Я всегда думала, что кизил жёлтый, а он розовато-бордовый.

 — Собираешь с земли, чтобы не раздавить, а потом с веток.

Я киваю, папа уходит, а я возвращаюсь в дом, к мешкам.

В огромных чёрных мешках для мусора лежат вещи моей прабабушки, которая умерла двенадцать лет назад.

Первым я достаю платье, похожее на векторную открытку к хеллоуину с шаттерстока. Оно всё ярко-оранжевое, радостное, в растительном узоре. Я достаю его, готовая, что мне оно будет маленьким, но оно огромное — пятьдесят второго размера. Я в восторге.

Бо́льшая часть одежды, которую я переберу, будет либо 32 размера, либо 48 и больше. Маленькие вещи — это моей мамы и её младшей сестры Али, они обе в юности были тонкие, как хворостина, дети голодной юности 90-х. Когда мама родила меня, она весила меньше пятидесяти килограмм при 165 сантиметрах роста. Я не такая, как она.

По-настоящему худой я была только в 18–19 лет, когда занималась спортом по 6–8 часов в неделю. А потом стукнул ковид, а потом война, я повзрослела и перестала быть влюблена в свою сокомандницу. И вот во мне 86 килограмм при ста шестидесяти семи. Я не лезу в свою одежду, моё любимое винтажное платьице в цветочек на мне опасно трещит.

В любом винтажном онлайн секонд-хенде одежда маленькая. Размер m — редкость, и его быстро отрывают с руками. В свои 18 лет я была s-m, а теперь в бесконечном количестве иксов даже от L.

И мне радостно надевать на себя советское прабабушкино платье. Она была крупной всегда. Когда мы с мамой в январе смотрели прабабушкин фотоальбом, мама сказала как-то с пренебрежением, что бабушка Маша всегда была в теле. До этого я думала, что она стала полной только к старости. Я её знала только на самом краю её жизни, одиннадцать лет между шестьюдесятью и семьюдесятью годами. В это время она носила одинаковые темно-зелёные юбки с вязаными кофточками, дома — пестрые халаты, а поверх вязаные кардиганы. Я нахожу несколько темно-зеленых юбок, которые мне как раз, но брать их не буду — совсем они бабкины, прямые и однотонные, длиной чуть ниже колена. Один кардиган в черно-сером узоре надеваю и обнимаю себя руками. Я помню его очень хорошо, помню бабушку в нем. Я не знаю, скучаю ли я. Слишком много моей жизни прошло без неё, чтобы скучать. Но я жалею, что она умерла.

С тех пор, как мама сказала, что на самом деле было время попрощаться с бабушкой перед её смертью, но мне, как ребёнку, не дали выбрать, хочу я прощаться или нет, — и решили за меня, что нет, — мне снится, что бабушка не умерла на самом деле. Во сне она вдруг возвращается в мою жизнь и говорит: что за ерунда, ничего я не умирала, кто тебе такое сказал. Она никуда не уезжала, не скрывалась от меня. Это другие её от меня скрыли, отняли.

Мы не были близкими людьми. Я была ребёнком, за которым она следила. У неё таких детей было много: она лет двадцать проработала в детском саду. Она вырастила сначала сына, потом двух внучек, а теперь вот была правнучка. Ещё один ребёнок в длинной череде детей.

Но она была добра ко мне и проводила со мной времени больше, чем кто-либо. Мы спали «валетом» на моей детской кроватке, она читала мне перед сном одни и те же книги по много раз. Объясняла мне географические названия и другие незнакомые слова из «Капитана Врунгеля». Она научила меня вязать.

Она была жалобная и рассеянная. Она не умела за себя постоять, у неё вставали слезы в глазах, и она убегала, если её обижали сотрудники в банке или на почте. И я тоже такая, слова для меня исчезают как концепт, и я терплю и молчу, пока не смогу уйти вежливо, не привлекая к себе внимания.

* * *

В третьем мешке лежит её вязание. Прежде всего я нахожу пару снегурочек и деда Мороза. Снегурочки в голубых пальто и с красными варежками, со светлыми косичками и вышитыми лицами. У них синие глаза, носы одним длинным стежком и румяные щёчки. Они вышиты неровно, бабушка видела плохо. Когда я была в начальной школе, у неё нашли катаракту. Она поделилась со мной этой бедой: «Доктор сказал, один глаз закройте и смотрите вбок. Я смотрю, а там туман! Ничего не видно».

И я иногда проверяю вот так, нет ли у меня катаракты. Катаракты нет, а до января этого года была близорукость. Сейчас сентябрь. После 16 лет ношения очков я всё ещё не привыкла говорить, что близорукость «была», и тянусь поправлять невидимые очки.

Бабушка говорила, что она, как Кутузов, одним глазом не видит. Это стало для меня главным фактом про Кутузова и про российскую историю вообще.

Бабушка рассказала про катаракту мне, но ничего не сказала моей маме. Она пошла пешком на операцию и сама вернулась с неё.

Мама сокрушалась, что, если б она знала, она хотя бы проводила б бабушку от клиники до дома. Но бабушка Маша не любила доставлять неудобства.

* * *

Я долго выбираю между двумя Снегурочками и забираю обеих. Отрываю от них кислотно-желтые ценники «50 руб.» и клею внутрь пакета. Деда Мороза тоже забираю. У него палка в яркой фольге и тёмная борода из чего-то вроде воротника от пальто. У этого меха было название, которое я не помню, зато помню, как бабушка говорила, что нужно его купить «Дедам Морозам на бороды». У деда Мороза красное пальто, красная шапка, голубые варежки и вышитое лицо с раскрасневшимися щечками.

Следующим я достаю из мешка мешочек для телефона со шнурком — «25 руб». Мешочек крохотный, бабушка смартфонов не застала. С орнаментом, нарядный, украшенный. Шнурок — цепочка воздушных петель.

Ещё нахожу много вязаных детских вещей, в основном детские шапочки. Яркие, с маленькими косичками на месте помпонов, с ушами и завязочками.

Бабушка вязала на продажу, выходила на рынок в городе Благодарном и продавала свои игрушки и одежки. В Благодарном у неё был приличный, хороший прилавок, под крышей, посреди большого рынка. Многие люди её знали и приходили за игрушками по много раз. Один папа заказал ей кукольный домик, и бабушка связала для его девочки целую фазенду. Я эту её работу не видела никогда, но она рассказывала мне об этом с гордостью.

Бабушка вязала неказисто. Одежда у неё получалась лучше, чем игрушки, но игрушки ей были интереснее. Ей нравились дети. Думаю, иногда она отдавала свои игрушки бесплатно. Ей не так важны были деньги, как возможность работать руками и реализовывать свой маленький труд.

В Ставрополе ей не везло. Она становилась с игрушками на маленьком рыночке недалеко от нашего дома, мы жили на самой окраине. Ставила коробку, садилась на табуретку и продавала. Я просилась пойти с ней, но она меня не брала, знала, что я заскучаю и буду лезть ей на голову.

Мы заходили на этот рыночек, когда она вела меня в школу или из школы. Покупали домой колбасу в крошечном магазине «Бац!» — туда вмещались, как шпроты, человека четыре, а потом очередь вылезала на улицу. У женщины на краю рыночка брали мне жвачки и мармеладки.

Бабушка всегда носила в карманах конфетки «Мини М» для меня. Если я её утомляла болтовней, она давала мне конфетку и получала пару минут тишины.

Однажды её на этом рыночке за торговлей застал милиционер, стал давить на неё, что торговля незаконная. Она заплакала и ушла. И долго боялась ходить туда снова. Какое этому человеку было дело до неё? Он бы ещё ловил шестилеток, которые продают свои поделки.

Пенсия у бабушки была крошечная, в 2010 году — пять тысяч рублей. Я это помню, потому что мама говорила кому-то из взрослых после смерти бабушки: «Пять тысяч пенсия! Мне не верил никто, она работала всю жизнь, ну не могло быть такой пенсии. А у неё — пять тысяч рублей!».

Бабушка жила то у нас в Ставрополе, присматривая за мной, то в Благодарном с сыном и невесткой. Я не знаю, как ей там жилось, я была у них в гостях только один раз. Помню, что все было тёмное, прокуренное, некрасивое.

Зато там у бабушки был кусочек земли во дворе, и она выращивала что-то в этом огородике. Многоквартирный дом был трехэтажный, подъезда на четыре, и у некоторых жильцов тоже были огородики, огрызки земли в полтора-три квадрата за низенькими заборчиками.

Сына бабушки Маши, деда Лешу, и его жену, бабушку Галю, я не видела за свою сознательную жизнь ни разу. Может, на свадьбе тёти Али мы все-таки виделись, но я их не помню.

Бабушка Галя умерла этой весной. Дед остался один, но Алина присматривает за ним. Мама с ним и бабушкой Галей не общалась с тех пор, как прабабушка Маша умерла. Я знала, что случилось что-то плохое, но мне не рассказывали.

Я всегда знала, что родители моей мамы какие-то плохие, но смутно, неточно, без описания злодеяний. Потом стало понятно, что они алкоголики. Мама говорила, что их сломил развал Советского Союза, и они спились.

Иногда мама говорила что-нибудь вроде «когда моя мама работала в библиотеке…», и я всегда чувствовала, будто это была какая-то другая её мама, а не та же бабушка Галя, с которой мама теперь не разговаривала.

Когда бабушка Галя умерла, я не знала, как с мамой об этом говорить. Я позвонила и спросила, как она, а мама ответила, что всё нормально. Потом папа прислал в наш семейный чат фотографии с похорон. Я долго на них смотрела и думала, как же грустно и убого выглядит этот бархатный гроб на табуреточках во дворе, эти чужие бабки в чёрных платочках. Искусственные цветы и венки.

Я любила в детстве искусственные цветы, они не несли для меня похоронного смысла. Бабушка Маша часто их покупала перед поездкой на могилу к её маме. Она часто туда ездила, пока была в Ставрополе. Однажды мы покупали цветы вместе, и я выпросила несколько для себя. У них были пластиковые зелёные стебли, листья на гнущейся проволоке и тканевые фиолетовые лепестки. Я очень любила фиолетовый цвет.

Они стояли в металлической вазе у меня в комнате года до две тысячи пятнадцатого. Ваза была дырявая, больше ничего не поставишь. А потом мама их выкинула.

Когда бабушка Маша умерла, мы ходили искать могилу её мамы, бабушки Фени, Фаины Иосифовны. Не нашли.

Прабабушка не особенно делилась со мной тем, как проходили её поездки на кладбище. Только один раз рассказала хохму: у нового захоронения надгробие было с рисунком «кормы» телеги с лошадью, в телеге мужик, и подпись: «Я уехал, а вы остались!» Бабушке эта надпись очень нравилась, она несколько раз её вспоминала и смеялась. Я уехал, а вы остались!

Сейчас у бабушки своя могилка, под холмом на кладбище возле Благодарного. У неё на надгробии березка, она очень их любила. Мама мечтала посадить ей березу, но никакое дерево на той земле не прижилось. Зато всегда густо растёт трава.

На том же кладбище могила моего дедушки с папиной стороны. Она наверху холма, у самой дороги, недалеко от въезда. Там всё уложено серой плиткой, растут туи, клумба, большое надгробие с портретом. Дед умер немного раньше, на год. Но его я почти не помню, и не помню о нем хорошего. Его жена, кажется, всё свободное время была бы рада проводить на его могиле: выдирать сорняки, подметать, мыть плитку, поминать деда за каменным столиком. Для меня дед давно стал самой могилой и черно-белым портретом на надгробии. Бабушка Маша, хотя мы заходим к ней каждый раз, как заезжаем к деду, просто могилой для меня не стала.

* * *

После случая с милиционером бабушка попыталась договориться с одним магазином на той же улице, что и рыночек. Это был, кажется, магазин товаров для рукоделия. Бабушкины игрушки поставили в стеклянную витрину, а когда она пришла за выплатой за свои изделия, ей нахамили и выставили. Она заплакала и ушла. Договор был устный, ей нечем было себя защитить.

Из мешка я достаю пакет с картонными кругами и вязаными мухоморами. Бабушка вязала обычно одно и то же, и главными героями были у неё собачки с кучерявыми висячими ушами, лошадки, снегурочки с Морозами и мухоморы. Мухоморы были игольницами. Бабушка пришивала их к круглой лужайке с картоном внутри, и грибочки крепко стояли. У нас всегда по дому стояли такие игольницы. А потом бабушка умерла, и они понемногу обветшали и исчезли.

В пакете было несколько недоделанных грибочков, без белых пятнышек на шляпке и без лужаек, и пока они больше похожи на сыроежки. И все они таких ярких, насыщенных цветов, будто пряжи менее вырвиглазных оттенков не бывало на всем белом свете. Бабушке это было не важно. Она выбирала эту пряжу с мыслью, что шляпка должна быть самой красной, лужайка — самой зелёной. Так дети рисуют самыми простыми цветами: синее небо, жёлтое солнышко, у деревьев — коричневые стволы и зелёная крона. Бабушка любила детей и вязала для них.

Помню, она рассказывала, как её детсадовцы не выговаривали её имя, Мария Яковлевна, и превратили его во что-то смешное. Но я уже не помню, как это звучало. Я забываю. Я так мало её знала, и всё больше забываю.

Кажется, это была Маия Какиевна.

Зато вторую историю я помню хорошо: мальчик жаловался бабушке Маше, что у него болит живот. Бабушка ему сказала: «Ну сходи в туалетик, пописай, покакай и все пройдёт». А потом у мамы этого мальчика болел живот, но по-взрослому (я много лет не знала, что бабушка под этим имела в виду), и мальчик ей дал тот же совет. Бабушка от этой истории очень смеялась, и я вместе с ней.

Когда она уже сильно болела, я её попросила рассказать мне эту историю ещё раз. Мне хотелось услышать её голос и посмеяться с ней опять. Бабушка сказала: «Ну что тут рассказывать, был такой мальчик, и всё». Она была раздражена моим вниманием. Тогда мне стало известно, что умирающие люди не как в мультфильмах и кино. Они не всегда произносят мудрые наставления, и не напоминают, что очень тебя любят. Бабушка вряд ли говорила мне когда-то, что она меня любит. Я была еще одним ребёнком, а она любила детей.

Она болела в Благодарном, а потом мама забрала её в Ставрополь. Бабушка жила на кресле в зале. Однажды мама вернулась с работы, и бабушка рассказала, что встала потанцевать под музыку из рекламы, а потом упала и теперь не может снова встать. Так она сломала шейку бедра.

Я помню, как в новый год мы стояли возле кресла, папа налил бабушке рюмочку и сказал тост: чтобы встретить вместе ещё не один новый год.

Но через пару месяцев бабушка умерла. Её отвезли опять в Благодарный, и там, у сына с невесткой, она умерла.

Ей было плохо, а сын с невесткой не вызвали скорую. Мама приехала из другого города, но бабушке было понятно, что ей уже поздно помогать. И через несколько дней она умерла.

Я узнала об этом, когда в одну из суббот заметила, как мама достаёт фоторамку из шкафчика. Меня как будто ударило током: я поняла, зачем рамка, что она будет с чёрной ленточкой в углу. Я решила, что плакать сейчас будет невежливо, и выстояла, выждала до момента, когда сама мама мне об этом сказала, и после этого я смогла остаться ненадолго одна.

Рамка была для поминок. Мама выбрала фотографию, где бабушка была ещё молодая, лет сорок пять. Рамка стояла во главе стола в поминальной столовой на специальной полочке, будто на камине. Я смотрела на рамку с чёрной ленточкой и незнакомой женщиной на фотографии, и мама сказала: «Красивая бабушка, правда?» Ей было очень тяжело говорить, она сипела от слез. Я кивнула. Красивая. Самая красивая.

* * *

Бабушка Маша растила нас обеих. Она не была для нас обеих абсолютным идеалом, мама с ней ссорилась, бабушка часто на неё дулась. Однажды бабушка случайно полила все цветы в доме техническим спиртом, выжили только некоторые кактусы. Однажды она хотела отмыть новенькую плиту и всю её исцарапала жёсткой губкой и содой, и мы жили с этой исцарапанной плитой ещё лет восемь или десять.

Иногда бабушка говорила мне что-то обидное, иногда она раздражалась, когда я плакала. Но она никогда не была ко мне злой.

Мне нравилось её рисовать. Я рисовала её портреты, только морщины у меня совсем не получались.

Я пыталась ей подражать: мне купили красный домашний халатик, я старалась носить дома тапочки. Я научилась вязать, и однажды придумала, как красиво сделать её вязаному барану рожки. Я плела из бисера разноцветных стрекоз, а бабушка пришивала их к шляпкам мухоморов.

Я пиналась во сне, но мы всё равно спали «валетом», потому что одной мне было очень страшно.

Иногда я думаю, как бы она относилась ко мне сейчас. Как бы я относилась к ней, если бы она дожила до моих подростковых лет, когда я вдруг стала понимать, какие же меня окружают ненадежные неидеальные взрослые. Я думаю, я бы всё равно всегда её любила. Нам было бы сложно, но я не смогла бы её разлюбить.

А она бы просто жила с тем, какая я есть. Не пыталась бы меня переиначить и прогнуть под себя. Я просто ещё один ребёнок. Детей много разных. И ни одного она не любила меньше, чем других.

21.08.2025

Сообщение Вещи, которые я оставила появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.