(Карина Шаинян, «Саспыга», М., РЕШ, 2025)
Сеятель слов и нот, вещий пастырь героев,
Житель межстрочья, гость из-за корешка,
Мне интересно одно – чем же тебя накроет?
Где твой порог, твоя святая река?
(Дана Сидерос)
Алтайская готика, хоррор, новый текст видной представительницы «цветной волны» в отечественной фантастике, — все эти определения вообще не дают представления о том, что такое эта самая «Саспыга» на самом деле. В названии сквозит английское suspense — напряженное ожидание и связанная с ним нарастающая тревога. Название не врет, это состояние в книге действительно есть. Но этот текст не затем рожден, чтобы пугать. То есть, пугать он будет почти неизбежно, но это далеко не единственная и даже не главная его задача.
На одной из первых встреч по книге Шаинян сказала, что считала важным показать, насколько люди подвержены ошибкам мышления, например, фундаментальной ошибке атрибуции (я промахнулся, потому что не выспался, а все остальные промахнулись, потому что криворукие дураки). И насколько эта наша абсолютная уязвимость, эта неустойчивость сознания обнажается в экстремальных условиях. Например, на прогулке в высокогорье, где мозг не получает привычной порции кислорода — из-за разреженности воздуха. И еще — насколько человек зависим от общества, сплавлен с ним, и насколько быстро вне привычных координат, далеко от точек калибровки разрушается то, что мы называем критическим мышлением, ясным умом и самообладанием. «Я могу показать камень, на котором Илья написал свое имя с орфографической ошибкой. Это случилось через неделю после того, как он ушел прогуляться и отдохнуть от туристов…» — быть того не может, ни у кого не получится слететь с катушек всего лишь за неделю! Робинзон Крузо продержался — и мы сможем.
Не сможем, товарищи. Дефо лукавил. И даже если не всё настолько плохо, Федор Конюхов и православные пустынники-исихасты подождут до другой дискуссии, потому что речь в романе и не совсем о емкости человеческого рассудка, хотя, безусловно, о ней тоже.
Сюжет «Саспыги» похож на пересечение кругов, которые получаются на поверхности воды, если бросить одновременно несколько камней. Один всплеск — от непосредственного «сейчас»: одна туристка в горах Алтая отстала от группы, отрядная повариха отправилась ее искать. Другой всплеск — то, что видят люди у подножия гор, на станции: они там вообще забыли, что с последней группой были еще две женщины, и если бы не человек извне, который ищет одну из героинь, даже не вспомнили бы, как от группы кто-то отделялся. Третий всплеск — воспоминания поварихи, которая несколько лет назад что-то пережила в этих горах. Четвертый — появление неожиданного свидетеля в нескольких ключевых сценах истории. В самых напряженных местах всё идет рябью, не отпускает ощущение чего-то, постоянно мелькающего на самом краю обзора. Этот эффект одновременно держит читателя на крючке — «вот я сейчас узнаю, что здесь на самом деле происходит, еще минутку» — и раздражает до крайности. И не только зыбкость может раздражать: текст в целом выстроен так, что героям, особенно основной рассказчице, Кате, постоянно что-то мешает: громкие разговоры окружающих, собственные навязчивые мысли, ощущения в теле, и наоборот — отсутствие каких-то слишком привычных, фоновых вещей, которое очень сложно сформулировать, выговорить, что именно не так, но само не так прямо-таки сгущается в воздухе.
Зачем это сделано? К чему этот тревожный многослойный язык, где всякая игра и перекличка цитат перекрывается каруселью навязчивых мыслей и состояний?
Предположительно, чтобы показать, как велика сила направленного взгляда, как одно только внимание удерживает некоторые вещи в привычной форме. Лишайник становится цвета глаз птицы, которая первой на него посмотрела. Героиня-рассказчица Катя фиксирует реальность рисунками — в таких местах, где их увидят только те, кто будет знать, куда именно смотреть. Саспыге нельзя смотреть в глаза. Увидеть — осознать — назвать, такой у героев этого романа путь. В каком-то смысле это путь первооткрывателей. Увидел — назови и зафиксируй на карте. Другое дело что иногда смотреть совсем не хочется.
Здесь стоит немного отвлечься и рассказать, что родная база поварихи Кати называется «Кайчи», что можно перевести как «Сказитель». Их фишка для туристов — не только водить в конные многодневные прогулки, но и на высоте, в опьяняющем воздухе, который делает реальность зыбкой, травить им байки. Катя как старый гид очень хорошо умеет придумывать, и не разучилась от того, что немного сменила роль в команде. Кормить едой и одновременно историями — вполне естественно. Как и собирать эти истории. Конечно, некоторые истории очень сопротивляются тому, чтобы быть рассказанными по-другому, иначе, чем принято. Им удобно в привычном русле. Не надо их фиксировать и осознавать, они должны оставаться на границе сознания. Поэтому на саспыгу охотятся, но никогда об этом прямо не говорят и уж тем более не вспоминают потом. Тем, кто удачно поохотился, не о чем вспоминать. Но не сказителю. Потому что, разумеется, почетный знак любого нормального сказителя — хорошая память — имеет очень неприятную оборотную сторону. Нельзя помнить только то, что нравится. И, подгоняемый иногда виной и стыдом за увиденное, сказитель не может перестать осознавать, а значит, и пытаться назвать то, что именно он видел. Сказитель как никто другой осознает, что история движется по кругу, а цепочка «увидел — осознал — назвал» может раскручиваться в обратную сторону: то, что ты хоть раз называл, тебе непременно захочется увидеть. Тот, кто говорит, обязан свидетельствовать, и ничего с этим законом природы не поделаешь.
А еще на сказителя обязательно сильнее, чем на слушателей, действуют всякие сюжетные повороты. Очень часто сказанное становится сильнее того, кем было сказано: у любого мифа есть сюжетные рельсы, и своротить с рельс по-настоящему захватывающую историю не легче, чем поезд на полном ходу. Казалось бы, творцы историй только этим и должны заниматься — прокладыванием новых рельс, но на деле они просто осознают, сколько именно тонн освященного веками традиционного железа на них несется и как быстро это железо их переедет. Поэтому Катя, которая один раз уже охотилась на саспыгу, нечто увидела и безуспешно пытается это нечто не осознавать, и сует голову в ту же самую ловушку еще раз: она уже ходила по этому сюжету взад и вперед, так и эдак столько раз, что в конце концов стыд, вина и усталость перевесили ужас. Для нее как для сказителя история повторяется столько раз, сколько она могла бы историю воспроизвести, с бесконечными незначительными отклонениями, и в конце концов она готова лечь под колеса этого мифа, потому что бесконечно ехать в вагонетке, проблему которой решает кто-то другой, оказывается по-человечески невыносимо. Спасибо автору, что героиня спрыгивает с вагонетки, чтобы лечь на рельсы, в тот самый момент, когда вагонетка проносится мимо рычага. Который, оказывается, можно не дожимать до предела, а заклинить, чтобы выбирать между злом не пришлось вообще.
Да, Катя работает со словами — хотя очень долго даже себе в этом не признается. Но не только она: потерявшаяся девушка, Ася, которую Катя идет спасти и которой потом найдет как не пожертвовать, — Ася тоже работала со словами, пока слова ее не предали, пока реальность, которую она в буквальном смысле заговаривала, не выскользнула из-под ее власти. Катя — демиург, которого пытается убить бездействие. Ася, напротив, бежит от последствий своей активности. Но им обеим не дают покоя слова, и у обеих в момент перехода в царство мертвых (да, как в такой чудесной книжке про Алтай обойтись без царства мертвых!) река забирает именно слова. Можно по их пути восстановить местные сказочные правила игры. Осознать и не назвать — нельзя, вечно будешь видеть ужас и не сможешь ничего с этим сделать. Назвать, не осознав, — тоже вляпаться: названное бездумно будет таскаться за тобой до тех пор, пока не вызовет ужас. Рельсы мифа движутся по кругу, значит, поворот есть в любой момент, значит, в любой момент вагонетка может вырваться и пойти вразнос. Но есть и хорошие новости: раз поворот постоянен, заклинить рычаг тоже никогда не поздно.
Получается, «Саспыга» говорит, прежде всего, о силе слова — и важности острого, цепкого взгляда. То есть снова, как ни крути, о природе творчества.
01.09.2025