Тот самый родительский дом. Тот самый подъезд — второй. Вокруг стоят нарядные пятиэтажки — окрашенные в радостные цвета. Ого! Кто-то отчаянный смастерил клумбы. Я вижу фиалки, бегонии, астры. Но в середине двора по-прежнему турники. Только они здесь стальные и крепкие — трушные, с узорами ржавчины по краям.

Так пусто. Одиннадцать лет прошло. Дети не играют в футбол, а взрослые не кричат «рыба», не шлёпают доминошками по столу. Я топчусь без школьного рюкзака и в красивых туфлях. Страшно. Цветущая липа, как и раньше, душит. Я стараюсь дышать через рот — лишь бы не чувствовать этот запах.

* * *

Я была такой маленькой. Всё время в лосинах и польском свитере с орнаментом. Я двигалась неуклюже, медленно — будто бы в условиях плохой видимости. Косички на голове болтались, как и развязанные шнурки.

Я хотела быть такой, как Вика.

Вика была самой ловкой во дворе, сильнейшей, точно не травоядной. Она плевалась семечками из кулька и умела делать колесо в обе стороны. Вика возмущалась свистом. Вика носила спортивный костюм и презирала джинсы.

Я с детства любила цирк — гордый и белорусский, заклеенный афишами с белым пуделем. Я ходила туда раз в год: глазела на арену, ахала, мечтала покрутить педали, следуя за медведями.

Вика была равнодушна к цирку. Грубила своим родителям — цирковым артистам. Я и сейчас их помню. Отец был барабанщиком — носил усы, мать была гимнасткой — часто надевала шляпку. Вне цирка они менялись. Викины родители скандалили с прохожими и соседями. Они кричали песни и пинали тротуары. Падали на землю во дворе — будто бы и не умели держать баланс.

Вика клялась: её родители только с виду бедные. На самом деле, в цирке — то ли под куполом, то ли в клетке с уставшими тиграми — спрятаны их сокровища. Другие девочки хихикали, кричали, что Вика — врушка. Вика рыдала, прятала лицо в моем польском свитере. Я гладила ее по волосам, рассматривала шарики у корней. Вика говорила, что белые шарики в волосах — это ее жемчужины. И я, конечно, верила. Кажется, что я всегда ей верила.

Я ни разу не видела бабушку Вики. Во дворе ходили слухи, что она была самогонщицей и ведуньей. Вика говорила про талант, передавшийся по наследству, доставала колоды карт и запрещала до них дотрагиваться. Она листала книги про хиромантию и колдовство, гладила блокноты с волнистыми столбиками заклинаний.

В мой десятый День Рождения Вика предложила собраться и погадать. Вечером мы закрылись у нее дома. Вика заставила меня распустить волосы и снять серебряную цепочку с крестиком. Свет был выключен. Мы зажгли свечи. Вика обхватила мою руку и долго изучала кривые, порванные линии. Я следила за её губами и тенями от ресниц.

Губы наконец зашевелились:

— Линия жизни у тебя, ну, вот, смотри, длинная. Но бледная. А линия судьбы пару раз прерывается.

Я подвинула свечу поближе к раскрытой ладони.

— Линия судьбы?

— Да это фигня. Главное, чтобы линия солнца.

Я уставилась в окно, будто бы надеялась это солнце увидеть.

Вика продолжала говорить тихо, очень по-взрослому страшно:

— Да, так и думала. Линии солнца у тебя…

Я закрыла глаза.

— …нет. Совсем нет.

На моей ладони было много линий. Много спутанных тонких линий. Как же вышло, что не было той единственной, самой нужной?

— Как это?

— Так это. Нет линии солнца — не будет богатства, удачи и счастья.

Вика раскрыла одну из бабушкиных книг и начала читать:

— Тот, на чьей руке присутствует линия солнца, способен добиться огромного успеха. Здесь можно говорить и о потенциальной славе…

Вика запнулась. Про карьеру и потенциал промычала, проглотила, как что-то неважное.

Снова оживилась:

— А вот ещё, слушай. Линия солнца находится под правым безымянным пальцем. Давай, покажи ещё раз.

Я покачала головой и спрятала руки за спину.

— А ты прикинь, у меня она есть.

Вика резко поднесла свою ладонь к моему лицу. Будто бы указкой по доске, она несколько раз провела по одной из полосок на коже.

— Классно?

Я не знала, что сказать. Я думала, можно ли загадать себе линию солнца на следующий День Рождения.

Вика выбежала. Вернулась из комнаты родителей с большим зеркалом в кудрявой рамке.

— Ща и будущее посмотрим. Бери свечку.

Мы встали напротив зеркала, как пара у алтаря.

Вика командовала:

— Я буду говорить заклинание. Просто смотри через огонь в отражение.

Я приподняла свечу. Вика начала сосредоточенно шептать слова.

— Судьба… секрет…, да блин… скелет… гори…

Перед глазами расплылись круги всех оттенков красного. От запаха парафина меня подташнивало. Прядь волос соскользнула с уха, но поправлять было нельзя. Правое колено дрожало — оно было слабее левого.

— Ваууу, — выдохнула Вика, когда мы закончили.

Она похвасталась, что увидела баулы с валютой и рыжие кольца-печатки. Она увидела пиджак от Dior с золотыми пуговицами и настоящий мерс с водителем. Вика увидела микрофон, увидела, как дает автограф, увидела, как её кожа светится под софитами.

Она спросила, танцуя вокруг меня:

— А ты? А тебе что пришло?

Я посмотрела на своё отражение еще раз. Я снова увидела печальную малышку, с редкими волосами, слипшимися у висков. Я увидела неудачницу. Я увидела, как мои глаза блеснули — не голубые, а глубоко серые.

— Ничего.

Вика помогла заплести косички. Я поплелась к себе домой. Скулила тогда, как потерянный щенок. Рассказала всё матери, по секрету. Та слушала невнимательно. Сказала, что от судьбы не сбежишь, доченька, — и тут же переключила на первый канал телека.

Потом был одиннадцатый День Рождения. И двенадцатый. Я всё ждала, когда проявится линия солнца — такая же, как у Вики. Но вместо неё были стыд, эстроген и стресс — период, где много «эс». В тринадцать лет я покрасила волосы в синий. В четырнадцать — в мёртвенно-пепельный. Позор, прыщи, презрение — да, это был и период, где много «пэ». Плохие решения, поцелуй, предательства. Мое тело пряталось, и голос не повышался.

Вика. Это же сокращенное от Виктория. Вика как будто не знала про букву «пэ». Красивая, неземная, ненастоящая. В четырнадцать лет она ходила по канату не хуже матери. Забыла и про жемчужины, и про моё имя. Вика носила Levi’s и футболку с Ником из «Backstreet Boys». Мы перестали быть подругами.

Шел последний школьный год. Завтра был важный экзамен. Я помню, как мама нашла меня на полу. Я сидела у письменного стола — взлохмаченная и бледная. Я смотрела на картинку в книге и выводила гелевой ручкой линию солнца под безымянным пальцем. Если получалось не идеально, я стирала слюной и салфеткой. А потом выводила заново, рисовала до красноты и жжения. Руку не мыла до самого экзамена: прятала в кармане от настоящего солнца.

Такую же линию я рисовала перед защитами, перед каждой значимой встречей и диалогом. Тот университет я смогла закончить. Его выбрали для меня родители. Затем интервью на работу. Самое первое — и я принята. Кстати, та работа стала катастрофой. Первый полет за границу — нормальный. Первый кредит — «одобрено». Я не забывала говорить «спасибо» фальшивой линии на ладони. Она была почти выцарапана.

Я проставила в голове галочки, как в органайзере. И не красным — приятно зелёным. Все получалось, работало. Только ладонь оставалась такой же холодной и нервной. Линия солнца всегда стиралась. Она не помогла ни при первом походе в казино, ни при первом сексе. Когда меня впервые бросили, я поняла, что солёная вода из глаз смывает чернила быстрее обычной. Не было счастья. Совсем. Мир не торопился отвечать взаимностью. Я забросила рисование.

В последний раз я видела Вику одиннадцать лет назад. Я уезжала из дома родителей. Катила чемодан на автобусную остановку и стеснялась того, как гремят колесики по асфальту. Вика в это время открывала заднюю дверь малиновой BMW. Вика была неотразима — искусственный загар, укладка. Вику шатало, она с трудом выползла из машины и осела на бордюр. Я бросила чемодан и побежала к ней. Водитель BMW газанул по двору, и Вика проводила его невнятной, матерной тирадой. Я всё равно подошла. Я хотела ей помочь подняться. Но Вика быстро вспомнила про «пэ» и плюнула в меня словом, которое дети не произносят вслух.

А что, если Вика — это все же сокращенное от «victim»[1]?

* * *

Да, здешний воздух тяжелый и кислый. Страшно подумать: я когда-то оставила здесь семью, британского кота и большую плазму. Я скучала по родным, дивану, плюшевому пледу. Я сама сшивалась лоскутами, как одеяло. Я научилась поднимать голову, смотреть не только на ладони, знаки и линии. Мне больше не стыдно. Мне здесь очень холодно.

— Малая, ну выручи.

Лицо говорящей непросто узнать. Кажется, что она и сейчас пьяная. Щеки расползлись, и нос подтянулся к сухим губам. Джинсы Levi’s протёрлись в паху и на коленях. Пара стразов блестит, отчаянно цепляется за пластиковую оправу солнечных очков. Я вижу свое отражение в стеклах. Мои глаза опять блестят, но я уже не та печальная малышка. Я больше не люблю цирк.

— Малая, ну чувствую ведь, есть у тебя закурить.

Я делаю пару шагов назад.

— Ты правда чувствуешь?

— Чувствую-чувствую. У меня ведь этот, помнишь?

— Что?

— Талант остался от бабки.

21.08.2025

[1] Жертва (англ.)

Сообщение Линия солнца под безымянным появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.