Комментирует Мария Ежова[1]:

Инородное тело в родной земле даёт удивительные плоды. Ольга Лебедева заявляет о поиске точек соприкосновения с миром, но это не ключ к пониманию, а загадка, «riddle» («Молви друг и войди»). Соприкосновение с миром точечное. Мир существует категорически отдельно, особенно мир природы. Авторка называет шесть точек, но не все они о соприкосновении. Когда Ольга Лебедева отказывается от иерархических отношений и пытается войти в контакт с природой, она обнаруживает, что природа вдруг враждебна или эфемерна и тем жестока, недосягаема. От неё необходимо защищаться, если же нет — кусают клещи, земля не отпускает, позволяет вырасти, но не уйти, не освободиться, а вода, — если не заключить её в металлическую кружку, поборовшись с холодными камнями, — вода ловит в плен, слепни растаскивают по кусками. Горизонтальность и действительное соприкосновение возможно только в ситуации полного превращения в кажущуюся легитимной часть природы — нужно стать зверем, нужно стать деревом. Ольга Лебедева прямо говорит о фокусе на себе, так что не имеет смысла создавать фигуру лирического субъекта, который вдруг оказывается между авторкой и миром, между авторкой и природой. Её новое преломленное наречие оперирует лексикой с десятью придаточными, которая ассоциируется с синтетическими и мёртвыми природными материалами, говоря о живых — черви обладают эластичными телами, солнце накаляет реку, как металл в кузнице, а кровь, как та же река, — закована под тротуарами. Точки соприкосновения только отдаляют от природы, обнажая основу отношений с миром, как непреодолимый разрыв с ним.

26.08.2025

[1] Мария Ежова — поэтка, критикесса, религиоведка, артистка, ассистентка кафедры истории философии РУДН.

Сообщение Раздел оптика появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Комментирует Анна Нуждина[1]:

Внутренняя логика многих текстов из этой подборки Марии Ежовой основана на сдвиге логики языка, неразличении прямого смысла и коннотации, нарушении устойчивых смысловых конструкций. Развитие действия порождается несовершенством языковой системы с её омонимичностью, выпадающими из корней буквами и скрытыми в бытовом лексиконе метафорами и метонимиями. Стихи Ежовой производят деавтоматизацию, и мы снова можем помыслить то, к чему привыкли из-за постоянного употребления, как ошибку, баг системы. Эта ошибка становится не только видимой, но и значимой. Становясь основой художественного приёма в стихотворении, она обнажает скрытую в обыденном употреблении поэтическую функцию языка.

Вот ссаженный с поезда становится высаженным в почву цветком, когда одно значение слова внезапно сменяется другим: «если что/ высадят/ гиацинтовую принцессу/ в сибирскую глушь». Вот случайное созвучие старославянизма и заимствования из японского порождает цепочку зауми, когда «начало» соединяется с «началом», а не с «концом», а звук – со звуком (не по смыслу):

сиба ибо

инá и Ину

Энки

мáнки

обтянутые ковром

упругие оттоманки

Определённая деструкция стихотворения как целостного и завершённого сообщения происходит во всех текстах Ежовой, но на приведённом примере хорошо видна деструкция сюжетного развития текста. Его логической основой становится развитие звуковой ассоциации, понятое отдельно от «основного» смысла слов. С помощью такого смещения «добавочных» характеристик слов и букв на позицию ведущих и создаётся эффект «поэтичности» поэтической речи.

[1] Анна Нуждина — филолог, литературный критик, редакторка Метажурнала.

Сообщение Мария Ежова появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Жил на свете Карнавал.

Старый Карнавал.

Мне говорили, но я не поверила: люди столько не живут, впрочем, мир знавал и других долгожителей, взять хотя бы старину Пабло. Пабло Весенто было сто пятнадцать, когда он перестал смеяться. Пабло оставил десятки праправнуков. И многие считали его слишком старым, чтобы оплакивать в день прощания.

На весентовских похоронах Карнавал охотно рассказал, каким был усопший в детстве. Более никто из присутствующих этого знать не мог. Для них Весенто сразу был старым, в мягкой шляпе и пиджаке, с пледом на коленях и рассохшейся шкатулкой, в которой старик хранил фотографию своего первого внука и перья последнего маврикийского додо, прожившего беззаботных семнадцать лет, пока не подавился камешком.

По рассказам Карнавала выходило неладно и нескладно: мальчишка подворовывал у отца, шипел на гусей и спал на земле, как бродячая собака. Но и остепенившегося Весенто рассказчик тоже не пощадил. Например, откуда-то Карнавал взял, что перья додо Пабло ни в грош не ставил, потому что ненавидел дронтов за их непроходимую тупость и доверчивость. Всё врет! Сказал, что Паблито своими крепкими руками раздавил последнее живое яйцо на глазах последней пернатой самки, которая тут же скончалась от горя, а Весенто, как вы понимаете, прожил долгие лета после этого гнусного преступления, прославив додо разве что в глупой песенке, которую он больше семидесяти лет пел на западном склоне оврага в те теплые летние дни, когда не было дождя. Песня его была столь абсурдна и смешна, что невольно запомнилась всем соседям. И осталась жить, а додо — нет. Каждый из присутствующих знал эту песенку наизусть, им стоило усилий не улыбнуться, только Маркес в углу не сдержался и фыркнул. Раз додо над полем с лошадью летели… Захочешь забыть, так оно само пристало намертво — не отдерешь.

Перья в шкатулку подложил тот самый внук с фотографии, когда старик уже плохо видел. Карнавал счел возможным припомнить еще и такое: Весенто не любил смеяться. Он любил летучих мышей, которых если и ловил по чердакам, так только из жалости, чтобы тут же отпустить в сад, потому что они частенько не могли выбраться с чердаков самостоятельно. Напуганные мыши не любили Весенто и вообще никого не жаловали сентиментальными порывами. Этим-то они и нравились злобному старику, рассказывал Карнавал.

Опомнившиеся внуки Весенто наконец попросили Карнавала самостоятельно покинуть приход, пока они не выкрутили ему руки, которыми он так отвратительно размахивал, очерняя их беззащитного деда, тут же лежащего рядом и напомаженного в последний путь. Карнавал вышел, но поддетая его рассказами маска уже не прилегала столь плотно к скулам усопшего Пабло, и младшие из рода Весенто усомнились в благородности известной фамилии, которую они с таким почтением носили десяток лет своей юной мармеладной жизни, оцарапанной лишь грубой корой апельсиновых деревьев.

Следующим отвернулся от грешного мира Маркес Мария де Базилио, сорока семи лет от роду. Разумеется, и его Карнавал знавал маленьким, но сказать ничего определенного про грешника не мог, зато вспомнил пару историй про его отца, проигравшего в поезде деньги, которые позарез были нужны Карнавалу. Базилио-старший в очередной раз не смог отдать старый долг Карнавалу.

Когда Карнавал сказал, что знал Маркеса Марию еще маленьким, гости насторожились. Маркес был той еще сволочью, и услышать истории из его убогой биографии не хотелось никому из присутствующих. Пришли они на прощание лишь потому, что накануне крепко выпили, досмотрев футбольный матч, где, как это часто бывает, одна команда выиграла, а другая — нет. Словом, горевали они так, что не только пятница, но и суббота пропала начисто, и дел начинать не стоило. А тут покойничек. Отчего бы не сходить в церковь, ведь кстати. И недалеко, и спокойно, ни в какое сравнение с футболом!

Знал я его с колыбели, но сказать мне про этого маленького засранца нечего, прошамкал Карнавал, и с размаху сел на скамеечку. И тут все поняли, что Маркес Мария был таким уродом с самого детства. Он навсегда запомнился патлатым пропойцем, в одну ночь выдравшим с корнем все апельсиновые деревья, за которые жены рыбаков отвалили звонкие монеты, отложенные на платья и бусы. И снова попросили Карнавала промолчать из уважения к первым цветам новых апельсиновых деревьев, которые были так напуганы участью предшественников, что покрывались клопами, стоило только Марии Маркесу пройти мимо, хоть бы и по соседней улице.

В понедельник Эрландо Доменико Акапулько всё еще опохмелялся после того злополучного матча и ненароком упал в колодец. Карнавал даже не удосужился потом прийти в церковь, потому что всё сказал у колодца. Сказал, что Акапулько был художником от Бога. Если кто и видел его рисунки, то таких в этой деревне не было. Карнавал пояснил, что Эрландо никогда не рисовал потому, что руки у него вечно тряслись, так что вам придется поверить на слово. Но никто не поверил, пока не разобрали постель Эрландо. Подушка и матрас его были набиты не перьями додо, как у всех в деревне, а бумажными шариками. Развернули один, другой — там рисунки невиданных заклепанных страшилищ с рогами на носу и серьезными кроликами, сложившими лапы перед собой так, чтобы зрителю было сподручнее любоваться их красотой. Бесчисленное количество скомканных рисунков выгребли из конуры Эрландо.

Трудно сказать, правда ли его рисунки были божественны, но в городе тут же устроили выставку, которая сгорела неделю спустя. Вот когда не осталось ни одного рисунка, Карнавалу поверили на слово. Других художников больше не родила эта горячая апельсиновая земля. А которых и родила, те не держали никогда в руках ни карандаша, ни сангины, ибо отцы их были так бедны, как и их матери, отдавшие все деньги на новые апельсиновые деревья.

Карнавал недолго еще ходил гоголем. Он умер, потому что надышался черного дыма на пожарище, пытаясь спасти хотя бы одного нарисованного петушка. Или курочку.

На похоронах старого Карнавала я сказала, что теперь некому будет снимать маски с усопших, и в деревне случилось настоящее горе, какое бывает только с людьми, чьи души под палящим солнцем становятся так горячи, что загораются от малейшей искры. Прошло семь дней. Семь дней я не видела людей на улицах. Прошло семь долгих дней, за которые можно было успеть сотворить целый мир и новых людей.

И на восьмой день ко мне наконец подошел человек. Его лицо было закрыто перьями додо. Я сорвала маску, под ней оказался старый плут Фернандо, шаманящий дожди в обмен на курево. Пусть будет вечно жить наш Карнавал, прошептал Фернандо. Он всегда шептал, так что нам, силясь расслышать, невольно приходилось придвигать свое лицо к его носу, который простые люди редко видят вблизи, а потому и не знают хорошенько, как он должен выглядеть. Но уж точно не так, как у Фернандо, не бывает же на свете двух одинаковых носов. Каждый год, в день смерти Карнавала, продолжал шептать Фернандо, пусть перья додо закроют все лица, и только старикам будет дозволено снимать маски с людей. Я согласилась, лишь бы Фернандо прекратил шептать, и мне не приходилось больше прислушиваться: Фернандо сосал сигары целыми днями, и от него нестерпимо разило куревом.

Карнавал умер — да здравствует карнавал! Через несколько лет старики в той деревне перевелись, как это часто случается со стариками, — срывать маски стало некому, и женщины снова потратили свои накопления, на этот раз на буcы и ткани, ведь не ходить же целый день в одних только жутких птичьих масках, которые некому снять. Хотя бы нарядными.

Ред.: Виктория Сайфутдинова

Сообщение Как родился карнавал появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

05.02.2024

Сообщение Юлия Ермакова появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Ситуативное сообщество начинается с невольной мечты. Из желания сделать Чемпионат поэзии[1] чем-то бо́льшим выросла сначала маленькая «Летняя школа», собранная из лоскутков последних сил после грандиозного полугодового марафона, а через пару месяцев — основательно подготовленная, сложная, серьезная «Осенняя школа»[2]: в конце октября в течение двух недель в Москве в Библиотеке № 76 им. М.Ю. Лермонтова проходили лекции, поэтические практики и семинары. Это был уже третий образовательный эксперимент за три года существования библиотеки. Казалось, что новое пространство, в котором библиотека временно оказалась из-за ремонта, не сможет вместить такое количество людей, лекторов, знаний, казалось, что стены лопнут от напряжения, сотрудники растворятся от усталости, сотрутся о стены, пытаясь всё успеть и всем помочь. Но, как обычно и случается, ничего не произошло. Точнее, очень даже произошло: Школа успешно состоялась и была завершена торжественными чтениями, на которых выступили все участники семинаров, некоторые лекторы и преподаватели. Подборки нескольких участников и одного из лекторов Школы были опубликованы в седьмом номере журнала «НАТЕ».

На лекции мог прийти кто угодно, а для участия в семинарах был проведен предварительный отбор и распределение по группам. За единственный день совместной работы с мастерами не могло произойти никакого чуда единения, не могло родиться стилевое единство. Ни к чему подобному никто и не стремился. Однако так вышло, что даже в мимолетном взаимодействии, через лекции, постлекционные дискуссии, разговоры в перерывах, произошло поверхностное сцепление, пусть небольшое и неявное, но достаточное для того, чтобы заметить его в некоторых стихах, рожденных в процессе работы.

Подборки участников школы «прилипают» друг ко другу, но не потому, что в течение школы они выварились в единый сироп. Поэты выбрали прийти и совпали друг с другом в этом выборе.

Помимо общих тем любви, судьбы, снов, религии, вечно волнующих поэтические сердца, можно обратить внимание на то, как в своей поэтике участники школы общаются друг с другом, отвечая на вопросы, заданные кем-то в споре семинара, за чаем, в ожидании начала лекции.

У Евгения Гаврилина (псевд. Лесс Нилберг) в представленных текстах главное переживание — время, а главный орган — глаза. Время проникает через глаза, в глазах существуют память и представление:

«находить осколки писем застрявшие

в памяти глаз»

и

«луна за стеклом балкона

в расфокусе.

<…>

в дыхании. в выдохе на

ударе секундной стрелки»[3]

В цикле «Несколько отрывков из прожитой жизни. Памяти Лесса Нилберга» в каждом отрывке, кроме второго, глаза принадлежат не совсем собеседнику, они — внешние, чужие:

«из моих глаз

ты смотришь слезой»,

«и снег превращается

в слёзы на другой стороне

глаз»[4]

Кажется, что Лесс Нилберг владеет тайной строгой и прямой нежности, как рыцарь, играющий с котенком. Чему с повышенной степенью духовной откровенности созвучна подборка Нурии Гайнутдиновой. С первого стихотворения задается общая интонация, не ослабевающая до последнего: «тихая твоя радость бережность осиновая спасение»[5]. Вся подборка существует в пределах восхищения чудом. Это осторожное восхищение, аккуратная попытка не спугнуть колебаниями поверхности бытия его необъяснимое существование:

«тихо – тихо

бережно – бережно

нежно – нежно»

В строфах Нурии происходит возвращение к древней лирике, атмосфере псалмов Давида или суфийской поэзии. Строчки из этих подборок можно зашивать в подол свитшота, как оберег, или носить на шее в коробке́.

Обережная культура является частью народной религии. Она — в той простоте восприятия священного, как переходящего, гомеопатического свойства. Обереги — это заговоры, закрепленные в веществе.

Настоящие заговоры пробрались в поэзию «Осенней школы» через подборки Александры Мишаниной и Полины Ходорковской. Особенно явственно они проступают там, где в поэтику прорываются присказки, пестовки, скороговорки, — всё то, что обычно относят к фольклору материнства и детства. Обе поэтессы работают с детством, возрастом, который приносит человеку и базовую защищенность, и первые страхи. Надо отметить, что работа над детским способом разрешения всех конфликтов «мирись, мирись, мирись» относится к работе на одном семинаре, и именно подходы к вшиванию идентичных элементов в текст позволяют подсветить их различия. Обе поэтессы — сказочницы. Так, у Полины среди прочих волшебных существ своего близнеца находит черепаха, живущая в Библиотеке поэзии. Но в обращении к детству Полина Ходорковская работает с цветными и живыми воспоминаниями, которые так сильны, что трава ощущается ярче, а воздух — свежее:

«мы станем понемногу отлеплять

шестиконечные фигуры

мокрые лучи

морские ласточки

из точки большого наблюдаемого времени

равняя слух на клёкот здешних птиц

искать в траве уменьшенные копии

знакомого колодца»[6]

Александра Мишанина говорит о детстве, которое отстоит от нее во времени, смотрит на условные черно-белые снимки, хотя, вряд ли действительные фотографии детства сейчас такие. Потускневшее прошлое, до которого не дотянуться, отплывает всё дальше, как будто за границу века:

«на солнце смотрю сквозь фантик

конфеты „Васильки“,

вижу каждую смятую жилку,

а язык мне говорит: это так невкусно

фантик вырывается ветром,

кружится-кружится,

а упав на землю,

глядит в гранитное

исчезающее лицо человека»[7]

Иван Сорокин смотрит так на настоящее. Оно существует за плексигласом, с которым мы успели сродниться за ковидные времена:

«доступность развлечений по витринам

кривую качества услуг

блестят сегменты сочленений

щуришься

но разглядеть не успеваешь»[8]

Его отстраненность не равна бесчувственности: она эмоциональна, но издалека, в приглушенности. Происходящее, наблюдаемое здесь и сейчас существует во временно́м постоянстве. Оно такое есть и будет. «Москвич» — машина и москвич человек, Марс — планета и лазертаг, «птица задохнулась не сегодня» — и мир в целом уже отпечатан где-то. Всё, что остается поэту, — стоять за стеклом, наблюдать, как мир движется вокруг него, предстает то в виде Тверской, то Балашихой, то засором:

«с утра был мутный цвет засора

я вызвал техников

и сидя на коленях ждал

пока почистят

я подмечал как постарели лица

в отраженья рябь».

Выделяется среди остальных, пишущий совершенно иначе, существующий в другом пространстве в первую очередь на формальном уровне Кир Неброский. Его подборка, как и каждое стихотворение в отдельности, не позволяют говорить о внутренней цельности авторского языка. Проскальзывая через строки, можно зацепиться за удачные слова и работающие образы:

«В полумхе

полутьмы

горемычный свет»

или:

«одежда земли на веревке морей»

В его поэзии, мимикрирующей под певца баллад, слышен сильный поэтический голос, ищущий наиболее удобный для автора способ артикулировать собственную мысль.

Завершить этот краткий и весьма пристрастный обзор будет логично обращением к произведениям одного из лекторов осенней школы, Петра Кочеткова. Кажется, что в них присутствуют элементы всего, что так или иначе нащупывается у упоминаемых выше поэтов: обилие библейских отсылок (неотвратимость контекста христианской культуры), работа с памятью и временем, фотофиксация. Немногословная, но очень насыщенная поэтика, в которой, при всей вариативности форм, существует одна тональность речи, один звук. Это звук буквального пространства, разговора напрямую, это ясность повествования:

«Неопалим куст

горения

печали

Но

необратимо

Тление

впечатления

в печати»[9]

Хотя в программе школы был запланирован всего один семинар, некоторым преподавателям и участникам понадобилось больше времени на то, чтобы завершить обсуждения. Группа семинаристов Ники Третьяк встречалась еще раз перед заключительными чтениями, а группа Ростислава Русакова превратилась в регулярные встречи на площадке Библиотеки поэзии с поэтическими практиками.

05.02.2024

[1] Чемпионат поэзии им. Владимира Маяковского. Москва см.: Чемпионат поэзии им. Маяковского (poetlib.ru)

Петербург см.: Чемпионат поэзии (majakovsky.ru)

[2] Подробнее см.: Поэтические интенсивы (poetlib.ru) (дата обращения: 30.01.2024).

[3] Евгений Гаврилин. В ожидании узнавания // Полутона. — URL: Евгений Гаврилин — в ожидании узнавания — полутона (polutona.ru)

[4] Евгений Гаврилин. Несколько отрывков из прожитой жизни. Памяти Лесса Нилберга // НАТЕ. — URL: Несколько отрывков из прожитой жизни — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[5] Нурия Гайнутдинова. Невидимое присутствие // НАТЕ. — URL: Невидимое присутствие — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[6] Полина Ходорковская. Частности рождения // НАТЕ. — URL: частности рождения — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[7] Александра Мишанина. Я мирюсь // НАТЕ. — URL: Я мирюсь — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[8] Иван Сорокин. Между моей водой твоей воды // НАТЕ. — URL: Между моей водой твоей воды — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[9] Петр Кочетков. голод-взгляд // НАТЕ. — URL: голод-взгляд — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Сообщение Расходящиеся лучи появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Лист бумаги на столе мало-помалу покрывался таинственными знаками. Синие граффити похожи были на идиотские переводнушки, популярные когда-то у школьников, и почему-то я вспомнил, как мы познакомились с Таней: я увидел на ее плече страшного синего дракона, пожирающего земной шар, и спросил, что это может означать? «Конец света, — серьезно ответила она. — Скоро всё кончится, а мы так ничего и не успеем».

Развинтив наконец ручку, я попробовал успокоиться.

Какой еще конец света, думал я. Просто очередная гнусная подстава от начальства. И опять в мое дежурство.

Рабочий телефон молчал. Но сводки из Москвы продолжали приходить, и в углу правого монитора по-прежнему мигали угрожающие символы. Пока что информацию не удавалось обработать ни в одной прогнозной программе — ни в GIS Meteo, ни в UniMAS.

Последние данные были неприятными. Силовые линии магнитных полей словно взбесились. Интересные вещи происходили с атмосферным давлением. Даже приливы сбились с графика. Ничего подобного не происходило за всю историю наблюдений.

Я скомкал испорченный лист и выбросил в корзинку.

Судя по ленте новостей, по городу уже ползли туманные слухи. Ждали штормового предупреждения, которого всё не было — разумеется, не было, потому что объявить его должен не кто иной, как я, синоптик Кирилл Латенко, отсюда, из регионального филиала Гидрометцентра. А я вместо этого раскачивался в кресле, ждал неизвестно чего и разрисовывал бумагу абстрактными узорами.

А еще пытался написать письмо своей девушке.

Мы решили расстаться накануне, но до сих пор обменивались никому не нужными упреками в мессенджере.

Я уже знал, как закончить: «Не прощаемся. Твой Кирилл». Или что-нибудь в этом роде.

Но отчего-то все никак не мог решиться.

«Ты здесь?» — пришло сразу два сообщения в закрытом чате. Приятели из Универа тоже сидели на дежурстве.

Вместо ответа я разослал им смайлики. Но они не успокоились.

Volos: увидимся в аду?

Gabrielsson: ппц, начальство уже на телефон не отвечает.

KirLat: че, все так плохо?

Volos: просто никак

Gabrielsson: слыхал про аномалии со временем?

KirLat: нет.

Gabrielsson: услышишь. со временем

Volos: нажми End + Enter, и настанет конец света. шутка. только что прислали

Gabrielsson: все смеются.

Вздохнув, я поднялся из-за стола. Выглянул в окно.

Малиновое зарево разливалось над северными новостройками: такое я видел однажды в экспедиции на Крайнем Севере. Закату полагалось быть несколько западнее; он там и был пару часов назад, был, но не закончился. Поляризованный воздух сделался цветным. Это зрелище завораживало.

На столе завибрировал телефон. Не отрывая взгляда от неба, я коснулся пальцем экрана.

— Кирюх, ты в окно смотришь? — кричал Вовчик Гаврилов. — Мурманск помнишь?

— Помню, — отозвался я. — Погоди. А что еще за аномалии со временем?

— В интернете люди жалуются. У кого часы механические, стрелки зависают. Может, намагнитились?

— Не знаю, — сказал я. — У меня кварцевые.

Северное сияние за окном вспыхнуло несколько раз и вдруг погасло, словно кто-то оборвал провод на новогодней гирлянде. Небо осталось черным, как чернила, и даже звезды (показалось мне со страху) куда-то пропали.

Мне было не по себе.

Странно, думал я. Меня же учили многим умным вещам. Я знаю, откуда приходят циклоны и как рождаются торнадо, я могу рассчитать энергию столкновения атмосферных фронтов, и я не выключаю телевизор в грозу, как моя бабка (а она в это время поминала, смущаясь, свою бабку и еще какого-то Илью-пророка). И я не верю в конец света. Ну, разве что в локальный blackout.

И все же я гляжу в темное небо, и мне страшно.

Что там Власов написал? Нажми End + Enter, и всё кончится?

Попробовать?

Я вздрогнул. Часы в углу экрана показывали 23:59.

«Я не боюсь, — подумал я почти вслух. — Смешно бояться клавиши End. Глупо бояться грозы. Просто я не хочу… отсылать Таньке письмо».

Подумав так, я для чего-то облизнул губы, задержал дыхание и мягко опустил пальцы на клавиатуру.

* * *

Солнечный свет ослепил меня на мгновение, и я прикрыл глаза ладонью. Впрочем, вокруг стояла тишина, разве что птички чирикали где-то поблизости.

Я осторожно взглянул из-под руки.

Оказывается, я сидел на поросшем травой откосе. Передо мной текла речка, а за ней громоздились высотные дома незнакомой архитектуры: каждое было похоже на длинную сверкающую кукурузину, и все они вместе тянулись к небу, и легкие облачка цеплялись за их вершины. «Нихрена себе», — пробормотал я.

Речка была мне знакома. Это был неширокий приток Невы, разделявшейся в этом месте на несколько островов, где располагаются парки и аттракционы.

Но кое-что изменилось.

На островах высились дома, и транспортный виадук на бетонных ножках по широкой дуге огибал эти кварталы. По магистрали сплошным потоком неслись разноцветные машины.

А воробьи скакали и верещали в кустах за моей спиной. Вокруг не видно было ни души. Солнце светило по-полуденному, и кучевые облачка равномерно ползли на северо-запад: легкий ветерок (ЮВВ, 4 м/c) не собирался меняться, обещая ясный день.

Если это и был сон, то я ничего не имел против.

Поднявшись на ноги, я отряхнул джинсы от приставших травинок. Это были странные джинсы (я даже не был уверен, что им все еще подходит это имя). Они довольно тесно облегали ноги, мало того: они изменялись на глазах, подстраиваясь точно по фигуре. Спортивные тапочки на моих ногах я тоже не знал, как назвать; пусть будут кроссовки, — подумал я, и они как-то сразу приняли завершенную форму. В общем, с окружающей реальностью всё было очень непросто.

Я сунул руку в карман. И вытащил… смартфон? Коммуникатор? Не знаю. Продукт новых технологий приятно ложился в ладонь и тоже как будто бы изменял форму. Я порадовался нескольким знакомым символам на экране, как турист, зашедший в чайна-таун, радуется надписи «кока-кола». Я тронул одну иконку. В ушах что-то пискнуло.

— Добрый день, Кирилл, — послышался в ушах бесстрастный голос.

— А какой сегодня день? — спросил я наудачу.

Сухая справка заставила меня призадуматься. Это был день… ну, одним словом, день, довольно важный для меня, и для моей девушки, той самой, которой я писал последнее письмо, да так и не закончил.

— Минуточку… а год? — спросил я. — Какой сейчас год?

Голос ответил.

Куда-то исчезло целых пятьдесят лет. Можно было верить или не верить, но вокруг и вправду было самое настоящее будущее.

Не зная, о чем еще спросить, я огляделся по сторонам. И тут мое сердце сжалось. Чуть тормознуло и застучало громче.

Там, за деревьями, я увидел знакомый домик с полосатым шаром на крыше и торчащие поодаль антенны с датчиками ветра. Это был наш старый метеоцентр.

В ту последнюю ночь я сидел в кабинете на верхнем этаже. А на крыше мы загорали с ребятами, когда нечем было заняться. И иногда с Таней, но без ребят. И даже белыми ночами, когда у нас бывали совместные дежурства.

И вот теперь я видел этот дом, и этот полосатый шарик, словно забытый кем-то здесь, посреди незнакомого нового мира.

Спустя минуту я стоял у изгороди. Ворота были заперты, вывески не было. Рано я радовался: здание выглядело оставленным, если не заброшенным вовсе. Асфальтовый дворик никто не подметал, вероятно, уже лет пять, а площадка для запуска аэростатов вся пошла трещинами. Пожухлые прошлогодние листья гнили на газоне. Я только теперь заметил, что громадный полосатый шар на крыше (когда-то набитый аппаратурой) порядком облез и проржавел.

— Вот как, — пробормотал я.

Делать здесь было нечего. Я двинулся прочь по пустынной дорожке туда, где высились довольно старые с виду многоэтажные дома — в наше время этот кондоминиум только начинали строить, и назывался он то ли «Альфа Хаус», то ли «Омега», то ли еще как-то, не помню. Оба эти названия настроили меня на какой-то философский лад. При этом я совершенно не понимал, что мне предпринять дальше.

На лавочке у фонтана сидела старуха. Такая, как все старухи. В мешковатых брюках и обвисшей голубой кофте. Все старухи становятся такими, думал я. В любые времена. Даже когда за спиной высится небоскреб из стекла и картона, и фонтан шумит, и хорошо одетые дети резвятся неподалеку.

В задумчивости я присел рядом.

— А не подскажете, — вежливо обратился я к старухе, — давно ли метеоцентр закрылся? Здесь ведь был метеоцентр, я помню.

Она повернулась ко мне, и в ее потухших глазах блеснуло что-то — слезы? Или просто проблеск мысли?

— Ты так странно говоришь, — произнесла старуха. — Так странно, как будто…

— Да вроде нормально говорю, — удивился я. — А что не так?

— Скажи еще что-нибудь, — попросила старуха. — Так говорили мои друзья когда-то. В молодости.

Я хлопал глазами. У нее были друзья? Ах, ну да, конечно. Пятьдесят лет назад ей было как мне теперь.

— Ну, я как бы даже не знаю, — пробормотал я, смутившись. — Я вообще-то узнать хотел про метеоцентр. Я там… ну, в общем… у меня там родственники работали.

— Метеоцентр, да, — проскрипела вдруг старуха. — Этот давно закрыт. Говорят, законсервирован. Он теперь не нужен. Никто никому не нужен.

Поднимаясь со скамейки, я старался не смотреть ей в глаза. На душе было тяжело, не знаю почему. Я все еще сжимал в руке гибкий смартфон: он еле слышно пискнул, напоминая о себе. «Домой», — сказал я тихо. Он назвал адрес; название улицы мне не говорило ни о чем. «Такси?» — бесстрастно предложил спикер. Я подтвердил запрос.

Желтый автомобиль притормозил рядом. Я взялся за ручку, и дверь отворилась. Водителя в автомобиле не было. Я даже не удивился. Оглянулся в последний раз и увидел, что старуха по-прежнему сидит на скамейке, глядя прямо перед собой.

Как обычно, скорость успокоила меня. Я прильнул к стеклу. Перемахнув через старый мост, автомобиль влетел на виадук и понесся на север. Минут через десять он съехал с магистрали на незнакомую мне улицу, притормозил и нырнул в подземный гараж.

Капсула лифта подняла меня на двадцать второй уровень. Волнуясь, я шел по пустынному коридору мимо бесконечного ряда дверей. Возле нужной двери навигатор пискнул.

Войдя внутрь, я слегка охренел. Оказалось, что у меня шикарная квартира-студия, с панорамным стеклом, хотя и без балкона (я не сразу догадался, что выпуклое окно во всю стену может уползать вверх, как прозрачная крыша автомобиля, и тогда вся комната превращается как будто бы в громадную открытую сцену). Здесь не было особенной мебели, и в шкафу не нашлось ни единой книжки, зато из окна открывался замечательный вид на залитый солнцем город. Окна небоскребов на том берегу Невы сияли и переливались всеми цветами радуги, а далеко на западе, за кольцевой магистралью и за зеленым массивом какого-то парка, расстилалось море — гораздо дальше, чем в наше время.

На зеркальном дисплее над столом уже давно мигал какой-то символ, похожий на крохотный дорожный знак «кирпич».

— Что еще им нужно? — спросил я вслух.

Экран засветился: система требовала авторизации пользователя. Подумав, я приложил к датчику свой новый смартфон. Как в старых американских фильмах, по экрану побежали строчки.

Теперь я знал, кто я.

Мое имя осталось прежним, фамилия тоже. К году рождения (как мне показалось, после некоторого раздумья) система прибавила полсотни лет. С объемной фотографии на меня смотрел я сам, подозрительно свежий, словно невидимые сенсоры только что отсканировали мое лицо.

У меня даже нашлась кое-какая биография. Школа, университет. Активизировав последнюю ссылку, я обнаружил, что учился довольно неплохо. Когда-то это было правдой. Я был далеко не худшим студентом на кафедре метеорологии и теории климата.

Кое-что было не таким приятным. О моей личной жизни досье молчало; ни семьи, ни детей, ни родных. Адрес регистрации был здешний. Более того, апартаменты в этом отеле были зарезервированы на мое имя не ранее, чем сегодня. А до этого я вроде как и не жил вовсе…

Что все это могло означать?

Время и вправду кончилось. Правильнее сказать, окончилось и началось сначала. Вот только моя миссия в этом новом времени была неясна даже мне самому. Что-то должно было случиться, и оставалось дождаться всплывающих подсказок.

Кажется, одну я уже получил.

Присев на краешек кровати, я вертел в руках персональную карточку. Последняя строчка моего досье нисколько не удивила меня. Там, где в анкетах этого странного будущего принято было писать профессию, у меня значилось всего одно слово: «синоптик». Также там был короткий адрес: ЦУП, южная развязка, Пулково.

И сегодня, ровно в четыре часа пополудни, мне надлежало приступить к работе.

*  *  *

Пройдя вдоль длинного высокого забора, я наконец отыскал вход. С любопытством рассмотрел вывеску. Нет, я вполне мог предполагать, что лет через пятьдесят люди откажутся от краткосрочных прогнозов погодных явлений и вплотную займутся регулярным менеджментом, как в наши дни управляют какими-нибудь транспортными потоками, — и все же название «Центр Управления Погодой» немного резало глаз. Зато напоминало что-то космическое.

Девушка в строгом деловом костюме уже шла мне навстречу. Она приветливо помахала мне рукой.

— Кирилл Латенко — это вы? — спросила она.

Я даже не успел ответить, как девушка сделала странную вещь: вытащила из кармашка тоненький смартфон, не слишком-то похожий на мой, и что-то шепнула, обращаясь к нему, а не ко мне.

Или всё же ко мне? «Здравствуйте, уважаемый новый сотрудник, — раздался в ушах приятный голос. — Меня зовут Лидия Клинских, я менеджер по персоналу. Позвольте провести для вас краткую презентацию и ввести в курс дела. Буквально через минуту вас подключат к единой базе данных Центра Управления Погодой, что позволит автоматически определить ваш участок ответственности. Напоминаем, что в ваши обязанности входит консультирование заказчика по вопросам приобретения расширенных погодных пакетов, а также постпродажный сервис и абонентское обслуживание. На протяжении испытательного срока вашим куратором будет опытный менеджер отдела продаж».

Я слушал эту ахинею, выпучив глаза. Взглянув на меня, девушка чуть заметно усмехнулась и остановила спикер:

— Вам что-то неясно, Кирилл Латенко? Вы будете работать в корпоративном отделе. Клиенты — юридические лица. Руководитель отдела — Макс Раевский. Какие-то вопросы?

Вживую она говорила не лучше, чем ее спикер. Как-то автоматически и с непривычной артикуляцией. Кажется, я начинал понимать, о чем толковала та старуха.

«Офисные зомби, — подумал я. — Да еще и погодой торгуют».

— Вас можно звать Лидой? — поинтересовался я у девушки. — Или обязательно Лидией?

Чуть нахмурившись, она все же ответила любезно:

— Все верно. Лида. Если нужно, выходите в личку… Кирилл.

«Ну, в личку — это я хотя бы понимаю, — подумал я. — Но как же тут всё запущено».

Макс Раевский оказался дорого одетым молодым человеком ненамного старше меня. Не знаю почему, он не был мне противен, хоть и стал моим начальником. Его манера вести себя отличалась от принятой здесь, и даже слишком отличалась. Он сразу перешел на «ты» (я удивился). Все же я немного адаптирую его речь, чтобы стало понятнее.

— В нашей науке, Кир, вообще все непросто, — говорил он, развалившись в кожаном кресле и поигрывая носком ботинка. — Я ведь изучал историю вопроса. Когда-то, лет пятьдесят назад, синоптики могли делать разве что прогнозы. Среднесрочные и краткосрочные. И еще готовили сводки погоды для общего пользования… онлайн-карты осадков. Шли на поводу у природы, как тогда говорили. Я не очень понимаю такое выражение, но это неважно.

Я кивнул. Мой новый босс и вправду интересовался историей. На стене у него была прикреплена большая фотография нашего старого центра, там, на набережной.

— Станция теперь законсервирована, — сказал Макс Раевский, проследив за моим взглядом. — Давно хотели снести, но военные пока не разрешают.

Я пожал плечами.

— Да, это было грустное время, — согласился Макс. — Чем тогда коллеги занимались? Шарики запускали. Дождь в сентябре предсказывали. Постоянно выпрашивали дополнительное финансирование. Что называется, деньги на ветер… зато теперь всё иначе, — он улыбнулся и снова помахал в воздухе ботинком. — Теперь погодный бизнес поставлен на широкую ногу. Мы принимаем заказы на разработку локальных климатических зон с посуточной тарификацией, а также продаем фьючерсы по разным направлениям. Если миллионер покупает землю, почему он не может купить и воздух? Конечно, это дорого и технически сложно, и доступно не каждому. Но кто сказал, — тут он важно поднял палец, — что будущее наступит для всех?

— Понятно, — пробормотал я.

— А теперь слушай: скоро у нас будет мегаконтракт. Теперь уже можно об этом говорить. Коллеги из московского ЦУПа уже продали пакеты до самой Твери, только у нас осталось несколько пятен, и вот на этой неделе мы их закроем. Закроем все пространство между Питером и Москвой — понимаешь? Идеальный климат над каждым поместьем. Оставшиеся участки стремительно дорожают. Это прорыв в торговле недвижимостью. Представляешь, какие будут сборы? — он выдержал театральную паузу. — На одной абонентской плате мы сделаем миллионы. Мы называем этот проект — «Золотой Дождь», хе-хе… Как говорят у нас в рекламном отделе: подставь корму попутному ветру.

Я деликатно посмеялся вместе с ним. И только теперь заметил, что на подставке его полукруглого монитора прилеплен веселенький стикер: «Метеоризм не лечится». Стоит ли говорить, что на моем мониторе, пятьдесят лет назад, красовалась такая же?

*  *  *

В последующие дни я втянулся в работу. Изучал новые программы (в этом не было ничего сложного). На небольшом коптере облетал окрестности, наблюдая за работой климатических установок.

Иногда по вечерам я запирался в своем номере и пытался отыскать в сети кого-нибудь из нашего чата (отчего-то мне казалось, что это вполне реально). Конечно, я не мог никого найти. И должен сказать, что день ото дня делал это все реже и реже. К тому же эта Лидия, менеджер по персоналу, в личке оказалась вовсе не такой отмороженной, какой представлялась при нашей первой встрече.

Иногда под утро мне снилась Таня. И мое последнее недописанное письмо. Во сне я прокручивал перед глазами строку за строкой, и мне казалось, что вот-вот я найду самые нужные слова — но все не находил. И просыпался с тяжелым сердцем.

Не помню, что мне снилось в тот день, когда рванули климатические установки. Может, что-то и снилось. Потому что, когда на стене завопил и замигал панорамный дисплей, в моей голове еще вертелись какие-то картинки, одна другой тревожнее. Я вскочил с постели и прочел несколько слов, горящих на темном экране огненными буквами (это был экономичный режим коротких сообщений).

«Red alert, — сообщала служба безопасности. — Красный уровень тревоги. Срочно вернитесь на рабочее место».

Последние обрывки сна разлетелись. Схватив со стола спикер, я назвал номер… ну да, Лидии Клинских. И лишь затем Макса Раевского, своего непосредственного начальника. «Что, что, — оборвал он мои вопросы. — П[…]ец всему, вот что. Катастрофа».

Спустившись в лифте (стекла в нем отчего-то запотели), я выбежал в холл и едва не упал, поскользнувшись на ступеньках. К счастью, желтый автомобиль уже ждал у подъезда. Навигатор включился, и мы понеслись в Пулково.

Была глубокая ночь, уже по-июльски темная, и окна многоэтажных домов оставались темными тоже, лишь кое-где за разноцветными шторами включились тревожные огни: здесь жили те, кому по роду службы полагалось быть в курсе. Или те, кто собирался на работу в утреннюю смену. Они еще не знали, что их работа никому не понадобится.

Потому что ледяной туман уже опускался на город. Если верить цифрам на дисплее, за бортом уже было минус семь при относительной влажности свыше девяноста. Зеленые листья деревьев покрывались инеем. В мертвенном свете фонарей плясали снежинки. Стекла такси обмерзали на глазах, и тогда невозмутимый компьютер включил отопление. На обледеневшей трассе машину заносило: чуть позже, оценив обстановку, система запустила управляемый полный привод.

На Садовой мы притормозили, и взволнованная Лида села рядом.

— Что случилось, Кир? — спросила она. — Что взорвалось? Я же в этом ничего не понимаю. И почему так холодно?

— Успокойся, — я взял ее за руку. — Все будет в порядке.

Мне не хотелось рассказывать ей обо всем. Да я и сам половины не понял. Я знал только, что сразу у нескольких климатических установок в одной цепи по каким-то причинам нарушилась герметичность. Управляющий сигнал со спутника был потерян, и вскоре после этого установки превысили расчетную мощность и одна за другой разлетелись на куски; при этом произошли гигантские и неконтролируемые выбросы реагента. Эффект был примерно таким же, как если выпустить из баллона жидкий азот. В результате состав атмосферы в верхних слоях резко изменился, и теперь это вредоносное облако постепенно оседало, вымораживая воздух на своем пути, и вот-вот должно было выпасть на землю в виде мокрого снега. Желтоватые снежинки летели, кружились и понемногу заметали трассу. Мне казалось, что я слышу, как они шипят под колесами, реагируя с водой и превращаясь в кислоту.

Я не стал говорить Лиде, что при взрыве установок погибло несколько десятков человек из числа обслуживающего персонала. Точнее сказать, они мгновенно растворились и превратились в пар.

Мороз крепчал. Желтая снежная крупа сыпалась на лобовое стекло, но щетки пока справлялись. Краем глаза я углядел на дисплее температуру окружающего воздуха. Минус пятнадцать.

Дверцы такси захлопнулись, и мы, спотыкаясь, бросились бежать вдоль забора к проходной. Лида дрожала от холода, и я обнял ее — и в таком виде мы показались в холле, где уже собрались все ребята, или почти все, за исключением Макса.

— Перенапряглись, — шепнул мне Борис, парень из технического отдела. — Подключили лишние мощности. А фидеры были заблокированы. Понял? Вот всё и рвануло.

Он был бледен. И говорил кратко и жестко, без мерзкого офисного сленга. Я вспомнил, что именно он вместе с бригадой технарей должен был с утра инспектировать те самые климат-установки. Ночная вахта так и не дождалась смены. А ведь могла и дождаться.

— У меня дочка болеет. Я не успел, — оправдывался теперь Борька, хотя никто и не думал его упрекать.

Люди расселись по диванам и креслам, столам и подоконникам (на пластиковых стеклах уже нарисовались небывалые сказочные узоры). Ждали начальства, и не было начальства. Наконец дверь отворилась, и вошел Макс Раевский, румяно-бледный с мороза и почему-то прятавший нос в модный шерстяной шарф.

— Уже нужны респираторы, — сообщил он вместо приветствия.

— Скоро скафандры будут нужны, — проговорил Борька мрачно. — В воздухе соляная кислота плюс азотная. Почти как царская водка — знаете? Только в виде взвеси.

— Замечательно, — отозвался Макс. Он брезгливо рассматривал шарф.

— И, если я не ошибаюсь, там в одной из реакций выделяется водород. Скоро будет не атмосфера, а гремучая смесь.

Далекие раскаты грома послышались откуда-то с запада; окна осветились, и снежные узоры на стеклах засияли по-новогоднему, разве что никто не спешил разливать шампанское. Спустя несколько секунд содрогнулась земля, а взрывы сменились словно бы артиллерийской канонадой. Когда утихла и она, кто-то за моей спиной явственно выматерился. А мне почему-то стало спокойнее. Точнее — не так страшно.

— Что же делать? — спросила Лида.

— Персонал сокращать, — неуместно пошутил Макс. — Кстати, чтоб вы не удивлялись: Перескочин и Лившиц оба по делам в Казахстане. По официальной версии, — не удержался он. — Так что на них особо не рассчитываем.

Перескочин и Лившиц были большими руководителями. Настолько большими, что я еще ни разу не встречал в офисе ни того, ни другого.

— В Казахста-ане? — промычал кто-то сзади. — А в Мурманск они не хотят?

— МЧС в курсе наших дел, — продолжал Макс Раевский. — Готовы выслать подкрепление. Только они от нас требуют консультаций. Каких? Я ума не приложу. Мы же тут всё-таки продажники. А технари сюда еще не факт, что доедут…

— Нету больше технарей, — тихо сказал Борис. — Я хотел раньше сказать… нету никого. Бригада ведь с вечера туда вылетела. Отметить запуск, ну и так далее. Один я остался, у меня дочка болеет.

Макс помолчал. Потом сказал:

— Ну, тогда всё.

— Может, нам тоже… в Казахстан? — спросил кто-то, кто стоял за моей спиной.

— Ответ отрицательный.

— Можно попробовать распылить ингибитор, — предложил Борис. — Реакция замедлится. А может, и вовсе остановится. Но это надо весь район облететь.

— Самолеты сегодня плохо летают, — процедил Макс. — В основном сверху вниз.

— Или, наоборот, ускорить реакцию, — Борис как будто разговаривал сам с собой. — Вбросить катализатор и локализовать процесс в одной точке. Там поначалу возникнет область низкого давления. Вроде такой воронки. И это гребаное облако само туда втянется. А потом…

— Да, что потом? — спросил Максим.

— Трудно сказать. Будет большой выброс энергии. Но все же локальный.

Всё это время я сидел, примостившись на спинке довольно мягкого кресла, и разглядывал затылок Лидии Клинских, менеджера по персоналу. Она, со своими светлыми локонами, казалась такой беззащитной, будто было ей лет пятнадцать, и она впервые сбежала из дома, и попала в такую вот дурную компанию… Удивительно, но Лида чем-то неуловимым напоминала мою девушку.

— Кажется, я знаю, что надо делать, — услышал я собственный голос.

Все посмотрели на меня, и даже Лида обернулась. Я откашлялся и спросил:

— Сколько у нас времени?

— До утра, Кирюх, — серьезно сказал Борис. — Солнце взойдет — как бы это всё не сдетонировало на хрен.

— Та-ак, — протянул Раевский. — Перспективы радужные. А что ты задумал?

— Я пока не уверен, — честно сказал я. — В наше вр… в общем, есть одна старинная штука. Может, и получится. Только вот что, Максим… надо будет взломать старую метеостанцию.

Лида поглядела на меня. Борька покачал головой. И только Максим Раевский медлил и не говорил ничего.

— Ладно, — сказал он затем. — Кто с нами поедет?

*  *  *

Окна старого метеоцентра кто-то заколотил фанерой. Тут было темно и страшно холодно. Кажется, даже холоднее, чем на улице.

Каким-то чудом электричество здесь не отключили. Грязные лампы дневного света, натужно гудя, моргали под потолком. Выбросив всякий хлам из стенного шкафа, я отыскал в самой глубине старый масляный радиатор. Воткнул вилку в розетку у самого плинтуса. Макс и Борька наблюдали за моими действиями с удивлением.

— И как ты здесь ориентируешься, — сказал мне Максим. — Я-то здесь бывал в детстве, так я и то ничего не помню.

— А зачем ты бывал здесь в детстве? — спросил я.

— Здесь моя бабка работала до самой пенсии. Она до сих пор иногда сюда приезжает. На скамеечке посидеть. А в это время ее по всему городу ищут.

Я отвернулся. Присел и потрогал радиатор: тот уже был теплым.

— Кирюх, хватит греться, — напомнил Борис. — Времени мало. Пошли искать твой аэростат.

Узкая железная лесенка вела в подвал. Там когда-то хранились баллоны с гелием и лежала свернутая оболочка нашего чудо-дирижабля. Он был невелик — в гондолу влезало всего двое людей и кое-какая аппаратура. И всё же это был самый настоящий воздушный корабль, с регулируемой газовой горелкой, позволявшей подниматься и опускаться, и с небольшим моторчиком.

Впрочем, летать нам было некуда. Наш план состоял в другом.

Тусклая лампочка осветила пыльные залежи барахла, среди которого обнаружилось немало знакомых мне предметов. На старых мониторах лежал сантиметровый слой пыли.

С одного я стер пыль пальцем. На его пластмассовом уголке кто-то когда-то приклеил забавный желтенький смайлик. Я подцепил его ногтем, и он остался в моей ладони.

— Вот, кажется, гелий, — сказал Борька, ворочая в углу тяжеленные стальные баллоны.

— Не взлетают. Может, пустые? — пошутил Максим.

Бронзовые вентили на баллонах были целы. Оболочку аэростата можно было заправить хоть сейчас. Оболочка эта (я знал) хранилась в ангаре. Очевидно, и там все осталось, как было. Это было очевидной удачей.

Мне было слегка не по себе, а может, просто знобило от холода?

— Понадобится килограмм двести реагента, — озабоченно сказал Борька. — Дирижабль столько выдержит?

— И больше поднимали.

— Да откуда ты все это знаешь? — спросил Борька. — Ты что, летал на нем?

Я промолчал. В свое время мы раз десять поднимали в воздух этот аэростат. Сказать по-честному, он был не особенно нужен: всю информацию о верхних слоях атмосферы мы получали с геостационарных спутников. Но иногда, по праздникам, мы не отказывали себе в удовольствии полетать над городом за казенный счет.

Кое-как я подключил гелиевые баллоны, и оболочка стала понемногу надуваться.

— Слушайте, — сказал тут Борька. — У нас в запасе часа два. А потом… как оно еще сложится.

Он полез в сумку. И вытащил литровую бутылку, а также сверток с какой-то закуской.

«И когда только успел, — подумал я. — Или жена собрала?»

— Я вообще-то захватил, чтобы наших помянуть, — признался Борис.

Макс кивнул.

Мы сидели вокруг электрической печки, грели руки и молчали. Аэростат поскрипывал, надуваясь. За стеною, далеко-далеко, завывали сирены.

Я внимательно глядел на этого Максима Раевского, на дорогие ботинки, в которых у него мерзли ноги — и зачем он только их надел? — на его тонкий осенний плащ и расползшийся от кислоты шарфик. Я уже говорил вам, что мы были примерно одного возраста? Почему-то сейчас я чувствовал себя куда взрослее его, гораздо взрослее. Я уже открыл было рот, чтобы сказать об этом (вероятно, я слегка опьянел), как вдруг он начал сам:

— Я давно хотел спросить у тебя, Кирилл. У меня есть такое ощущение, что мы когда-то уже встречались. Хотя я точно знаю, что это не так. Я ведь смотрел твой профайл.

— Мы не встречались, — сказал я спокойно.

— Да, конечно, — согласился он. — Но я все же хотел бы понять. Ты очень хороший синоптик, я это заметил, когда… ну, в общем, я видел, как ты работаешь со спутниковыми данными. И при этом ты не знаешь элементарных вещей. В первые дни точно не знал. Здесь что-то не так. Скажи, для чего тебя к нам прислали?

Я едва не вскрикнул, но удержался. Это стоило мне немалого труда.

— То есть… извини, конечно, — смутился Макс. — Я имел в виду — тебя ведь перевели из другого района, правда? Ты ведь недавно в Питере?

— Очень давно, — сказал я глухо. — Просто я… отсутствовал.

Тут Борька почему-то помотал головой, будто сомневался. Вслед за этим он снова потянулся за бутылкой и очень ловко разлил на троих.

Выпив, Макс долго молчал. Потом сказал упрямо:

— Нет, Кирилл. Если даже тебя к нам назначил лично Перескочин, я всё равно должен понять. Откуда ты знаешь про эту старую метеостанцию? Про аэростат? Ты все знал заранее?

— А может, он к нам с проверкой из Москвы? — Борька поставил бутылку на пол. — А мы-то, дураки, ему все рассказываем про наш бардак? А, Максим Сергеевич?

— Ну, если это так, — Макс говорил негромко, глядя мне прямо в глаза. — Если это так… ты, Кирилл Латенко, сейчас встанешь и уедешь отсюда. Ты поедешь домой и забудешь всё, о чем мы здесь говорили. А насчет аэростата… не беспокойся. Я все сделаю сам.

Он по-прежнему не сводил с меня пристального взгляда, будто ждал чего-то. Глаза у него были серые, холодные. В отца, отчего-то подумал я. Отца, значит, звали Сергеем.

А вслух сказал:

— Нет. Я не уеду. И поднимусь сам.

— Никакой он не проверяющий, — сказал Борька обрадованно. Максим метнул на него сердитый взгляд.

— Извини, Кир, — сказал он. — Никуда ты не полетишь. Я полечу. Не Бориса же посылать, у него дочка болеет. А мне все равно за всех отвечать.

— Еще по одной? — предложил Борька. — А потом я пойду баллон менять.

Он был по-своему деликатен, этот Борис. И он-то лучше нас знал, что произойдет, когда реагент-катализатор распылится вокруг гондолы нашего дирижабля и вызовет неуправляемую химическую реакцию, затягивая в нее всё новые и новые ядовитые облака со всей округи. И как будет себя чувствовать человек в этой хрупкой титановой корзинке.

— Я поднимусь, Макс, — сказал я. — Я всё сделаю сам. Только не спорь. Ты ничего не понимаешь. И ты не справишься.

Он поднял глаза.

— Кто ты такой, Кир? — спросил он. — Скажи. Я никому не передам.

— Ты всё равно не поверишь.

— Я поверю. Я же чувствую: тут что-то необычное. Меня не обмануть.

Я всё еще колебался. Чего-то ждал. Может быть, какой-то подсказки.

— Моего деда тоже звали Кириллом, — тихо сказал Макс. И умолк.

Молчал и я.

— Я его не знал совсем, — продолжал он. — Бабка про него мало что рассказывала. А отец говорил, что он уехал в экспедицию и не вернулся. Я не верил, конечно.

Я молчал.

— Бабка только проговорилась однажды, что они с ним работали на одной станции, — еще тише произнес Макс. — Вот на этой станции.

Я молчал. Только глаза закрыл.

— Кир, — позвал Максим. — Тебе плохо?

Медленно я опустил руку в карман джинсов. И достал оттуда маленький забавный смайлик — наклейку.

«Да, Танька, — думал я. — Тогда я не дописал свое письмо. Я уехал в экспедицию и не вернулся».

— А это что? — спросил Макс, глядя на желтый смайлик.

— Так, глупости. Нашел там, в подвале.

Когда-то этот смайлик наклеил на монитор я. Я сам. Это был Танькин монитор, и мне хотелось ее порадовать.

С тех пор техника сильно обновилась. Но этот глупый желтый кружочек так и оставался на ее столе. Пока не был выброшен в подвал вместе с монитором.

— Что-то голова кружится, — сказал Макс.

Его лицо пошло красными пятнами. Зря он пил водку, подумал я.

— Мне нужно выйти, — пробормотал он. Как школьник.

— Туалет знаешь, где? — спросил я. — Там, налево по коридору, где красная лампочка.

— Я найду, — прошептал он. Едва не споткнулся. И скрылся за дверью.

— Что это с ним? — спросил Борис, возвращаясь. — Что-то я его никогда таким не видел.

— Выпил лишнего, — пояснил я.

Борька покивал.

— Там уже немного осталось, — сообщил он. — На час, не больше. Вы бы отдохнули немного. А я пока попробую капсулу утеплить. За бортом минус двадцать.

Покачав головой, я понял, что реальность очень даже существенно плывет перед глазами. Будто мы уже поднялись в небо на аэростате.

— А может, всё обойдется? — думал я. Кажется, вслух. — Может, ветер облака разгонит? Выйдем мы утром, а там всё кончилось. Снова лето, и птички поют.

Борька вздохнул и отвел взгляд.

— Мне жена звонила сейчас, — сказал он. — Они с дочкой тоже в подвале прячутся. А в городе паника. Желтый снег, — говорят, — желтый снег…

Вернулся Макс; его лицо горело лихорадочным румянцем, на губах блуждала улыбка.

— Странно, — произнес он. — О чем мы говорили? Ничего не помню.

Он утерся разъеденным кислотой шарфиком. Болезненно скривился.

— Ах, да, — сказал он. — У нас же там апоклип… апокалипсис. Просьба сохранять спокойствие. Пока Перескочина нет, я оформляю всем отпуск. В этот… э-э-э… Гринвич. После нашей победы.

*  *  *

Шар сносило к югу. Под нами проплывали бесформенные световые пятна и целые геометрические фигуры, в которых угадывались городские кварталы. Светало. Над рекой клубились облака пара. Капсула вертелась и раскачивалась на ветру, но мы все поднимались и поднимались.

— Может, пора? — крикнул Максим прямо мне в ухо.

— Не ори, — я пихнул его локтем. — Рано еще. Надо выше. Будем подниматься, пока можно.

Мы лежали рядом на дне гондолы, вцепившись в леера. Мы не глядели друг на друга. Я чувствовал, как он дрожит от холода. В конце концов, он был обыкновенным менеджером из будущего. Он никогда не поднимался в воздух на аэростате. Его жизнь была ровной и безопасной, как транспортный виадук, по которому он летел на своем модном джипе — всё в гору да в гору.

— Макс, — позвал я.

— Что?

— Зачем ты полетел? Как тебя твоя девушка отпустила?

— Мы расстались, — отрезал Макс.

Я догадывался, что он говорит правду. Он был настоящим сыном своего века. Без семьи, без детей, без привязанностей.

— А для чего тогда? — спросил я снова.

— Не знаю. Нужно же что-то сделать раз в жизни. Или хотя бы попытаться.

И он снова уткнулся в шарф.

Мне показалось, что я понимаю, о чем он хотел сказать.

Часто самый главный шанс дается человеку в первый и последний раз. Да еще так, чтобы никто этого не заметил. По-тихому, без пафоса. Без всякой надежды на чужую благодарность.

Вот так взять да и спасти мир. Кашляя и сморкаясь. Город проплывал под нами, безмолвный и безжизненный, в клочьях мертвенно-бледных облаков. Взглянув вверх, я испугался. Слой ядовитого тумана нависал над нами, похожий на грязное лоскутное одеяло — желтое с зеленым, какого-то мерзкого, сопливого цвета. Туман казался плотным, но я знал, что это иллюзия.

Внутри желтого облака стало трудно дышать.

— Давай, — крикнул я Максу. — Трави потихоньку.

Он не понял. Я помог ему открутить вентиль. Со своим баллоном сделал то же. Где-то внизу зашипел реагент, вырываясь сразу из двух шлангов.

Налетел порыв ветра, и тогда с окружающей реальностью тоже начали происходить трансформации: воздух завертелся и завихрился вокруг нас, и у меня закружилась голова. Казалось, гондола пляшет, как поплавок в бурлящем море, и у меня оставалась безумная надежда, что всё обойдется.

Пространство внизу свернулось в тугую воронку, словно из расплавленного металла. Было видно, как стенки этой воронки крутятся с бешеной скоростью, в центре — быстрее, по краям — медленнее. Катализатор начал действовать, и теперь реакция всё ширилась, требуя всё больше реагента, как костер требует все больше топлива. Еще немного — и всё зловредное химическое облако соберется в эту воронку, закрутится там и сгорит ко всем чертям.

Цепляясь за борта, Макс тоже поднялся на ноги.

— Всё будет хорошо! — крикнул он. — Ты всё правильно рассчитал! Перескочин с Лившицем — трусы и сволочи. А ты — мой друг. Понял?

— Понял, — отвечал я.

А что мне было еще ответить? Что я никак не могу быть его другом, потому что в этом времени, если по-честному, мне должно было стукнуть лет семьдесят пять, и мы должны были бы посиживать на одной скамеечке с его бабкой, которую когда-то… то есть, которую и теперь зовут Таней?

Нет. Пятьдесят лет назад я решил с ней расстаться, потому что она хотела ребенка от меня, а я боялся. Я был трусом и сволочью.

Глотнув ледяной воздух, я закашлялся. Вытер слезы кулаком.

— Смотри, — крикнул мне Макс. — Солнце восходит!

И правда: вокруг становилось все светлее. Восток заалел, и желтая муть стала отступать. Эта ночь тоже кончалась. Если бывает конец света, то бывает и его начало, почему-то пришло мне в голову. Что-то приближалось, что-то накатывалось на нас, и я чувствовал это, и Макс тоже.

— Сейчас всё кончится, — упавшим голосом сказал я. Но он расслышал — и крепче сжал мою руку, будто вдруг всё понял.

— Я не хочу, — сказал он. — Не уходи, Кирилл.

— Мы еще увидимся, Макс. Только всё будет по-другому. Это будет иное будущее, и в нем мы снова встретимся. И мы не будем делать ошибок, понимаешь?

— Да, но…

Он не успел договорить. Мгновенная вспышка заставила меня зажмуриться; горячий ветер налетел, мои пальцы разжались, и в это мгновение аэростат с треском лопнул, и всё распалось.

*  *  *

Когда я открыл глаза, в окне мерцало и переливалось всеми цветами северное сияние. Это было чертовски красиво. Это завораживало.

В углу монитора светилась иконка мессенджера.

Gabrielsson: слыхал про аномалии со временем?

KirLat: нет.

Gabrielsson: на работу никогда нет времени. это аномалия.

KirLat: смешно

Volos: нажми Home + Delete, и станешь бездомным. шутка. только что прислали

Gabrielsson: все смеются.

KirLat: иди в жопу.

«Таня», — набрал я в другом чате. И остановился.

«Таня, — решился я снова. — Я сейчас удалю последние сообщения. И у тебя тоже. Забудь, что в них было».

Я пошевелил пальцами в воздухе.

«Я тут подумал: когда у нас будет ребенок, назовем его Сергеем. Тебе нравится это имя?»

Вздохнув, я нажал на enter сразу двумя пальцами. Сообщение улетело по адресу.

Я отыскал на столе колпачок от ручки, аккуратно привинтил на место. Нарисовал смайлик на чистом листе бумаги. Предыдущий лист, густо изрисованный синими драконами, смял и кинул в корзинку.

Оставалось помочь Вовчику обработать входящие данные. А потом мы вместе пойдем к Власову пить пиво.

KirLat: я тут подумал если нажать End + Pause, конец света будет отложен.

Gabrielsson: я нажал. и ничего.

Volos: ого. уже работает

19.12.2023

Сообщение Ясный день, легкий ветер появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

* * *

как в земле хоронятся ледяные цветы

никогда не узнать

молодой мудрец

носит листочки от дверей к дверям и прибивает там

крошит зубами печати

врывается во внешнее сходство

комнаты и чертога Метатрона

метафоры

ты запутался, Оптимус,

заморгал слезу

вода

сокрушил ресницами

четверых

вошедших в пардéс

* * *

удобно ли держать коленями голову

тяжела голова мёртвого мальчика

он умер сегодня заново

обломилась веточка

мальчик утонул

удобно ли держать коленями голову

тяжела голова утопленника

полна водой

он умер сегодня заново

хлебнул степи

удобно ли держать голову коленями

тяжела голова

тело того тяжелей

повремени со слезами, выплачешь соль земли

никого не осталось, кто не в земле

удобно ли держать коленями

удобно ли

волосы — водоросли

руки в волосы проросли

(пере(р)убил

тонкое гончее молодое)

ветка ломается по волокнам, цепляется к волосам

тяжела ли теперь голова утопленника

тяжелы песочные следы по вискам

тяжела вина, не умер сам

* * *

вечер приходит в виде

сорока девяти вершин

чёрных серебряных синих

страшновато

они утыкаются в землю

тупыми носами

роют её ища

солнечного луча

с ноги на ногу

полупустые дома

тряхнут, укачивая малышей-жильцов

подмигивают угольками

сигарет на чёрных балконах

не ходи босиком

на средних фалангах мёрзнет жёлтая кожа

о бумажно-железный лист папиросной бумаги

* * *

кожа зеркала серебристая как Луна

стирает плоского человека

струпьями чёрными покрывая его лицо

из конца в конец исчезает по точкам

и в том существует

двойное событие

как щелчок по носу

звон в ушах

как зубная боль

грибные дожди прошли

простучали свою

погрибальную

так стучат и твои белые рисинки за щекой

если холодно быть нагой

не стой у зеркала

и пальцами не стучи в такт уходящим дождям

по сухим ключицам

ты уже осыпаешься там

за поверхностью ртутной пыли

в этом мире

нам ещё ходить

* * *

мухи вступают в интеркорсы за ухом

туда же вцепляется клещ

тянется передними лапками к мозгам

серый клубок нервных клеточек

дай обнять тебя моими длинными передними лапками

я поцелую тебя в ум

живой ты человек

вот оно — истинное познание Другого

дай прикоснуться к тому, где ты угадал запах горелого

где рождается мысль сказать

«кто-то разжёг костёр»

где рождается мысль не сказать

«я хочу быть костром, я хочу кричать искрами и гудеть изнутри,

хочу, чтоб меня боялись,

расползтись, захватить,

взлететь,

я тоже хочу до вечера умереть»

* * *

“shepherd, leave decoying”

Henry Purcell

go easy on me

il parle d’amour comme il parle de voiture

мы вошли в эту воду однажды

come unto me

сице желает к тебе душа моя

there was a secret code

скажи-скажи, когда вернёшься

глазки мои, где ж вы скрылись

был дружочек и тот начал забывать

ой ружице румяна

что ты рано зацвела

на крыле я спала, я крылом обняла

de moi pourquoi j’existerais

выходит среди нас ты был

historia de un amor

встань в районе двери

не выроню слезиночку

don’t you cry tonight

заиграю заиграю сам заплачу

there’s nobody here

it’s just you and me

under my umbrella

ладо

Лель мой

* * *

московский транспорт приветствует

голубя на остановке

седого бомжа, девочку с флейтой

голубь на остановке

останется

девочка с флейтой едет домой

сегодня суббота

сегодня надо сделать уроки на всю неделю

час-полтора на флейте,

наверное, что-то для специальности,

что-то к оркестру,

общее фортепиано, сольфеджио, хор — повторить

убраться в комнате, может,

получится выйти с подружками на площадку,

но только не поздно,

а может быть, только завтра

мама должна быть дома,

наверное, пишет,

наверное, будет сегодня семейный ужин,

может, счастливый час на диване,

под кино, Гарри Поттера или Шрека,

к папе бочком,

умыться, спать

московский транспорт тряхнул

флейта из рук к ногам

мужчины без места жительства

думает

до конечной

там подремать, пару часов в вестибюле,

завтра ещё прокачусь

голубя съем

* * *

чешуйки мартовского альбиноса-неба

скребут манифест лица

кажется, в этом есть что-то личное

кроме марионетки Крэга никому не пришедшее в голову

как сустав большого пальца

противопоставление внутреннего сгорания

в первой позиции

вывернись пахом вперёд

продавай остатки механической машины

в клюквенном диалоге любовного настроения занавесок со смертью Лоры

как теперь отнести себя на квадраты старообрядческого

старик, старик

куда ведёт, эта тропа

в некрасивой вселенной

не стану есть, не буду будить голодных

дрожь земли приводит в движение марионетку

к человеком руце простирающи, не имать помогающаго

Другой повернётся спиной и плюнет под ноги

самокрутку из стана Танеевских фуг

отражённую в талых стружках

* * *

высота десяти тысяч и копеек

сжимающая между грудью и позвоночником

раскачивает сердце из стороны в сторону

бом бом бом бом

маятник, а не мышца

рукой бы

влезла остановить

коченеющие мысли в сухом кислом тумане

авиакулинарии

жестяные баночки значат будущие пустоты

значат очередь в промежутке кресел

влияние отмирает

мир исключительно самостоятельный

единичный

красный

вельветовый в грязных пятнах

____

жидко смелого вещества

живо вынула

жадно выела

жалко верного

жалко слабого

__

хрипотой голоса задержались в ситцевой памяти

как пасхальная масса

вываренные комки

оседающие в полукруг ковша

ты читал стихи боковым лицом

стоя в третьем ряду иконостаса

по правильному складывая руки покорным рыцарским жестом

немыслимо, не воздевать

цаде, оранта

в верном требовании благодати

пророческий дар разлит и распространён

против правил игры с нулевой суммой

* * *

если автобусы это фантазия

они проходят мимо, как облака и птицы

они едят нас пачками на завтрак и на обед

и ведут переговоры с небесными консисториями

во мне содержится семь чинов

попроси и отдам тебе всех

я спрессую их почтовыми бандеролями на следующем повороте

если автобусы это эвтаназия

нам суждено задохнуться в одном из часов пик

в обнимку с авторитарным правителем, жующим салатные листья

на сиденье для инвалидов

15.06.2023

Сообщение Стихотворная подборка появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.