких. И вот мы — я, Люба, Вера, Люля, Татьяна Васильевна и мама — сидим в открытом вагоне и едем к себе в Кобулеты. Почему-то клонит ко сну. Смотрю, Люба положила голову на плечо матери, тихонько дремлет под покачивание вагона поезда. Ехать было недолго. Быстро выгрузились из вагона, сели на линейки — и вот мы дома. Тепло расстались с соседями — Любочкой и её мамой — и без чаепития и еды залегли спать.

Летний отдых подходил к концу. Мама уговорила Татьяну Васильевну и Любу ехать с нами в Кутаиси, пожить у нас недельку, а затем папа проводит их прямо до Тифлиса. Такое решение было мне по душе, потому что я бесконечно привязался к Любочке, ходил за ней по пятам и исполнял все её желания. Ещё захотелось мне познакомить Любочку с Ирочкой, показать, какая та замечательная девочка. Добиться их дружбы — и в результате быть счастливым самому с такими замечательными моими подругами. Ну и, конечно, продемонстрировать наш сад. Я просил написать Петру, нашему садовнику, чтоб подготовил сад к приезду гостей.

За нами в Кобулеты приехал папа… И вот мы сидим в поезде, занимая два купе мягкого вагона скорого поезда Батуми — Тифлис: в одном купе — папа, мама, Татьяна Васильевна; в другом — Люба, Вера, Люля и я. То, чего я так страстно желал всё время, сбылось… К нам в гости едут Татьяна Васильевна и Люба. Папа познакомился с ними на даче, и у него сложилось самое хорошее мнение об этой семье.

Мне предстоит показать наш сад — папа так и сказал, что это моё дело, я за него целиком отвечаю. Когда же я спросил его, как Пётр подготовил его к показу, папа ничего не смог ответить. Я ранее как мог настраивал Любу на необычайный, зачарованный образ нашего сада, и теперь немного беспокоился: не перехвалил ли я его? Люба ведь может разочароваться.

В дороге, сидя рядом с Любочкой, я упивался её присутствием и, захлебываясь, рассказывал одну историю за другой. Она слушала меня внимательно, перебивая иногда. Люля и Вера тоже слушали меня, но без интереса. Наконец Люля сказала:

— Витюша, ты, наверное, никогда не кончишь рассказывать. Неужели ты не устал? И откуда берётся у тебя материал для рассказов? Давай прервемся и покушаем. Ведь утром мы лишь слегка закусили бутербродами.

Люля открыла корзинку и извлекла из неё пакеты с различными закусками. Молодцы наши повар и кухарка, они позаботились о нас от души. С большим удовлетворением мы уничтожили вкусно приготовленные закуски. Половину Люля отнесла взрослым в соседнее купе. В это время мы подъезжали к станции Самтреди^[18], вскоре после которой должны были прибыть на станцию Рион^[19], где предстояло пересаживаться на тупиковый поезд до Кутаиси. Езды было не более часа. Люля начала волноваться, торопить нас готовиться к выходу из вагона. В Рионе поезд стоит всего 5 минут.

Вот мы и дома. Пересадка, поездка до Кутаиси, затем на фаэтонах до дома, заняли не более двух часов. Тут Люба узнала, что мы живём в собственном доме, вернее, в доме дедушки, но который, практически, принадлежал маме. Гостей мама поселила в кабинете отца. Разделись, помылись, и наступил главный момент. Мама сказала:

— Витя, поведи гостей в сад, покажи его им. А мы с Люлей и с горничной накроем на стол. Вы, наверное, проголодались. Вера, пойди с ними, а то Витя забудет, что надо через час быть к столу, так увлечется своим садом.

— Ты, мама, всегда преувеличиваешь, — сказал я. — Я помню время, и ровно через час мы будем за столом. Кстати, где дедушка? Почему он нас не встречал?

— Дедушка задержался в городской думе, но к обеду он обязательно придёт и поприветствует гостей. Он любит новое общество и обязательно придёт.

Я встал во главе всей компании, и мы вышли во двор. Тут Вера обратила внимание гостей на свою липу.

— Эта липа, — рассказывала она гостям, — посажена в день моего рождения, 12 лет тому назад. Вы видите, какая она уже высокая и раскидистая. Я ухаживаю за ней и напоминаю, когда её надо поливать, когда чистить от сухих листьев. Видите, какая она молодая, зеленая и лесистая. Как много листьев не ней. Интересно, какая она будет через 10 лет, когда я выйду замуж.

— А у тебя на примете есть жених? — спросила Люба.

— Ну что ты, Любочка! Какой жених! Мне ведь всего 13 лет.

Так, разговаривая, мы шли вдоль нового жилого корпуса, в строительстве которого я принимал непосредственное участие. Я не преминул об этом заявить с гордостью. Мы подошли к воротам ограды сада. За оградой стояли наши фруктовые деревья, создавая сплошной массив из листьев и веток. Это уже произвело впечатление, и Люба заметила:

— Какой большой массив деревьев!

Войдя в ворота, мы пошли дальше по главной аллее. На первой же поперечной аллее я остановил гостей и обратил их внимание на то, что дорожки посыпаны жёлтым кирпичом и с обеих сторон обсажены вечнозелёным, аккуратно подстриженным кустарником — вербой. Молодец, Пётр! Под прямоугольник подстриг кустарник, образовав таким образом продольный непрерывный барьер вдоль аллеи, высотой 50–60 см.

Всем аллеи понравились. Прошли первую, вторую поперечные аллеи и на третьей опять остановились. Здесь я показал деревья унаби, и мы пошли по этой аллее до стены завода Лагидзе. Под стеной простирался малинник, и на кустах малина висела гроздьями — спелая и аппетитная. Люба бросилась в малинник и сорвала несколько ягод. Я поспешил предупредить, что лакомиться малиной мы придём после обеда, а сейчас наедаться ягодами и фруктами нельзя. Мы прошли вдоль малинника до следующей поперечной аллеи, и тут я продемонстрировал огромные чёрные сливы сорта греческий чернослив, которые заманчиво висели на деревьях, растущих вдоль аллеи. Мы пересекли главную аллею, и я с удовольствием показал грушевые деревья, на которых было много груш, но ещё не совсем созревших. Тут мы вышли в боковую аллею, параллельную главной, которая шла вдоль дедушкиного особняка. Я не удержался и пожаловался на то, что строительство этого особняка привело к тому, что пришлось уничтожить замечательный виноградник. На этом месте раньше созревало 5 отборных сортов винограда. Мы вышли на четвертую поперечную аллею и вернулись на главную, по которой пошли к спортплощадке, обсаженной с обеих сторон мушмулиновыми деревьями. Здесь главная аллея разделилась на две круговые аллеи, сходящиеся далее вновь в одну, упирающуюся в беседку. Я не удержался и пригласил Любочку влезть на мушмулиновое дерево, при этом сказал:

— Ты не бойся, иди за мной, держись за ветки. Это совершенно не трудно. Видишь, земля уже не видна. А вот и моя зала, где на ветвях можно сидеть, можно лежать и, главное, можно рвать мушмулу и кушать ее. Татьяна Васильевна, вы не бойтесь, — крикнул я, — мы сейчас спустимся вниз. Всего несколько минут. Вера! Покажи Татьяне Васильевне нашу беседку и расскажи ей о её тайнах.

Мы с Любой уютно устроились на дереве. Здесь мы были совсем одни и не хотели спускаться вниз. Я смотрел на Любу и чувствовал, что ей тоже здесь хорошо. Однако надо было спускаться вниз и, нехотя, мы вернулись на аллею у беседки. Вера что-то оживлённо рассказывала Татьяне Васильевне и смеялась. Я заподозрил, что она проходится на мой счет. И действительно, когда мы подошли к беседке, Татьяна Васильевна сказала, смеясь:

— Оказывается, Витенька, ты всех подруг Веры заманиваешь в свои таинственные места и там их очаровываешь. Ты очень опасный мальчик. Люба, ты должна его опасаться, он колдун.

Сказала и похлопала меня по плечу.

— Однако ваш сад действительно зачарованный. Я даже не предполагала, что он такой ухоженный и большой. Куда же дальше идти? Показывай, но на деревья Любу не зазывай! Она лазить по деревьям не привыкла, ещё сорвётся.

— Теперь идём налево, к Риону, — сказал я. — Идти будем вдоль клубничных грядок, но сейчас сезон клубники прошёл, и на грядках ничего нет. Аллея, по которой мы идём, новая, здесь высажены персики. Но деревья молодые, и плодов ещё очень мало, всё в будущем.

Пошли дальше.

— Наша набережная обсажена деревьями акации, но они тоже молодые. Посажены акации трех сортов — белая, розовая и сиреневая. Смотрите, какой маленький Рион! Его русло далеко отошло от стены. Практически не трудно перейти его вброд. Но в половодье Рион страшен. Он поднимается на 3-5 метров, стремительными волнами омывает стену набережной. И стоять на стене жутко, лучше не подходить к барьеру. Набережная начинается на Водовозной улице, идёт до Заводской и имеет длину 150 метров. Мы планируем построить на набережной крытую беседку, в которой будут помещаться читальня, буфет, игорные снаряды и другие устройства подобного рода. Вы представляете себе?!

— Витенька, мы сильно задержались, сейчас мама пришлёт кого-нибудь за нами и будет сердиться на нас, что мы задерживаем обед.

И правда, не успела Вера сказать это, как раздался голос Люли, которая звала нас. Мы тотчас отозвались, поспешили поскорее добраться до дома, что потребовало не менее 5 минут времени, так как находились мы в самой далёкой точке сада.

В столовой уже все были в сборе. Дедушка сидел во главе стола. Он встал и поприветствовал Татьяну Васильевну и Любу. На последнюю он посмотрел очень внимательно, по-видимому, мама ему о ней рассказала и, наверное, связала Любу со мной. Потом дедушка посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Витя, ты, надеюсь, не ударил лицом в грязь и показал твой сад во всём его блеске? Вы знаете, этот молодой человек — потому что, поверьте, он уже далеко не мальчик! — влюблён в наш сад и, наверное, в честь этой любви Пётр, садовник, изо всех сил ухаживает за садом и держит его на хорошем уровне. Я тоже люблю этот сад и стараюсь служить ему в силу моих возможностей.

— Дедушка, — воскликнул я, — можешь ли ты сомневаться, что я объективно описал наш сад, который создан тобой. Если бы не ты, разве могли бы мы владеть таким великолепным творением твоего таланта, твоей настойчивости? Нет, сад — реклама твоего имени. Ты ведь прекрасно знаешь, что говорят о нашем саде в городе.

— Ну, погоди, — воскликнул дедушка, — доберусь я до тебя, подлиза ты такой… Вы ему не верьте, Татьяна Васильевна. Если говорить правду, всё сделал Петр, наш садовник. Я завтра вам его представлю. Ну, садитесь же за стол. Хочется кушать. А ты, Любочка, очень хорошенькая, прямо картинка, совершенство. И, как видно, вся в вас, Татьяна Васильевна.

Любочка от такой похвалы вся залилась краской и опустила голову, потом поглядела на меня и сделала приветствие рукой. Значит, наша дружба с ней ни на минуту не ослабевает, несмотря на намеки, сделанные Верой в беседке. Обед прошёл в разговорах о саде, об отдыхе в Кобулетах и наступающей школьной работе. Говорили в основном, как всегда, взрослые. Мы отвечали на вопросы, когда нам их задавали. Правила поведения за столом детей поддерживались с большой непреклонностью, а вот переглядываться друг с другом законами стола не запрещалось, и мы — я, Вера и Люба — пользовались по возможности этими способами взаимного общения. На десерт подали яблоки, сливы и унаби из нашего сада и холодные ярко-красные арбузы. Отдельно стояло блюдо с мушмулой. Я отдал дань арбузу и попросил Люлю повторить порцию. То же сделала и Люба. Наконец мама объявила, что дети могут встать и, если хотят, повторить прогулку по саду. Любочка спросила меня, можно ли полакомиться малиной? Вместо ответа я, взяв её за руку, бегом повёл в сад. Я так торопился, что не посмотрел, не последовала ли вдруг за нами Вера. И только на главной аллее уверился, что Веры нет, и возликовал. Наконец-то я останусь с Любочкой вдвоём.

— Любочка, сюда, сюда, — потянул я её вбок, — здесь лучший сорт малины — жёлтый. Ты, наверное, такую малину не кушала? Это сибирская малина. Ну, мой милый друг, что ты скажешь о нашем саде? Нет, кушай, сколько хочешь. Но скажи что-нибудь о саде.

— Витенька, у меня столько впечатлений, что всё сразу не скажешь. Я даже подумать не могла, до какой степени поразит меня ваш сад. Это нечто необыкновенное. Самое правильное название вашему саду — «зачарованный». А был ли ты в саду вечером?

— Ну, конечно, был, — воскликнул я. — Я приведу тебя сюда вечером. Тут сейчас должно быть много светлячков, они мерцают везде и всюду и этим увеличивают зачарованность сада. Да ты не стесняйся, рви малину, сколько хочешь… Пётр, садовник, не успевает её собирать. Видишь, как много ягод лежит на земле. Это переспелые ягоды. Прямо жалко, сколько их пропадает. Здесь, в саду, я чувствую себя счастливым. Но сейчас меня мучает одно: через несколько дней ты уедешь. Как же я буду без тебя!!! Я так привык к тебе, так привязался к тебе, что не знаю, не разорвётся ли с твоим отъездом моё сердце.

Я так разволновался от невольно вырвавшегося признания, что схватил руку Любочки и крепко пожал, но не отпустил ее. Однако она и не отнимала ее. Может быть, даже не замечала, что я держу её за руку.

— Знаешь, Витенька, — сказала она, — мне тоже будет грустно без тебя. И это всё неправда, что ты дружишь со всеми девочками, которых ты встречаешь… Может быть, это и так, но я хорошо чувствую, что твоя дружба со мной какая-то особая. Скорей, она похожа на то, что пишут в книгах о страстном влечении одного человека к другому. Мне твоя дружба приятна, я тебе говорю это прямо. Вот твой дедушка сказал, что я хороша собой. Как ты думаешь, это правда, или он хотел мне угодить? Скажи, как ты думаешь, как ты смотришь, действительно я красивая?

— Любочка, нет девочки красивее тебя на свете! Я говорю тебе это прямо, без лести… В своей ещё короткой жизни я встречался со многими хорошенькими девочками. Мы жили долго за границей, и в Тироле я встретил одну очень красивую итальянку. Это было в Левико, где мы проводили лето. Звали её Джулией. Я очень привязался к ней. Она утонула в Левиковском озере, прямо у меня на глазах… Но ты красивее её, ты несравненно прекраснее.

В этот момент Люба заметила, что я держу её руку, и нежно освободила её.

— Я буду писать тебе, Витя, — сказала она, — и это поддержит нашу дружбу и смягчит разлуку. Но ты не познакомил меня с твоей Ирочкой! Вот Вера утверждает, что ты не пропускаешь никого из её подруг мимо себя! Ты, видно, опасный человек. Ты так привлекаешь к себе всех девочек, и тебе это нравится. Скажи, так это или нет?

— Наверное, Любочка, у меня природный недостаток: я легче схожусь с другими девочками, всегда старше своего возраста, чем с мальчишками. Хотя с одним, Мишей Котченко, я дружил очень крепко. К сожалению, он уехал из Кутаиси и теперь мне не пишет. Не скрою, что девочки хорошо относятся ко мне с первого знакомства. Приписываю я это умению рассказывать всякие истории, которых я прочитал несметное количество. Но, Любочка, нам следует пойти домой, хотя я провел бы здесь с тобой всю ночь. Вот светлячок, это первый, их будет здесь полным-полно, когда совсем стемнеет. Но пойдём, а то мне очень достанется. Дай руку, я подержу её ещё немного. Можно?

Люба без колебаний дала мне свою нежную руку, и я, весь просветлённый, нежно повёл её домой. Выйдя из сада, Люба освободила свою руку, и мы поднялись в детскую. Там сидела Вера и читала книгу. Книгу читала она так увлечённо, что не заметила нашего прихода. Татьяна Васильевна была с мамой в соседней комнате. Услышав наши шаги, она окликнула Любу и спросила:

— Ну, как прогулялись? Вас, я вижу, и водой не разольёшь. Ты, Любочка, наверное, очень устала, и надо тебе будет после чая сразу ложиться в постель. А что, этот великий рассказчик опять заговаривал тебя, очаровывал любовными историями? Я уже убедилась, что в этом мальчике сидит большой артист. К тому же он очень начитан. Говорят, он прочитал столько книг, сколько не сможет прочитать любой из нас за всю жизнь!

— Нет, мамочка, — ответила Люба, — Витенька никаких историй не рассказывал и меня не заговаривал. Я лакомилась малиной и, представь себе, кушала также и жёлтую сибирскую малину. И ты не права, обвиняя Витеньку в стремлении заколдовывать и заговаривать всех девочек. Просто он очень доброжелательный мальчик. Он умеет рассказывать и делает это для того, чтобы доставить слушателю удовольствие. Вот и всё. Несомненно, с ним приятно дружить!

— Ну, не сердись, доченька, — сказала Татьяна Васильевна, — я не хотела обидеть Витю. Если бы ты осталась дома, то бы услышала, как много хорошего рассказал Виктор Антонович о своем внуке. Нет сомнений в том, что Витя его любимец. Плохо, что Виктор на 3-4 года старше своих лет и он пропустил самый яркий свой возраст, а это 6-9 лет, сразу став начитанным и много видавшим мальчиком. Но он в этом не виноват, и я очень его уважаю — по-видимому, так же, как и ты, моя дорогая.

Во время этой тирады Татьяна Васильевны я предпочитал молчать, хотя мог бы возразить ей по всем позициям. Конечно, по вопросу моей начитанности она права, но почему начитанность может портить человека? Это было мне совершенно непонятно! Любочке, которая заступилась за меня, я был очень благодарен и в душе решил, что никогда я её ни в чем не обижу, а защищать буду всеми силами.

Люля возвестила, что чай подан, и мы все пошли в столовую. Во главе стола сидел папа. Дедушка был чем-то занят и известил, что чай будет пить у себя позже. На этот раз все были утомлены ранним подъемом, длинной дорогой и активной деятельностью в саду и дома. Всем хотелось спать. Пили чай только слегка, стаканы и чашки остались недопитыми. Мама быстро разрешила встать из-за стола и идти спать. Укладываясь, я думал о Любочке и решил, что, когда вырасту, обязательно возьму её себе в жены. Мне даже и мысли не приходило, что, возможно, она этого и не захочет… Засыпая, я думал и о том, что произойдет, когда к нам завтра придёт Ирочка. А в том, что она придёт, я ни на минуту не сомневался.

Ирочка пришла сразу после завтрака. Мы сидели в детской — я, Вера и Люба — и составляли планы на следующий день. Вдруг в дверях возникла Ирочка. Она пришла не через подъезд, а воспользовалась всегда открытым чёрным ходом. Ира была в светлом в цветах платье и выглядела очень эффектно…У меня упало сердце, я весь похолодел в предчувствии драматических для меня событий и некоторое время не мог ничего сказать. Паузу прервала Любочка. Она сказала:

— Я много о тебе слышала и могу сказать, что сразу узнала тебя. Ты Ирочка, о которой Витя так много рассказывал. Теперь я могу познакомиться с тобой лично, и мы обязательно подружимся. Не правда ли, мы будем с тобой друзьями? Здравствуй, дорогая…

Люба встала, подошла к Ире и крепко её поцеловала. Для меня это было так неожиданно, что я совсем обалдел и не мог произнести ни слова. Но ситуация была реальной, от сердца быстро отошла тяжесть, и оно наполнилось радостью. Но какая же молодец Любочка! Как нашлась она в сложной ситуации, как легко разрядила возможную напряженность! Я, наконец, пришёл в себя и воскликнул:

— Девочки, идём в сад, это наш общий дворец природы. И да возблагодарим Петра-садовника за его заботу об этом сокровище. Сначала полакомимся малиной, затем устроимся на мушмулиновом дереве, и я расскажу вам такую интересную историю, что вы обалдеете…

Я был так счастлив, что готов был всех перецеловать, обласкать и чем только мог порадовать. Мы отправились все вместе в сад. Сначала в малинник. Спелые ягоды мы срывали и, ещё влажные от росы, отправляли в рот. Любочка весело болтала с Верой и Ирочкой, иногда отпускала реплики в мой адрес. И я любил её ещё больше, такую умницу, такую верную мою подружку.

— А теперь айда на мою мушмулиновую резиденцию. Мушмула давно поспела, и сейчас она сладкая как мёд. Пошли!

Мы уютно устроились в любимом нами гнёздышке, и я рассказал самое интересное, трогательное и захватывающее место из романа Жорж Санд «Консуэло». Рассказывая, я так расчувствовался, что в моём голосе зазвучали слёзы. Пришлось даже на момент приостановить рассказ, чтобы подавить подступившие к горлу рыдания… Взяв себя в руки, я вскоре закончил. Вера вскочила и расцеловала меня. У остальных слёзы стояли в глазах, слёзы радости и удовольствия. Сам я чувствовал большое удовлетворение и радость. Наверное, я молодец, как говорит мама.

— Ну и молодец же ты, Витенька, — сказала наконец Любочка. — Ирочка, не правда ли? Витя — непревзойдённый рассказчик, артист самого непревзойдённого класса… Это просто невероятно, как ты захватывающе овладеваешь слушателями, это какой-то гипноз… Дорогая Ирочка, когда-нибудь мы прославим Виктора на всю страну. А теперь в ответ я спою песенку. Слушайте!

И Люба своим красивым контральто запела песенку о прекрасной черкешенке, которую бросил любимый, которая от этого готова была наложить на себя руки. В перстне у неё был яд, но она колебалась: сохранить ли жизнь, или отомстить любимому? Подумала — и приняла яд.  Всё было кончено… Все молчали, первой заговорила Ирочка:

— У тебя, Любочка, необычайный талант. Такой красивый голос! Особенно мне нравится его тембр.

— А мне нравится манера петь, — вдруг снизу раздался голос дедушки. — Вот я стою здесь внизу и удивляюсь, какая у нас талантливая молодежь. Я слышал не весь, а только конец рассказа Виктора. Тоже молодец. С каждым годом он рассказывает всё лучше и лучше. Но твоё пение, Любочка, верх совершенства! Я даже и не предполагал, что к внешнему твоему виду присоединяется ещё и это достоинство: ты владеешь чудесным голосом. До сего времени я считал, что самая красивая в мире девочка — это Ирочка, но ты не менее красива! Уж поверь мне, человеку, много повидавшему на своём веку. Дорогая девочка, спой ещё что-нибудь для такого старика, как я. Я здесь внизу послушаю тебя с большим удовольствием… Несомненно, ты принесёшь людям много радости. Будь всегда таким, какой ты есть. Жаль, что здесь, в саду, мы не построили беседку на нашей набережной. Мы могли бы послушать, как талантливо играет на рояле Ирочка. Тоже новый молодой талант.

В свою очередь дедушка рассказал интересное о своей жизни: сделал он это после того, как мы все гурьбой перешли на набережную Риона и расположились на двух длинных скамейках и приготовились слушать. Дедушка вздохнул и начал:

— Это случилось, когда я был совсем молодым, в Англии, куда я приехал закупить дефицитные лекарства для аптеки. Жизнь казалась мне прекрасной, и однажды я ходил по картинным галереям и музеям. Рассматривая картину Рубенса «Автопортрет», заметил рядом с собой красивую девушку в строгом английском костюме и заговорил с ней… Я был хорошо одет и имел, как вы знаете по моим портретам, привлекательную внешность. По-видимому, я произвёл на девушку приятное впечатление. Я рассказал ей, кто такой Рубенс, и кое-что о его жизни. Наверное, я хорошо рассказывал, подобно Витеньке, потому что мы продолжали осмотр выставки вдвоём.

— Вы иностранец и, наверное, художник, — сказала она, — потому что разбираетесь в живописи как настоящий художник. Вас приятно слушать, хотя произносите слова с большим югославским акцентом…

— Нет, я не югослав. Я русский, с далекого Кавказа, и, конечно, говорю по-английски плохо. Английский я учил, но у меня нет практики.

Мы осмотрели выставку, и я проводил Дину — так звали девушку — до дома. Условились о новой встрече. Я влюбился в Дину. Мне не нужны были теперь никакие лекарства, только бы видеть её, говорить с ней, думать о ней… Она обещала показать свои рисунки, хотя говорила, что это любительские творения. Наконец Дина пригласила меня домой познакомиться с её родителями. Они оказались весьма чопорными людьми. Отец — богатый фабрикант, мать — из высокопоставленной семьи. Они встретили меня недружелюбно. По-видимому, Дина много рассказывала им обо мне, и они не были расположены выдать дочь замуж за, хотя и богатого, но иностранца. Свою единственную дочь они хотели выдать за какого-либо барона или герцога. Когда я наконец решился официально попросить руки Дины, они наотрез отказали, мотивируя тем, что я иностранец. Пришлось уйти ни с чем. Но любовь к Дине была сильнее жизни, и я решил покончить своё земное существование. Когда Дина узнала о моем намерении, она вскричала, что тоже покончит с собой, если я посмею поступить так жестоко. Решили обвенчаться вопреки воле родителей.

Дина была совершеннолетней и могла распоряжаться собой. Мы обвенчались. Когда родители узнали о нашем браке, они прокляли дочь и отказались от неё навсегда. Я взял Дину и привёз в Кутаиси. Дина написала из Кутаиси родным длинное письмо, прося прощения и приглашая их приехать в гости в Кутаиси. Но ответа на письмо не последовало. Она написала второе письмо, но вновь оно осталось нераспечатанным и возвращенным Дине… Много позже она узнала, что её отец вскоре после её отъезда умер от удара, а мать переселилась к своим родственникам, которые, наверное, завладели всем их наследством. Дина поплакала, поплакала и успокоилась… Вы знаете, что моя жена умерла 8 лет тому назад, но я и сегодня оплакиваю её смерть, которая оставила меня одиноким и безутешным.

Дедушка плакал, как ребенок… Мы всеми силами старались его успокоить, говорили, что у него большое и любящее потомство, что есть потомство от его жены Дины, и он должен радоваться, что она воплотилась в нас, которые любят и дорожат им… Дедушка успокоился, начал улыбаться и сказал:

— Вы, детки, правы. Наверное, я для того остался жить, чтобы видеть в вас живой след Дины. И я люблю вас всех большой любовью. И ваши радости — мои радости, ваше счастье — моё счастье.

В этот момент к нам подошел Пётр-садовник за какими-то вопросами к дедушке. Я бросился к Петру в объятия и крепко его расцеловал. Я благодарил его за заботу о саде, за его неустанные хлопоты, за заботу о каждом деревце, о каждом кусте, благодарил за каждую клубничку, малину и т. д. Пётр растрогался и сказал:

— Вы, барин, хорошо знаете, что ваш сад в верных руках. Я буду трудиться и днём и ночью, и сад ваш всегда будет райским уголком для вас и ваших дорогих гостей.

Он даже прослезился — так хотелось ему выразить мне свои чувства. И правда, я знал, что меня он любит больше всех детей в семье дедушки. За то, что я и сам с невероятной преданностью люблю наш сад и верю, что он «очарованный». Дедушка дал Петру какие-то распоряжения и затем сказал нам:

— Я рассказал вам историю моей любви и женитьбы на Дине, чтобы вы знали, что ваша бабушка была талантливой художницей и, по-видимому, её талант передался её дочерям, внукам и внучкам, которых я так люблю, — особенно этого негодника, Витеньку. Наверное, потому что он у меня всё время перед глазами. Но я люблю и Верочку. Это она унаследовала Динин талант и любовь к живописи, и я убежден, что она будет известной художницей. Что касается живописи, она талантливее других моих внуков. Только немного лентяйка, мало рисует. А рисует она хорошо.

Так сидели мы на набережной Риона, смотрели на воду реки и представляли, какой река станет в сентябре, когда вздуется в страшный ревущий поток. Тут я вспомнил, как в позапрошлом году разразилось наводнение и чуть было не смыло нашу набережную с лица земли. Тогда река несла огромные камни, вырванные с корнем деревья и разные бревна и доски. Что в это время происходило в Алпанском ущелье, где жила Тамара, мой кратковременный друг, трудно себе представить. Ведь скалы там придвинуты друг к другу, образуя щель шириной не более 50 м. Может быть, Тамара погибла в это наводнение и её нет уже в живых? Однако грустным воспоминаниям сегодня не было места. Рядом со мной сидели две мои подружки — Люба и Ира. Они очень подружились, и я несказанно был этому рад.

В такой дружеской обстановке мы проводили все дни, пока Татьяна Васильевна и Люба гостили у нас. Но настал час расставания. Мне было горько от того, что Люба уезжала. Я и не мог предположить, что лишь через несколько лет встречусь с Любой вновь — уже в Тифлисе.

Папа, Веря, я и Люля поехали провожать Татьяну Васильевну и Любу до станции Рион. Далее до Тифлиса их должен был проводить папа. Так было обещано, так было и выполнено. Кстати, папа хотел повидаться с Анной Апель, сестрой мамы, и её семьей. Говорили, что её муж очень важный человек и скоро должен стать генералом. Когда на станции Рион в последний раз я поцеловал Любочку в щёчку, у меня сердце разрывалось от печали разлуки. Мы обещали писать друг другу не реже одного раза в месяц. И я не мог удержаться, чтобы не сказать ей, что полюбил её особенно сильно после того, как она так дружелюбно встретила Ирочку. Этим она чрезвычайно возвысилась в моих глазах.

17.10.2023

Продолжение следует.

^[1] Железноводск — курортное поселение близ Кавказских Минеральных Вод. Статус города получил в 1917 г. (здесь и далее прим. М.В. Михайловой).

^[2] Пятигорск — город–курорт. Название получил в 1830 г. по имени горы Бештау («Пять гор»).

^[3] Бештау пятиглавая гора-лакколит, высочайшая из 17 останцовых магматических гор Пятигорья

^[4] Точнее, гора Змейка — одна из самых известных гор Ставропольского края. Её высота составляет 994 метра, но известна она прежде всего своей площадью.

^[5] Развалка — останцовая магматическая (палеовулканическая) гора в Пятигорье, на Кавказских Минеральных Водах. Высота 926 м. Является памятником природы.

^[6] Как уже указывалось: ошибка памяти. Скорее всего, он читал серию книг про сыщика Ната Пинкертона.

^[7] Кобулети — курортный город в Аджарии, в 21 км. от Батуми.

^[8] В дореволюционной России определённый день недели в каком–либо доме, предназначенный для регулярного приёма гостей.

^[9] Речь идет об Анне Викторовне Витушинской, которая была женой, по всей видимости, Александра Вильгельминовича Апеля (31.03.1870— после 1916), о котором известно, что он был военным. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба, участник русско–японской и Мировой войн. Был награжден многими орденами. Дослужился до чина генерал–майора.

^[10] Особые удары в теннисе, выполняемые с неудобной стороны, с отскока.

^[11] Рассказанная «Голливудская история» — свидетельство позднего написания мемуаров «по памяти». Кинопроизводство в Голливуде и система экранных звезд только начали складываться в 10-е гг. и достигли расцвета в 1920-е. Первый голливудский фильм «Муж индианки» был снят в 2014 г. История явно навеяна какой–то немой «фильмой».

^[12]Владение ею приписывается князю Александру Ивановичу Барятинскому (1815–1879), наместнику на Кавказе, главнокомандующему Кавказской армией, взявшему в плен Шамиля. Но, скорее всего, она принадлежала его племяннику Александру Анатольевичу Барятинскому (1846–1914), военному губернатору Дагестанской области. Она действительно находилась на краю обрыва и обычно её называли «дача Баратова».

^[13] Эта «голливудская история» представляет собою контаминацию разных детективных сюжетов с наделавшей много шума истории с убийством беременной жены режиссера Романа Полянского Шэрон Тейт членами секты «Семья Мэнсона», о которой отец узнал в 1969 г. Травестийно–пародийный вариант событий  представил Квентин Тарантино в фильме «Однажды в Голливуде» (2019).

^[14] «Консуэло» — роман Жорж Санд, написанный в 1842–1843 годах.

^[15] Дача Бараташвили.

^[16]«Клеопатра» — роман, написанный Генри Райдером Хаггардом (1856–1925). Впервые опубликован в 1889 году.

^[17] Аренский Антон Степанович (1861–1906) — русский композитор.

^[18] Самтредиа — город в западной Грузии, административный центр Самтредского муниципалитета.

^[19] По названию реки Риони, одной из крупнейших в Закавказье.

[1] Главы 1–4 см. «Нате» №3: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 5–8 см. «Нате» №4: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 9–11 см. «Нате» №5: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Предисловие М.В. Михайловой: Яркая жизнь • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

(повесть)[1]

Глава 9. Моя первая тайна — Тамара

Тамара возникла передо мной внезапно, когда я пробирался сквозь малинник нашего сада. Малинник простирался вдоль забора завода «Лагидзе» до самой Западной улицы. Она сидела на корточках, так что полностью скрывалась в гуще малинника и ела малину. Застигнутая в траве, она вскочила и хотела убежать, но я крепко схватил её за руку и заставил присесть снова. У неё было смуглое лицо, чёрные, как смоль, волосы, стянутые в тяжёлую косу, и чёрные блестящие глаза, в которых уже стояли слёзы.

— Что ты здесь делаешь и откуда явилась в этот сад? —  воскликнул я, крепко держа её за руку.

— Генацвале[2], деда[3], — плаксиво прошептала она и рукой показала в угол нашего сада, где малинник примыкал к стене.

И я увидел в этом месте щель между стеной и могучим стволом акации. Щель была закрыта доской, но сейчас доска была отодвинута, и открылся небольшой просвет, через который девочка проникла в наш сад. Может быть, уже и не в первый раз.

— Гамарджос[4], девочка, — поздоровался я и протянул ей шоколадку, которую дала мне Люля и которая лежала в моём карманчике. — Кушай, кушай, генацвале, — прибавил я, садясь рядом с ней. Будем лапоракать[5].

— А ты не позовёшь садовника? — вдруг на ломаном русском спросила  девочка и развернула шоколадку. Она, по-видимому, перестала бояться и прониклась доверием ко мне. Я ответил, что меня зовут Виктором, что практически я хозяин сада, потому что все заняты новым членом нашей семьи — братиком Серёжей. Теперь всё внимание — малышу, который по ночам плачет и мешает спать.

— Я приглашаю тебя приходить в гости в наш сад, когда ты только захочешь! Здесь много чего растёт: яблони, груши, сливы, унаби и мушмула; сейчас наступает фруктовый сезон и всего будет вдоволь. Как тебя зовут?

— Меня зовут Тамара, меня привезли погостить к тёте, у которой я и живу. Это прямо за забором. Но скоро меня заберут, и я уеду.

— Тамара, мне будет грустно без тебя. Правда-правда! Ты мне понравилась, приходи, когда хочешь.

И в это время раздался голос Люли, которая звала меня. Тамара вскочила и сказала:

— Завтра я приду опять, хорошо? — И она ласково посмотрела на меня своими чёрными глазами и скрылась через щель в углу забора.

— Ты что же не отвечаешь? — голос Люли раздался уже гораздо ближе.

— Да я здесь, иду, чего ты разоралась? — сердито огрызнулся я.

Почему-то я сразу решил никому ни слова не говорить о Тамаре. Пусть это будет мой секрет. Эта мысль отчего-то мне очень понравилась.

Мама родила Серёжу очень скоро по возвращении из-за границы. Роды были тяжёлые, но братец родился здоровым и большим крикуном. Конечно, Серёжа сразу занял первое место в нашей семье, и я получил большую свободу. Однако пользоваться ею мне особенно не приходилось: ведь мне предстояло осенью идти в гимназию.

Один дедушка оставался неизменно спокойным и продолжал считать меня центром молодого поколения нашей семьи. Однако и дедушке я ничего не сказал о таинственном возникновении Тамары.

Мы же встречались с Тамарой ежедневно, как правило, по утрам. Проводили время большей частью на мушмулиновом дереве, плоды которого должны были скоро созреть. Как ни странно, но у нас в Кутаиси мушмулиновое дерево давало ежегодно лишь один урожай, в то время как на Зелёном мысу, под Батуми, у тёти Елены урожай снимали дважды в году.

Я увлёкся своими рассказами, занимая этим Тамару. Она слушала меня молча, смотрела на меня внимательно и, по-видимому, гордилась нашей дружбой. Она совершенно свободно отлучалась из дому, поскольку её родственница рано уходила на работу и возвращалась в 6 часов вечера. Она тоже ничего не знала о том, что её племянница вместо того, чтобы сидеть и караулить дом, пропадает на свиданиях со мной.

Тамара была ровесницей мне и приехала в Кутаиси из Алпаны[6]. Это очень красивое место на реке Рионе, зажатое между двумя хребтами так сильно, что с шоссе едва видно небо. В Алпану я попал гораздо позже, когда мне было 26 лет: я проводил летний отдых на курорте Шови[7], у Мамисонского перевала[8]. Об Алпане я узнал кое-что из рассказов Тамары. Тамара была влюблена в родное селение на крутом склоне одной из гор, стиснувших Рион в бурный шумящий поток. Она рассказывала об этих местах с таким вдохновением, что я решил, когда вырасту, обязательно повидать это загадочное ущелье.

Однажды, когда мы с Тамарой сидели в малиннике и оживлённо обсуждали, когда же созреет унаби, перед нами внезапно возникла фигура дедушки. Это было для нас так неожиданно, что я растерялся и не знал, что предпринять. А Тамара как сидела на корточках, так и замерла без движения, боясь шелохнуться.

— Вот, Витюша, я и накрыл тебя с поличным! — промолвил дедушка, и на его лице расплылась добродушная и ласковая улыбка. — Ты думаешь, я ничего не знаю про твоё времяпрепровождение с этой славной девочкой? Девочка, ты меня не бойся, — сказал он и грузно опустился рядом с нами на камень. Сидеть на камне ему было неудобно, но дедушка старался не показывать, что он старенький.

— Как же тебя зовут, девочка? Как ты здесь очутилась? — повторил он по-грузински.

— Тамара, так меня все зовут. А я вот оттуда, — и она показала на щель в заборе. Говорила она тоже по-грузински, так что я ничего не понял.

— Ну и молодец, Тамара. Наверное, Витя тебе рассказал, что я сердитый и меня надо бояться? — сказал он уже по-русски.

— Как можешь так говорить! — воскликнул я взволнованно. — Тамара мне хорошая подруга, и я рад, что ты теперь её узнал.

— Не теперь, а уже несколько дней, как я знаю о ваших встречах. Я только хотел поближе с тобой познакомиться, Тамара, и узнать, откуда ты здесь появилась. Ты, наверное, очень хорошая и послушная девочка, иначе Витя к тебе не привязался бы. А показывал ли он тебе все свои укромные уголки? А рассказывал ли он тебе разные истории? В этом он большой мастак! Витя, пригласи Тамару в дом. Пойдём пить чай, накормим Тамару сладким пирогом.

Но Тамару никак нельзя было уговорить идти в дом, и дедушка сказал:

— Хорошо, завтра я приду к вам с тортом, и мы угостим Тамару.

Так моя тайна была раскрыта, и свидания, привлекательные таинственностью, потеряли свою остроту. К тому же приближался день расставания. За Тамарой скоро должны были приехать родные. На следующий день дедушка пришёл с большим пакетом, и мы уже не в малиннике, а открыто на новой набережной нашего участка устроили пикник и отлично пообедали. Я давно не видел дедушку таким жизнерадостным: он шутил, смеялся и рассказывал разные забавные истории. Потом он ушёл, а мы с Тамарой опять забрались в малинник и просидели там до обеда. Тут на меня опять напала хандра по случаю скорого расставания с Тамарой. Приуныла и она. Так сидели мы молча и глядели друг на друга, пока не раздался голос Люли, зовущей меня обедать.

На следующий день я пришёл в условленный час в малинник, но Тамары там не оказалось. Полагая, что она сейчас придет, я сел и стал ждать. Но Тамары не было. Я начал беспокоиться, подошёл к щели, через которую она проходила в сад, отодвинул доску, но, увы, пролезть в щель не смог: она была слишком узка для меня. Что делать? Надо, наверное, ещё подождать. Она должна прийти. Не ошибся ли я часом? Может быть, было установлено встретиться в другое время? Что делать, как тут быть? Я даже не знал, в каком доме на Заводской улице жила Тамара. Как я мог так легкомысленно отнестись к своему знакомству с этой черноглазой девочкой?! Я сидел и ждал, но всё было напрасно! Прошёл час, другой, и я стал плакать. Слёзы текли по моим щекам. Я размазывал их кулаками, но они все текли… Было уже поздно. Наверное, Тамара заболела, у неё жар, и потому она не пришла. Думая так, я немного успокоился. В это время раздался голос Люли, которая пришла звать меня обедать. Только бы никто не заметил, как я расстроился! Украдкой пошёл мыть лицо и руки.

— Что ты там пропал? — позвала меня мама. — Еда стынет. Да что это ты? Упал, что ли? Весь красный! Вижу — заплаканный!

 Мама заволновалась. Но я взял себя в руки и засмеялся.

— Успокойся, мамочка, — сказал я, — всё в порядке. Я сейчас приду и буду обедать.

Насилу кое-чего поел и ушёл в детскую, где уткнулся в книгу. На душе было тоскливо и грустно.

— Мама, позволь мне пойти в сад, — попросил я, — ведь ещё совсем светло.

— Иди, дорогой, только не задерживайся долго и приходи назад сам. За тобой некому ходить. Люля ушла в гости.

А я тем временем метался по саду. От щели к стене, от стены в малинник, затем опять к щели. Тамары не было…

Тамары не было и завтра, не было никогда. Что же случилось? Может быть, приехали родные и забрали её в Алпану? Тамара исчезла из моей жизни навсегда. Дедушка, когда узнал от меня об исчезновении Тамары, поручил садовнику Петру пойти на Заводскую улицу, обойти дома и отыскать черноглазую девочку. Но, увы, поиск ничего не дал. Тамара исчезла бесследно и навсегда. Может быть, её и не было никогда? А было это лишь моё воображение? Но ведь дедушка её видел много раз, говорил с ней… Увы! О Тамаре остались лишь одни воспоминания. Долго в моей памяти светились её чёрные глаза и помнились ласковые прикосновения рук. Прощай, Тамара, я помню о тебе.

Глава 10. Дружба с Мишей Котченко

Первый день в гимназии — это событие, которое запомнилось на всю жизнь. Было и страшно, и любопытно, и очень необычно. Привела меня в гимназию мама, представила воспитательнице, вручила ей букет из роз и тюльпанов и оставила меня одного среди мальчиков, разных и незнакомых.

Воспитательница, по-видимому, очень довольная цветами, посадила меня на вторую парту, прямо напротив себя. Я тут же сообразил, что мне в этом очень не повезло. Быть всё время в поле зрения учителя — значит, совсем не принадлежать себе. И тут же я решил, что это надо поломать во что бы то ни стало. Но как? Это было совершенно неясно и невозможно, неосуществимо.

Воспитательница, она же наша классная надзирательница и учительница русского языка, тем временем знакомилась с нами. Она расспрашивала, кто что знает, кто что умеет, заставляла читать букварь, повторять прочитанное, рассказывать стихи и даже напевать песенки. Я с места в карьер решил ни в чём от других не отличаться и, упаси боже, не показывать свои способности и таланты. Многие ученики читали по слогам едва-едва, так что я тоже старался читать плохо и медленно, однако воспитательница как-то сразу угадала подвох и заметила с улыбкой:

— Что-то ты мямлишь, читай громче и быстрей, а главное, с выражением, никто тебя за хорошее чтение не накажет. Наоборот, ты должен быть примером для многих и помогать им.

Пришлось читать быстрей. Скоро я вошёл в роль отменного чтеца и перестал притворяться. Воспитательница смотрела на меня с любопытством и, несомненно, дружески. И наконец спросила:

— А что вообще ты читал? Только говори правду. Мне сдаётся, что литература — твоё призвание. Только не скрывай ничего.

— Вы правы, Мария Васильевна (так звали воспитательницу), читать я люблю и читал разные книги, знаю многих авторов. Таких, как Марк Твен, Джек Лондон, Майн Рид и некоторых других, читал их по нескольку раз.

И покраснел, как будто в чём-то провинился.

— Я так и подумала сразу, — сказала учительница и засмеялась, — когда ты так неумело притворялся, что плохо читаешь. Но это хорошо, ты будешь мне помощником, и я прикреплю к тебе отстающих ребят.

Вот так сразу я и влип в первый день своей учебы. Я малость приуныл. Оказывается, что вместо лёгкости в учебе, как всё твердила мама, мне сразу будет трудно, поскольку придётся возиться с отсталыми учениками. Тут раздался звонок, все вскочили с места. Мария Васильевна встала и ушла в учительскую, а несколько мальчиков окружили меня и начали расспрашивать, что я читал? Оказывается, некоторые из них тоже читали приключенческие рассказы и были способными мальчиками, впоследствии мы всегда обменивались впечатлениями о прочитанном.

Понемногу учёба вошла в свою колею. Учиться мне было легко. Я был хорошо подготовлен и мог бы сразу поступить в 1 класс, но мне было всего 6 лет и дальше приготовительного поступать было просто нельзя. Однако уже всем в гимназии было известно, что оставлять меня в приготовительном тоже невозможно. И вот однажды к нам в класс пришёл директор гимназии и сказал, чтобы после урока я зашёл к нему. Я обомлел: что случилось? Какие неприятности ожидают меня? Чем я провинился? Правда, вчера, когда Вера пришла с подругой Маней, я дёрнул её за косу. Но ведь это было дома, а не в гимназии. Сердце моё билось, как колокол, когда я постучал в дверь директорского кабинета.

— Войдите, — послышался голос директора.

Я вошел и остановился у двери. В кабинете сидела наша воспитательница и ещё какая-то дама.

«Ну, конечно, — подумал я, — это за дёргание косы, вот ябеда какая».

— Подойди ближе. Ещё ближе, — сказал директор. — Что же нам с тобой делать? Не могу я оставлять тебя в приготовительном.

— Но я ничего плохого не сделал, — уже со слезами в голосе пролепетал я.

— Да не в этом дело, — засмеялся директор, — ты пойми, что тебя нельзя оставлять в приготовительном, так как ты слишком много знаешь и пользы тебе от занятий в приготовительном классе нет. Скажи маме, что я переговорил с попечителем и получил, в виде исключения, разрешение перевести тебя сразу в старший приготовительный, так что к концу учебного года ты перейдёшь в первый класс. Наверное, ты и язык какой-нибудь знаешь. Не так ли? В первом классе начинается французский язык, а во втором — немецкий. Знаешь ли?

— Знаю немного, — выдавил я из себя. — А как же Мария Васильевна? Я не хочу уходить от неё, — воскликнул я с волнением.

— Мария Васильевна останется преподавателем русского языка, а воспитательницей у тебя будет Ольга Фёдоровна. Вот она здесь с нами сидит. 

И он кивнул в сторону другой дамы.

— Скажи маме, чтобы завтра пришла ко мне на приём в 2 часа дня. Обещаешь?

Когда я шёл от директора вместе с Ольгой Фёдоровной, которая повела меня в старший приготовительный, я думал только об одном: надо сесть на последнюю парту, свободной ведь вперёди не будет. Так это и получилось. Все парты в классе были заняты. И только одно место на предпоследней парте оказалось свободным. Это очень меня устраивало. Наконец-то я буду не под непосредственным наблюдением учителя.

Дома, когда я рассказал всем, какое событие произошло со мной в гимназии, мама воскликнула:

— Боже мой, что мы будем делать, когда ты кончишь гимназию?! Ведь тебя никуда по молодости не примут — ни в университет, ни в политехникум! Я прямо не знаю, что делать, что решить!

Папа был более рассудительным, он заявил:

— Зачем заглядывать в будущее? Что будет тогда, будем решать в своё время. Кроме того, директор решил вопрос без твоего согласия и уже перевёл Виктора в следующий класс. Надо только поблагодарить его за внимание и заботу. А тебе, Витя, надо не осрамиться и быстрее нагнать те предметы, по которым ты, естественно, отстал, ведь класс работает и учится уже полгода. Вот о чём надо думать. Я сам помогу тебе нагнать пропущенное.

Всё устроилось самым простым образом. И вот я уже два месяца хожу в старший приготовительный, где я легко сориентировался по тем предметам, что входили в программу обучения. По русскому языку я и здесь был далеко вперёди, по другим предметам быстро остальных нагнал и стал одним из первых в классе.

На одной парте со мной сидел смуглый, черноволосый мальчик, на два года старше меня — Миша Котченко. Он был сыном сапожника. Одного со мной роста, но очень сильный, имел характер замкнутый, был нелюдимый и неразговорчивый. Но первый наш разговор состоялся в первый же день моего прихода в класс. Дружелюбно и доверительно начал я разговор с ним на большой перемене:

— Как тебе нравится учёба? С кем ты дружишь? Почему сидел один? — спросил я.

— Что тебе от меня надо? — отрезал он.

— Ничего не надо, но сидим мы с тобой рядом. Естественно, будем дружить.

— Волк овце не товарищ, — отрезал он, — а учёба мне не нравится, и я ни с кем не дружу, и лучше всего сидеть одному, никто не пристаёт с вопросами. Лучше отвяжись.

— Кто же это волк? Ты или я? — спросил я и улыбнулся.

Я не сердился на Мишу. Мне было просто смешно, почему он такой злой?

— Конечно, ты, — пробурчал Миша, — все вы, богатые сыночки, эгоисты. И с вами лучше не иметь дело.

— Во-первых, я не богач, это у меня дедушка богатый. Отец же мой простой чиновник акцизного управления, и живём мы на его жалование. Правда, дедушка любит маму, даёт ей денег, сколько надо. Однако мы с тобой дети, ничего не имеем и во всём равноправны. Мне очень хотелось бы дружить с тобой. Я так много могу рассказать тебе интересного из того, чего ты не знаешь, а узнав, удивишься. Хочешь, я буду помогать тебе в учёбе? Учиться мне очень легко, я научу так же легко учиться и тебя. Поверь мне и подумай. Будем друзьями.

— Хорошо, подумаю. А у меня в четверти двойка по русскому. Ты считаешь, что она пропадёт? — И, подумав, добавил: — А за что тебя выгнали из младшего приготовительного? Вам, богатым, всегда все удается, вы преодолеваете все препятствия. Ведь ты выиграл в учёбе целый год!

И он отвернулся от меня.

Я приблизился к нему и сказал:

— И ничего меня не выгнали из младшего! Просто я подготовлен к старшему приготовительному классу и, как говорят, к первому. Вот директор и решил исправить ненормальное положение хотя бы частично. Поэтому я в вашем классе. А двойки у тебя больше не будет. Вот тебе моё слово. Ты только слушайся меня. А чего не знаешь — спрашивай меня.

Раздался звонок, и мы побежали в класс. В этот день я с Мишей больше не разговаривал. На уроке по русскому языку Мария Васильевна вызвала меня и спрашивала с пристрастием. Но для меня всё, что проходили в классе, было трын-трава, и отвечал я отлично. Мария Васильевна была довольна. (Впоследствии я числился у неё в любимчиках, что не нравилось ни мне, ни другим ученикам).

На следующий день Миша сам подошёл ко мне и угрюмо сказал:

— Ну, давай дружить… Но увидишь, тебе дома за это не поздоровится. Ведь я сын рабочего. Куда мне до вашей семьи! Я даже ходить к тебе домой не смогу. Сразу выгонят, и все кончится.

— Что ты! — воскликнул я радостно, — мои родные добрые. Ты полюбишь их, а они тебя. Как я рад, что ты согласился дружить! Я покажу тебе наш сад, нет, мой сад, он зачарованный! Приходи к нам в гости в это воскресенье, прямо на целый день, ты не пожалеешь! Родные тебя пустят. Скажи, что ты приглашён официально. Ты ещё не знаешь мою маму. Ты полюбишь её, поверь мне!

Так мы болтали с ним о том о сём. Но я ничего не рассказывал ему о нашем саде. Я хотел его удивить. Условились, что Миша придёт ко мне в ближайшее воскресенье, то есть через два дня. Дома я сказал:

— Мама, я пригласил к себе в гости в воскресенье своего товарища Мишу Котченко, что сидит со мной за одной партой. Он мой друг, и я прошу его любить и жаловать…

И замолчал. До этого дня, в течение полугода, я никогда никого из товарищей не приглашал и потому не знал, какая будет реакция.

Мама посмотрела на меня внимательно и спросила:

— А почему ты приглашаешь мальчика, не получив заранее разрешения родителей? И кто его родители, интеллигентные ли они люди? Сможем ли мы бывать у них? Объясни всё это, пожалуйста…

И она вновь внимательно посмотрела на меня. Я был в затруднительном положении. Действительно, я поспешил. Почему я не спросил её разрешения? Почему не сказал, что Миша — сын рабочего? Я просто не подумал, что реакция её может быть отрицательной.

— Видишь ли, мама, — начал я, слегка запинаясь и подыскивая слова, — Мария Васильевна поручила мне подтянуть Мишу, потому что у него двойки. Я как мастер взял Мишу на поруки. Как же я могу не дружить с ним? Что подумает обо мне Миша, если я буду ему не другом, а кем-то вроде наставника? Естественно, он должен бывать у нас, чувствовать, что я для него свой, друг, приятель, помощник. Его отец рабочий. Он единственный его сын. Мать давно умерла. Они очень бедные, и тебе совсем незачем у них бывать, папе тоже. Приходить будет только он к нам. Ты полюбишь его, вот увидишь!

Я разволновался, в глазах у меня стояли слёзы, и я готов был расплакаться. Мама поняла меня и не стала возражать. То есть она ничего не сказала, ни да ни нет, только прибавила:

— Папа, я не сомневаюсь, разрешит Мише приходить к нам. Но дедушка, как он воспримет эту новость? Лучше ему ничего пока не говорить. Воскресенье не за горами. Миша придёт к тебе. Ты заберёшь его в сад, покажешь ему свои тайники. Старшие увидят Мишу только за обедом. От того, как Миша будет вести себя за столом, зависит, примут его взрослые или нет. Заручись поддержкой Веры, она девочка умная и, если надо, поведёт разговор так, как будет всем нам выгоднее. Однако меня радует, что ты становишься общительнее. Наконец-то у тебя появляются друзья-мальчики. До сих пор ты дружил только с девочками, правда, хорошими. Но ведь это только девочки, что для сильного, здорового, ловкого и способного мальчика совершенно недостаточно. Сейчас у тебя не тот возраст, чтобы дружить только с одними девочками. Это хорошо в далёком будущем, но не сейчас. Ты ведь у меня умница и способный.

Я бросился к маме в объятия, крепко прижался к ней и расцеловал ее.

— Вот так мама! Умница, — воскликнул я, — это ты талантливая, красивая, молодая всем на удивление. Разве я не вижу, как чужие мужчины поглядывают на тебя? Я всё-всё вижу. Ты сто́ишь такого внимания и всеобщего восторга. Мой папа должен быть счастлив, что у него такая жена.

Я сыпал фразами и цитатами, которые вычитал из романов и приключенческих повестей. Мама совсем растаяла от моих похвал и сказала, что рада встретить моего друга Мишу в воскресенье и что ему будет оказан радушный прием. Лишь бы он не оказался хамоватым мужланом. Затем она прибавила:

— Всё остальное зависит от тебя и Веры, которая обязательно должна быть с ним ласковой. Я попрошу её пригласить кого-либо из её многочисленных подруг. Ты только не таскай их за косички. Создашь потасовку и всё испортишь.

И вот настало желанное воскресенье. Проснулся я, когда было ещё совсем темно, и никак не мог заснуть вновь. Как-то пройдет день? За эти три дня моей дружбы с Мишей я привык к нему. Мне показалось, что он как бы немного повеселел, стал общительней и перестал подчёркивать разницу нашего социального происхождения. В 10 часов утра раздался звонок, и я, будучи давно наготове, раньше прислуги Даши открыл дверь и впустил Мишу. Подоспевшая Даша воскликнула:

— Что это Вы, барин, сами беспокоитесь?

— Ничего, Даша, — сказал я, — это ко мне мой школьный товарищ, Миша. Прошу любить и жаловать. Я приму его у себя. Идём, Миша, ко мне.

Через анфиладу комнат мы с другом прошли в спальню, где я спал вместе с Люлей, а затем в детскую, где мы с сестрой готовили уроки и играли в часы отдыха. Миша был одет в новую форму, она ему шла. Это я сразу заметил и остался очень доволен.

— А ты мне говорил, что вы не богатые, — заметил Миша, — смотри, сколько у вас комнат, квартира, поди, на 10 палат.

— Дорогой мой, ведь нас много, нужно ведь каждому по одной комнате; ты видишь, что даже спальня у меня общая с Люлей. А потом ведь мы ничего за квартиру не платим. Дом принадлежит дедушке, и квартира у нас бесплатная. — Но, как говорят взрослые, время – деньги, — добавил я. — Почему так говорят, не знаю. Но, наверное, в этом есть какой-то смысл. Я должен открыть тебе свою тайну. У нас при доме большой сад. Как все говорят, он практически мой. В саду много фруктовых деревьев, и в том числе мушмулиновых. На многих из них я свил себе уютные гнёздышки. Я покажу их тебе, ты увидишь, как там уютно. В саду есть деревья унаби, там гнёзд нет, но плоды этих деревьев очень вкусные. Сейчас весна, и вообще плодов нет, но гнёзда по-прежнему уютны.

И я повёл Мишу в сад. Проходя мимо Вериной липы, я объяснил, что этому дереву уже девять лет, столько же, сколько сестре. Мишу интересовало всё. Я показал без труда, как надо быстро взобраться на дерево. Миша был, видно, тоже любитель лазить по деревьям. Разговор шёл без принуждения, тёплый, дружеский. Когда же я привёл его к набережной и рассказал, что, когда её строили, я сам таскал камни и помогал рабочим укладывать бетон, Миша проникся ко мне большим уважением. Мы не заметили, как пробежало время и наступил час обеда. В будние дни мы обедали в четыре часа, по праздникам — в три часа. Было уже два часа 40 минут, и издали со двора раздался голос Люли.

— Дети, Виктор, Миша, где вы там? Пора идти обедать. Вы слышите меня?

— Слышим, слышим, Люля, и сейчас придём. Миша, идём, пора обедать. Сейчас ты познакомишься с моими родными.

— А, может быть, мне лучше домой? — заговорил Миша. Было видно, что он оробел и сильно волнуется. Я успокоил его:

— Что ты надумал? Разве сейчас можно уходить? Идём. Сначала познакомься с мамой.

И мы быстро пошли домой. По дороге я спросил:

— А там, где ты живёшь, есть сад?

—Да что ты, откуда сад! Так, маленький огородик. Там картошка и всякая зелень, но нам не хватает, надо покупать на базаре, где всё очень дорого.

Так, беседуя, мы поднялись наверх, прошли галерею и вошли в комнату, где сидела мама. Я пристально посмотрел ей в лицо. Она осмотрела Мишу, протянула ему руку и сказала:

— Здравствуй, Миша. Витя много говорил мне о тебе. Вы друзья и сидите за одной партой. Будем друзьями. Я рада видеть тебя у нас. Витя, наверное, показал тебе наш сад. Сад — это неприкосновенная территория, за ним бережно следит садовник, но делает всё так, как ему скажет Витя. Я тоже люблю наш сад и очень им горжусь. Но вы, наверное, изрядно проголодались. Идёмте обедать.

Мы встали и пошли за мамой через детскую прямо в столовую обедать. Там уже были Вера, и Люля, и подруга Веры Ира. Мама познакомила их с Мишей и села на свое место, я на своё, а рядом посадил Мишу. Он, не отрываясь, смотрел на Верочку. По случаю воскресенья она оделась особенно нарядно. Платье из муслина[9] было расписано цветными нитками, а волосы подвязаны под цвет муслина фиолетовыми лентами. Пышные банты красиво оттеняли хорошенькое личико девочки. Вера улыбнулась Мише и спросила, был ли он в саду и как ему понравился наш сад?

— У вас прекрасный сад, — сказал Миша. — Я даже представить не мог, что в Кутаиси есть такие сады. Правда, ваш дом в самом центре Кутаиси, но и для центра сад чудесный.

— О саде заботится Витя, он застрельщик всех чудес в саду, и надо сказать, что садовник Пётр души не чает в Витеньке. Я слышала, что ты сидишь за одной партой с братом. Он не обижает тебя в гимназии? Ну и хорошо. А вот всех моих подруг он таскает за косички! Конечно, не серьёзно, но им это не нравится.

В этот момент, почти одновременно, вошли дедушка и папа, и оба уставились на Мишу. Ира часто бывала у нас. А вот мальчик пришёл впервые. Мама объявила, что пригласила в гости друга Виктора по гимназии — Мишу Котченко, который сидит за одной партой с сыном и который, по решению классной воспитательницы, находится под его попечительством. На этом мама сделала особое ударение. Миша и Ира встали, подошли к дедушке и папе и пожали протянутые им руки. Дедушка задержал руку Миши в своей и сказал:

— А рука у тебя чёрствая. Наверное, помогаешь матери в работе?

— У меня мать умерла. Я помогаю в работе отцу и делаю всё, что нужно по дому.

— И молодец, — сказал дедушка и сел во главе стола.

Папа сел на своё место рядом с мамой, и дедушка позвонил в колокольчик. На этот сигнал вошли повар и служанка с блюдами, на которых стояли салатницы с закусками. Они обходили стол и по старшинству клали на тарелки закуски. Миша, который не привык к такому заботливому уходу, смотрел с удивлением и интересом. Разговаривали взрослые, мы, дети, молчали, поскольку нам не разрешалось самим вступать в разговоры и задавать вопросы. Нарушала этот порядок обычно Вера. И сегодня, когда на момент воцарилась тишина после оживлённой беседы о каком-то театральном представлении в местном театре, Вера обратилась к дедушке с вопросом:

— Дедушка, помнишь, прошлый раз ты говорил, что в театре подготовлена детская пьеса и надо на неё сходить? Мы что-то заждались этого представления! Ты об этом не забыл ли?

И Вера ласково посмотрела на дедушку и улыбнулась. Её перебила мама:

— Дедушка никогда не забывает своих обещаний, Верочка. Детский спектакль пойдёт первый раз в следующее воскресенье, и за нами уже закреплена литерная ложа[10]. Миша, мы возьмём с собой и тебя, не забудь, пожалуйста, об этом.

— Верочка, это правда, — вмешался дедушка, — пьеса, говорят, очень интересная, называется «Верные друзья» и предназначена для самых маленьких. Ты, Маруся, хорошо сделала, что пригласила в театр товарища Вити. Витюша, дорогой мой мальчик, дружба — это великое чувство, береги его. Миша, ты тоже.

Далее разговор пошёл на политические темы. Нам это было неинтересно, и Вера шёпотом начала расспрашивать о чем-то Мишу, но мама посмотрела на неё строго, и она замолчала. Обед закончился пудингом с кремовой подливкой, которую я очень любил: она делалась из сбитых сливок, наш повар был большой мастер этого блюда. Папа объявил, что обед кончился. Это значило, что дети должны встать, сказать «спасибо» и уйти. Взрослые же остались пить кофе. Мы направились в детскую, где могли болтать, сколько хотели. Миша уселся около Веры и ждал, что она скажет. Однако она молчала, а потом вдруг сказала мне.

— Вот Ирочка хочет послушать, как ты умеешь интересно рассказывать. Подумай и расскажи что-нибудь интересное, но такое, чего мы ещё не знаем.

          Я посмотрел на Мишу. Ни ему, ни кому-либо вообще в классе я никогда не говорил, что умею интересно рассказывать, и смутился. Но вскоре справился и сказал:

— Верочка, дай мне 5 минут на размышление. Для Ирочки я расскажу нечто особенно интересное.

Не прошло и двух минут, как в моём уме сложился яркий и живой рассказ:

«Вы все знаете, что за городским кладбищем в ущелье находится вход в знаменитую пещеру. Никто никогда ещё не достигал конца всех разветвлений этой пещеры. Можно идти по любому из них, конца им нет. Сталактиты и сталагмиты попадаются на каждом шагу, они имеют удивительные очертания и повсюду соединяются в причудливые столбовые образования. Чтобы всё это увидеть, надо брать с собой в пещеру несколько факелов и чётко делать отметки, чтоб найти дорогу назад и не заблудиться. Говорят, в пещере спрятаны несметные сокровища из золота и драгоценных камней, наподобие хранящихся в Гелатском монастыре[11].

Это было 50 лет тому назад. Молодой принц влюбился в Колхидскую принцессу и стал добиваться её согласия на брак. Принцессе нравился молодой принц, но она была разборчива и решила испытать принца. Она заявила: “В пещерах близ Гелати хранятся несметные сокровища, но они запрятаны глубоко в сердце пещеры и охраняются свирепым драконом. Никто не смог убить дракона и овладеть сокровищами. Если ты любишь меня и хочешь взять в жёны, проникни в пещеру, убей дракона, завладей сокровищами и положи их к моим ногам. Тогда я полюблю тебя и буду твоей”.

Принц не колебался ни минуты и стал готовиться к походу. Он был сильный, мужественный, ловкий и очень умный. Он понимал, что так просто в тёмной пещере он никогда не одолеет дракона, а если одолеет, то не сможет унести на себе драгоценный клад. Против дракона есть одно средство — святой огонь, который зажигается сам собой после произнесения волшебных слов и вновь гаснет, когда получает соответствующее приказание. Владел секретом этого огня волшебник, живший на горе Казбек. Но добраться до него трудно, а узнать тайну огня можно, лишь расположив волшебника к себе. Но как — никто этого не знал. Принц решил добиться расположения волшебника, угостив его сладким вином “Хванчкара”[12], что приготавливается из винограда, произрастающего в долинах близ города Они[13]. Взяв бурдюки с вином, на прекрасном коне белой масти отправился принц в далёкое путешествие. Долго ли, коротко ли, но прибыл принц к границе снегов. Далее пришлось идти пешком. Наконец принц достиг дворца, где жил волшебник.

— Зачем, добрый молодец, явился ты ко мне? — молвил старец.

— А прибыл к тебе я, чтобы вручить тебе подарок и спросить, понравится ли он тебе? Вот тебе бокал знаменитого рачинского вина, оно должно развеселить твою душу.

Старец отведал вина и попросил ещё. После второй чарки он добродушно и ласково спросил:

— Чего же тебе нужно? Развеселил ты меня. Я исполню любую твою просьбу.

Рассказал принц о своем горе, о том, что ему нужен секрет святого огня и что без него ему лучше не жить.

— Будь по-твоему, — сказал старец, — но секрет святого огня состоит не только в волшебных словах, но ещё в кольце, которое должно быть надето на палец говорящего эти слова. Надо только не забыть повернуть кольцо камнем внутрь руки. Без этого (помни!) святой огонь не вспыхнет, дракон не будет ослеплён, и ты зря сложишь свою головушку без всякой пользы для себя.

— Трудно найти слова благодарности, которая переполняет моё сердце, — молвил принц. — Вечно буду помнить тебя и славить твоё имя.

— Скажи, добрый принц, — молвил старец, ­— как готовится напиток, что ты мне привёз? Я прикажу, чтоб его всегда мне готовили.

— Это невозможно, дорогой волшебник, — отвечал принц, — напиток этот делается из винограда, лозы которого растут, как я уже говорил, только в одном месте в мире. Но будь спокоен. Как только я одолею дракона и княжна станет моей женой, дважды в месяц летом мои гонцы будут доставлять тебе вино “Хванчкара” — то, которое тебе так понравилось. А теперь прощай, я тороплюсь. Спасибо, будь здоров.

Получив перстень с камнем и узнав необходимые волшебные слова “Смерть злу!”, принц отправился в обратный путь. И странное дело: днём, в пути, он был крепок и спокоен, но стоило ему ночью лечь на отдых, как принца начинали мучить кошмары. То снилось, что по возвращении он узнаёт, будто любимая забыла его и вышла замуж за другого — и он пробуждался с криком. То снилось, что любимую его похитили и увезли неизвестно куда. И снова, криком “Слава Богу, это сон!” он пробуждался. То принцу снилось, что по возвращении он видит вместо принцессы уродливую старуху. На душе у него было тоскливо, отдыха не предвиделось. Наконец, после многих дней пути, пережив множество тяжёлых ночей, принц достиг пещеры. Последний привал, после которого ему предстоит жестокий бой — и, конечно, заслуженная победа.

В пещеру принц вступил на ранней заре, когда ещё только начало светать. Факел бросал на стены причудливые тени. Принц, не оглядываясь, бежал, почти мчался вперёд. Бежать пришлось долго, встречались развилки, но инстинкт подсказывал принцу правильный путь. Вдруг перед его глазами открылся подземный зал, и в его глубине возник дракон такого гигантского размера, какой даже представить было страшно, не то что увидеть! Принц выхватил меч и бросился на чудовище, не забыв при этом повернуть кольцо со словами “Смерть злу!” Но увы, святой огонь не появился. По стенам зала по-прежнему бродили тени от факела, который принц держал в левой руке. А дракон заревел, захохотал, повернул к принцу все пять голов, могучими лапами схватил его и поднял в воздух!

В одно мгновение тысячи мыслей и видений пронеслись в голове принца. Далеко внизу он увидел сотни черепов таких же, как он, храбрецов, перед глазами он увидел свирепые головы дракона, почувствовал, как захрустели его кости, и… проснулся весь в поту на траве у входа в пещеру!

Его белый конь мирно жевал траву и временами поглядывал на своего хозяина. Принц заплакал, а затем засмеялся, вскочил на ноги, посмотрел на руку и успокоился. Перстень украшал палец и сидел на нём правильно, камнем наружу. Так это был только сон, последний страшный сон перед боем. Усталости как не бывало! Сильный, бодрый и весь в напряжении принц ринулся в пещеру. Теперь бежал он в ней по-настоящему. Гулко раздавались удары сапог о каменный пол. Вот и первое препятствие — большое озеро. Не замедляя бега, принц зашагал по воде. Было неглубоко. Вода кончилась — и снова раздался гулкий звук быстрых шагов.

Вдруг к гулу шагов присоединился сначала далёкий, а затем всё более громкий рёв. Это ревел дракон. Он уже почуял врага и готовился поглотить новую жертву. Скольких смельчаков он победил и съел! От них остались только кости. Но принц как будто не замечал рёва. Он точно повторял путь, пройденный во сне. И вот, наконец, большой зал. Вот он дракон с пятью головами и чудовищными лапами. Теперь время повернуть перстень и произнести заветные слова. Кольцо повёрнуто, меч обнажён. “Смерть злу!” — восклицает принц. И весь зал заливается ярким огненно-красным светом. Чудовище начинает дёргаться в судорогах, ревёт ещё более страшным голосом, но свет ослепил его, и дракон тщетно старался спрятать свои головы на груди, заслонить крыльями и лапами. Смелый принц не стал медлить: одну за другой отсёк он все пять голов дракона, а затем и его двенадцать страшных лап. Дракон упал на землю и издох: из ран рекой текла чёрная кровь.

Теперь драгоценности были в руках принца. Он открыл сундук, который охранялся драконом, и его глазам предстали несметные сокровища. В отблесках святого огня они сверкали так, что слепили глаза. Но как же вынести сундук из пещеры? Этого принц не знал. Первая же попытка показала, что сундук он не может даже приподнять, не то что нести. Принц присел и задумался. Радость сменилась печалью. И вдруг принц услышал знакомое ржание. Он поднял голову и увидел, что перед ним стоит его белый конь. Оказывается, конь ни на шаг не отставал от принца и бежал за хозяином, несмотря на страшное рычание дракона, которое неслось ему навстречу. Пристегнув сундук к коню, принц без труда вывез драгоценности из пещеры и, не задерживаясь, тронулся в дорогу. Нет необходимости рассказывать, как принц женился на принцессе и обрёл счастье. Но стоит отметить, что своё обещание волшебнику он выполнял аккуратно, систематически снабжая его вином “Хванчкара”. Ура! Конец истории».

Все молчали, я поднял голову и увидел в дверях маму. Оказывается, она всё время слушала.

— Ну и фантазёр ты, Витюша, — улыбнулась она.

Все захлопали, а Ирочка встала, подошла ко мне и нежно поцеловала в щёку.

— Молодец ты, малыш, — сказала она. — Рассказываешь, как взрослый, и так захватывающе интересно. Надо тебя пригласить к нам на праздник в Заведение св. Нины. Обязательно надо!

— Откуда ты всё знаешь? — спросила мама, — где вычитал или же сам сочинил?

Но я не сказал, что весь рассказ сочинил сам в одну минуту. Одновременно я почувствовал, что подобными выдумками я могу очень повредить своей мечте стать звездонавтом.

Мы собрались в детской и молча смотрели друг на друга, думая, что делать дальше. Предложение высказала Вера:

— Идёмте в сад? Витя, сад — это твоя стихия. Веди, показывай и предложи что-либо интересное.

Мы гурьбой выбежали во двор. Стоял апрель, разгар весны, и было достаточно тепло. Почти бегом мы добрались до набережной. Рион вздулся, уровень воды был самый высокий, и стоять у барьера, совсем близко к воде, было страшно.

— Дети, — воскликнула Вера. — Будьте осторожны, не прикасайтесь к перилам. Это строго запрещено. Лучше посидим на скамейке под молодой акацией. Скоро она зацветёт и станет необыкновенно красивой. Дедушка посадил здесь три сорта акации: белую, розовую и сиреневую. Когда деревья подрастут и станут могучими, как акация в углу сада у забора на Заводской улице, набережная станет красивейшим местом нашего сада.

Я заметил, что Миша всё время приглядывался к Верочке. Наверное, она ему нравилась, но разговаривать с ней он не решался. Мне было очень уютно около Иры, я рассказал ей о достопримечательностях нашего сада и пригласил всех в заветное гнездышко на мушмулиновом дереве. Все согласились, и мы забрались в самую гущу мушмулиновой листвы. Всем хотелось получить места в моём гнезде, мы развеселились и хором спели весёлую песенку «Это мы, ребята». У Иры был хороший голосок, и в целом получилось приятно и весело.

В 6 часов Люля позвала нас пить чай. Чай детям подавали в детскую. Вера была старшая за столом, и мы могли разговаривать, смеяться и веселиться, как хотели. Чай подавала горничная. На этот раз был принесён чудесный персиковый пирог, который мы уплетали с большой охотой. За столом возникли вопросы по теме моего рассказа:

— А правда ли, что существует такая пещера под Кутаиси? — спросил Миша.

— Ну, конечно, существует. Это несколько километров за городским кладбищем. Но жители её не любят и даже боятся, считая её заколдованной. Многие исследователи пытались изучить пещеру, но до конца не дошли; там есть туннели и большие непроходимые озёра.

— Откуда ты это всё знаешь? — спросила Вера.

— Наш садовник из тех мест и много интересного рассказывал об этой большой пещере. Одно время он пас стадо близ пещеры…

— А как ты думаешь, — спросила Ирочка, — есть ли в пещере спрятанные там драгоценности?

— Несомненно, есть, — твёрдо заявил я, — и, безусловно, большие, но завладеть ими будет очень трудно.

Так мы просидели час, и Люля объявила, что пора расходиться. Миша засуетился и готов был уже уйти, но я подсказал ему, что надо проводить домой Иру.

— Вот ещё что придумал, — воскликнула Ира, — я большая и сама дойду до дома.

Однако ушли они вместе, и горничная проводила их до дверей. После этого Миша часто приходил к нам, все к нему привыкли и полюбили его. Особенно хорошо относился к нему дедушка. Он уже знал, что Миша сын рабочего, но это не имело значения, он стал своим.

Несколько раз я был у Миши и познакомился с его отцом. Одно время он работал на какой-то фабрике, но его уволили за революционную деятельность, и ему пришлось заняться сапожным мастерством, чтобы как-то прокормить семью. Однако Мишин отец не порвал отношения с фабричными рабочими. Они приходили к нему и подолгу о чём-то с ним говорили. Об этом я узнал от Миши, который «до самого своего сердца», как он иногда выражался, привязался ко мне и был мне предан.

— Только из дружбы к тебе, — говорил он, — я буду хорошо учиться.  Ты не беспокойся, я тебя не подведу.

И действительно, он вышел сначала на четвёрки, а затем стал получать и пятёрки. Наша классная наставница всему этому очень удивлялась и приписывала это моему влиянию, хотя ничего особенного я не делал. Сперва немного помогал Мише, а затем в этом уже не было надобности. Незаметно прошла зима, наступила весна. Надо было думать о лете. И однажды мама сказала мне:

— Витенька, скоро лето, и мы поедем отдыхать. Как ты думаешь, не взять ли нам с собой на дачу Мишу? Ты теперь совсем большой, переходишь в первый класс, и тебе нужен надёжный товарищ. А ты все льнёшь к девочкам. Это для мужчины не годится.

Я прямо обомлел от такого предложения, настолько оно показалось мне заманчивым. В действительности я об этом даже думать не смел.

— Дорогая мамочка, — воскликнул я, — неужели это возможно? Я так подружился с Мишей, что со страхом думал о лете и о разлуке с дорогим другом. Теперь же и летом мы будем вместе. О, мамочка, как крепко я тебя люблю!

И я повис на шее матери, целуя её в губы, в щёки, в нос.

Мама засмеялась и сказала:

— Ты раньше времени не радуйся. Ведь Миша ещё ничего не знает и может не согласиться. Наконец, отец может не отпустить его. Завтра же поговори с Мишей. Пригласи его… Проси, чтобы он переговорил с отцом.

Ночью я плохо спал. Всё мне казалось, что Мишу не отпускают с нами на дачу, и я плакал во сне. В гимназию я пошёл раньше обычного. Люля, которая провожала меня, удивлялась, почему я так спешу. Я ничего ей не сказал, ведь, может быть, она ещё ничего не знала о намерении мамы. Почему-то и Миша пришёл в гимназию раньше других. До начала уроков было ещё 20 минут. Мы с ним уселись в коридоре у нашего класса на скамейку и начали разговор.

— Витя, сегодня я плохо спал, — сказал Миша, — что-то беспокоило меня. Я всё вертелся, пока отец не прикрикнул на меня. Я притворился, что сплю, но спать не мог! Заснул только под утро.

— Я тоже плохо спал, но у меня была причина. Знаешь, мама приглашает тебя ехать на лето с нами. Пустит ли тебя твой отец? Хочешь ли ты сам ехать с нами? Говори…

Миша задумался, улыбнулся, посмотрел на меня, увидел, как я волнуюсь, и сказал:

— Витюша, можешь не сомневаться, я очень рад такому приглашению твоей мамы и хочу поехать с вами. Нет, ты не сомневайся… Но я не знаю, как посмотрит на это отец. Он считает, что ты мне не пара. Не думай, что он не любит тебя. Отец всегда ставит тебя мне в пример, говорит, какой ты способный, как хорошо учишься и помогаешь мне. Дело не в этом. Если я уеду с вами, он останется совсем один. Ему без моей помощи будет совсем трудно. Нет, нет, ты не волнуйся. Посмотрим, поговорим, увидим… Знай, что я готов ехать с тобой, куда бы ты ни захотел.

Раздался звонок, и все ученики гурьбой побежали в класс. После уроков мы ещё раз поговорили об отъезде. Миша обещал всё рассказать отцу и выслушать его соображения о приглашении матери.

В конце концов всё устроилось наилучшим образом. Отец Миши сразу согласился отпустить сына с нами и в воскресенье сам пришёл поблагодарить за заботу о мальчике. Он приходил к моему отцу и раньше — благодарить за то, что я помог его сыну исправить отметки, и весьма хорошо отзывался обо мне. Отец принимал его очень дружелюбно и говорил с ним на политические темы, но о чём именно, я в то время ещё не понимал.

— Отец Миши очень умный и развитой человек. С ним интересно и приятно разговаривать. То, что он сейчас не работает на фабрике, не его вина. По-видимому, Миша весь в отца, тоже умница и хороший товарищ. Держись его и не обижай.

Я благодарил отца за его хорошее отношение к семье моего друга. С нетерпением ждал окончания занятий в гимназии, и день этот пришёл. Наша воспитательница собрала нас на последний урок и объявила, что все, кроме одного ученика, который всё время болел и в гимназию не ходил, переведены в первый класс. Она поздравила нас с этим торжественным событием и трём ученикам, перешедшим в первый класс с круглыми пятерками, в том числе и мне, вручила подарок от гимназии: три книги в роскошном переплёте. Это было мне приятно, стало приятной новостью и для родных. Они знали, что я на хорошем счету в гимназии, но как-то не придавали этому особого значения, для них это было само собой разумеющимся.

Придя домой, я рассказал о последнем уроке маме, показал книги и сказал:

— Вот видишь, как мне легко учиться, и всё это благодаря тебе и Люле. Знай, я буду учиться всегда хорошо, ведь это мне не стоит никакого труда. Этому я научен с самого раннего возраста.

— Ну и молодец! Я в тебя всегда верила и в тебе никогда не сомневалась. Однако теперь надо скорее ехать на дачу. Вчера мы говорили с отцом и решили поехать отдыхать в Абастуман[14]. Это хороший курорт в лесу в горах. Но дорога туда трудная, надо сначала ехать поездом до Боржоми[15], а далее на лошадях, кажется 50–70 километров, через горы и город Ахалцихе[16]. Послезавтра папа поедет туда и снимет нам дачу. Не пройдёт и десяти дней, как мы уже будем отдыхать в лесах Абастумана. Мы однажды с отцом, когда вас ещё не было на свете, жили там недельки две. Место нам очень понравилось.

— Мамочка, а нельзя ли мне поехать вместе с папочкой и помочь ему снять нам дачу?

— Вот что выдумал… Отец поедет туда, вернее всего, верхом, чтоб быстрее вернуться назад. Нет, ты ещё слишком мал для такого путешествия.

И вот папа съездил в Абастуман. На это он потратил всего два дня. Там он снял очень удобную квартиру у абастуманского лесничего, почти в самом центре Абастумана. Однако папа сказал, что Абастуман очень плохой город. И в нём нет тех удобств, которые предоставляются отдыхающим на курортах в Кисловодске, Пятигорске или Железноводске.

— Я снял, пожалуй, самый благоустроенный дом в Абастумане, и вам будет там удобно. Лесничий, хозяин дома, пользуется почётом в городе и вам во всем поможет. Санаторий, который есть в Абастумане, расположен в 10 километрах от города, но он туберкулёзный. Обычно в ту сторону дачники не ходят, чтобы не общаться с больными.

Затем папа добавил: «Надо быть очень осторожными с туберкулёзными больными, которые приезжают в Абастуман неорганизованно, как обычные дачники, и даже скрывают свои болезни. Надо будет остерегаться ненадёжных знакомств».

Глава 11. Отдых в Абастумане

И вот мы на месте. Поездка была очень интересной, но и трудной. Сначала мы — папа, мама, Люля, Вера, я и Миша — ехали поездом. Набрали вещей целый ворох — как выяснилось, много лишнего. Приехали в Боржоми и остановились в гостинице, в которой папа заказал два больших номера. Погода была хорошая, и первое, что мы сделали, пошли в парк пить минеральную воду. Парк нам не понравился: узкое ущелье, по которому течёт река Боржомка. Ничего достопримечательного. Однако в моей жизни эти места оставили впоследствии большой след. Вернулись мы в гостиницу усталые и сразу легли спать. Завтра рано утром надо было выезжать в Абастуман. Папа заказал две линейки-брички: одну для вещей и для Миши с Люлей, другую для нас.

Выехали в 6 часов утра. Предполагалось, что обедать будем в Ахалцыхе и поздно ночью прибудем в Абастуман. К счастью, погода нам благоприятствовала. На бричках был брезентовый тент. Но если бы пошёл дождь, нам было бы несдобровать: промокли бы до нитки. За нами всё время ехали верхом двое джигитов. Оказывается, в этих местах пошаливают разбойники, и потому папа нанял этих джигитов для нашей охраны. Когда папа об этом нам рассказывал, мы сначала посмеивались, но затем стало как-то жутко. Всех встречавшихся путников, пеших и конных, мы начали внимательно осматривать и провожали вслед глазами, пока они не исчезали вдали. Был уже седьмой час вечера, а мы находились ещё далеко от Абастумана. Мама пожалела, что не согласилась заночевать в Ахалцыхе. Стемнело, надвигались сумерки. Папа позвал наших охранников и стал с ними о чем-то советоваться. Стало совсем жутко. Все притихли и сидели молча на своих местах. Линейка раскачивалась из стороны в сторону, создавалось впечатление, что мы едем по полю, а не по дороге. Да и на самом деле дорога была очень плохая. По-видимому, она давно не ремонтировалась: ямы, выбоины были на каждом шагу. Отец сел на линейку и задумался. Он был мрачен и неразговорчив. Мать спросила его, в чём дело и о чём он толковал с охранниками.

— До Абастумана осталось 16 километров, скоро мы въедем в лес и будем ехать вдоль реки Абастуманки[17], притока Куры[18]. Самое лучшее, если вы будете дремать, тогда не заметите, как мы будем уже на месте.

— Но о чём ты так взволнованно говорил с проводниками? — перебила его мама. — Я же вижу, что ты расстроен. Говори, что тебя волнует?

— Ничего меня не волнует. Просто перекинулся мыслями с этими парнями. Оказывается, они уроженцы Тимотесубани[19], это старинный укреплённый район. Скоро будет ответвление в сторону этого района. В Тимотесубани есть крепость и храм — сокровище старины. Хотя ему уже 500 лет, он сохранился во всем своем великолепии, как никакой другой. Дорога идёт круто вверх. Едем мы медленно. Спите спокойно.

Скоро мы доехали до разветвления дорог, затем путь наш шёл по узкому ущелью, поросшему лесом. Стало совсем темно. Светила луна, и деревья отбрасывали на дорогу длинные тени. На душе было неспокойно, как-то жутковато. В голову лезли всевозможные мысли.

Всё произошло так внезапно, что я не успел даже по-настоящему испугаться. На повороте дороги из-за скалы выехали четыре всадника с винтовками в руках. Наши возницы круто повернули коней и устремились вскачь вниз по дороге. Один из всадников поскакал за нами следом, крича что-то по-грузински. Наверное, требуя остановиться. Молодой мужчина в солдатской гимнастёрке с берданкой[20] в руке крикнул ему, чтоб он не стрелял. А затем направил коня в нашу сторону.

— Не волнуйтесь и постарайтесь спокойно выслушать меня, — произнёс мужчина. — Мы не разбойники, но и не мирные граждане. Обстоятельства сложились так, что нам необходимо раздобыть деньги. Мы будем просить вас поделиться с нами деньгами, которые есть, наверное, у вас. Скажу проще, мы революционные рабочие, которых преследует русская власть. Поэтому мы вынуждены скрываться, а деньги на жизнь брать у тех, кто ими богат.

— Сколько у тебя есть денег? — обратился он к папе.

Итак, мы были окружены вооружёнными всадниками, которые держали в руках берданки, и должны были отдать деньги, которые взяли с собой, чтобы провести отдых в Абастумане. Не успел папа что-либо сказать, как из линейки, где ехали Люля и Миша Котченко, раздался голос Миши:

— Подождите, выслушайте меня. Я сын рабочего, который за революционную работу уволен с фабрики, но продолжает революционную борьбу, возглавляя подпольную ячейку рабочих-большевиков. Выслушайте меня и поверьте мне. Семья, которую вы собираетесь ограбить, — почётная семья города Кутаиси, это не купеческая семья, вы не на тех напали!

— Мальчик, не вмешивайся в дело взрослых! Ты должен понять, что революционную борьбу нельзя вести без денег. Итак, сколько у вас денег? — опять обратился мужчина в гимнастёрке к отцу.

Папа хотел что-то сказать, но раздумал, вынул бумажник и достал из него 400 рублей.

— Вот всё, что у меня есть. Не так уж много… Только вы, если ведете, как говорите, революционную деятельность, должны были бы знать заветы товарища Ленина: брать деньги у классового врага. А я простой служащий, получающий скромное жалованье за свой честный труд.

— Хорошо, давай 300 рублей, 100 рублей оставь себе. Нет ли у Вас, мадам, каких-либо золотых украшений, которые мы могли бы продать? Ведь 300 рублей — это гроши, а риск нападения очень велик.

Без колебаний мама сняла с ушей свои золотые бирюзовые серьги и протянула их мужчине. Тот взял серьги, покачал головой и протянул сережки маме обратно.

— За них ничего не дадут. Вы поверьте, мы в большом затруднении. Нам очень нужны деньги для переправки людей на север. Оставаться они здесь не могут. След уже схвачен. Что делать, как тут быть?

И вот мама, недолго думая, порылась в своей юбке и вытащила аккуратно сложенные бумажки 100-рублевого достоинства, так называемые «катеньки»[21], и протянула мужчине.

— Вот, берите эти деньги, я жертвую их на вашу работу, хотя в политике ничего не понимаю и думаю, что вы глубоко заблуждаетесь, проявляя непокорность царю. Царь милостивый и, наверное, простил бы вас и дал бы вам интересную работу.

Человек в гимнастёрке удивленно посмотрел на маму, слез с лошади, подошел к ней и сказал:

— Я студент Московского университета, сын известного в России человека. Я заверяю Вас, что всё в России не так, как должно было бы быть, и правит Россией не царь, а те, кто держат его в руках и творят нечто несообразное с правдой и честью человека. От всей души я принимаю Ваш дар на борьбу за правду. Я не знаю, кто Вы и какая Ваша фамилия, но знайте, деньги Ваши пойдут на правое дело. Народ благословит Вас: наши люди проводят Вас до Абастумана в целости и сохранности. Не сердитесь на нас. Мы все — рабочие, и хотели бы трудиться во славу родины и народа. Но это невозможно, пока страна находится в руках полиции и её заправил. Вот вы, — обратился он к папе, — говорите о товарище Ленине. Да знаете ли Вы, какой это великий человек?! Такие бывают один на несколько веков. Вы просвещённый человек, но о Ленине знаете по-настоящему очень мало, вернее — почти ничего. Мадам, прощайте. Да благословит Вас Бог, в которого, я думаю, Вы верите. А тебе, мальчик, я дам совет, — сказал он, обращаясь к Мише, — береги своего отца. Передай ему братский революционный привет и скажи, что наша организация крепкая и, когда придёт час, мы поддержим кутаисских товарищей. Прощайте… Трогайте! — крикнул он нашим возницам.

Мы тронулись в путь. Два конника ехали за нами следом до самого Абастумана. Там один из них подъехал к нам.

— Прощайте, — сказал он и прибавил, что дальше ехать они не могут. И они ускакали.

Возницы подвезли линейки к дому лесника. Папа расплатился с возницами (у него осталось совсем мало денег) и сказал им:

— Вы смотрите, никому ничего не говорите, и вас и меня затаскают по допросам. Пользы ведь от этого никому не будет. Поняли? — и отпустил их.

Прибыли мы к лесничему в 10 часов вечера. Он был человек известный в округе. Его дома не было. Он с утра уехал в объезд и собирался вернуться только через 2 дня. Приняла нас его жена и отвела нам три комнаты из шести, составляющих их квартиру. При доме был большой фруктовый сад. Но было поздно, все хотели спать, и знакомиться с садом я не стал. Однако заснуть никак не мог. Я был разочарован. Вот было бы здорово, если бы на нас напали настоящие разбойники! Связали бы и бросили в забытой крепости. Вот где я мог бы отличиться!  Я освободил бы своих. Напал бы на стражу, отнял бы оружие и вывел своих из крепости. Вот тогда бы я прославился на весь край. А здесь что же? Отняли у нас деньги и отпустили. При этом разбойники оказались простыми революционными рабочими. Я ещё в политике ничего не понимал. Однако понял совершенно ясно, что Миша оказался вовсе не мальчиком, а сыном революционера. Смотрите, как ловко он это от меня скрыл! Ничего, я у него допытаюсь обо всём. Когда я приеду в Кутаиси, надо будет присмотреться к его отцу. Может быть, он станет большим человеком. Главное же, надо разузнать и понять, за что они борются. Честная ли это борьба? Не должен ли я в неё вмешаться? Я крутился и вертелся не в силах заснуть. Наконец под утро усталость взяла свое, и я крепко заснул.

Проснулся от голоса Люли.

— Ты что заспался как убитый? Уже 10 часов утра. Вера и Миша ушли гулять, смотреть Абастуман. А ты всё дрыхнешь. Здорово ты струсил вчера, когда на нас напали разбойники? Говори правду, слышишь?

— Вовсе это не разбойники… Так чего было пугаться? Это ты струсила. Вся побледнела и дрожала, как осиновый лист.

— Мама говорит, — заявила Люля, — что никому-никому не надо говорить о случившемся. Слышишь? Не вздумай проговориться! Забудь, что было.

— Люля, милая, расскажи мне о революционерах, я столько книг прочитал, а о наших революционерах не знаю ничего. Это очень, наверное, стыдно быть таким безграмотным. Наверное, товарищ Ленин написал книгу, а может быть, и книги. Почему нигде — ни в книжном магазине, ни у букиниста — я не встречал его книг? Они что, запрещены, что ли?

— Тебе рано об этом знать. Я должна сознаться, что и сама не очень грамотная в этом отношении. Поговори с отцом. Он тебе больше меня скажет по этому поводу.

Однако я нашёл другой источник информации. Вспомнил про Мишу, который открылся вчера передо мной в совершенно новом свете. Но мне надо получить от него информацию не принуждением, а в процессе откровенных разговоров. Таким образом, я составил план просвещения, который буду выполнять осторожно и последовательно. В это время Вера и Миша вернулись с прогулки и, захлебываясь, начали рассказывать, какое замечательное место этот Абастуман. Бурная речка Абастуманка течет вдоль живописного ущелья, разделяет курорт на две части, дачи ютятся вдоль речки на отрогах крутых гор, стискивающих ущелье. Совсем недалеко, около парка, река обрывается вниз водопадом. Оказывается, они спускались под самый водопад и даже промокли под его брызгами, но уже высохли. Всё очень красиво. Я пожалел, что не был с ними, и сказал Мише:

— Неужели вы не могли меня разбудить и взять с собой? Это не по-товарищески.

— Ты так крепко спал, что было жалко тебя будить. Тем более, что и отдохнуть после вчерашнего приключения тебе было надо.

— Ты… — сказала Вера, — помнишь, Миша, что родные запретили нам вспоминать о происшедшем?.. Витенька, мы узнали, что за водопадом имеется крытый бассейн для плавания. Тебе, такому яростному любителю плавать, я и сообщаю эту новость в первую очередь. Вход платный по абонементу, который мама нам купит, как только получит деньги. Вот ты и загорелся. Я знала, что обрадую тебя этим, не так ли?

— Верочка, ты, наверное, шутишь. Вот уж я никак не думал, что смогу тренироваться здесь в плавании. Миша, а ты умеешь плавать?

— Немного…

Я научу тебя этому виду спорта. Ты увидишь, как хорошо я плаваю. Верочка, правда, я плаваю хорошо? Лучше тебя. Не правда ли? Вот надо узнать у Люли, взяла ли она мои плавки. Беда, если нет плавок! Не в простых трусах же плавать.

Выяснилось, что плавки не брали, потому что выехали в горы, а не на море. Но плавки свободно можно было купить в спортивном магазине, были бы деньги. Мама сказала, что деньги придут через несколько дней, а пока она одолжила немного у хозяйки. Не знаю, как маме удалось выйти из создавшегося положения, не только не уплатив деньги за дачу, но даже обратившись с просьбой о займе. Мама была в очень хорошем настроении, как будто то, что она отдала деньги, взятые ею с собой, незнакомому человеку, её очень радовало. Но родных никогда не поймешь, чему и почему они радуются или огорчаются.

За обедом, которым нас угостила лесничиха (я её так называю), мы расспрашивали её о достопримечательностях Абастумана. Оказывается, если ехать по дороге вверх, там будет два перевала: один на Батуми, а другой на Кутаиси. Оказывается, мы зря ехали через Боржом. Путь через перевал короче и красивее. Мы тут же решили возвращаться через перевал. Лесничиха очень хвалила Тимотесубани, где можно осмотреть роскошный древний храм и развалины крепости. Однако главным для меня было записаться скорее на плавание в бассейн. Лесничиха сказала, что даст записку, и всё будет сделано. Мы пошли с Мишей на базар, но было поздно, и ничего путного мы не нашли. Купили только черешню по 20 копеек за фунт — очень крупную и спелую. Мы разукрасили свои уши парочками из черешен и гордо возвратились домой. Миша ни словом не обмолвился о вчерашнем приключении, хотя я часто бередил его душу рассказами о турецких разбойниках, о которых читал в книжках. Я тоже не затрагивал эту запрещённую тему.

Хозяйке — а теперь и нам — каждое утро с фермы привозили парное молоко, сметану и сливки. Часто привозили и творог. Так что мы по утрам питались свежей молочной пищей. Через 3 дня дедушка прислал нам деньги и нежное письмо. В письме он подсмеивался над бедными путешественниками, которые растранжирили в дороге целое состояние. Ну конечно, он шутил.

Мы запаслись абонементами и на другие физкультурные снаряды, но практически ими не пользовались. А вот в бассейне пропадали часами, шли туда сейчас же после завтрака, а потом, закоченев, с синими губами грелись, лазая по горам, чтобы мама не обнаружила, до какой степени мы увлекались сидением в воде.

Миша, конечно, умел и любил плавать, но куда ему было равняться со мной! Нырял он просто плохо. Только уйдет под воду — сейчас же выныривает. То ли у него с дыханием были нелады, то ли глаза у него были непривычны к воде, только он сразу отказался от ныряния со стропил над бассейном. Вообще-то нырять с высоты стропил не разрешалось никому, но я подружился со смотрителем бассейна, и когда все уходили по домам, взбирался на стропила и прыгал в воду в самом глубоком месте бассейна. Смотритель мне говорил:

— Смотри, будь осторожен, тут не так уж глубоко, и если при прыжке ты сразу резко не будешь выходить в горизонтальное положение и плыть под водой на небольшой глубине, то разобьёшь себе голову о бетонное дно бассейна. Каково будет мне тогда?

— Как ты можешь сомневаться во мне? Я же ныряю с вытянутыми руками. Как же я могу разбить себе голову? Кроме того, я ныряю с открытыми глазами. Знаешь, на Зелёном мысу мы ныряли с моим двоюродным братом Котиком, прыгали со скалы с высоты в 10 раз большей, чем здесь. Верь мне, я умею хорошо плавать и тебя не подведу!

 При этом я рассказывал смотрителю о море, о загранице и о тому подобной чепухе. А он слушал и старался всё, о чём я ему говорил, представить себе в воображении. Миша на стропила никогда не лазил, да ему смотритель никогда бы этого и не разрешил.

В это время в Абастуман приехала этнографическая экспедиция — ловить в горных потоках саламандру. Саламандры — это такие водоплавающие маленькие ящерицы, которые являются редкостью в России и водятся только в притоках реки Куры. Ловить их очень трудно, так как они зарываются в песок и найти их в нём невозможно. Класть яички саламандра забирается в горные ущелья, как можно выше по ручью. Этнографы остановились у лесничего. Когда я изъявил желание пойти с ними за саламандрами, они охотно согласились, предупредив меня, что еду́ я должен с собой взять сам, так же, как и они, поскольку готовить они на месте не будут: нет времени. К вечеру они обещали привести меня домой, поскольку им самим надо было отдохнуть и поспать. Миша тоже захотел пойти с ними, что ему охотно разрешили.

Однако путешествие оказалось более трудным, чем предполагалось сначала. Во-первых, идти и лазить пришлось без всяких дорог или даже тропинок. Мы разорвали в клочья наши платья. Но главное — нигде пока не смогли найти каких-либо следов саламандр, как тщательно ни расчищали русла ручьев, резво сбегающих с гор. Наши этнографы были озадачены. Приехали ведь они с подробными описаниями мест, где должны были бы водиться саламандры!

Итак, первый день поисков не увенчался успехом. Пришлось на окраине Абастумана выждать, когда стемнеет, чтобы прибежать домой в порванной до неприличия одежде никем не увиденными. Дома уже все были в волнении из-за того, что мы не явились, как было обещано, к чаю. А когда увидели меня и Мишу, не говоря уже о взрослых этнографах, невольно вскричали от удивления. Одежда висела на нас длинными лохмотьями, а ноги были изранены, все в царапинах и подтеках.

— Господи, что с вами стряслось? На вас набросились разбойники или дикие звери?  — воскликнула мама, вся побледнев. — Вы все изранены!

— Ничего страшного, — сказал я, — колючки и шиповник разорвали нам одежду, когда мы продирались через заросли, но главное то, что ничего мы не нашли. Вы пока ещё не видели взрослых, они мало отличаются от нас. Они прошли через заднюю дверь и, наверное, переодеваются сейчас во всё чистое. И наш вид, когда мы переоденемся, тоже станет приличным.

Тут папа как начал смеяться, так и остановиться не мог! Мама пришла в себя, обмыла наши раны, дала чистую одежду, и мы стали выглядеть прилично. Однако царапины горели, и в теле был сильный зуд.

— Никуда я вас больше не пущу. Хорошо ещё, что вы не свалились с кручи, — сказала мама. — Тоже мне географы нашлись!

Но я знал, что это только разговоры. Вечером за столом все и этнографы также обсуждали непонятное: куда девались саламандры? Описание мест, где ещё 3 года тому назад они водились и откуда образцы их были отвезены в Петербург, не оставляли никаких сомнений в правильности наших поисков. Однако никакого присутствия саламандр в этих местах обнаружено нами не было. И тут я вдруг сказал:

— А правильно ли Вы выбрали время отлова? Может быть, они ещё не вылупились из яиц, отложенных самками в прошлом голу? Знаете ли вы, когда это должно произойти?

Мой вопрос сначала озадачил этнографов, они задумались, потом рассмеялись.

— Ты и прав и не прав в одно и то же время. Сезон саламандр уже начался, но почему они должны подниматься по тому же ущелью, что и 3 года назад? Их здесь стало мало, наверное, они вымирают. Этим, видимо, и объясняется наша неудача. Завтра мы пойдём другим ущельем. Послезавтра третьим, пока не набредём на гнездо, а может быть, на многочисленные гнезда этих рептилий. Но, ребята, мы вас завтра с собой не возьмём. Работа трудная и, главное, неблагодарная. Вот когда мы найдём саламандр, мы обязательно возьмём вас на результативную охоту. Не так ли, друзья?

На том и порешили. Когда все разошлись по комнатам, мы с Мишей пошли в свою (мы спали вместе). Я спросил его:

— Миша, ты никогда не говорил мне, что твой отец революционер. Объясни мне, что это за люди революционеры? Для чего они живут, работают? Над чем трудятся и чего хотят? У нас в семье никогда об этих людях не говорили или, может быть, и говорили, но до меня это не дошло. Я был в стороне от политики. И, конечно, в этом отношении я очень отстал!

Миша посмотрел на меня внимательно, как бы изучал что-то во мне, потом промолвил:

— Видишь ли, ты ещё совсем ребёнок. Начитался различных книжек, витаешь в облаках, и мир представляется тебе не настоящим, а каким-то чудесным, наполненным твоими героями. Ты живёшь обеспеченной жизнью. Познавать жизнь, какая она есть в действительности, тебе не имеет смысла раньше времени. Это не нужно ни тебе, ни твоим близким, ни твоим родным. Ты мне не поверишь и не поймешь, когда я начну говорить о жизни других, какой она бывает плохой, ужасной, полной отчаяния и безысходности. Родной мой, никогда, и особенно раньше времени, не старайся думать о чужих, о горе людском и о безысходности жизни для многих на земле.

Впервые я слышал от Миши такие слова. Больше он старался расспрашивать меня и особенно любил слушать меня, когда я рассказывал обо всём мною прочитанном.

— Ну, давай спать. Завтра пойдём в бассейн обмывать наши ссадины. Всё тело мое зудит. Видно, мы с тобой очень сильно ободрали кожу. Но это быстро заживёт, особенно у меня.

Я повернулся к стене и сразу заснул. Во сне грезилось, что я мчусь на диком мустанге по мексиканским прериям, чтобы овладеть кладом, зарытым ацтеками в пещере Мельпомены. Я был храбр в этих грёзах и в мечтах совершал невероятные подвиги. Наверное, Миша прав, что ещё рано покидать радостное детство и знакомиться с жизнью, какая она есть, в действительности. Однако я гордился, что у меня есть друг, верный и заботливый, и этот друг пришёл из другого мира, входить в который мне ещё рано.

Наши этнографы продолжали поиски, пока что безрезультатно. Появились сведения, что саламандр видели в окрестностях Боржома, и этнографы спешно отправились туда. Пока от них ничего не было слышно. Лето продолжалось. Папа давно уехал в Кутаиси. Мы с Мишей плавали и гуляли по диким окрестностям Абастумана. Созрела малина, и мы с Люлей отправились вверх по Абастуманке к перевалам, где, как говорили, малины было очень много. Надо было пройти километров 15, да ещё все в гору, так что мы вышли из дому в 5 часов утра, только-только занималась заря. На место мы пришли к 10 часам утра. С нами шла дочка лесника, Аннушка, которая хорошо знала места и вела нас прямо туда, куда надо. И действительно, малины было очень много. Переходя с места на место, от куста к кусту, я клал крупные спелые ягоды в свою корзинку. Иногда, машинально, себе в рот — и сладко раздавливал их языком. Я вместе с Верой поднимался с одной стороны ложбины, а Миша, Люля и Аннушка поднимались по другой стороне.

И вдруг совсем недалеко от них на той стороне ложбинки я увидел медведя. Да, настоящего медведя, а с ним рядом — медвежонка. Они оба спокойно лакомились малиной. Я страшно испугался за своих. Но как их предупредить? Они медленно поднимались по склону, собирая малину и не ведая, что их ожидает неожиданная и очень опасная встреча с матерой медведицей и медвежонком, которого мать будет яростно защищать. Я вскочил, оставил корзину с ягодами Вере, сказал, чтоб она не двигалась с места. Она тоже очень испугалась, не зная, что делать. Я же стал быстро спускаться в ложбинку, чтобы, поднявшись на другую сторону, успеть предупредить об опасности. Я рассчитал, что только бегом смогу добраться до них вовремя. Но как тяжело бежать по колючему малиннику! Его ветви были выше меня, и под ветвями я был совсем не виден. Но я прилагал все усилия, всю прыть. Весь в поту, мокрый насквозь и задыхающийся, я добежал наконец до наших. Они посмотрели на меня и испугались. Что это со мной? Я же делал им знаки — не говорить громко, показывал все время в сторону медведя с медвежонком, которые спокойно лакомились малиной, не подозревая, что люди так близко от них. От бега я задыхался и потому не мог произнести ни слова. Наконец судорожно я глотнул воздух и прошептал:

— Там медведь с маленьким медвежонком, совсем близко от нас. Но ветер дует в нашу сторону, и они не замечают людей. Скорее идите за мной!

Люля побледнела, высунула голову из малинника и побледнела ещё больше, увидев не более чем в 50 шагах здоровую морду медведицы. Миша тоже её увидел, но вовсе не испугался. Взял за руку Аннушку, и они медленно и бесшумно стали спускаться вниз. Люля двигалась за ними следом, я за ней. Надо было пересечь открытое место. Пока мы прошли шагов 20, не больше. Не успели мы выйти на открытое место, как раздался рёв, а затем шум ломающихся кустов. Медведь и медвежонок улепётывали от нас что было силы. Миша засмеялся и сказал:

— Оказывается, мишки испугались не меньше нас. Видите, как улепётывают? Летом дикие животные бывают сытые и никогда не нападают на людей. Наоборот, они бегут от людей, потому что не ждут от них ничего хорошего. Остановитесь, позовем Веру и продолжим сбор малины.

Мы посмотрели в сторону медведей. Но их след уже простыл. Мы совсем успокоились. Однако Люля сказала:

— Пособираем ещё немного малины и направимся домой, чтобы вернуться засветло. Аннушка, как здесь — много медведей? Ты должна знать это точно от отца.

— Нет, их осталось уже немного. Люди злые, они уничтожают безобидных животных, когда это им удается, ведь за это им обычно не приходится отвечать. Папа говорит, что изжить браконьерство очень трудно. Часто зверя убивают даже без пользы, лишь бы убить. Медведь на человека никогда не нападает. Нет к тому причины. Вы видели, с какой поспешностью они убегали? Вы правы, скоро надо собираться, чтобы засветло быть дома. Но бояться надо не зверей, а злых людей.

— Вот и приключение, о котором будет что рассказать дома, — сказал я. — Только дайте мне возможность об этом рассказать раньше вас. Вы увидите, как я это всё распишу, вы только не перебивайте меня!

Все согласились дать мне возможность описать происшествие по-своему. Через час все наши вёдра и корзины были полны малиной, и мы двинулись домой. Мы рассматривали склон горы и все пригорки вокруг нас, но, конечно, никаких медведей видно не было. Стало даже казаться, что нам почудилась встреча с медведем. Хорошо, что ещё только с двумя. Домой пришли засветло. Ведь вниз идти легче и быстрее, чем в гору. Мама поразилась огромному количеству малины, которую мы принесли, и сразу послала Люлю за сахаром, чтобы, не откладывая, варить варенье. Я же приступил к рассказу о нашем путешествии:

— Мама, ты не поверишь, — сказал я, — собирали мы малину не одни, а в обществе, как ты думаешь, кого?

И я пытливо воззрился на неё.

— А откуда я знаю, с кем вы собирали малину? Вижу, что собрали много, вот и всё.

— Нет, ты даже представить не можешь, в каком высокопоставленном обществе мы это делали. Разве самим, без посторонней помощи, можно собрать такое количество малины? Да нипочём! Ты, подумай, кто мог нам в этом помочь?

— Ну, я не знаю. Не тяни, говори!

Люля задержалась у дверей, чтобы узнать, что я скажу дальше. Решила, что успеет ещё сходить за сахаром.

— Так вот слушай! Собираем мы понемногу малину, а её не так-то много. Переходим от кустика к кустику и ту, которая спелая, отправляем в лукошко. Собираю я с Верой на одном склоне оврага. А Люля, Миша и Аннушка — на другом. Собираю и песенку напеваю. Вдруг рядом со мной раздалось сопение и чавканье. Думаю, что это Вера так чавкает? Поворачиваюсь налево и — что же ты думаешь? — вижу: плечом к плечу со мной малину уплетает огромная медведица, а рядом с ней её юный сынишка–медвежонок. Ну, конечно, я не растерялся и говорю медведице: «Что же ты малину поедаешь вместо того, чтобы класть её мне в лукошко?» Посмотрела на меня медведица, улыбнулась и говорит: «Твоя правда, переложи лукошко в левую руку, буду я малину в него засыпать, уж очень она мне понравилась!» И начала она мне малину в лукошко сыпать. Как увидели Вера, Люля, Миша и Аннушка рядом со мной огромную медведицу, да ещё и с медвежонком, завопили они нечеловеческими голосами и пустились наутёк. А медведица и говорит мне: «Что это твои друзья, такие горластые и такие пугливые, петь тебе мешают? Удивляюсь, право», — и продолжила собирать малину и класть её в мое лукошко. Тем временем наша братва отошла от испуга и решила проверить, жив я или меня медведица забрала! Подходят, видят, что медведица тут, и опять дали дёру. Когда лукошко заполнилось до краев, медведица и говорит: «Пойди к своим и прикажи принести мне мёду пчелиного. Страсть как я его люблю! Пусть придут с пустым ведром, я его малиной наполню. А если мёд не принесут, пусть знают: я найду их и съем живьём». И, сказав это, дико зарычала.

Я, конечно, с лукошком, полным малиной, скорее ретировался и вскоре нашёл своих. Они сидели на бревне у дороги и судачили, съела ли меня медведица или нет. Вера утверждала, что съела, Люля и Миша качали головами и не верили. Как увидели они меня живым и здоровым, да ещё с полным-преполным лукошком, удивились и засы́пали меня вопросами: как я вырвался из лап лютого зверя? Клялись, что видели, как зверь держал меня в своих лапах. Ничем не мог я их разуверить, что виденное было простым миражом. А доказательством было лукошко, полное малины. Сказал, что кому-нибудь надо отнести медведице мёд, и она соберет столько же малины. Но никто не согласился рисковать собой. Пришлось мне самому взять банку мёда, которую мы прихватили для завтрака, и отправиться назад, взяв, конечно, самое большое наше ведро. Все отговаривали меня, пугали, что назад я уже не вернусь, это ясно. Люля даже попыталась приказать мне: «Не ходи!» Но я, верный своему слову, поспешил назад к медведице, которая, увидев большое ведро, ласково заревела и похлопала меня лапой по плечу: «А я вижу — ты хитрый». Она поела меду, дала мед сыну, а затем вдвоем с сыном начала наполнять ведро малиной. Я тоже помогал им в этом. Ведро быстро наполнилось. Медведица и говорит: «Твои друзья большие трусы. Я знаю, они побоялись прийти сами ко мне. Скажи им, чтоб и близко ко мне не подходили, — задеру! Сам же в другой раз приходи один. Мы с тобой и без них наберём малины три короба. Но обязательно приходи с мёдом, очень его люблю». Так мы с ней и расстались. Вот, мама, тебе и отчёт, и объяснение, как смогли мы собрать так много малины.

— Ну и врунишка ты, Витя. Заливаешь, не стесняясь. Тебе сказочником сделаться надо, а не звездонавтом, как ты собираешься. Люля, чего же ты стоишь? Иди за сахаром.

— Мама, — сказала Вера, — про медведицу Витя говорит правильно. Была она в малиннике вместе с медвежонком, только наш храбрец улепётывал от неё так же, как и она от нас. Но Витенька не может не прихвастнуть и не покрасоваться своим красноречием. Этого у него не отнимешь. А малины на перевале действительно много. Надо будет ещё раз туда сходить.

И тут вдруг вперёд выступила Аннушка и заявила:

— А может быть, и правда, что говорит Витенька! — И она ласково посмотрела на меня. — Зачем же он будет выдумывать так подробно? Нет, наверное, он говорит правду — так, как это было на самом деле.

— Но, Аннушка, о чем ты говоришь? — вмешалась Люля. — Ведь ты была с нами, и медведь был на нашей стороне. А Витя прибежал к нам, только чтобы предупредить об опасности. Вспомни, родная, как это было.

— Нет, Витенька говорит правду, — заупрямилась Аннушка, у неё в голосе послышались слёзы. — Если это не так, откуда же у него оказалось столько малины? И лукошко полное, и ведро! Разве он мог бы один собрать столько и так быстро? Да ни в жизнь!

И Аннушка подбежала к двери своей комнаты и уставилась взглядом на меня. Я опешил и заволновался. Все с удивлением смотрели на меня, ожидая, что я скажу, как объясню огромное количество малины да ещё такой крупной и спелой, которое действительно оказалось в моей таре. А я никак не мог этого объяснить. Проглотив слюну, я сказал растерянно:

— Что вы уставились на меня, как будто я какое-то чудо гороховое. Как говорил, так и есть, и нечего мне вам объяснять…

И тут я сам вдруг поверил всему, что наговорил в каком-то экстазе. И чтобы вконец не растеряться, выскочил на балкон, а потом в сад, недоумевая, что же случилось, что правда, а что лихая выдумка?

Второй поход за малиной осуществить не пришлось. Погода в начале августа так сильно испортилась, что о походе не могло быть и речи. Целыми днями лил дождь, сильно похолодало, и мама решила, что настало время возвращаться домой. Думать о дороге через перевал не имело смысла. Абастуманка вздулась и превратилась в бурный поток, к водопаду страшно было подступиться. На мамин призыв приехал папа и быстро вывез нас из Абастуманского плена. Время до начала занятий я провёл в нашем саду, наслаждаясь его богатыми дарами.

15.08.2023

[1] Главы 1–4 см. «Нате» №3: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

главы 5–8 см. «Нате» №4: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Предисловие М.В. Михайловой: Яркая жизнь • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[2] «Мой дорогой» (груз.). — Здесь и далее прим. М.В. Михайловой.

[3] «Мама» (груз.)

[4] «Здравствуй» (груз.).

[5] «Говорить» (груз.)

[6]Алпана — населённый пункт, вблизи села Твиши. От него берёт начало дорога Алпана-Цагери, которая ведет в сторону Мамисонского перевала.

[7] Шови — горноклиматический курорт на высоте 1600 м. Имеется множество источников минеральных вод.

[8]Мамисонский перевал расположен на высоте около 3000 м., проходит через Главный Кавказский хребет в западной части Большого Кавказа.

[9] Муслин — тончайшая ткань полотняного переплетения преимущественно из хлопка. 

[10]Литерная ложа — зрительские места, расположенные очень близко к сцене. Обычно ложи обозначаются цифрами, но литерные получают буквы — А и Б.

[11]Гелатский монастырь Богородицы находится вблизи Кутаиси. Это один из самых знаменитых средневековых монастырей в Грузии, центр церковной и культурной жизни С 1994 г. — памятник Всемирного наследия. Был основан царём Давидом IV Строителем в 1106 г. и стал его усыпальницей.

[12] Хванчкара — природно-полусладкое красное вино, производимое из определенных сортов винограда Александроули и Муджуретули, выращиваемых только в Амбролаурском районе Грузии.

[13] Они — административный центр Онского муниципалитета в составе региона Рача-Лечхуми. Расположен у подножия Рачинского хребта на левом берегу реки Риони.

[14]Абастуман — посёлок городского типа. Горноклиматический курорт был основан там в середине XIX века, но подлинное развитие он пережил, когда там поселился брат будущего императора Николая II Георгий Александрович (1871–1899), выстроивший дворец и создавший парк. Там же он и скончался в результате несчастного случая, после чего курорт стал приходить в упадок.

[15] Боржоми — город-курорт на юго-западе Грузии. Знаменит минеральной водой.

[16] Ахалцихе — город на юге Грузии, в 28 км. от Абастумана, основанный в XII в. С XVI в. находилcя под владычеством Османской империи. В 1829 г. по итогам Адрианопольского мира крепость вошла в состав России.

[17] Другие названия реки — Оцхе, Абастуманисцкали.

[18] Кура — крупнейшая река Закавказья.

[19] Тимотесубани — старинный поселок. Там находился одноименный монастырь Девы Марии, построенный на рубеже XII–XIII веков святым мучеником, князем Шалвой Торели-Ахалцихели, национальным героем Грузии. На его развалинах и был построен храм Успения Богородицы.

[20] Берданка — однозарядная винтовка. Изобретателем считается Хайрем Бердан — американский военный, участник армии северян в Гражданской войне.

[21]  «Катеньки» — просторечное обозначение сотенных купюр, на которых была изображена Екатерина II.

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: В.В. Михайлов

Главы 1–4 см.: «Нате» №3 2023 (Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru))

Вступительная статья М.В. Михайловой: Яркая жизнь • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Глава 5. Первые горести. Смерть Джулии

Флора и Гретхен уехали. Их отъезд я переживал очень остро. Незаметно подошло время и нашего возвращения в Вену.

Последний месяц я много времени проводил с Джулией. Она была на 3 года старше меня, и в раннем детстве такая разница делает совершенно несовместимыми интересы и мировоззрение детей. Она уже 2 года училась в колледже, и ей под стать была бы Вера, ее ровесница.

Однако Джулия охотнее оставалась и беседовала со мной. Пожалуй, охотнее всех слушала она мои рассказы по вечерам.

— Витюша, — говорила она, — ты так здорово и образно рассказываешь разные истории, что невольно становишься как бы их участником. Как это у тебя получается: ты как-нибудь готовишься к рассказу?

— Нет, Джулия, — отвечал я, — просто у меня хорошая память. Когда я читаю книгу или рассказ, детали врезаются в мою память навсегда. Они становятся частью меня самого, отпечатком образов и событий. Мне не нужно как-нибудь напрягаться, вспоминать или выдумывать. Прочитанное я излагаю, как будто видел сам.

— Да, но ведь ты рассказываешь, — говорила Джулия, — прямо как взрослый, как поэт. Мне очень нравятся твои рассказы.

Во время купаний Джулия всё время держалась вблизи меня, как бы покровительствуя мне: ведь она была старше меня. Когда Джулия пела, она пела для меня и улыбалась мне.

Вполне естественно, что я очень привязался к Джулии и, наверное, любил ее своей детской любовью даже больше Люли.

До нашего отъезда из Левико оставалось три дня. Мама паковала вещи, билеты уже были куплены. Венская хозяйка была извещена о дне нашего приезда просьбой подготовить соответственно квартиру.

Накануне отъезда произошло трагическое событие, оставившее во мне неизгладимый след на всю жизнь. Сейчас, почти 80 лет спустя, когда я пишу эти строки, я весь содрогаюсь от боли, которую перенес так давно.

Приехал господин Бенуцио, и утром мы пошли на озеро купаться в последний раз. Погода была прекрасная, вода теплая, гладкая и изумрудно чистая. Я говорил с Джулией, обещал, что буду писать ей письма.

— Джулия, — спрашивал я, — будешь ли ты отвечать мне? Не забудешь сразу, как расстанемся? Я скоро вырасту, стану взрослым, приеду и женюсь на тебе. Ты станешь знаменитой певицей, и я буду поклоняться тебе.

— Глупенький ты мой, — отвечала она смеясь, — ведь к этому времени и я вырасту и всегда на 3 года останусь старше тебя. Никогда ни догнать, ни перегнать меня тебе не удастся. Но мы всегда будем с тобой друзьями, и я буду охотно отвечать тебе. Пиши мне как можно чаще, твои письма будут мне приятны. И вообще не забывай, что у тебя в Вероне есть друг. И если ты попадешь в Верону, первым делом приходи ко мне.

В этот момент господин Бенуцио подозвал Джулию к себе и предложил поплавать с ним. Он был хорошим пловцом, и вместе с Джулией они всегда плавали далеко. Меня с собой они не брали, хотя я плавал не хуже их. Я сидел рядом с Люлей и смотрел в их сторону, поодаль сидела мама с Верой. Вера читала книгу.

Вдруг раздался крик о помощи. Вначале я не разобрался, откуда крик. Вскочил на ноги… и сразу понял, что это крик Джулии. Она плыла немного впереди отца, но теперь ее не было видно на воде. Всё происходило как во сне. Голова Бенуцио исчезла под водой, он нырял… На какой-то момент из-под воды, еще далеко от него, высунулась рука Джулии и исчезла. Бенуцио плыл, нырял и вновь всплывал. Мгновения летели с бешеной скоростью. Мы были в каком-то оцепенении. Мама звала на помощь. Уже из дома бежали люди. По-видимому, Бенуцио удалось найти и схватить дочь сначала за руку, затем за волосы, и он поплыл к берегу. Слуги мчались к нему навстречу на лодках. Подъехали, подхватили девочку и втянули ее в лодку. Бенуцио кричал, чтобы скорее нашли доктора. Сам при этом со слугами делал искусственное дыхание. Пристали к берегу, прибежал доктор с какой-то подушкой. Дальше мы ничего не видели: Джулию унесли в купальню. Меня сотрясали рыдания, слезы потоком текли из глаз. Я только всё повторял:

— Спасите ее, ради Бога! Люля, мама, Вера, что же вы ничего не делаете? Стоите как вкопанные, идите, помогите! Я не хочу, чтобы Джулия умерла! Это просто невозможно. Это ужасно.

Мама взяла меня за руку и насильно повела домой. Я упирался, рыдал и всё повторял:

— Джулия, Джулия! Не покидай меня, не покидай, не покидай… — и плакал, плакал.

Скоро стало известно, что спасти Джулию не удалось. Она захлебнулась сразу, как начала тонуть. Говорили, что она зацепилась за что-то железное, когда заплыла далеко вглубь озера, и сильно поранила ногу. Стараясь освободиться от железа, она захлебнулась и умерла задолго до того, как ее втащили в лодку. Отец и мать ее были в невменяемом состоянии — ведь Джулия была их единственным ребенком.

Никого из них мы больше не видели. Они увезли тело дочери в Верону. Утром дача их стояла заколоченной. Только сторож мог бы рассказать, что происходило в доме вечером. Но он молчал, ссылаясь на то, что ему велено было ничего не говорить.

Я сидел и плакал, и никаким образом не могли меня успокоить. Перед глазами стояла картина, как я беседую с Джулией, веселой, здоровой и смеющейся, за 10–15 минут до ее смерти. До этого никто из близких у нас не умирал, только бабушка, но мне тогда не было еще двух лет, и я толком ничего не понимал. Утрата Джулии поразила меня как громом. Много раз после этого я вспоминал, как на моих глазах погибал человек и его не могли спасти. А сам я был маленьким и беспомощным ребенком. И ничего, ничего не мог сделать.

Приехав в Вену, мы рассказали Флоре и Гретхен о страшном несчастии, постигшем семью Бенуцио. Они не хотели верить нашему рассказу — настолько невероятным казалось им это событие. Гретхен плакала…

Только спустя какое-то время всё постепенно улеглось. Ко всему люди привыкают и с любым горем примиряются. Так произошло и с этим ужасным событием: оно стало прошлым.

Глава 6. Зима в Вене

Замечательное место для нас было Левико, и мы совершенно справедливо полагали, что если поедем за границу и в следующем году, то местом нашего отдыха будет Левико и жить мы будем на той же даче. Мама даже договорилась за несколько дней до выезда с хозяйкой дачи о намерении повторить аренду на следующий год. Однако смерть Джулии, которую мы все так полюбили, в корне изменила наше отношение к Левико, к даче, особенно к озеру. Оно стало нам отвратительно и страшно. То, что произошло с Джулией, могло случиться с каждым из нас. Нет! Никогда больше не поедем мы в Левико, Левико для нас закрыто.

— Я сейчас же напишу хозяйке дачи, — сказала мама, — что по непредвиденным обстоятельствам мы не приедем на следующий год и что она может сдавать дачу свободно, кому хочет. Сейчас же всё внимание должно быть сосредоточено на Верочке. Через неделю она начнет заниматься в колледже. Ей надо сшить форму, установленную для монастыря. Ты, Витюша, занимайся своими делами и не мешай нам.

Какими делами должен был заниматься я в Вене, она так и не сказала. Да и я не стал спрашивать. Может быть, она подразумевала занятия немецким языком с мадам Флорой? А может, имела в виду совершенствование моих знаний по русскому языку, арифметике и истории, необходимых мне для поступления в гимназию? Я терялся в догадках и решил считать своими делами пребывание у Гретхен, которая после левиковского происшествия стала мне еще более дорогой и близкой. О Джулии, как будто по уговору, мы никогда не говорили, как если бы дали зарок не делать этого. Хотелось поскорее забыть о страшном происшествии, случившемся с ней.

Дома, в Кутаиси, мама учила меня немного играть на рояле; вернее, она поставила мне руку так, чтобы я мог и при низком положении руки, без напряжения перебирать пальцами клавиши, извлекая ровный, нежный звук. Все говорили, что у меня хорошая рука, влиянием ее веса без напряжения создается приятный и певучий звук. Я пока еще мало в этом разбирался, познав музыку много позже, когда учился у профессора Айсберга[1] в Тифлисе. Сейчас же гаммам и арпеджио я отдавал немного времени, а большей частью разбирал и играл немецкие романсы, разные легкие песенки и тому подобную ерунду. Гретхен играла, несомненно, лучше меня, ведь я был только начинающим. Мы исполняли романсы и песенки в четыре руки и, надо сознаться, нередко сильно фальшивили. Поскольку я играл хуже Гретхен, мне доставался басовый ключ, который я не особенно любил.

Вера уже поступила в колледж св. Елизаветы и жила там. По воскресеньям за ней ходила Люля и приводила домой. Вера была стройная девочка, на ее шее висел крестик в золотой оправе, важная деталь этого монастыря. Меня прямо зависть взяла: такое красивое украшение! Я сказал маме:

— Нельзя ли мне тоже носить подобное украшение, например, зуб акулы или какой-либо другой амулет? Герои приключенческих историй всегда чем-то украшали шею или грудь, этим всегда отличались пираты. Может быть, ты купишь что-либо подобное?

— Ты еще очень мал, — ответила мама, — но, если мне что-либо попадется, обязательно куплю.

И сразу перевела разговор на другую тему:

— Я слышала, что вы с Гретхен музицируете, а это очень хорошо. Главное, не напрягай руку, когда играешь, иначе испортишь постановку. Теперь, когда я освободилась от забот о Вере и она хорошо пристроена, мы с тобой начнем заниматься музыкой. Правда, пианино, что стоит у нас, гораздо хуже, чем рояль мадам Флоры. У нее Бехштейн[2] — такой же стоит у нас в Кутаиси. Однако, если его хорошо настроить, заниматься можно и на таком пианино. Может быть, мне пригласить хорошего учителя музыки? Он будет лучше, чем я?

— Нет, нет, мамочка, — воскликнул я, — учи меня ты!

Я страшно перепугался, что учитель заставит меня играть целый день, и у меня не останется времени для чтения с Гретхен и прогулок с Люлей по городу. Занятий и так много: немецкий с мадам Флорой, русский с мамой, теперь ещё и музыка… Для такого маленького мальчика (мне скоро должно было исполниться шесть лет) дел было более чем достаточно.

* * *

Большим событием в нашей жизни было Рождество. Верочка вернулась домой на зимние каникулы. Хозяйка купила нам такую большую елку, что ветви пришлось отрезать и снизу, и сверху: дерево не входило в комнату. Когда мы жили дома в Кутаиси, елку украшали взрослые: дедушка, мама, папа, Вера, Люля и прислуга. В Вене мама впервые разрешила украсить елку и мне. Трудно передать, как я этому обрадовался!

— Не пригласить ли к украшению елки мадам Флору и Гретхен? — предложил я. — Будет больше рабочих рук!

Но мама отклонила предложение, считая, что это неудобно:

— А вот на елку пригласим их обязательно!

Мама заказала специальной фирме тьму-тьмущую украшений и розеток для свечей: их привезли накануне Рождества. Елочных игрушек было так много, что уместить их всех даже на таком большом дереве было просто невозможно. Лишние коробки с украшениями мама подарила хозяйке, чему та была несказанно рада. Вообще было видно, что нами, постояльцами квартиры, хозяйка очень довольна, а маму уважает.

Елка получилась на славу! В декабре в Вене темнеет очень рано, поэтому елку зажгли, как только за окном сгустились сумерки. И началось веселье! Вдруг на лестнице (а дом был спланирован так, что две лестницы соединялись общим широким внутренним коридором на четыре квартиры) раздался шум и гам:

— Дед Мороз пришел! — закричали дети. — Подарки привез! И Крампус[3] с ним, одетый чертиком. Берегись Крампуса! У него длинный хлыст: он будет наказывать непослушных детей! Берегись Крампуса!

Раздался звонок, и в квартиру вошел Дед Мороз. Не загримированный член семьи, как это всегда принято у нас, а самый настоящий Дед Мороз!

— Здравствуйте, дети! — сказал Дед Мороз мне, Гретхен и Верочке. — Как вы вели себя, слушались ли взрослых? — обратился он ко мне.

С дрожью в голосе я пробурчал себе под нос что-то вроде: «Я был послушный!».

Мне было и страшно, и интересно. Я боялся Крампуса, о котором слышал много ужасов. Дед Мороз вынул из объемистого мешка большие пакеты и начал читать привязанные к ним таблички.

— Это Вите, — прочел Дед Мороз и протянул пакет мне. — Это Вере, — протянул пакет сестре. — Это Люле, — и вручил большой сверток Люле. — Это госпоже Марии, — и дал маме небольшую коробочку. — Это Гретхен, — и вручил девочке большой сверток. — А это мадам Флоре, — и тоже дал ей маленькую коробочку.

Не успел Дед Мороз окончить раздачу подарков, как в коридоре поднялся гвалт, а в дверь сильно застучали:

—  Откройте сейчас же!

Сердце у меня замерло, а потом быстро-быстро застучало.

— Откройте же дверь! Откройте!

Люля подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял Крампус!

— Мы здесь хорошие и прилежные, — неожиданно для себя вдруг громко закричал я, — спросите Деда Мороза!

Дед Мороз утвердительно качнул головой и сказал:

— Витя сказал правду. Здесь и дети, и взрослые — молодцы. Возьми от них гостинец!

Люля подбежала к столу и протянула Крампусу тарелочку с пакетиком, обвязанным ленточкой. Крампус взял пакетик, повернулся к нам и крикнул:

— Это хорошо, что вы хорошие дети! Ведите себя как следует, а не то… — и он громко щелкнул своим хлыстом по полу. — Прощайте! — и выскочил в коридор.

Деду Морозу мы тоже вручили пакетик съедобного. Он распрощался с нами и ушел. Я стал проситься в коридор. Люля взяла меня за руку и вывела наружу. Там стоял невыразимый шум. Крампус гонялся за ребятами постарше нас вверх и вниз по обеим лестницам. Хлыстик Крампуса задевал того или другого мальчика, и дети спасались в своих квартирах.

Боясь, что и нам ненароком может достаться от Крампуса, мы с Люлей спешно эвакуировались в квартиру, где занялись закусками и танцами вокруг елки.

— Мамочка, — спросил я, — откуда взялся Дед Мороз, ведь это не переодетый знакомый или друг? Откуда он узнал наши имена? И как он сам от себя вручил нам подарки по назначению? Я внимательно всматривался в лицо Деда Мороза, но не узнал его. Это настоящий Дед Мороз? Правда?

— Конечно, настоящий, — ответила мама.

Однако через несколько дней ей надоели мои приставания, она сдалась и рассказала, что Дед Мороз и Крампус были присланы по ее заказу специальной фирмой, что мешок с подарками, купленными ею самой, стоял в передней, накрытый скатертью, что конверт с деньгами — чаевые — Деду Морозу незаметно подсунула Люля, а подарок Деду Морозу вручила она сама, что мы все видели.

Разоблачение меня успокоило, однако я немного огорчился, что всё это всего лишь инсценировка.

Назавтра мы были приглашены на елку к мадам Флоре. У Гретхен мы отпраздновали Рождество без Деда Мороза и Крампуса, но так же весело.

В пакете, что мне вручил Дед Мороз, был хороший шерстяной матросский костюмчик и цепь на шею с изумительным серебряным свистком. Я свистел так часто, что вскоре мне это запретили. Разрешали свистеть только во время прогулок — и то в дозволенных местах.

* * *

В одно из воскресений мы поехали в Пратер, чтобы посмотреть его зимой. В саду дети катались на коньках по залитым льдом аллеям. Я испытал большое огорчение, оттого что не умею кататься на коньках. В Кутаиси городских катков не было. А из-за короткой зимы и мы никогда не заливали площадку перед беседкой в саду, потому я никогда и не вставал на коньки. Это был большой пробел в моем воспитании. Мы смотрели, как весело катались дети на площадках и аллеях Пратера, где танцевали взрослые танцевальные пары. «Надо обязательно научиться кататься и бегать на коньках!» — решил я. Завершили мы визит в Пратер прогулкой возле закрытых аттракционов.

Ходили на вечер, устроенный монастырским колледжем, где Вера выступала с классическим монологом. Выступила весьма успешно: все аплодировали. Наверное, способность хорошо говорить и рассказывать с большим пафосом — это у нас в семье наследственное.

* * *

Я забыл упомянуть, что, вернувшись из Левико, я написал подробное письмо отцу (раньше я с ним не переписывался), где рассказал о трагической судьбе Джулии. Он, правда, ее не знал: мы с Джулией познакомились после его отъезда — но мой рассказ его очень тронул. По-видимому, он понял, что Джулия была для меня чем-то большим, чем сестра или подружка.

Отец ответил не очень скоро, но в письме постарался меня успокоить. Много было в его письме о нашем саде. Он заверял, что сад в полном порядке. Что за садом, кроме него, смотрит дедушка. Что при такой двойной заботе мой любимый сад в полной безопасности. Осенью урожай фруктов был очень большой. Весь сбор был справедливо роздан квартирантам дома и служащим аптеки. Дедушка при этом говорил, что это всем подарок от его внука. «Представляешь, — писал папа, — как все были рады и с каким добром тебя вспоминали!».

С этого момента у меня с отцом завязалась регулярная переписка. Мне всегда было, о чем написать. Мама писала отцу реже. Незаметно кончилась зима, приближалось лето, и надо было думать о летнем отдыхе. О Левико не было и речи. По совету друзей дедушки на этот раз мы остановили свой выбор на курортном местечке Веве[4] близ Лозанны. Однако, прежде чем сделать окончательный выбор, было решено сначала попутешествовать: осмотреть Венецию, затем Женеву и только после этого снять там квартиру.

* * *

В Вену приехал папа, и все вместе мы — папа, мама, Люля, Вера и я — отправились в Венецию, этот замечательный город на воде, где вместо улиц повсюду каналы и передвигаться можно только в гондолах (в большинстве случаев, особенно вечером, еще и под аккомпанемент гитары). В Венеции необычно было всё: и Палаццо Дожей — дворец правителей города и округи, и площадь голубей, где их великое множество, и застекленный мостик-галерея над узким каналом, с которого рубили головы врагов династии, и остров Лидо с его дворцами и роскошными пляжами: там вокруг уже не каналы с их не очень чистой водой, а открытое море, пенистый прибой и манящая голубая даль. Голуби на Палаццо Дожей такие ручные, что можно их свободно кормить и гладить по спинке: они не улетают.

В Венеции мы пробыли 5 дней, а затем перебазировались в Лозанну на Женевское озеро. Озеро красивое, чистое — но не чета левиковскому. Местечко Веве — небольшой городок, утопающий в зелени садов. Однако стиль городка сохраняется во всем. Купаться здесь запрещено; берега как такового нет; всё прибрано, очищено, выметено. На каждом шагу маленькие рынки, где есть все, что нужно, и хозяйке незачем идти в магазин. На дощечках я увидел какие-то маленькие лапки:

— Что это? — спросил я.

— Это лягушачьи ножки, совсем свежие, первосортные!

Но мне сразу захотелось убежать от такого яства!

— Мама, — спросил я, — неужели швейцарцы едят эту дрянь?

— Не только едят, но и очень любят, — сказала мама.

— Пойдем отсюда, — прошептал я, — меня просто тошнит.

И озеро, и Веве, и окружающие люди вдруг перестали меня интересовать. Отдыхать здесь? О нет, ни за что!

Я заметил, что и маме курорт не понравился. Придя в гостиницу, мы застали папу за чтением письма. Он был серьезным и задумчивым. Когда я хотел рассказать, что здесь едят лягушек и надо быть очень осторожным в ресторане, он перебил меня и сказал маме:

— Надо, дорогая, возвращаться в Вену, а там, возможно, начать сборы для возвращения на родину.

— А как же лето? Мы так мечтали провести лето с тобой! В чем дело, что случилось? Зачем такая спешка?

— Об этом я расскажу позже. Сейчас выйду купить газеты. Садись и корми детей.

С этой минуты разговоры шли только о скором возвращении домой. Я этому был несказанно рад. Ко мне возвращается наш сад! Опять буду владеть своими садовыми богатствами. Люле, по-видимому, тоже надоело жить на чужбине. Она считала, что немцы очень сухие люди.

— Нет, я не говорю обо всех немцах, — воскликнула она. — О мадам Флоре и Гретхен ничего плохого не скажешь: они люди душевные и очень приятные. Но другие…

Одна Вера была недовольна возвращением на родину:

— Что же, бросить колледж и опять возвращаться в Заведение св. Нины? Ведь здесь учат совсем по-другому; я, наверное, очень отстала от своих девочек на родине!

На следующий день мы были уже в Вене. Гретхен приняла новость о нашем скором отъезде с большой болью в сердце. Она очень привыкла и привязалась ко мне, считала меня как бы старшим братом, товарищем, другом. И вдруг разлука! И может быть, вернее всего, навсегда. Она даже расплакалась от огорчения, весь вечер сидела около меня и все спрашивала:

— Что же, вот так просто и уедешь? Только сидели вместе за роялем — и уже разошлись в разные стороны! Это несправедливо!

У меня самого глаза были на мокром месте. Вечером, лежа на кровати, я даже тихонько, чтоб не слышали, всплакнул. А на утро приставал к маме:

— Нельзя ли взять Гретхен с собой? Она пожила бы у нас, сколько захочет, я бы показал ей наш сад. Она, наверное, такого сада не видела. Мамочка, возьмем Гретхен с собой! Ну, дорогая, милая мамочка! Возьмем Гретхен с собой!

— Дорогой Витюша, — ответила мама, — это не так просто сделать. Во-первых, мадам Флора может не согласиться, во-вторых, кто отвезет ее обратно? Наконец, времена теперь стали неспокойные. Если бы мадам Флора и Гретхен могли поехать вдвоем, это было бы другое дело. Но ведь мадам Флора работает в школе — вопрос так просто не решится!

Вечером мама и мадам Флора посоветовались и решили, что сейчас их поездка совершенно невозможна. Мама хотела сказать, что деньги, по существу, мадам Флоре и Гретхен нужны только на дорогу, а жизнь у нас в гостях ничего им не будет стоить. Но потом передумала: она хорошо знала, что мадам Флора не согласится.

Итак, прощай, Вена! Осенью я поступлю в гимназию в младший подготовительный класс. Еще вопрос, примут ли меня в этом году? Ведь мне всего шесть лет, а принимают туда семилетних детей. Может быть, мне поможет авторитет дедушки, который построил в гимназии современный спортивный зал.

[1] Айсберг (Айзберг) Илья Семенович (1868–1942) — российский пианист, композитор, педагог и музыкальный деятель. Учился у Н.А. Римского-Корсакова. В 1907–1917 — старший преподаватель музыкального училища Российского музыкального общества, затем профессор Тбилисской консерватории. Был директором Бакинской консерватории в 1924–1930.

[2]Бехштейн — знаменитая фирма, выпускавшая пианино и рояли, была основана Карлом Бехштейном в 1853 г. Марка «Бехштейн» очень быстро приобрела известность благодаря необычной для того времени прочности используемых материалов и высокой устойчивости инструментов к механическим нагрузкам.

[3]Крампус — легендарная фигура в фольклоре альпийского региона, «рождественский чёрт», спутник и одновременно антипод Николая Чудотворца.

[4] Веве — город на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Один из основных центров Швейцарской Ривьеры, расположен на берегу Женевского озера, между Лозанной и Монтрё.

Глава 7. Снова дома

На вокзале в Риони[1] нас встречал дедушка, повар и садовник. Они перевели нас на тупиковую ветку Риони-Кутаиси. Извозчики подвезли нас к дому (он совсем не изменился), и я сразу побежал в сад: хотелось убедиться, что всё в порядке, что всё на своих местах.

Мушмулиновые деревья у беседки, пожалуй, еще более повзрослели: их листва совсем закрыла стволы и ветки. За время нашего отсутствия неугомонный дедушка начал и теперь уже заканчивал строительство нового дома прямо против сада у въездных ворот. Мы приехали в воскресенье, когда строительные работы не велись. В саду я проходил до тех пор, пока за мной не прислали Люлю.

— Мама сердится, — сказала она, — с дороги надо выкупаться, переодеться и вообще привести себя в порядок, выпить чай — и на боковую, спать! Иди скорее домой!

Я выполнил все требуемые от меня задачи и как убитый упал на кровать. Утром встал раньше всех, оделся во все новое и на цыпочках направился в сад. По дороге с четвертого этажа строящегося дома меня окликнул дедушка. По стремянке я быстро поднялся к нему. Он стоял вместе с инженером, автором проекта дома, и о чем-то с ним спорил:

— Вы говорите, что для каменщиков со следующей недели не будет работы по крайней мере на месяц. Это плохо. Если мы их отпустим, найти в нужный срок новых будет очень трудно. Нет, нельзя их отпускать! Надо вести строительство так, чтоб работа была всегда. Подумайте об этом.

— Витя, — обратился дедушка ко мне, — пойдем в сад. Расскажешь мне, что делал за границей.

Он взял меня за руку, и мы пошли прямо к Риону. Я заметил, что в реке Рион стало меньше воды. Взрослые накануне сказали, что дождей было очень мало, а весенний разлив был необыкновенно спокойным. Дедушка заметил:

— Никогда я не видел, чтобы река так далеко отходила от маленькой стенки нашего участка. В половодье эта стена затоплялась, и бурные воды Риона подмывали наш участок, унося части земли. А теперь посмотри: вода отошла метров на 15, а то и больше. Остались лишь песок, галька и крупные валуны.

— Дедушка, так чего ты медлишь и не сделаешь настоящую подпорную стену, ограждение нашей земли от Риона? — воскликнул я. — Метров эдак на шесть вглубь реки. Этим ты убьешь сразу двух зайцев: прирежешь хороший участок к нашему саду и найдешь работу для каменщиков, о которых говорил инженеру. Посмотри: многие наши соседи уже сделали такие надежные стенки, и разлив Риона им нипочем. В Левико я видел, как возводились устои автодорожных мостов. На место привозился только цемент, а песок, гравий, булыжник добывали прямо на берегу, из запасов реки. Так должен поступить и ты. А через 2-3 месяца, когда начнется паводок, ты гордо будешь смотреть на воду, омывающую стену! Важно только не медлить ни одного дня!

Дедушка внимательно посмотрел на меня, погладил по голове и сказал:

— Ну и молодец же ты у меня, Витя! Золотая головушка! Быть тебе великим строителем!

Почему он назвал меня золотой головушкой, я тогда не понял. Волосы мои были светло-русые и уж никак не рыжие. Мне совершенно не хотелось быть рыжим, вроде нашего дворника, которого так и прозвали — Рыжик. Дедушка вскочил со скамейки, на которой мы сидели, и побежал домой, чтобы застать инженера на месте.

Вечером дедушка прямо захлебывался от возбуждения, рассказывая о моем предложении.

— Только подумайте, такой малыш, от горшка два вершка, а рассудил, как самый опытный строитель! Отвоеванный у реки участок мы назовем «Территория Виктора». Пусть внук сам решит, какие деревья там посадить и какую беседку там построить. А в день 29-го мая ежегодно мы будем устраивать иллюминацию и праздник с фонарями в честь новоиспеченного строителя!

— Дедушка, ты ведь знаешь, — воскликнул я, — что я буду звездолетателем и построю такой звездолет, на котором за несколько часов можно долететь до Марса, Юпитера, Сатурна и далее, а за несколько месяцев — до созвездия Андромеды. Ты прав, я буду строителем, но летающих кораблей. Мне очень часто снятся такие сны.

— Будем считать, что ты станешь и строителем, и механиком. Ты на это способен, золотая твоя головушка.

— Никакая она не золотая! — не выдержал и воскликнул я. — Это у дворника золотая — рыжая головушка.

Все засмеялись, а я не понял, почему, но решил попросить дедушку никогда не называть мою голову золотой.

Всё произошло как по волшебству! Оказывается, у инженера сохранился старый проект стенки. Буквально спустя 2-3 дня чертеж был готов: стенка на нем красовалась вровень с другими на этом же берегу, на проекте стояло разрешение губернатора, рабочие делали разбивку, завозились грохоты для просева песка и гальки…

Меня дедушка назначил сверхглавным прорабом стройки. К уже имеющимся восьми каменщикам пришлось пригласить бригаду из 10 человек. Нам сопутствовало везение: стенка росла на удивление быстро. Рион тем временем отошел еще дальше. Дождей все не было. Через полтора месяца фундамент уже на метр возвышался над берегом реки. Нужно было поднять стенку еще на три метра— так считали дедушка и инженер. А я полагал, что достаточно и двух метров.

— Дедушка, откуда ты возьмешь землю, чтобы засыпать яму, которая образовалась после постройки стенки? Земли надо много: от Заводской улицы до Водовозной!

— Об этом не беспокойся! Землю мне охотно привезут. Вот увидишь!

Возведение стенки окончили в сентябре, за две недели до первого паводка. Действительно, землю всё везли и везли откуда-то. Откуда, дедушка так и не сказал. Но я сам всё разведал: везли с бульвара, где возводили плавательный бассейн города. Оказывается, за эту очень хорошую землю дедушка даже не платил.

Окончание строительства мы отпраздновали грандиозным ужином, на котором дедушка заявил, что привезенная земля-набережная поступает в мое распоряжение. Я должен в недельный срок высказать свои пожелания.

— Надо, чтобы наша набережная, — сказал дедушка, — стала лучшим уголком нашего сада!

Пожеланий у меня было много. Часть их мы воплотили в жизнь: со стороны Заводской улицы построили хорошую беседку, набережную засадили акациями, которые очень быстро растут, почти как тополь…

Когда начался паводок (а он был столь же мощный, сколь сильным было мелководье) было страшно смотреть на несущуюся, бурлящую, пенящуюся воду. Так и казалось, что мощный поток снесет созданную набережную, как спичечную коробку! Но ничего не случилось: стенка выдержала сильный напор воды и этим подтвердила свою прочность.

[1]Риони — железнодорожная станция вблизи Кутаиси.

Глава 8. В гостях у тети Елены на Зеленом мысе

Зима в этом году была суровая. Несколько дней даже лежал снег, и мы вволю наигрались в снежки. Вера вновь училась в Заведении св. Нины. Полуторагодичный перерыв не сказался на ее учебе, тем более, за границей она преуспела в языках и теперь в знании французского и немецкого была самая передовая. Также делала значительные успехи и в музыке.

Весной, перед наступлением лета, я усиленно работал с мамой над своим русским. С иностранным дело у меня обстояло даже лучше, чем у Веры. Но русский язык требовал значительной доработки. Я читал русские книги — громко, чтобы убрать небольшой иностранный акцент. Мама говорила: позор, когда у коренного русского мальчика страдает русское произношение.

Лето мы решили провести на Зеленом мысе под городом Батуми. Этим дачным участком управляет муж тети Елены, Никодим Антонович Бялуский[1]. Он увлекался ботаникой и превратил участок в усадьбу с отличным ботаническим садом. В то время дача эта считалась одной из лучших в окрестностях Батуми. В 1905 г. у супругов было уже пятеро детей. Позже родились еще четверо. Мы с мамой неоднократно приезжали к родственникам в гости на одну-две недели. Теперь же мы получили приглашение провести у них всё лето.

Чтобы читатель мог более ясно представить себе, что такое дача тети Елены на Зеленом мысе, отмечу, что это был участок земли, занимающий один из возвышенных склонов прибрежных гор. На одном склоне (высотой 150 метров) располагался богатый, красиво украшенный двухэтажный дом — дача в 12 комнат, включая службы. На каждом этаже имелась большая комната площадью 120 кв.м., которую окружали небольшие комнаты, где жили многочисленные дети и прислуга. Три комнаты были отведены для гостей. Две большие комнаты были одновременно и гостиной, и музыкальным залом, и столовой, где в определенные часы принимали пищу, проводили литературно-музыкальные вечера и праздничные увеселения. В доме было три выхода. Два из них на первом этаже: один — на главную площадку дома, обсаженную камелиями; другой, подсобный, выходил в сад. Третий выход был расположен на уровне второго этажа и открывал проход на большую верхнюю площадку, а через нее на нижнюю спортивную площадку.

Склон горы был обсажен тропическими фруктовыми деревьями и опоясан кольцевыми аллеями. К морю спускались две каменные лестницы, между которыми располагался ступенчатый каскад водопада, создававший великолепное зрелище. В некоторых местах каскада виднелись небольшие островки, на которые были перекинуты стальные мостики. Лестницы и ступенчатый водяной каскад были достопримечательностью Зеленого мыса, привлекали туристов и дачников. Никодим Антонович гордился этим уголком, держал при нем сторожа и охотно разрешал гостям любоваться видом. Конечно, трудно описать в нескольких словах все заветные места тетиной дачи. Одно можно сказать точно: Никодим Антонович вложил в нее много сил и умения, всего себя посвятил этому уголку.

Дети тети Елены — Котик, Света и Мари (Мария иначе себя называть не разрешала) — были со мной и Верой однолетки, и поэтому нас очень привлекала возможность проводить время в их обществе. Мари была замечательной девочкой, и неудивительно, что годы спустя она стала звездой экрана в Англии[2]. Но об этом позже. Тетя была очень строгой матерью и требовала, чтобы дети проводили день по жесткому расписанию: купаться в море один раз, не менее двух часов посвящать спорту, не менее двух часов читать, писать и заниматься учебой. Обязательно вечером собирались вместе в гостиной, вели культурные беседы, музицировали, пели, играли в литературные игры.

Именно здесь, на Зеленом мысе, я научился играть в теннис, который очень полюбил и в котором впоследствии достиг больших высот: на даче я мог бесконечно тренироваться, посылая мяч в стенку. При игре на теннисной площадке все удивлялись резкости моей подачи в крайний угол приемного квадрата, учитывая мой юный возраст и худенькую фигурку. Моя худоба, как считала тетя, являлась следствием долгого плавания в море. Действительно, плавать для меня было все равно, что ходить. Долго и далеко плавая, я практически не уставал.

Я учился играть на рояле уже второй год. Так как на даче рояль был всегда занят, мне для занятий отвели время рано утром, когда все еще спали. Особого контроля за тем, что и как я играю, не было. Гаммами и упражнениями я по-прежнему занимался мало, а большую часть времени тратил на разбор и проигрывание нот, которые лежали на рояле и принадлежали тете. Моя учительница музыки в Кутаиси Грасильда Вячеславовна считала меня очень способным к музыке, говорила про абсолютный слух и хорошую левую руку. Она настоятельно убеждала маму избрать для меня музыкальную карьеру, в которой я добьюсь совершенства и стану всемирно известным пианистом, а может быть, и композитором. Мама знала мое решение стать конструктором воздушных кораблей и звездолетов и не настаивала на музицировании; однако считала, что каждый культурный человек должен уметь хорошо играть на рояле, независимо от рода занятий. Рояль мне нравился, и потому с мамой я был полностью согласен.

Еженедельные «журфиксы» (так тетя называла художественно-музыкальные вечера по субботам), меня крайне занимали. Я выучил несколько романсов Брамса и считал, что, когда очередь дойдет до меня, я легко отделаюсь проигрыванием их на рояле. Однако действительность застала меня врасплох.

— Следующий наш «журфикс», — сказала тетя, — посвящается истории города Кутаиси и вообще Западной Грузии. Основное сообщение нам сделает Витя Михайлов, который совсем недавно приехал оттуда. И, пожалуйста, Витя, не думай протестовать! Я знаю, ты приготовил для выступления что-то на рояле. Это ты продемонстрируешь в конце вечера. Но сначала о Кутаиси: мы с твоей мамой родились в Кутаиси, однако не знаем, чем известен город.

Сначала я хотел самым решительным образом отказаться. Но потом сообразил, что впереди целая неделя, у меня припасен кой-какой интересный материал по истории города, в котором я родился, и я не ударю лицом в грязь: смогу рассказать о Кутаиси и вообще обо всём районе почти до Батуми занятные исторические предания. Однако я очень волновался и почти всю ночь после этой новости не мог уснуть. Как жаль, что с нами нет дедушки, который был большим знатоком истории края!

Наступила суббота. Дети посматривали на меня с любопытством и тихонечко посмеивались, удивляясь моему спокойствию. Но я, подолгу сидя на сливовых деревьях, успел во всех деталях сочинить свое выступление.

Итак, субботний «журфикс» начался. Сначала тетя длинной тирадой рассказала о прошедшей неделе и наших поступках. Всё — в строгом, но мирном духе. Затем она заявила, что передает слово мне. Я поначалу страшно оробел, некоторое время стоял молча, не зная, как начать (а ведь речь была хорошо разучена!). Но потом собрался и провозгласил:

«Кутаиси — древняя столица Грузии, основанная за 3,5 тысячи лет до нашей эры. За 300 лет до нашей эры Кутаиси, а затем Вани[3], небольшой город вблизи, являлись столицами Колхидского княжества. Слава о Колхиде как о стране, несметно богатой золотом, распространялась по всей Европе. В Элладе говорили, что колхидский князь владеет Золотым руном, в котором накоплены несметные богатства. И вот знатный купец Синдбад-мореход построил многовесельное судно „Арго‟ и с богатыми товарами отправился в Колхиду. Аргонавты были в пути долгое время и наконец достигли дельты реки Рион. Кругом были дремучие леса Колхиды, с непроходимыми болотами и заводями. Идти по руслу реки Рион аргонавтам было очень трудно. Река Рион неспокойная: повсюду отмели, попадание на которые могло привести „Арго‟ к гибели. Однако путешествие закончилось благополучно: „Арго‟ вошел в столицу Колхиды Вани, где в это время жил князь. В Вани почувствовали аргонавты гостеприимство грузинского народа. Песням, пляскам, угощениям не было конца! Аргонавты убедились в несметных богатствах князя и его окружающих. Ожерелья, головные уборы, кольца, диадемы и другие украшения на женщинах — всё было из чистого золота! По-видимому, золото залегало в горах и оттуда вместе с песком заносилось рекой в отмели и затоны. Аргонавтам рассказали о добыче золота из песков Риона: шкуры овец мехом вверх раскладываются на дне реки, на них кладут камни, и через несколько дней в шкурах застревают зерна тяжелого металла — золота.

Князь города Вани был очень обрадован товарам, привезенным аргонавтами, и готов был все их закупить. Однако, когда аргонавты заговорили о Золотом руне, он нахмурился и заявил, что Золотое руно — это сказка. И прибавил, что готов заплатить за привезенные товары золотом, то есть, золотыми украшениями, изготовлением которых славятся умельцы Колхиды. Так и порешили. По приглашению князя аргонавты въехали в старую столицу Грузии Кутаиси. По существу, тогда это был не город, а хорошо защищенная крепость, где жители страны отсиживались во времена набегов персов и турок. Крепость дважды была разрушена, дважды восстанавливалась и укреплялась всё лучше и лучше. Сейчас крепость лежит в руинах, на ее территории ведутся раскопки. Уже найдено много реликвий, золотых украшений, старинных вещей. Многие из них переданы Историческому музею Грузии.

Аргонавты нагрузили свое судно драгоценными подарками, одеяниями и богатыми золотыми украшениями — и тронулись в обратный путь. Князь отрядил аргонавтам почетный отряд, который следовал за ними до самого устья Риона. Однако с тех пор никто аргонавтов не видел и ничего не слышал о них: в Элладу они не вернулись. То ли на них напали пираты, то ли морские разбойники перебили аргонавтов, а „Арго‟ потопили, то ли корабль разбила буря… Может быть, аргонавты попали в плен к народам, населявшим турецкие земли, и погибли в тюрьмах. Память об аргонавтах, символах древней связи грузинского народа с далекими народами Эллады и Рима, сохранилась в Грузии на долгие века».

Я окончил речь. От волнения весь вспотел и стоял красный как рак, со слезами на глазах. Тетя Леля встала, подошла ко мне и поцеловала:

— Откуда у тебя столько сведений и фактов? Я, например, ничего этого не знала.

Все засмеялись. Позже, когда мы сидели на берегу моря или вечерами собирались перед сном, дети просили меня рассказать что-нибудь интересное. И я рассказывал. А они слушали, иногда задавали вопросы. Особенно нравились им мои рассказы о звездах, созвездиях и далеких звездных мирах. Тут, конечно, я давал волю своим рассуждениям, толкованиям и мечтаниям. Все уже знали, что я будущий звездоискатель, и относились ко мне с гораздо большим уважением, чем поначалу.

Мушмула зрела буквально на наших глаза, но лазить на молодые мушмулиновые деревья, что росли прямо под окном комнаты, отведенной маме и мне, было строго запрещено. «Видит око, да зуб неймет», — часто повторял Никодим Антонович. Однажды садовник принес лестницу и снял обильный урожай с деревьев. Мне садовник сказал, что новый урожай будет в октябре. В этот день мушмулу нам давали на десерт. Однако одно дело — есть мушмулу, сидя на дереве, и совсем другое — есть ее за столом. И я невольно вспомнил о мушмуле в нашем родном саду.

Лето подходило к концу, пора было возвращаться домой. Мама была в положении, и мы очень ждали появления новой сестренки или братика. Я хотел сестру, Вера — брата. Жалко было расставаться с морем. В конце лета оно было такое синее-синее, что прямо загляденье: вылезать из него совсем не хотелось. Котик[4], старший сын тети Лели, был отменным пловцом, и я научился у него искусству нырять и прыгать в воду с высоты. Конечно, плавание в море нельзя было сравнить с купанием Рионе, где плавать разрешалось только в мелководье, в присутствии взрослых. Здесь за нами никто не смотрел, и мы делали всё, что захочется.

[1] Бялуский Никодим Антонович — провизор в Батуми. Его аптека располагалась в частном доме по ул. Дондукова-Корсаковской. При доме был небольшой завод по производству искусственных минеральных вод. В 1911 г. он избирался гласным Батумской Думы. Об этой линии семьи известно немного. Елена с детьми эмигрировала, обосновалась во Франции. Муж, по всей видимости, остался в России. Его следы теряются. Известно, что их сын Константин учился в Ленинградском университете. Его дело хранится в ЦГА СПб. Об уникальной усадьбе на Зеленом мысе упоминает М.Т. Мазуренко в книге «Утраченная Колхида» (2012).

[2] Об этом факте точных сведений не сохранилось.

[3] В античную эпоху на территории современного небольшого поселка Вани находился один из самых значительных городов древней Колхиды, расцвет которого относится к III-IV вв. до н.э.

[4] О Константине Бялуском см.: ЦГА СПб. Фонд Р-7240.Опись1. Дело 253. Личное дело студента Ленинградского государственного университета.

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.