— Скоро нам можно будет не работать, — сказал Федотов, когда они с Алехиным сидели в разгар дня на террасе уличного кафе.
— Интересно! А что же мы будем делать?
— Почивать на заслуженных лаврах. Читал, как искусственный интеллект теперь пишет? Любой текст — не хуже человека. А уж нашу копирайтерскую галиматью и подавно.
— Тогда мы будем безработными.
— А вот нет! Мы станем специалистами по написанию промптов. Без хорошего промпта никакая нейросетка тебе ничего толкового не сделает. Их тоже надо уметь составлять. А дальше — она пишет, а ты деньги получаешь. Проверяй только, что.
— Ну и будешь приставкой к машине. Я за такое деньги получать не хочу.
— Ну и будешь неудачником.
Алехин ничего не ответил, уставившись мимо друга на проезжую часть. Кафе было расположено неудачно, прямо у дороги. Беспрестанный шум машин делал разговор утомительным. Спасибо, что хоть на улицу можно теперь без маски выходить.
— Хорошо. Согласен, продающий текст нейросеть напишет не хуже. Ну а художественный? Тут задачка посложнее.
— И его тоже напишет. Не успеешь оглянуться, уже и целые книги, написанные нейросетями, издавать будут.
Опять замолчали. Алехин с раздражением подумал, что разговаривать в этом кафе просто невозможно.
— Я так не думаю, — процедил он наконец.
— А что ж так? Массовую литературу спокойно напишет. Ну, разве только что-то совсем особенное, ни на что не похожее не сделает. Но и человек такое сможет написать только особенно талантливый. А много ли и сейчас таких надо?
Алехин, сам толком не понимая, почему, завелся и стал спорить, как будто идеологическую позицию защищал. Федотов в конце концов устал и махнул рукой.
— А вот ты докажи. Давай устроим, так сказать, полевой эксперимент. Состязание с нейросетью. Напиши рассказ сам и дай по той же теме задание ей. А потом принесешь оба варианта мне, а я сравню и попробую угадать, где чье.
— Почему именно я?
— Так это ты сомневаешься. Да и человек ты способный. В школе во всяких там литературных конкурсах участвовал. А я даже стихи никогда не писал.
Хотя Алехин понимал, что это слова пустозвонные, ему всё равно стало приятно. Он и правда когда-то писал художку, но, чтобы зарабатывать на должном уровне, позволил копирайтерским текстам заполонить всю свою жизнь.
На том и порешили. Говорили еще о чем-то, но он уже не сильно вникал, отвечал больше на автомате дежурными фразами. В голове как рубильник передернули: мысли стали крутиться вокруг сюжета для экспериментального рассказа.
Друзья распрощались, Алехин пошел домой работать, но работа не клеилась: он не мог на ней сосредоточиться. Промучался с полчаса, плюнул и открыл новый файл, первой строкой написал: «Проснувшись однажды утром, старик понял, что готов к самому важному противостоянию в своей жизни — противостоянию с природой».
Больше он не мог придумать ничего. Хотелось написать что-то в духе «Старика и моря», про суровую борьбу со стихией и с самим собой, но без налета вторичности. Тогда он полез в сообщения от нейросети. На запрос она быстро выдала: «Когда-то человек и природа жили в мире. Но однажды человек подумал: “Я же венец творения и царь природы. Значит, она должна мне подчиняться”. И решил бросить ей вызов. Пошел человек в лес и закричал: “А ну-ка, силы природы, выходите и служите мне, человеку! Я царь ваш…”»
Алехин фыркнул и закрыл страницу. Получился какой-то собирательный бред. Делает она это, конечно, быстро, но результат более чем посредственный. Он снова уставился на свой файл с одним предложением. Потихоньку дело сдвинулось, а потом так его увлекло, что Алехин забыл про работу напрочь. Он писал про метания старого человека, который всю жизнь ощущал себя никем, делал скучную монотонную работу и вот на границе смерти решил совершить нечто такое, чтобы доказать, что не зря жил на свете. Как давно он ничего не писал, чтобы вот так, из глубины себя, подключая всё сознание и душу.
Прервался он поздним вечером. Прежде чем закрыть ноутбук перед сном, хотел зайти на биржу поискать новые заказы. В браузере была открыта страница с предложенным нейросетью текстом, и Алехин с удивлением прочитал:
«И только теперь, когда смерть уже почти настигла его, он ощущал, что по-настоящему всесилен, что властен над собственной жизнью. Он стоял на границе мира, перед старой своей палаткой. Ветер гнул слабые тундровые деревца, но не мог заставить согнуться его. Глаза старика болели, застилались слезами, но он упорно смотрел прямо, туда, в самый эпицентр бури, где она разворачивала свои кольца…»
Он не помнил, чтобы просил ее написать что-то еще, кроме того бестолкового отрывка про царя природы. Он же так увлекся своим рассказом, что даже не открывал браузер. Тогда откуда же…
Он выключил ноутбук и лег спать.
* * *
Проснулся Алехин тяжело, заполдень. На границе сознания кружили невнятные отголоски написанного — кажется, ему даже снилось продолжение истории… Чьей? Его собственной — или той, из нейросети? Кривясь, он проглотил растворимый кофе — ну и мерзкий у него вкус, но за капсулами надо еще в пункт выдачи идти. Точно не сегодня.
Он сел за ноутбук. Комната тонула в рыжеватом полумраке. Открывать шторы не хотелось. Майский день за окном угрожал засветить тонкую фотопленку его северного мира, где природе неведома ласка. Открывать браузер тоже не хотелось. Работу он сразу решил отложить на вечер: пока в голове еще перекатываются отзвуки сна, важно уловить их и уложить в слова. А что до нейросетки… Алехин поймал себя на мысли, что опасается. Чего же? Что она подсмотрит его мысли и сможет выразить их лучше, чем он сам? Что он подсмотрит ее текст и не сможет выпутаться из чужих — к тому же, совершенно нелепых — идей? Вот уж глупости! Но все же он предусмотрительно открыл именно свой файл.
«…тундра, его дом и кормилица, испытывала его стойкость. Он направился к небольшому озерцу, надеясь найти куропаток. Действительно, несколько птиц пряталось в зарослях, и он смог подбить одну камнем. Добыча, хоть и небольшая, позволяла утолить голод. Охотник развел огонь, и вскоре запах жареной куропатки разнесся по округе».
На этих строчках у Алехина самого рот наполнился слюной, и он с удивлением обнаружил, что прошло уже четыре часа. Смутная тяжесть в голове не рассеялась, как он надеялся, а сделалась убедительнее, весомее. Это всё от голода. Он наскоро затолкал в себя пару бутербродов, для верности закусил таблеткой нурофена и открыл вкладку нейросети.
Вчерашняя сессия опять выглядела как-то не совсем так, как он ее помнил. Алехин быстро зажмурил один глаз, чтобы не прочитать случайно концовку — потом ведь не отвяжется! — и стал скроллить страницу наверх, чтобы проверить начало и свой промпт. В кармане завибрировал телефон.
— Какого хрена вам еще надо, — прошипел он. Звонил клиент. — Знаете, что, Степан Геннадьевич, — ядовито сообщил Алехин вибрирующему телефону, — ваше ТЗ сформулировано так криво, что никакие изменения ему не помогут. Особенно если вносить их каждый день, целую неделю. Особенно в субботу. Считайте, что я вас услышал.
Телефон затих, как будто удовлетворившись этой отповедью.
— Ваш звонок очень важен для нас, — добавил Алехин, обращаясь к незастеленной кровати, — мы свяжемся с вами, как только освободится оператор…
Телефон снова зазвонил.
— Да вы издеваетесь, — очень вежливо, почти ласково сказал Алехин и выключил звук. Крутанулся на стуле, оборачиваясь обратно к столу, и тут же длинная ледяная игла боли вонзилась в висок. Когда черные мушки в глазах рассеялись, он прочитал на экране:
«Старик шел за следами целую неделю. Иногда они исчезали, иногда возвращались, будто издеваясь. Однажды ночью он услышал вой — длинный, холодный, как ледяная игла. Он ответил выстрелом в воздух. Никто не пришел…»
— Что ты меня слышишь, я уже в курсе, — сказал Алехин экрану, отгоняя наваждение. Но до конца оно никак не отгонялось, цеплялось острыми коготками, стучало пульсом близкой мигрени. Шелестело полусловами-полуощущениями.
Он пролистал еще выше и ухмыльнулся, прочитав: «Он отправился в тундру в начале осени, когда солнце стало лениво катиться по горизонту, почти не скрываясь».
— Двойка тебе по природоведению, — с чувством глубокого удовлетворения пробормотал он и зашел на биржу — вчера ведь не добрался. Продающий текст о новом бренде молочной продукции. Оформление сайта производителя средств от комаров. Контекстная реклама… Стоп. Назад. Комары. Гнус. В тундре от них ведь продыху нет, и как он мог забыть…
Он снова нырнул в мир бескрайних просторов: владений северного ветра, черной болотной воды, пушистого разноцветья мхов. Когда вязкая глубина метафор наконец вытолкнула его на поверхность, за окном пели птицы. Птицы, подумал Алехин. Какие в тундре птицы? Почему сейчас поют птицы, там что, уже…
Он заглянул за шторы. В облачном небе серел рассвет. Дворники шаркали метлами. Проехал, пыхтя, первый автобус, и выплюнул в хрустальный утренний воздух облачко черного дыма. Голова у Алехина слегка кружилась, но головная боль наконец унялась. Прекращать работу было жалко, но, если не отдохнуть, завтра весь день пойдет насмарку. Он потер веки и вернулся к столу, чтобы закрыть ноутбук и съесть что-то более существенное, чем бутерброд.
«У вас новое письмо!» — светилось на экране. Он щелкнул мышкой, досадуя на всплывающие уведомления — ведь отключал же их! — и тут же повел курсор направо, чтобы закрыть почту, но в глаза бросилось:
«…Старик забирал левей, держа по солнцу — невидимому сейчас за тугой пеленой туч, но видеть ему и не требовалось».
Взгляд метнулся к верхней строке вкладок: это точно почта? Или уже и здесь отвечают нейросети? Вкладки перед глазами расплывались. Такое бывает, если долго сидеть перед компьютером.
Алехин поднялся из-за стола. Комната моргнула и потемнела. Это от голода. Когда и что он ел последний раз?
Из холодильника понесло запахом чего-то сырого и лежалого. Не глядя, по памяти, Алехин схватил маленький пузырек, задрал высоко руку и выдавил по капле в глаза. Нестерпимо защипало. Срок годности истек несколько месяцев назад. Алехин выругался и запулил пузырек в мусорку. Потом снова открыл холодильник и без жалости, не разбирая, повыкидывал содержимое нескольких контейнеров. В носу шевелилась вонь. Туго завернул наполненный мусорный мешок и выставил его за дверь в коридор на этаже. «Завтра выкину…» А завтра, это когда? За задернутыми шторами было неясно, какое время суток. Он осмотрел опустевшие полки, нашел только пачку мятных пастилок от кашля и сунул пару в рот.
Вернулся к рабочему месту. Не хотелось отпускать текст. Тогда лучше взять нахрапом, пока дело идет. Алехин уселся на стул, пальцы забегали по клавишам.
«…Он часто ходил с отцом на охоту. Собственно, он и вырос на этих походах по следам зверя, которые могли длиться днями, даже неделями. Для него, маленького слабого мальчика, хоть и рожденного в суровых северных землях, но, по меркам отца, недотягивающего до призвания настоящего охотника, а потому боящегося самого дела, это было настоящее испытание. Его народ издавна жил промыслом, тундра была ему что мать кормящая…»
Почта тренькнула грохотом упавшей капли. Алехин вздрогнул. Рука над клавиатурой дернулась и добавила какое-то нечитаемое сочетание букв. Он тут же его стер, ощущая неприятное, даже брезгливое чувство художника, посадившего досадливую кляксу на творимый шедевр. «У вас новый заказ!» — стояло в теме последнего письма. Постоянный заказчик, сеть городских парикмахерских, работа доходная и несложная. Еще накануне Алехин, не откладывая, тут же принялся бы за нее, но нынче его кольнул только острый коготок досады. Один клик отправил письмо в корзину.
С чувством пуленепробиваемого спокойствия Алехин вернулся к окну нейросети, обдумывая очередной промпт, но новый текст, как гигантский паук, уже поджидал его:
«Отец когда-то учил его разбирать следы. Плутающая перебежка горностая. Наброды белой куропатки в свежем рыхлом снегу. Сдвоенное копытце толсторога, спустившегося с гор на ягодные угодья. До сих пор, когда долгие алые закаты начинали догорать, не встречаясь с рассветами, а солнце окуналось в далекое море за сопками, у старика сам собой рождался во рту кисло-сладкий вкус морошки…»
Алехин долго перечитывал от начала к концу, от начала — к концу, из начала — в конец. Закрыл ноутбук. Открыл ноутбук. Закрыл-открыл ноутбук. Уставился на только что написанные строки. Убожество. Какое убожество. Что это еще за слово — «собственно»? А предложение про мальчика, о чем оно вообще? Одни «ащи» да «ящи»: шипящий язык какого-то пресмыкающегося гада. А вот эта часть про промысел, тундру и мать кормящую — ну это же просто нелепость, скверные заметки убогого туриста.
В сердцах нажал на крестик в углу — сохранить? — нет, конечно, не нужно сохранять эту дрянь! — внутри тут же пророс липкий холодок испуга — щелкнул обратно программу, должно же быть автосохранение, слава богу, вот и оно… Алехину стало уныло и жалко себя так, что захотелось плакать.
А ведь в школьные годы его ежегодно выбирали для участия в городских литературных конкурсах. Учительница литературы за одни его рассказы пятерки по предмету ставила. В старших классах даже об издании небольшим тиражом договорилась, и всему выпуску раздали маленький сборник рассказов. Потом на выпускном подошли чьи-то родители: «Какой молодец, уже печатают, литератором станешь, на филфак пойдешь?». Да, филфак, да… А там журналистика, а потом пустые годы и заброшенное творчество, а потом биржа фрилансеров, копирайтинг… Школьные тетрадки с черновиками и набросками у родителей на антресолях, потом в гараже, потом протекла крыша, все заплесневело, исчезло, сгинуло. Сборник тех, школьных, рассказов где-то пылился еще у него на полках, под залежами популярных книг: как писать в инфостиле, пиши и вырезай, вырезай, вырезай, делай, делайся коммерчески привлекательнее, выгоднее, успешнее…
А теперь вот ИИ, нейросети. Скоро целые книги, написанные нейросетями, издавать начнут. Они будут писать, а ты — деньги получать.
Алехин вдавил в виски пальцы. Голова снова раскалывалась. Он запил водой еще одну таблетку нурофена.
Телефон на столе подпрыгнул и истошно завибрировал. Алехин взял его, холодный, скользкий и чужой, в свою горячую руку и нажал принять вызов.
— Здорово! Ты куда пропал?
Алехин посмотрел на экран, где над отсчетом секунд стояла фамилия — Федотов.
— Алло! Ты меня слышишь?
— Ну да. Привет.
— Куда… старик… говорю, пропал? В бар пиво пить и смотреть полуфинал Евролиги собирались… такое противостояние ожидается… как звери… уж началось… ты что как в тундре… Ты где?
Алехин сбросил разговор и положил телефон экраном вниз.
«Наконец, когда серость позднего утра разгоняла холодный осенний мрак, зверь уронил свою кровь на промерзлый мшистый подлесок. Старик скорее учуял, чем увидел их, уже потемневшие, темно-бурые, как выпитые морозом ягоды толокнянки, капли. След раненого, а потому коварного зверя, уводящего все дальше вглубь тундровых пустошей. Старик знал, тот ближе, чем кажется: он — болотная трясина, притаившаяся под мнимой твердью, он — шип высохшего омертвевшего кустарника, он — хлесткий, сжимающий колючую немилосердную длань ветер с северных морей…»
Ногу пронзила резкая боль, пальцы свело. Алехин охнул и схватился за стопу.
Чуть отпустило, стянул носок — ничего. Ни синяка, ни пятнышка — а ведь ощущения были, будто он на гвоздь наступил. Фантомные боли? Ерунда какая-то. Должно быть, просто нерв зажало от долгого сидения перед ноутбуком. Алехин решительно закрыл его, доковылял до кровати и провалился в беспокойное забытье.
* * *
Во сне его поджидала дверь. Та самая, за которой — ослепительное будущее, сияние успеха, вереницы поклонников, даже комната с видом на море — убежище утомленного славой великого писателя… Калейдоскоп образов сменял друг друга. В своих мечтах он зашел далеко. Оставалось только зайти за эту дверь, и там…
Черный провал. Пустое безвременье, где он стремительно теряет вес, становясь маленьким, незначительным. Посредственным. Что-то непоправимое и окончательное снова наваливается на него удушающей тучей. Снова он пытается не дышать, чтобы на выходе не потекли стыдные слезы. Звучат какие-то слова — гулко, неразборчиво, словно из-под свинцового свода. Он знает — помнит даже во сне, — что их смысл дойдет до него только потом, когда он закроет за собой дверь, почему-то обитую коричневым дерматином, с заклепками в виде цветочков — ведь такие двери только у одиноких бабулек на лестничных площадках, откуда она здесь, такая будничная, такая окончательная дверь… Пространство за ней тонет в ослепительном свете, и голоса прорываются сквозь него, теперь режущие, пронзительные, как оглушительный вороний грай.
Ворон каркает: «Что. Я. Сейчас. Прочитал?»
Ворон каркает: «Вам, юноша, надо больше на классику ориентироваться. Набокова, Бунина пробовали? И погодите писать, пока всё не перечитаете. Вот тогда и приходите, если еще не остынете».
Ворон каркает: «Едут сюда восторженные птенцы всяких ЛИТО. Мало нам читать их поделки, так еще объяснять изволь, что не так, почему не поступил. Вы это лучше у тех спрашивайте, кто вас надоумил к нам ехать!»
Ворон каркает: «Нет, ну это просто плохо. Прямота и прямолинейность — не синонимы. Не будем терять время. Идите, Алехин».
Ворон каркает: «Нужна не констатация, а воплощение. Да вы не расстраивайтесь. Поступайте на филфак. Еще успеете подать документы».
Алехину никогда не снились сны. Только этот. С годами всё реже и реже. Но каркающие голоса, которые он старательно забывал, затирал рутиной, работой, безоглядным существованием, всегда сидели занозой, острым шипом в его голове.
«Еще посмотрим, — ожесточенно думал Алехин, продираясь сквозь сон, — я вам еще докажу».
Голоса детей за окном звучали всё визгливее, пронзительней, циркулярной пилой вгрызаясь в основание черепа. Всполохи горького ветра летели над тундрой, с визгом скатываясь с крутолобых сопок. Они резали глаза, заставляли оплакивать уходящее солнце, и след бледнел и выцветал на беспредельном ягельном полотне, то вздыбленном, то туго натянутом очередным яростным порывом. Свет резал глаза. Просроченные капли. Наверное, ожог слизистой. Он щелкнул выключателем ванной, заморгал, пытаясь привыкнуть к неестественно-белому, муторному свету.
Подошел к зеркалу. Лицо напротив — осунувшееся, серое, заросшее щетиной — было смутно знакомым. Опухшие веки, слезящиеся глаза. Он смотрел в них, смотрел… Почему-то никак не получалось смотреть в оба глаза, а всегда только в один, потом в другой, но вот этот, справа, нравился ему больше, и был удобнее, и в черном провале зрачка было что-то, что он никак не мог ухватить, разглядеть, что-то очень… свое — и в то же время чуждое, холодное, инаковое. Необъятное и непредставимое. Как будто он пытался познать бесконечность. Непосильная для мозга задача. Отголоски Большого взрыва летели в космической черноте через этот зрачок, и вселенная всё еще расширялась, расширялась, расширялась. Отталкивала его ниже, ниже, на самое дно, где ему уже не скрыться от безглазого взгляда…
Он закрыл глаза. Неотвязный взгляд пустоты исчез.
* * *
Алехин окончательно потерял счет времени. Мир съежился до экрана ноутбука — и невероятно расширился до необъятных просторов тундры, которые он тщетно пытался ухватить и показать так, как не сможет никакая нейросеть.
«Тундра… Бескрайнее полотно, сотканное из мхов, лишайников и карликовых кустарников. Оно простиралось до самого горизонта. Холодное небо сливалось с застывшей землей в единую, призрачную перспективу. Тишина звучала на свой лад — приглушенный, почти звенящий. Он нарушался лишь редкими криками полярных птиц и шепотом арктического ветра».
Текст шел туго, какими-то жалкими сгустками, как рвота. Зачем-то Алехин достал телефон, но экран не засветился — телефон разрядился в ноль. День — два? три? — назад это привело бы его в состояние, близкое к панике. Теперь ему было всё равно. Никто не будет отвлекать. Никто не помешает доказать, что он еще может… «Спеть лебединую песню?» — подумал Алехин и тут же поморщился. Снова штамп, опять мимо нот. А что нейросеть?
Он помнил, как писал в строку для промпта: «Напиши, как старик встречает свой самый большой страх». Только хотел отправить, как вдруг спохватился и добавил: «Не пиши конец истории!» В браузер заходить не стал. Вдруг она ослушалась? Вчера — когда? — он посмеялся бы над собой, но теперь ему было не до смеха. Пока он пишет, и вселенная расширяется, и он еще существует… он помотал головой. Открыл файл, куда копировал текст от нейросети. Прочитал:
«Туча надвигалась, свинцовая, клубящаяся, неотвратимая. По низу ее, словно отделка на оленьей шубе, мелькали багровые тени. Тундра горела. Верховой пожар с неясным гулом катился прямо на него, пожирая заросли княженики и ажурные сплетения ягеля: великий змей выворачивал наизнанку свою шкуру, неся безумие, поглощая слабое солнце. Старик согнулся в приступе кашля, когда ветер донес до него удушливый клуб гари…»
Алехину стало трудно дышать, и он закашлялся, зажмурился, лелея детскую надежду, что страшное от этого исчезнет. Невыносимо было думать, что нейросеть, эта бездушная машина, может написать так, как он не смог бы никогда. И никогда не мог. Что и кому он докажет? Тягаться с великими? Когда он не может победить даже алгоритм? А ведь нейросеть может продолжать бесконечно, учась на каждой новой генерации, ничего не забывая, не теряя; огромная черная дыра, вывернутая наизнанку — бесконечное творение ширится, ширится, пожирая и исторгая из себя что-то смутно знакомое и в то же время чуждое, инаковое, псевдочеловеческое. Враг, который обращает против тебя твои приемы, твое воображение, твои слова — только с иномирной, безупречной гармонией, с космическим совершенством поглощая своего создателя. Он должен сопротивляться ему. Должен продолжать писать.
«…старика окружила вечная мерзлота тундры, этот безмолвный страж, древний сфинкс, чье каменное лицо не дрогнет под напором арктических ветров…»
Гул в голове нарастал, как будто где-то на задворках сознания грохотал, приближаясь, товарный состав. Но вечная мерзлота, оттаивая и снова смерзаясь, разъела насыпь, подточила шпалы, растащила рельсы в разные стороны… Вечная мерзлота. Мерзлый, мерзкий, мерзость запустения. В каждом слове, в каждой букве, напечатанной Алехиным, таилось маленькое, неуловимо-мерзкое нарушение идеальных пропорций. Тундра горела. С нечеловеческим воем гудело пламя. У Алехина горела голова. Ноги были ледяные. Температура. Где нурофен? Ветер по-прежнему дул с севера, с сопок, раздувая меха в адском горне, и палящий вал катился на него… Нурофен, он в детстве боялся, когда дули феном в лицо, невозможно вдохнуть, и жар иссушает глаза и горло…
«…Но глаз старик не отвел, только прищурился, высматривая в дымной хмари зверя. Перед лицом огненной смерти он больше не мыслил его противником — просто еще одной жизнью, которая — и об этом он думал без печали, — скоро закончится. Как далеко он ушел? Как долго еще продлится его — чужая — жизнь?»
Действительно, как долго, как? Всё бессмысленно…
На почту упало новое письмо: «Вы возьмете заказ?»
«Пошли вы…» — и Алехин дописал несколько строчек известных ему мест, куда можно послать.
«И что же дальше?» — написал в пустой графе. Только не говори конец, только не говори.
«Старик видел его так явно, как никогда ранее, этого зверя. Волк — но такой большой, до ненастоящести, таких не бывает в тундре. Волк смотрел на него желто, немигающе, и в глазах его отражалось зарево пожара. Вдруг зверь поднял голову и завыл, и вой его был воем ветра, гонящего пожар покорять новые земли. Великий змей сжимал кольца вокруг них всё туже. Но волк не убегал, просто стоял на фоне неистовой огненной стены, отрезавшей путь им обоим. Он смирился. Или давно знал свою судьбу».
Текст оборвался, и Алехин втайне радовался, но и жаждал узнать исход. Он навел курсор на значок со своим файлом: «сохранить?» — «нет», «удалить?» — «да». Не видеть больше это убожество, не знать, что оно вообще было. Лучше быть способным вообще ни на что, чем на полную бездарность. Лучше не существовать вообще, чем быть посредственностью.
Он открыл почту и в окошке нового письма написал: «Ты прав. Это сильнее и лучше меня. Не будет никакого соревнования, потому что я — ничто, а оно — всё, бесконечность, вселенная, смысл. И меня уже больше не будет». Нашел в адресатах Федотова и кликнул «отправить». Закрыл все, кроме единственной, вкладки.
«Нет, это не закончится так просто, хотя бы для одного из нас. Старик огляделся и увидел узкий, еще не занявшийся пламенем проход между двумя горящими кустами. Он бросил свое оружие, такое теперь ненужное. Он подходил к зверю, широко расставив руки. У зверя было лишь три пути: налево, где огненная смерть, направо, к единственному пути на свободу, или прямо — чтобы перед концом растерзать того, кого заманил так далеко».
Руки Алехина тряслись, всё тело дрожало. Он задыхался в дыму, он сам был в огне. Взял пачку таблеток — каких-то таблеток, лежащих на столе рядом с ним, — и заглотил их по очереди, одну за другой, чтобы унять плавящий внутренности, пожирающий изнутри жар.
«Зверь втянул носом угарный едкий воздух и в два необъятно длинных прыжка оказался рядом с единственным проходом к отступлению. Повернул голову, словно спрашивая, уверен ли человек в том, что делает. Старик поднял с земли камень и бросил в волка. Тогда тот махнул хвостом и с третьим прыжком скрылся в завесе дыма между двумя столпами огня».
Дышать становилось всё труднее, практически невозможно. Кожа покраснела, как от ожога, вздулась волдырями. Боль раздирала мышцы, выкручивала суставы. Что-то сильное и безжалостное расползалось по телу, поднималось стальными щупальцами вверх, хватало за горло и сжимало, сдавливало в смертоносных тисках. В глазах темнело, и последнее, что он разглядел — большой белый волк, каких не бывает, стоял за стеной огня и смотрел на него желто, немигающе.
* * *
Очнулся он в реанимации, под ярким, вырывающим глаз светом лампы. В руке игла, на лице — маска. Состояние оказалось стабильное, его перевели в палату. Угроза жизни миновала. Так говорили. А хотя, где в нем оставалась жизнь: его словно выжгло изнутри. Выжгло память, выжгло разум, выжгло эмоции. Он не узнавал даже Федотова, нашедшего его на полу под рабочим столом и вызвавшего скорую.
Из больницы его перевели в психиатрическую клинику, и там он вскрикивал в медикаментозном сне. Он кричал про огонь, затягивающий тундру дымным покрывалом, как саваном. Про волка-одиночку, невозмутимо взирающего на гибнущий мир с лысой сопки. Про самого себя, старика, навечно оставшегося в пламени собственного безумия.
«Зверь ушел. Вселенная, бесконечность непобедима и необъятна. Вот что имеет смысл», — бормотал он, и виделась в нем непреходящая инородность, инаковость и чуждость того грандиозного, чему не дашь названия.
* * *
В квартиру Алехина никто давно не заходил. Федотов долго не мог заставить себя переступить порог. Он сам не знал, чего боялся: как будто в глубине души всерьез верил, что сила, уничтожившая Алехина, действительно обитала где-то в его квартире. В его ноутбуке. В до сих пор открытой вкладке притаившейся нейросети.
За дверью его оглушил холодный, душный, какой-то слежавшийся запах необитаемого пространства. Отголоски сладковатой вони просроченных продуктов таились в нем, хотя холодильник стоял выключенный и пустой. Сквозь задернутые шторы пробивался тонкий золотистый луч, но коридор утопал в полумраке, и Федотов наткнулся на что-то ногой, вздрогнул и замер, напряженно прислушиваясь. С улицы несся мерный гул проезжающих машин и писк светофора. Внутри — только его, Федотова, заполошное дыхание. Чувствуя себя вором-домушником и досадуя на это, он подождал, пока успокоится сердце, и подошел к рабочему столу в углу у окна.
Сдвинул в сторону флакончики каких-то капель и пустые блистеры от таблеток, глубоко вздохнул, чихнул от пыли и резко, без оглядки, открыл ноутбук. Втайне Федотов надеялся, что тот и вовсе не включится, но экран загорелся ровным, приятным светом, и обыденно запиликали уведомления. Федотов вдруг успокоился, сел и по-хозяйски отключил запросы на обновление системы и установку новой версии антивируса. За окнами программ открылся вордовский файл, названный просто: «Нейросеть». Федотов сглотнул какой-то угловатый комок в горле и стал читать.
Текст то и дело прерывался промптами, сперва продуманными, дальше все более невнятными, а потом истеричными, с угрозами и паникой, как будто Алехин вел диалог с разумным — и враждебным — существом. А вот между ними…
Между ними на Федотова обрушивался обжигающий льдистым ветром, пробирающий нутряным жаром простор. Он сжимался и расширялся, пульсировал ритмом погони и обрывался в мучительные паузы раздумий. Это был хаос, организованный в космос — упорядоченный, живой, дышащий. Каждая неточность оборачивалась пугающей точностью. Каждый сбой вплетался в паутину явно осознанных сдвигов, пронизывающую текст невесомым каркасом, подобно нервной системе. Запутанные образы утягивали сознание, как вязкая топь, выталкивали на поверхность к судорожному вдоху и двигали сюжет к неумолимому, единственно возможному и все еще неожиданному концу.
«…Огненное кольцо сомкнулось. Глаза старика заволокло ядовитым дымом, он задыхался. Но зверь был на свободе, и этот зверь — он сам. И умирать ему было не страшно. Он принимал смерть, потому что сам же победил ее. Необъятное, непредставимое больше не пугало, потому что жило в нем самом. Кольцо сжалось и поглотило самое себя, но было не в силах уничтожить одно — дух, который взял на себя смелость назваться “человек”».
Федотов дочитал и невидяще уставился в экран. Это написала нейросеть? По вот таким промптам? Чтобы убедиться, Федотов открыл браузер. Вкладка была только одна — с нейросетью. Но она была пуста, как укрытая первым снегом тундра, и только размашистым пунктиром волчьих следов тянулась надпись вверху страницы: «Ваша подписка истекла, хотите продлить?» К чему он не был готов — так это к числу, которым датировалось сообщение. Тому самому дню, когда он заключил с Алехиным злосчастное пари.
Федотов щелкнул мышкой, промахнулся, только со второго раза нажал «да», оплатил подписку. Открылась история запросов. В тот день их оказалось всего три. И в генерациях не было того рассказа, который он только что прочел.
21.08.2025