«Чагин» Евгения Водолазкина (М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2022)
«Это как кубики, говорю я детям. Человек выбирает их свободно и строит, что хочет, но Господу все они известны. И всякий раз возникает новая их комбинация…». Николай Иванович, ответственный за гражданскую оборону Центральной городской библиотеки, любит порой делиться со своими детьми сложными мыслями, как говорится, «о природе событий». Имена детей: Пётр, Павел и Анна. Они дети не столько Николая Ивановича, сколько его фантазии. Делает ли это их хуже обычных детей, делает ли это их вообще детьми необычными? Нет, «потому что фантазия — это тоже реальность. Реальность человеческого духа, а значит — и полноправная часть опыта».
Таких героев, как Николай Иванович, обычно называют ненадёжными рассказчиками. Он, герой в целом второстепенный, окончательно потерявший связь между реальностью и вымыслом, вплотную подходит к формулировке магистральной проблемы романа, из которой вычленяются другие, более очевидные: проблема соотношения реальности и вымысла, мечты и данности, памяти и забвения. Это и не проблема даже, не вопрос, а утверждение: Бог сохраняет всё. Осознание и понимание этого факта героями и является почвой для дальнейших рассуждений: «Если отвлечься от мимотекущего времени и сосредоточиться на вечности, то события — всегда. Лежат, словно на складе, — серые, или, скорее, лишенные цвета, в ожидании своего часа. Когда же приходит некий человек и делает свой выбор, они наливаются жизнью и цветом. Только так можно примирить свободу человеческого выбора и всеведение Господа. При таком положении дел одно другому не мешает»¹. «Окончательно потерявший связь между реальностью и вымыслом» Николай Иванович — возможно, не самое удачное определение. В контексте наших рассуждений он как раз-таки нащупал между ними связь, своеобразный коридор, который люди в своём уме обычно выпускают из виду. Глаз наш устроен таким образом, что видит событие только в момент соприкосновения с ним, событие воплощённое и окрашенное, а не покоящееся и бесцветное —то есть видит цвет, а не форму. Границы наших возможностей и принято считать нормальностью.
Как именно происходит воплощение события, приобретение им цвета? В том и дело, что происходит оно через нас, но словно не через нашу волю. Выражаясь философски, люди суть играющие в кубики дети Николая Ивановича… Звучит, прямо скажем, претенциозно, но выразить мысль иначе не представляется возможным: душа просит цветущей сложности. Хотя детям в некотором смысле проще: кубики, как правило, перед ними, в своём, как говорится, полном материальном воплощении, выбери подходящий, протяни руку — вот и вся твоя забота. Ясное дело, что какой-то из кубиков может заваляться где-то в тёмном углу, а он-то как раз и нужен, а его-то как раз и не видно. Человек тоже волен выбирать, но последствия своего выбора он никогда не знает. Подобное явление уподоблю кубикам в мешке, из которого нам необходимо вслепую их вытащить. Оставшиеся в мешке кубики-поступки, не выбранные нами, с заложенными внутри них последствиями и есть то, что мы относим к категории нереального. Но если чего-то нет или не было у нас в руках, не значит, что его нет вообще, нет в этом складе: Бог сохраняет всё.
Можно сказать, что для Бога нет вымысла и реальности, есть только воплощённые и невоплощённые события. Событие в цвете, во плоти — наша жизнь. То, что покоится у Бога, — тоже наша жизнь, оставшаяся навсегда в области «когда-то возможного». Но и она ведь наша? Как тогда понять, какая из них более реальна, не в бытовом, материальном смысле, а в смысле абсолютном? Мы никогда не можем быть уверены, погружая руку в мешок, что вытянем нужный нам кубик. Может, нужный, лучше всего для нашей игры подходящий остался нетронутым не по нашей, собственно, вине. Но разве только это движение руки нас определяет, коль скоро мы не знали о том, что в ней окажется? Об этом рассуждает и Чагин: «У меня возникло странное ощущение, <…> что события жизни человека не являются чем-то от него неотделимым. Я не могу толком выразить, но есть ведь случайные поступки? События, которые душе, ну, что ли не соответствуют? И тогда душа просит иных событий. И начинает вспоминать то, что с ней никогда не было»². Соответствовало ли предательство душе Чагина? Разумеется, нет. Если в первой части романа у читателя ещё закрадываются сомнения относительно честности главного героя, то по мере его раскрытия такие сомнения улетучиваются. Наша привычная установка, что человек — это сумма его поступков, оказывается по зрелом размышлении лишь упрощённой и удобной методикой оценки личности. И Водолазкин убедительно это доказывает. Доказывает это сам текст. Буду честна: этой методикой пользовалась и я, хотя внутреннее противоречие всегда было. По прочтении это противоречие снялось, хотя проще от этого не стало. Человек действительно нечто большее, чем сумма его поступков, несмотря на то, что ответственность за них остается. А сумма чего тогда? Обратимся к автору текста: «Я выскажу спорную мысль, но о человеке, среди прочего, нужно судить по его мечтам, по его вымыслу, потому что вымысел — это тоже опыт. Если судить о человеке только по делам или высказываниям, то нужно понимать, что он не всегда в этом реализуется, потому что на действии лежит проклятие бытия»³. Почти дословно эта мысль передается словами Чагина: «Ведь замысел человека — это самое точное его, человека, отражение. А на результате лежит проклятие реальности…»⁴.
Постепенное понимание этого обуславливает своеобразную метаморфозу Чагина: из хроникёра-бытописателя — автора дневника — он постепенно становится творцом — автором собственной поэмы. Дневник же поручает сжечь, так как «хотел другого итога». Этот другой итог и отразился в его поэме «Одиссей»: «В конце говорится о том, что они все-таки соединились и живут в доме на берегу Залива. Я был уверен, что это мечты наяву. Вернее, мечта настолько сильна, что стала для него явью. Но только для него…»⁵. Можно было сказать, что Чагин перешёл от летописания, от «называния и перечисления» к творчеству, от реальности — к вымыслу. Но невозможно отказаться от того, что потеряло свою самодостаточность: «Не всякая выдумка — ложь, и не всякая правда — реальность»⁶. Для Чагина его поэма была не менее правдива, чем дневник, а дневник — не менее фикционален, чем поэма.
«Любое творчество — это своего рода оправдание»⁷. Возможно, руководствуясь этим, Чагин и начал писать своё новое жизнеописание. Но ещё и потому, что слово, творчество может выступать детерминантом действительности, теургом: в начале было Слово. Николай Иванович, с которого мы и начали, тоже рассуждает подобным образом: «<…> если человек верит в красоту своей жизни, значит, он до нее дорастает, понимаете? И нет уже разницы между должным и сущим, и мысль человека, его фантазия становится истиной. Надо только искренне мыслить»⁸.
Стереть разницу между должным и сущим — только так возможно примириться с тем, что большая и, возможно, лучшая часть нашей жизни не проживается. Не проживается не по чьей-то вине, а просто потому, что что-то неизбежно остаётся в тени: из-за случайности, из-за недальновидности, из-за неопытности, но главное — просто потому, что сам факт выбора ограничивает возможности. Что-то невозвратимо исчезает. Осознание того, что наша жизнь не очерчивается только сущим, помогает «оплотить» оставшиеся нереализованными тени.
«Чагина» можно считать новой частью романа-реки, который, не планируя этого изначально, создаёт Евгений Водолазкин. Основной вопрос его кроется в определении уровня человеческой свободы в бытии, нашего места в нём: насколько мы вольны и насколько ограничены в окружающем пространстве-времени, что для нас память и что забвение, где границы реальности и вымысла. Имеет ли вообще всё это те очертания, в которых мы привыкли это видеть? Есть ли возможность вырваться за пределы тех установок, которые нам заданы изначально? И если заданы, то кем? Чаще всего — только нами.
«Чагин» вышел осенью 2022 года, и судя по всему, в него не успели в достаточной мере вчитаться. Часто случается так, что за кажущейся простотой стиля и интересным сюжетом читающий автоматически (знакомый всем автоматизм восприятия) упускает из вида то, зачем книга писалась. Выше — только заметки на полях, фиксация первого впечатления, анализ же «Чагина» требует более внимательного и более детального рассмотрения. Но кто-то считает иначе, это и ясно — последнее слово за читателем. Но всё же выскажусь. Человек устроен так, что перегруженный текст часто воспринимается как элитарный, а простота стиля вкупе с иронией заставляет скользить по страницам даже опытных читателей. Иначе невозможно объяснить отзывы некоторых авторитетных критиков о романе. Например: «»Чагин»— по всем формальным признакам действительно хороший роман. Проблема в том, что это роман в футляре — настолько герметичный, что о нем даже трудно что-то внятное рассказать. Прочитал его, отложил — и словно не было с тобой ничего». И далее: «Словом, дело не в содержании текста, не в какой-то там актуальности, которая ни один роман еще не делала лучше, чем он есть, — дело в его внутреннем устройстве»⁹. Откровенно говоря, на протяжении всей статьи претензии критика так и остаются туманными: то «Чагин» далёк от жизни, хотя актуальность ни один роман лучше не делала, то проблема в его внутреннем устройстве, хотя «Чагин» хороший роман «по всем формальным признакам». Словом, возникает ощущение, что критику просто хотелось прочитать совершенно другую книгу с другой темой и другого автора. Неясно, что для критика «живое» и «дышащее» и что мертво и бездыханно в этом тексте. Вывод, что новый роман похож на страуса, конечно, оригинален, но не совсем обоснован. Может, критика возмутило как раз то, на что стоит больше всего обратить внимание, — проблема вымысла, мечты и их соотношения с тем, что мы привыкли называть данностью. Но мы читаем не Чернышевского или Герцена, хотя они тоже особого рода оторванные от почвы романтики, а Водолазкина: тут нет цели вынести социальные проблемы на всеобщее обозрение и найти пути их решения, нет и точных ответов на все вопросы, даже вопросов, в сущности, нет — есть только то, что принято называть исканиями. Романы Водолазкина отзываются не на одно событие, не на отдельную политическую проблему: это не остросоциальная литература, не журналистика, не сатира. Если и возникает такая надобность быстрого реагирования, эффективнее написать статью или эссе. Художественная литература, даже если и берёт за основу сюжета частное явление, отзывается на всё сразу, так что при внимательном прочтении в ней можно найти больше социального, чем в журналистской хронике. Мы уже это видели в том же самом «Авиаторе». Хотя это изначально странная затея — предъявлять подобный запрос к тексту с очевидным неомодернистским уклоном. То есть запрос такой возможен, но есть и более продуктивные варианты его удовлетворения.
Прямо противоположного мнения придерживается Галина Юзефович: у неё текст, наоборот, слишком «живой», но ждали от него большего: «Человеческое измерение в новом романе Евгения Водолазкина превалирует, перетягивая на себя внимание читателя и отчетливо доминируя над всем остальным. И в этом, как уже говорилось выше, заключена и сила романа, и его слабость. Создать, оживить и выпустить в мир живого, человечного, вызывающего сострадание и симпатию героя — умение для писателя, спору нет, важнейшее, но при всем том базовое. Со времен «Лавра» Водолазкин приучил нас ждать от каждого следующего своего романа чего-то выходящего за рамки обязательной программы. В этот раз нашим ожиданиям сбыться не суждено»¹⁰.
Разумеется, есть и хорошие отзывы. Под «хорошим» подразумевается тот отзыв, автор которого вне зависимости от отношения к роману, стремится понять писателя и выразить цель написанного, ценность «текста в себе», а не свои требования к нему — во втором случае статья начинает говорить нам не о тексте, а о нереализованных желаниях отдельного критика. Статья же Т. Соловьевой, о которой идёт речь, апеллирует к «чистому» тексту, что делает ее ценной в филологическом смысле: «Основной его конфликт и главная трагедия — не в каких бы то ни было событиях. Это конфликт между тем, как сложилась жизнь, и как мечталось». И главное: «»Чагин» Евгения Водолазкина — совершенно отдельный и самостоятельный роман, который, однако, крепко держится смыслово и тематически за другие его книги. <…> Как получается, что темы, «разъятые, как труп», в каждой новой книге звучат по-новому, наверное, можно разобраться. Но не хочется: пусть в этом остаётся загадка и волшебство большой литературы <…>»¹¹.
Мне же кажется, что Водолазкин в «Чагине» вышел за рамки даже своей обязательной программы: он рассуждает теперь не только о времени и памяти — он переходит в области божественного замысла, по сути, открывает нам двери того самого божьего склада. Бог-кладовщик, возможно, один из самых незаметных героев книги, но Его роль стоит учитывать — роль вынесенного за скобки всеведущего «созерцающего ума». Герой Водолазкина всегда уникален, но всегда — человечен, даже слишком человечен. Перешагнуть пороги привычного восприятия действительности может даже ответственный по гражданской обороне сотрудник библиотеки, по чьей вине уж точно не только один Вельский попал в лагеря. Это, согласитесь, милосердно.
Примечания:
- Евгений Водолазкин. Чагин. — М., 2022. С. 236.
- Там же, С. 320.
- Евгений Водолазкин. «Мир переходит от приемлемых эпох к временам полного абсурда» / беседовала Д. Ефремова // Известия. 20 октября 2022. URL: https://iz.ru/1411926/daria-efremova/mir-perekhodit-ot-priemlemykh-epokh-k-vremenam-polnogo-absurda (дата обращения: 11.02.23).
- Водолазкин Е.Г. Чагин. — М., 2022. С. 306.
- Там же, С. 348.
- Там же, С. 337.
- Там же, С. 108.
- Там же, С 252.
- Андрей Мягков. Мнемонист в футляре // URL: https://gorky.media/reviews/mnemonist-v-futlyare/ (дата обращения: 11.02.23).
- Галина Юзефович. URL: https://meduza.io/feature/2022/11/05/chagin-roman-evgeniya-vodolazkina-o-cheloveke-s-absolyutnoy-pamyatyu-kotorogo-verbuet-kgb (дата обращения: 11.02.23).
- Татьяна Соловьева. Воображение о прошлом // URL: https://unost.org/authors/voobrazhenie-o-proshlom/ (дата обращения: 11.02.23).
Насуева Ада
11.02.2023