(Алексей Лукьянов. Ты мне веришь? — М.: Издательство Розовый жираф, 2025. — 144 с. — ил. Дарьи Богдановой-Чанчиковой)
Широко известный в незаслуженно узких фантасти-ческих кругах Алексей Лукьянов в литературе не новичок — как минимум «Глубокое бурение», «Жены энтов» и «Высокое давление» приобрели почти культовый статус среди взрослых и очень взрослых читателей. А между тем автор — и фантаст, и сказочник: например, пару лет назад в издательстве «Розовый жираф» вышла его детская книга «Один маленький поросенок и одно большое свинство», правда, под псевдонимом Иван Семенов, в минувшем году там же — ироничная «Собака сутулая, или несколько дней из жизни Кассиопеи Кирпичниковой» для аудитории постарше, и вот уже в августе 2025 года издана повесть с маркировкой 16+ «Ты мне веришь?», ранее известная как «Большое космическое путешествие».
Боря Воробьев рано потерял мать: она просто исчезла. Отец замкнулся, но не опустился, братья-близняшки легко приняли новую женщину, которая, конечно, милая, но не заполнит всех лакун, и только Боре нет покоя. Живущий в канонически глубинном провинциальном Лопаеве, он вдруг узнает в увиденной по телевизору американской астронавтке пропавшую мать. И его письмо в «Пионерскую правду», вернее, не очень грамотная записка, которую через всесоюзно влиятельную детскую газету Боря просит передать символу согревающейся Холодной войны Саманте Смит, чтобы та, в свою очередь, связалась с астронавткой Салливан, запускает электрическую цепь невероятных событий, сшивающих будущее и прошлое, между которыми провисает обычное Борино настоящее — с проживанием горя, школьным буллингом, гормональным отрочеством и экзистенциальным одиночеством. Читатель ждет уж рифмы «розы»? На, вот возьми скорей шпионские многоходовки и непредсказуемый человеческий фактор — они гарантированы обманчиво простым сюжетом о надвигающемся международном скандале с предполагаемым участием сбежавшей от режима советской ученой, пробравшейся в NASA. И модным нынче региональным нарративом.
В каком бы регистре Лукьянов ни писал, его проза отличается особой экономией выразительных средств при прицельной психологической точности метафор и неожиданных конвергенциях: пощады не будет ни героям, ни читателям, смешное, как водится в жизни, крепко сплетено с трагическим, а реализм бесшовно сцеплен с фоновым ощущением кафкианского сюра, даже когда речь идет о теплом ламповом советском детстве.
Первый слой этой повести, по плотности смыслов претендующей на небольшой роман, — взросление Бори, неуловимо напоминающего одного из лучших литературных, правда, эпизодических малышей: деловитого гайдаровского Федора с мокрыми штанами из «Голубой чашки». Впрочем, постепенно Боря вырастает в каверинского Саню из «Двух капитанов» — еще одного любимого советского персонажа, последовательно нравственного на свой лад, не отступающего и не сдающегося.
Второй слой — не революционный, но рабочий прием, в котором большая эпоха отражается в маленьких людях: 1980-е, СССР и США делают осторожные шаги навстречу друг другу, пока бодрый, говорливый и неприлично молодой относительно прочих генсек собирается разогнать Перестройку, школьница Саманта Смит — та, что переписывалась с великим и ужасным Андроповым, вот-вот погибнет в авиакатастрофе, а знаменитая Кэтрин Салливан выходит в открытый космос. Космос, к слову, здесь не столько будоражащее среднестатистического землянина той поры лиминальное пространство, сколько аллегория внутреннего мира ребенка, проходящего собственный путь героя, продираясь через идеологические конструкции, бытовые установки, муки самоидентификации и поиски себя в хаосе нестабильных взрослых настроений. Стоит отметить, Лукьянов не дает оценок, не демонизирует одних за счет приукрашивания других — его герои неполярны, порой чуть убоги, решительно неидеальны и, в то же время, фольклорно добры и наделены пропповскими функциями. Автор радушно позволяет персонажам быть такими и будто заранее любуется произведенным на читателя эффектом.
Третий слой — тот самый фантастический элемент, чудо-тайна-достоверность по Стругацким: Лукьянову не нужно добавлять в повесть звук бластера, «Звезду Смерти» и близкие контакты третьей степени, чтобы повернуть историю не столько вспять, сколько в нужную ему сторону. Едва читатель осознает, что все это время находился в альтернативном позднем СССР, автор, хмыкнув, захлопывает капкан. Потому что…
…есть еще и четвертый слой — дискретный, составленный не столько из стыдных Бориных воспоминаний, сколько из ощущений, похожих на острые осколки зеркала Снежной королевы, из которых Боря с детства до полного возмужания будет пытаться составлять собственный вариант слова «вечность». Именно из-за этих осколков, буквально с помощью пары сцен и одного предложения, как будто нарочито наивная подростковая повесть о не самом простом, но не самом дисфункциональном детстве обрастает жесткими вневременными коннотациями: проблемой идеологических подмен (Исчезновение матери — побег или сознательный выбор? Повседневная забота мачехи — искреннее участие или рутинная включенность в быт? Верить в государство или доверять своим интенциям?) и определением детства как динамической структуры, состоящей из изменяющихся знаний и суждений, по сути, эпистемологического проекта.
Лукьянов умело балансирует между утрированной ностальгией и дискурсом циничного отчуждения прошлого. Несмотря на заявленный подростковый порог, финал остается открытым, предоставляя читателям возможность самостоятельно интерпретировать будущее как главного героя, так и альтернативной России (Европы? Нового Света? Земли?), и с этой возможностью каждый знаком исключительно внутри собственных представлений, аллюзий и иллюзий. Вообще вопросы соотнесения и дихотомии частной и коллективной памяти, персонального и общественного, реального и кажущегося — сквозная тема этой небольшой вещи.
Возможно, некоторые эпизоды покажутся затянутыми, а диалоги схематическими или оборванными, но это фичи системы, а не баги, как будто намеренно вшитые автором не для вылавливания подтекстов, а для резонанса с его замыслом. В запутанной на первый взгляд, но довольно стройной при ближайшем рассмотрении космологии Бориной масштабной вселенной сосуществуют вселенные мировоззрений — его персонального, принадлежащих каждому из его окружения, фонового, продиктованного государственной идеологией и глобального, базирующегося на искаженно транслируемых обстоятельствах. И это большое путешествие в глубины космоса взрослых конспирологических интриг останавливается для читателя в очень частной, сугубо человеческой точке.
01.09.2025