(Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2.)
Время летит, цивилизация растёт, человечество прогрессирует, но самым лучшим русскоязычным литературным критиком остаётся Виссарион Белинский. Появись он сейчас, скорее всего, даже его, неистового Виссариона, заткнули бы за пояс. А может, и он бы подстроился под современную культуру «общения» интеллигенции? Но кажется мне, Белинский находится вне каких-то туда и сюда фланирующих по эпохам правил человеческого общения, в наше время скакнувших в сторону безграничной свободы и безграничного духа так, право, внезапно, что начинает казаться, будто это какая-то далеко зашедшая шутка. Если так, то уже не смешно даже мне, а я люблю смеяться над ерундой, к великому своему прискорбию.
Всё бы хорошо, только и дух бывает духом падшим, а свобода — самодурной.
нет, Господи! в глазах завеса,
и я не превращусь в судью.
Поэтому перейду сразу к хорошему: критике М. Н. Айзенберга, которая меня сначала обрадовала, а потом — косвенным образом — заставила грустить. Всё действительно хорошее вызывает в конечном итоге необъяснимую грусть.
* * *
«Точка сопротивления» — статья Айзенберга о конкретизме, точнее говоря, о том, что он только в первом абзаце упомянул как конкретизм, далее к этому термину особенно не прикрепляясь. Для достраивания диалога ведь термин, как правило, не нужен, но из некоторой литературоведческой чистоплотности и грамотности (хотя, что удивительно, Айзенберг литературоведом не является, что ему нисколько не мешает сделать критическую статью не просто отпиской о насущном, а действительно тонким аналитическим опытом) он этот термин упоминает. Кстати сказать, в этом можно видеть и некую дань уважения тем, кто только хочет войти в историю вопроса, для чего необходимы некоторые формальные берега, от которых уже можно оттолкнуться в содержательные дали. Перенимая обычай, скажу, что конкретистами, согласно статье, называют «представителей Лианозовской группы: И. Холина, Г. Сапгира, Вс. Некрасова, реже Я. Сатуновского и М. Соковнина».
Далее Айзенберг пишет: «Любое однозначное определение “припечатывает” реального автора и делает разговор о нем увлекательно беспредметным»[1]. Мне нравится это «увлекательно беспредметным», так как чувствовалось оно и мною не раз и не два, но определения для этого чувства подходящего не находилось. Литературу невозможно разложить на составляющие, а если разложить даже, пропустить её всю через центрифугу, то что толку нам будет в этих продуктах противоестественной сепарации. Качественный анализ в конечном итоге служит для последующего синтеза, не более. Но я снова отвлекаюсь.
Так вот, Айзенберг в этом отношении хороший балансировщик: он избегает впадения в бесстрастный анализ частностей, при этом не переходит в бессодержательную сентиментальность, которая приводит в итоге к тому, что читатель остаётся по прочтении с совершенно пустой головой. Балансировка эта возможна только при диалоге с анализируемым текстом, в процессе которого он, этот текст, сам начинает направлять твою мысль, разбуженную им же. Это очень, как мне кажется, редкая, не каждому даже литературоведу дарованная способность диалога. Не говоря уже о критике, целью которой стало в последнее время всё что угодно, но только не диалог.
Роскошь человеческого общения — неужели и правда ты роскошь? А если общение ещё и опосредованно, то следует говорить о чуде.
Что же выказывает этот диалог? Способность к пониманию. Даже не это — желание понимания. Приведу только один отрывок из статьи — в нём автор даёт характеристику стихотворению Всеволода Некрасова, — который прекрасно показывает, насколько возможно развить свой слух к чужому слову.
Свобода есть
Свобода есть
Свобода есть
Свобода есть
Свобода есть
Свобода есть
Свобода есть свобода
«Прислушайтесь, как на последнем слове что-то взрывается внутри, и одновременно с этим внезапно и твердо напрягаются мускулы. Это реакции уже не на слово “свобода” (которое сейчас неясно что обозначает), а на одноименное понятие. Слово и понятие внезапно и точно совпали, став чем-то вроде чувственного импульса»[2].
Два письма Лосева, опубликованные Айзенбергом, также представляют особый интерес. Интерес этот объясняется тем, что у нас есть возможность услышать слова самого автора о своём критике, уловить характер их общения. Приведём лишь пару отрывков, которые можно считать фактами, подтверждающими то, что моё впечатление о критическом даре Айзенберга оказалось не случайностью одной статьи. Лосев пишет: «Никто еще, даже из хваливших, не отмечал особенно дорогие мне стихи: “Сердцебиение”, “Подражание”, первые два из Стрэнда, “Джентрификация”, ода Бродскому, “Воскресенье. Тепло…”, “Памяти Ю. М.” — а Вы именно эти вещи отметили»[3]. Мы видим здесь не только внимание к чужому слову, но и в некотором роде внимание к личному голосу автора (не лирического героя), погружение в его сознание, совпадение горизонтов восприятия двух субъектов коммуникации, если воспользоваться дополнительной терминологией.
Сам Айзенберг так комментирует этот опыт: «Заочная переписка и была, как ни странно, этапом наиболее близкого контакта, а личное общение как-то не задалось. Возможно, я казался Л. В. кем-то вроде идеального читателя. Образ такого читателя всегда зыблется и немного сияет изнутри. Но при встрече никакого сияния, как видно, не обнаружилось»[4]. На самом деле это даже показательно — своего рода свидетельство беспристрастности двух лиц в процессе литературного общения. Это понимание на уровне художественного слова даже сложнее обрести, чем понимание на уровне слова, условно говоря, «бытового». Большое видится на расстоянье.
Очередное доказательство умения говорить со стихотворным текстом, как и с человеком, который за ним стоит, на одном языке. Умение, необходимое каждому человеку, а литератору в особенности, которое в последнее время странным образом обесценилось. Что в контексте литературы как явления звучит пугающим оксюмороном вроде «живого мертвеца». Впрочем, сам Айзенберг выразился как нельзя лучше по этому поводу: «Да, мне интересны тексты (стихи). Но стихи — не изделие. Стихи — это высказывание, это разговор. И, конечно же, мне важно знать, с кем я сейчас говорю. Но я не вижу никакой возможности это узнать, если мой собеседник — “лицо без речей”»[5].
Я не хотела здесь расписывать достоинства статей Айзенберга, тем паче анализировать то, что само по себе есть не что иное, как попытка анализа. Это было бы той самой ловушкой рекурсии, которую я вынесла в заглавие, дескать, поглядите, какой я умный человек. Те, кому захочется её прочитать, прекрасно сами оценят ее аналитические качества. Волнует другое: что лежит в основе диалога, почему он так труден, куда он ушёл?
Ю.М. Лотман в одной из своих бесед рассуждал, что отличает культурного человека от не совсем, так скажем, культурного. То, что непонятное не пугает его, не приводит в ярость, а заинтересовывает, заставляет разобраться, в конечном итоге – вступить в диалог. Заходя в комнату к людям, которые говорят на непонятном языке, интеллигентному человеку захочется разобраться в этом языке, чтобы понять, о чём говорят эти люди, — возможно, эти речи заключают в себе какую-то ценность. Человек некультурный вопросами ценности задаваться не будет, он сразу решит для себя, что раз язык ему непонятен, то важности в нем никакой и нет; идя дальше, можно предположить, что человек этот в конечном счёте обозлится и впадёт в ярость, потому что иностранцы эти, скорее всего, непременно говорят о нём какие-то непристойности. А он и не знает. И место диалога и культуры занимают палка и дикость.
Был соблазн и у меня привести конкретные примеры тех, которые не нашли в себе достаточного терпения вникнуть в незнакомые речи, не набрасываться с палкой на людей, которые, скорее всего, и о существовании-то кого-то за дверью не подозревают, но, как было сказано, «не превращусь в судью», хоть от искушения выказать причину своей грусти, никому совершенно не нужной, конечно, не удержусь. Грустно, что статьи, подобные, например, «Точке сопротивления» вообще вызывают удивление такой силы, что это кажется скорее счастливой случайностью, доброй находкой, а не вполне закономерной, общепринятой данностью. Мандельштам, рассуждая о собеседнике, писал, что без диалога нет и лирики. Сейчас мы всё ближе к тому, чтобы лишиться и того, и другого. Далёкий, только ты не оплошай.
Ада Насуева
15.09.2022
Список литературы:
- Айзенберг М. Два письма Лосева // Звезда. 2014. №6. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2014/6/dva-pisma-loseva.html
- Айзенберг М. Стихи — это разговор // Критическая масса. 2005. № 3. URL: https://magazines.gorky.media/km/2005/3/stihi-eto-razgovor.html (15.09.2022)
- Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2. URL: https://magazines.gorky.media/arion/1995/2/tochka-soprotivleniya.html (дата обращения: 15. 09. 2022).
[1] Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2.
URL: https://magazines.gorky.media/arion/1995/2/tochka-soprotivleniya.html (дата обращения: 15. 09. 2022).
[2] Там же.
[3] Айзенберг М. Два письма Лосева // Звезда. 2014. №6. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2014/6/dva-pisma-loseva.html
[4] Там же.
[5] Айзенберг М. Стихи — это разговор // Критическая масса. 2005. № 3. URL: https://magazines.gorky.media/km/2005/3/stihi-eto-razgovor.html (15.09.2022)