ГЛАВА II.

Николай Николаевич проснулся раньше обычного. Золотые часы на ночном столике показывали восемь. Сквозь опущенные шторы и задернутые драпировки в спальню пробивался свет. Тоненькая полоска лучей пронизывала комнату. Пылинки танцевали в воздухе, и следователь рассматривал их в попытках скоротать время.

Рядом с ним на широкой тахте, прислоненной к стене только головным концом, спала Мария Николаевна, прикрытая простыней. Ее обнаженные плечи были нежны и красивы. Тонкие пальцы сложились в кулачки. Голову, искусно завитую перед сном, прикрывал кружевной чепец, длинные ресницы закрытых глаз слегка вздрагивали. Николай Николаевич не смел пошевелиться, боясь скрипом пружин разбудить спящую. Вчера легли поздно. Просыпаться чуть свет вообще не входило в привычки молодой красивой женщины.

Между тем дела следователя были запущены, и его личный письмоводитель, молодой человек, которого все называли Петей, уже пришел в отчаяние. Николай Николаевич был в нерешительности: боялся вызвать неудовольствие Марии Николаевны, и в то же время сознавал, что долг службы повелевает ему заняться делами.

Конечно, жить в этом городишке по-человечески было невозможно. Особенно тяготила зима. Одинокие вечера тянулись один за другим, наполненные скукой и тоской по иной жизни. Вспоминались театры, концерты, рестораны, встречи с приятелями, кутежи, приятные разговоры. А женщины! Больше всего он тосковал по женщинам. Серьезные его не привлекали. Девицы, жаждущие променять свободу на брачные узы, не манили. Он любил легкий жанр: артистки, балетные танцовщицы, цирковые наездницы и кафе-шантанные певицы были ему куда милей. Мария Николаевна сосредоточивала в себе все достоинства этих чародеек, способных развеселить каждого мужчину, нуждающегося в отдыхе от нудной, скучной повседневности.

Она согласилась поехать с ним в эту берлогу, и теперь Николай Николаевич чувствовал себя богачом: он обладал неоценимым сокровищем. Мария Николаевна получила институтское образование, знала музыку, говорила на трех языках, пела, танцевала, любила вкусно поесть, умела выпить и обладала сильным темпераментом. Она была молода: всего за тридцать.

Искусно балансируя, следователь сел на край матраца, скользнул ногами на пол, прямо в мягкие шлепанцы, и тихо прокрался к двери, по пути забрав необходимые предметы своего туалета. Бесшумно закрыв дверь, облегченно вздохнул: главное препятствие было пройдено.

Вымылся и оделся в маленьком чуланчике, который Мария Николаевна превратила в туалетную, затем вышел в столовую. Здесь Анисья — кухарка, она же и горничная — хлопотала у стола. Никелированный самовар приятно шипит и что-то бормочет, посылая в воздух струю пара. Кофейник, прикрытый салфеткой, испускает аромат крепкого кофе, а большой молочник со сливками добавляет запах пенок. Горячие бублики, подогретые на самоваре, вареные яйца, сливочное масло с куском льда на нем и белая булка домашнего приготовления расставлены посредине стола. Посуда блестит, скатерть и салфетки сияют снежной белизной.

Через окна видна тихая улица, заросшая травой, забор на противоположной стороне, над которым распростерли ветви могучие осокори. Анисья поправляет платок ка голове и бросает украдкой взгляд на барина. Ей неловко: она знает, что Мария Николаевна барину не жена, а вот спят они на одной постели.

Из гостиной доносятся голоса. Сергей Николаевич разговаривает с Евгением Антоновичем. Первый говорит отрывисто, резким голосом, второй мягким, словно виноватым. Следователь прислушивается.

— В Виленской губернии у нас большое имение. Давно, еще до похода Наполеона в Россию, оно принадлежало фамилии Еленских. Другое имение еще больше, целая вотчина, давно уже перешло в руки других хозяев, и я там никогда не был. В Еленовке замечательный сад — аллеи старых лип, цветники…

— Какой доход приносит Виленское имение? — голос инженера.

— Денежные дела всегда мало интересовали меня. После смерти отца все перешло в управление моей матушки. Это тяжелая задача, и она не могла бы выполнить ее самостоятельно. Заграничный агроном-немец ведет всё хозяйство. Он честный человек, предоставляет матушке годовые отчеты.

— Вы ими не интересуетесь? — войдя в гостиную, Николай Николаевич вмешался в разговор. — Женя умеет только тратить. Считать деньги не его дело.

Анисья шепчет: «Всё готово», — и беззвучно исчезает из столовой. Следователь пожимает руки брату и Еленскому. Бросает взгляд в тот угол гостиной, где на походной раскладной кровати ночевал Евгений Антонович. Раскладушки уже нет.

— Давно вы встали? — подает голос хозяин.

— Я уже прогулялся к озеру, — отвечает брат.

— Ну, друзья, к столу! Наверное, вы проголодались.

Когда все расселись, снова появилась Анисья. Она разлила кофе и, отходя к дверям, прислушалась к разговору.

Говорил Николай Николаевич:

— Сейчас мне предстоит допрос. Помните, на ярмарке доктор опоздал к Михею? Он зашивал какую-то рану. Так вот, преступник арестован, и следствие буду вести я.

— Любовная интрига? Ревность? Я не понимаю таких диких страстей. Грубые, некультурные люди думают разрешать сложные конфликты силой, — заметил Еленский, попивая кофе маленькими глоточками из серебряной ложки.

— Ты снова начинаешь философствовать, ищешь романтику, а дело-то куда прозаичнее: мужик просто не хотел платить подати, а когда его заставили, пришел в ярость и ударил ножом не то понятого, не то сотского.

— Мерзавец! — произнес инженер.

— Если и так, то и здесь можно найти ему оправдание. Ведь не платил он, вернее всего, потому что не имел возможности.

— Всепрощение, непротивление злу — всё это хорошо в теории, но ведь надо же как-нибудь заставить людей платить их тягло, — сказал Николай Николаевич, разбивая второе яйцо о край блюдечка.

— Миндальничать не приходится, — поддержал младший брат.

— Всё это разыгралось в присутствии судебного пристава. Придется карать как преступление при особо отягчающих обстоятельствах.

И всё же, мне кажется, что ты как следователь можешь найти смягчающие обстоятельства, — раздумчиво произнес Евгений Антонович. Он забыл свой завтрак и смотрел через окно куда-то вдаль. Анисья у дверей сочувственно вздохнула. Она не могла понять, как это ее барин, такой добрый в отношении Марии Николаевны, может быть строгим к бедным мужикам.

— Я должен быть объективным, — наставительно произнес Николай Николаевич. — Мое дело — собрать материал как можно более подробно и совершенно беспристрастно, а суд его рассмотрит, взвесит и вынесет решение.

— Надеюсь, обойдется без попустительства, — дополнил Сергей Николаевич.

— Да, в нашем уезде народ вообще распущенный, буйный. — вставил младший. — Новгородская вольница.

— Может, в этом случае играют роль исторические особенности, может быть, оно и потому, что жители нашего уезда занимаются извозом и сплавом. Это, в большинстве случаев, люди бывалые.

— Говорят, у вас тут пьянство, падение нравов и все пороки. Это мы сами видели на ярмарке.

— Может, у крестьянина в самом деле нечем было уплатить и его поступок объясняется отчаянием.

— У тебя, Женя, мягкое сердце, и ты всегда стараешься объяснить по своему. При таком твоем характере, ты едва ли мог бы служить.

— Поэтому-то я и не служу.

Братья рассмеялись, и Николай Николаевич встал. Показал в окно:

— Смотрите, вон идет наш судебный пристав Малевич. Когда-то он был артистом. Первый комик. Всё, что осталось от его прежней деятельности, — бритая физиономия. Он главный свидетель по этому делу и направляется в мою канцелярию.

— Отчего же не сюда? — поднял голову Сергей Николаевич.

— Мы не в ладах. Его жена — дочь сапожника, красивая, молодая бабенка. Теперь сильно флиртует с Базановым, но смеет весьма нелестно отзываться о Марии Николаевне. Она, видите ли, «законная жена»! Первая сплетница в городе. Я всё это высказал прямо в глаза этому комику. Он ломал дурака, но я поставил его на место.

Евгений Антонович пересел поближе к самовару и принялся хозяйничать. Следователь прошел в кабинет и взял объемистый портфель. Затем снова появился в столовой и провозгласил:

— Я иду. Дела прежде всего.

Все засмеялись.

* * *

Преступление Игнатия Шишкова представлялось в следующем виде: он давно не платил государственных налогов и земских сборов, за ним накопилась изрядная сумма. Судебный пристав Владимир Владимирович Малевич прибыл в деревню Медулино, чтобы произвести опись имущества.

Тарантас подкатил к полуразрушенному крыльцу. Забора не было, от ворот остались только столбы. Изба Шишкова — покосившаяся, с бурой соломенной крышей — стояла на отлете от главной дороги. Оконца, наполовину заклеенные бумагой, смотрели уныло. Внутри было пусто. Закопченная большая печь разваливалась, куски кирпича лежали на дырявом полу. Стол и лавка у стены были грязны. В избе стоял такой спертый воздух, что трудно было дышать. Мухи облепили остатки селедки, которые валялись не прибранными со вчерашнего дня.

Малевича встретила баба, к ее рваному подолу жались двое детишек: девочка и мальчик. Черты изможденного лица не позволяли определить возраст женщины. На вопрос, где ее муж, она ответила: «Тута», — и показала тощей рукой на избу. Пристав поднялся по шатким ступеням и, прежде чем открыть дверь, надел на шею цепь с бляхой. Теперь он являлся представителем закона и был при исполнении служебных обязанностей. Хозяин встретил его неучтиво: не вымолвив ни слова, сидел с мрачным видом. Это был высокий мужик с головой, заросшей черными волосами. На заросшем лице виднелись только злые глаза под насупленными бровями да часть невысокого лба. Малевич приказал хозяйке очистить стол и вытереть скамью, но та мялась с ноги на ногу и не торопилась выполнить распоряжение. Постепенно изба наполнилась народом: пришли понятые, десятский, любопытные…

— Ну что же, долго я буду ждать? — раздраженно спросил судебный пристав. — Ты — Игнатий Шишков, по отцу Федоров? Ты — хозяин избы? Прикажи своей бабе маленько здесь почистить. Гляди, какой свинарник.

— Сам чисти! — резко прозвучало в ответ.

— Мы к тебе не в гости приехали. Твоя вина — оброков не платишь.

Тут хозяин встал во весь свой высокий рост и закричал:

— Проваливайте, откуда пришли! За каким дьяволом вас принесло? Катитесь, покуда сам не выставил!

Он схватил табуретку и, занеся ее к потолку, взревел:

— А ну выходи!

Десятский ухватил его за руки:

— Ты что, Игнатий! Голову потерял аль под мухой? Я судебный пристав. Я приехал сюда описать твое имущество, потому что ты не платишь оброков. Тебе посылали извещение, предупреждали, но ты пропустил все сроки. Я — представитель закона, и ты не смеешь грубить…

Всё это пристав произнес быстро и строго, отступая за стол.

— Кровопийцы, душегубы! У меня жена больная, дети. Что ты можешь продать у меня? Лошадь, корову? Так чем я жить буду?

— Я действую не по своему желанию. Мне приказывают, я исполняю, — спокойно произнес пристав. И потом добавил: Поставь табуретку на место, — Шишков послушался, но продолжал стоять посредине комнаты.

Вынутая из портфеля бумага была разложена на столе: взмахом руки баба сбросила объедки на пол.

— Ни чхни! — остановил ее гневно муж.

— Вот, шестнадцатого января тебе причиталось уплатить 6 рублей 30 копеек, в марте…

— Суке под хвост и тебя, и твои бумаги! — бешено завопил мужик и рванулся к столу. Судебный пристав отшатнулся, побледнев.

— Понятые! Сотский! — воскликнул он растерянно.

Десятский обхватил пришедшего в ярость мужика сзади. Кто-то из присутствующих, подойдя близко, пытался уговорить:

— Что ты, Игнатий, что ты, рази так можно?

И тут все увидели у Шишкова в руках нож. Блеснула в полутьме сталь, глухой удар — и подвернувшийся парень грузно шлепнулся на пол. Раздался крик: «Убил! Убил!»

 Некоторые проталкивались к дверям, другие с любопытством ожидали, что будет дальше.

Гнев Шишкова сразу пропал. Он бросил нож, обыкновенный нож, которым разрезают хлеб и, не произнеся ни звука, упал на скамью. Казалось, все силы оставили его. Мужик тяжело дышал, на лбу выступили капли пота. Парня подняли… Это был сосед, Дмитрий Оплеухин, 25-ти лет, никакого касательства к делу он не имел. Глубокую рану на плече в тот же день зашивал случайно оказавшийся поблизости доктор.

Когда Шишкова повязали, он сказал:

— Прощайте, православные. От тюрьмы да от сумы не зарекайтесь.

Всё, что было установлено следствием, в общих чертах соответствовало полицейскому протоколу, написанному малограмотным урядником, и попало в папку делопроизводства Корнилова, тщательно переписанное его письмоводителем Петей.

Во время следствия Шишков держался спокойно. Отвечал нехотя, вяло, только на повторные вопросы. Тюремный надзиратель с револьвером в кобуре не отходил от преступника, по-видимому, опасаясь повторного нападения. Малевич зевал, на его помятой физиономии отпечаталась бессонная ночь. Всё, что здесь рассказывалось, ему было известно и не представляло никакого интереса.

Николай Николаевич спрашивал:

— Ты знал Дмитрия Оплеухина? Ты слышишь меня? Знал ли ты ранее Дмитрия Оплеухина?

— Так как же мне его не знать.

— Может быть, у тебя с ним были какие-нибудь недоразумения, то есть, я хочу сказать, может быть, вы враждовали?

— Зачем враждовать? Я сам по себе. Он ко мне отношения не имеет.

— Тогда почему ты ударил его ножом?

Лицо Шишкова оставалось неподвижным. Он молчал.

— Скорее ты мог бы ударить судебного пристава или десятского, который удерживал тебя.

Преступник тяжело вздохнул:

— Это нам неведомо.

— Что ты хочешь сказать? Тебе неизвестно, почему ты ударил Оплеухина?

— Да я никого не ударял.

Следователь, не ожидавший такого ответа, посмотрел вопросительно на своего юного писаря, тот рассмеялся и вполголоса заметил: «Дурака валяет».

— Значит, ты не помнишь, как все случилось, и не отдаешь себе отчета, кого и за что ты ударил?

Мужик молчал и тяжело дышал.

Николай Николаевич нашел нужным пояснить:

— При опросе урядником ты не упоминал, что у тебя отшибло память и что ты не соображал, что делаешь.

Шишков оживился:

— Как не соображал? У меня корову берут, лошадь, а я не соображал?

В голосе следователя послышалось раздражение.

— Ты не понимаешь, о чем тебя спрашивают?

— Как не понимать, хорошо понимаю.

— За что же ты пытался убить человека?

— Я не убивал его, — пробурчал Шишков.

— Если не убивал, то мог убить. Он лежит в больнице. Рана серьезная, и он может помереть.

— Я к этому касательства не имею. А что пустить меня по миру, рази такой закон есть? Рази уморить детей и хворую жену можно? Рази это правильно?

Обвиняемый размахивал руками и попробовал встать, но надзиратель осадил его:

— Вот видите. Попробуйте иметь дело с таким народом…

— Ну, хорошо, довольно! Ведите его обратно в тюрьму, — Николай Николаевич встал и слегка потянулся. Чувствовал, что у него сосет под ложечкой: время подходило уже к обеду. Ему неудобно было не пригласить к себе Малевича, с которым он был хорошо знаком и прежде пользовался его гостеприимством.

Владимир Владимирович встал и заметил:

— Нет, ей-Богу, на сцене лучше. Там самые ужасные зверства приукрашены, а в жизни всё оголено и всё отвратительно. А главное, кто виноват?

Он встал в позу, ударил себя в грудь и продекламировал:

— Или мы все виноваты, или никто не виновен!

Петя вдруг расхохотался и, глядя с восхищением на бывшего артиста, воскликнул:

— Владимир Владимирович всегда так скажут, что нет возможности.

Все распрощались.

* * *

Когда утренний завтрак почти кончился, Анисья вошла в столовую с подносом и проговорила скороговоркой:

— Мария Николаевна проснулись и требуют вас к себе, — Евгений Антонович заторопился. Намазанные маслом ломтики хлеба он уложил на тарелку, на другую поместил два яйца, налил в большую чашку кофе и густых сливок, опустил туда четыре куска пиленого сахара и старательно размешал. Потом поставил всё на поднос; не забыл солонки и маленькой салфеточки, сложенной треугольником. После этого одернул свой жакет и засеменил за Анисьей в спальню Марии Николаевны.

На пороге он остановился и торжественно произнес:

— Доброе утро! Как спали? В каком настроении проснулись? Ваш раб приветствует вас. Примите скромные подношения! — он указал на поднос в руках Анисьи. Полусидящая на кровати Мария Николаевна рассмеялась.

— Вы простите, но я не могу обходиться без вас, — Еленский придвинул маленький столик. Он суетился.

— Если бы я был женщиной, я стал бы вашей камеристкой или горничной. Ухаживать за вами — это… одно восхищение, один восторг!

— Вы сегодня в торжественном настроении, — заметила Мария Николаевна, приподнимаясь с подушек. Кружева почти не прикрывали ее бюста, но она нисколько не заботилась об этом. Руки ее тянулись к чашке с кофе.

— Да! Я получил почтовую повестку. Эти несчастные гроши позволяют мне провести хотя бы один день так, как мне хочется, и постараться хоть чем-нибудь отплатить за ваше гостеприимство и воздать благодарность моему другу Николаю Николаевичу.

Мария Николаевна с удовольствием отпила из чашки.

— Приготовлено по моему вкусу. Чувствуется любящая рука.

Евгений Антонович присел на край пружинного матраца у ног Марии Николаевны:

— Чувствую себя на утреннем приеме императрицы Марии Антуанетты.

— Вы большой фантазер, Евгений Антонович, и это главный ваш грех. Только вам могла прийти мысль украсить живыми розами вагон экспресса Париж–Ницца, когда вы везли туда артистку комической оперы, — заметила дама. — Вы сами рассказывали мне об этом! — Еленский воздел глаза к потолку и молитвенно сложил руки на груди:

— Эта женщина вскружила мне голову. Тогда мне казалось, что она самое восхитительное создание в полуденном мире.

— Сколько таких восхитительных женщин вы встретили за свою жизнь?

Еленский задумался на минуту и вполне серьезно произнес:

— О-о, много! — молодая женщина засмеялась.

— И все они отвечали на ваши чувства?

— Увы, нет! В большинстве случаев они вовсе не интересовались мною. Лично мною. Но это неважно. Когда вам нравится что-нибудь: явление природы, пейзаж, произведение искусства — вы ведь не задаете себе вопроса, как всё это относится к вам?

— Это ведь совсем другое дело.

Евгений Антонович оставил возражение без внимания. Он продолжал:

— Обычный разговор о взаимности чувств кажется мне неубедительным. Если я что-нибудь люблю, я уже счастлив. Я чувствую себя захваченным. Я восторгаюсь, но не стремлюсь завладеть предметом своего восхищения всецело.

Мария Николаевна перебила:

— Выходит, вы нисколько не ревнуете ко мне Николая Николаевича?

— Ревность недоступна моему пониманию. Это пережиток чего-то звериного. Ревность вызывает вражду. Какая же вражда может быть у меня к вам или к моему другу? Я счастлив вашим счастьем.

— И вам больше ничего не надо? — в голосе Марии Николаевны слышалось недоверие.

— Я пользуюсь вашим расположением. Я могу любоваться вашей красотой. Чувствовать вашу близость, упиваться звуками вашего голоса…

К смеху Марии Николаевны примешивался некоторый оттенок сарказма.

— Я представляюсь вам каким-то чудаком или уродом. Может быть, это и так. Другие чувствуют иначе.

— Милый, милый Евгений Антонович, вы не чудак и не урод, вы прекрасный человек. И знаете, если бы не моя любовь к Николаю Николаевичу, я бы, наверное, влюбилась в вас.

Молодая женщина протянула обе руки к сидящему у ее в ногах обожателю. Тот осторожно взял маленькие пальчики и поочередно перецеловал их, приговаривая:

— Лепестки розы, такие же влажные, холодные, и пахучие!’

— Смотрите, чтобы у вас не закружилась голова.

— Она у меня кружится с тех пор, как я впервые увидел вас.

— Это походит на настоящее объяснение в любви.

— Так и есть, — бледное лицо Еленского слегка покраснело.

— А как же Николай Николаевич? — осторожно спросила Мария Николаевна.

— Так ведь он знает о моем чувстве к вам и не боится его. Моя любовь совсем другая. А ваши отношения вполне установившиеся. Главное для меня — чтобы вы были счастливы. Разве меня можно сравнить с Николаем Николаевичем?

— Самоуничижение! Я не люблю такой тоски, страдания.

— Я тоже не люблю.

Вошедшая Анисья внесла тарелку ароматной малины, и Еленский, вскочивши с низкой кровати, выбрал лучшие ягоды, осмотрел их, посыпал сахарной пудрой и полил сливками. Затем наклонился и на вытянутых руках протягивал блюдце, подражая всей своей фигурой виденному им изображению египтянина на древней вазе:

— Прими, о, богиня, плоды раба твоего, тобой уязвленного.

— Это из Гомера?

— Нет, это отсебятина.

Мария Николаевна засмеялась:

— С вами весело!

Еленский шаркнул ножкой:

— Не начинаю ли я играть роль придворного шута? Мне не позволено присутствовать при одевании, поэтому исчезаю. Я должен спешить, чтобы превратить деньги во что-нибудь более полезное.

Еленский, забавно изогнувшись, проскользнул в открытую дверь. Вдогонку ему несся веселый смех.

* * *

Когда Мария Николаевна, одетая в изящное платье, вышла в столовую, там уже никого не было. Она прошлась по гостиной, чувствуя бодрящую свежесть после умывания, открыла окно, села около и задумалась. Лицо ее сделалось серьезным. Перед ее внутренним взором предстали двое: Николай Николаевич и Евгений Антонович. Один властный, другой мягкий. Один любит командовать, другой — угождать. Один знает, что делает, другого судьба носит, как утлую ладью в море. Первый расчетлив до скупости, второй расточителен до безумства.

«Николай Николаевич суховат, иногда скучен. Евгений Антонович занятен, его смена настроений вносит разнообразие. Но, во всяком случае, Коля — мужчина, а Еленский — Бог его знает кто…»

Мария Николаевна задумчиво провела рукой по волосам. И тут ей сделалось страшно: как может она думать всерьез о таком человеке, как этот приживальщик? Чтобы прервать тягостные размышления, молодая женщина прислушалась к звукам голоса и шелесту перелистываемой бумаги, доносящимся из кабинета.

В полуоткрытую дверь кабинета был виден письменной стол, за ним в кресле сидел военный инженер. Китель, вытянутые ноги в высоких сапогах, серьезное лицо, почти закрытое газетой.

Марии Николаевне не терпится, ей хочется поговорить с этим малообщительным человеком.

«Что кроется за его внешностью? Он так похож на старшего брата. Видно, военная школа и служба наложили на него сильный отпечаток. Кажется, я не пришлась ему по вкусу. Тем более хочется испытать свои силы, заговорить и посмотреть, что из этого выйдет.

Молодая женщина прошла в кабинет и в дверях весьма искусно разыграла удивление:

— Ах, вы здесь! Я и не подозревала. Хотела взять вчерашнюю газету.

Сергей Николаевич вскочил:

— Доброе утро!

— Я сегодня непростительно заспалась, — он поцеловал ее руку.

— Вот, пожалуйста, я уже прочитал.

— Может, в таком случае вы мне расскажите самое главное? Что делается в свете? Какие политические новости? Каковы назначения, награды?

Взгляд инженера скользнул по ее прическе, лицу, фигуре и останавливается на маленьких замшевых туфельках, выглядывающих из-под длинной юбки. «Вкус брата недурен. Эта женщина может иметь большой успех. Интересно было бы узнать, что она из себя представляет, заглянуть в ее душу…»

Мария Николаевна села на софу, где ночью спал гость, а тот снова опустился в кресло перед столом.

— Ну-с, рассказывайте! Когда я читаю сама, то многое пропускаю: мне скучно прочитывать всё, что пишут.

— Вас интересуют назначения? По какому ведомству?

— Всякие, но больше по военному и по дипломатии.

Сергей Николаевич изобразил на своем лице удивление.

— Сегодняшний номер будет вам скучен. Вы хорошо знаете, что летом Петербург замирает. А это типичный летний номер.

Мария Николаевна оправила платье и села удобнее. Стройные ноги в ажурных чулках видны были теперь довольно высоко. Она выжидала. Улыбка бродила по ее липу: ей было приятно, что молодой офицер внимательно рассматривает ее.

— Почему же вас интересует военное ведомство?

— Потому что мой отец служил в интендантстве и занимал хорошее место. Он был дворянин, и мы имели большой круг знакомых. Мать знала языки, музыку, умела петь. Она обучила всему этому и меня. Когда умер отец, мы оказались в тяжелом положении. Генерал, командующий кавалерийской дивизией, первый развратил меня, и я несколько лет соблюдала ему верность…

Сергей Николаевич переменил в кресле позу. Ему было неловко слушать исповедь молодой женщины.

— Мой содержатель был богат и отличался щедростью. Он вводил меня в общество, в котором скоро меня заметили. Мужчины одобряли, женщины презирали. Я уверена, они завидовали. Жажда жизни пробудилась во мне. Так что… я переходила из рук в руки, — инженер поморщился. Мария Николаевна явно увлеклась:

— У меня была прекрасная квартира, лошади, экипажи, целый штат прислуги. В театре я имела постоянную ложу, в ней толкались прожигатели жизни — молодые и старые. Я дошла до вершины славы и не подозревала, что закат так близок. Мои доходы служили хорошим барометром. Число поклонников уменьшалось, высокие покровители исчезли. Я распродавала понемногу свое имущество. На витринах артистической фотографии Мразовской мои карточки не обновлялись более года: они выцвели и потускнели, их больше никто не рассматривал. Всё оттого, что я не платила долгов в фотографию, — Мария Николаевна перестала улыбаться и хрустнула пальцами. — Не правда ли, это ужасно?

Сергей Николаевич постарался сделать скорбное лицо: «Потерпевшая крушение великосветская прелестница…»

Мария Николаевна продолжала:

— При мне оставались два друга. Они не покинули меня, несмотря на мои затруднения.

Прежде на Николая Николаевича я обращала мало внимания. Он красивый мужчина, но средства его ограничены. Еленский — богач, но на него наложена опека. Придурковат, но такой милый! Николай Николаевич получил место в этом захолустье и страшно скучал. Я решила отправиться в добровольную ссылку. Женя, Евгений Антонович, последовал за нами. И вот мы здесь все трое. Ваш брат — мой повелитель. Женя — ради компании. Иногда — в роли придворного шута, — тут Мария Николаевна умолкла и подняла глаза на слушателя. Мелкие морщины вокруг глаз и около рта бросались в глаза более резко. Причиной этому был, по-видимому, яркий солнечный свет.

«Можно думать, лет около тридцати…» — определил возраст собеседницы Сергей Николаевич.

— Теперь, можно сказать, я представилась вам. Я никогда не скрываюсь и никого не обманываю. Я перед вами такова, как есть. Относитесь ко мне как вам угодно. Ваш брат и Женя любят подслащивать, но, вижу, вы не таковы. Мне казалось, вы не одобряете меня. Ну что ж, теперь я перед вами в полной красе! —  Мария Николаевна расхохоталась, вскочила, подобрав юбку, будто собиралась танцевать, и запела приятным голосом: «Маргарита, бойся увлеченья» — но сразу прервала себя:

— Нет, нет, вы не из таких. Вы солидный, серьезный человек. Вы будете строить крепости, казармы, мосты… Планы, расчеты, цифры.

Мария Николаевна выскользнула из кабинета так быстро, что офицер подумал было, не привиделась ли она ему после чтения скучной газеты. Он встал и беспокойно заходил по кабинету. Брат совсем не так рисовал эту женщину. Ее рассказ подтвердил его худшие опасения.

Довольная произведенным эффектом, Мария Николаевна вышла через заднюю дверь во двор и, жмурясь от солнца, горстями раскидывала из решета сухую гречневую кашу окружившим ее цыплятам. Она была счастлива.

* * *

На месте, где средняя улица соединялась с набережной, образовалась небольшая площадь. С одной стороны стоял двухэтажный каменный дом. Здесь была лавка купца Захарова. Смешанный запах разнообразных товаров распространялся далеко вокруг. Хозяина заменял его сын, молодой белобрысый человек с нежным румяным лицом и маленькими усиками. Он сидел за прилавком и щелкал на счетах. Покупатели, два мужика, в лаптях и домотканых рубахах навыпуск сверх широких штанов, чесали затылки, смотрели в потолок, думали, припоминая, что надо купить, наконец, перебивая друг друга, начали торговаться:

— Шесть петель дверных, восемь оконных, три крючка, гвоздев мелких, гвоздев двухдюймовых, клею столярного, отвертка… Кажись, всё?

— А ты, Петруха, расческу не забудь. Маланья грит, со света сживу, ежели не принесет, — Захаров, или, как его называли в городе, попросту Алеша, крикнул мальчишке:

— Ванька, покажь ему две пачки, подлиньше да покороче, — взгляд придирчиво обежал гребень. Зубцы гнутся и потрескивают под пальцами.

— Ты полегче там! Чай, не скребница. Не лошадей драть, а косы расчесывать, — заметил Захаров.

— Мы осторожно.

— А ты, Петруха, лампицу не забудь, — говорящий протянул руку к полкам:

— Вон, жестяная, с фитилем.

— Ванька! Можно и лампу. К ней стекло семилинейное тридцать две копейки.

Мужики склонились над лампой, покрутили винт.

— Записать? — подошел Захаров.

— Стало быть, записать, — после паузы ответил Петруха.

Счеты щелкают.

— Два рубля семьдесят пять копеек. Перенос с прошлого месяца — восемь рублей семь копеек, итого…

Беспокойный голос перебил:

— Ты, Петруха, водку забыл.

— Как забыть. Я ее напоследок оставил.

— Ну, а платить будешь?

— Какая нынче плата. Пиши на забор.

В дверях появился Евгений Антонович. Подойдя к прилавку, он протянул руку молодому продавцу.

— Папаши нет?

— Пообедали и почивают.

Мужики быстро собрали покупки в берестовый кузовок и с любопытством уставились на барина, которого никогда ранее не видывали.

— Я, Алексей Семенович, сегодня маленький банкет делаю. Так вот пришел отобрать, что получше.

— На наличные-с?

— Я сегодня перевод получил.

— Слышали-с. Почтальон сказывал. Для вас всегда кредит свободен, Николай Николаевич: фирма солидная.

— А фирма Еленских сомнительная?

— Помилуйте-с. Это я только к слову.

— Так вот, прежде всего — шампанского. Три бутылки, нет, четыре… пять! Только «Мум». Других марок не надо.

— Мы ваш вкус хорошо знаем. Раньше «Клико» выписывали…

— Потом коньяк «Мартель» пять звездочек. Пять бутылок «Рейнвейну».

Лицо Алеши омрачилось:

— Не знаю, как и сказать вам. Рейнского белого не получили.

— Что же я буду делать?

— Разрешите Крымским заменить. Удельное № 22-ой. Замечательное!

— Ничего не поделаешь, давай. Может быть, и бенедиктину не получили?

— Бенедиктин есть, не беспокойтесь, — Ванька выстраивал на прилавке бутылки.

— Теперь две коробки ананаса. Английское печенье, сухое и кекс…

— Так точно, имеется. По вашему заказу выписывали из Санкт-Петербурга. В Москве такого нет.

— Теперь не забыть бы — Страсбургский паштет и сардины «Кано», по две коробки. Сухие ягоды и фрукты «Балабуха». Мария Николаевна любит. И фунт шоколада «Крафт», ванильного.

Мужики глазели на заваленный прилавок. Петруха забыл даже про бутылку с водкой, которую отчего-то всё время обнюхивал, прикладывая нос к белому сургучу. Глаза его товарища прикованы к шампанскому:

— Дивно! Вишь ты, золотой бумагой обернуты!

Захаров говорит строго:

— Рукам воли не давай. Получил товар и проваливай, — и извиняющимся тоном:

— Праздничный день, как сельди в бочке, набьются… Крик, шум. Беда. Купят на рубль, а изведут так, что голова кругом. Покупа-атели!

Еленский перебил:

— Что же это, Алексей Семенович, это шоколад Жорж Бормана, а не Крафта!

— Совершенно верно, Евгений Антонович. Жорж Борман не хуже. Как вы требовали, ванильный.

— Но я просил Крафта!

— Простите, Евгений Антонович. Крафт был, да вышел.

— Хорошо, хорошо, — задумчиво пробормотал Еленский. Потом спохватился:

— Да! Флакон духов. Только французских. «Пино» есть? О-де-ко-лон тройной и цветочный. Конечно, надо цветы, но цветов у вас нет. Это я так говорю, чтобы не забыть.

Лицо Захарова расплывается в улыбке:

— Совершенно верно, Евгений Антонович. За цветами вам лучше обратиться к Комарову. Знаете, бухгалтер в казначействе, у него замечательные цветы. А прочее в нашем магазине всё найдется. Не то, что у Рябцова, Трошнева и Попова. У нас всё есть — и самое лучшее.

Громкий голос загудел позади Еленского: в дверях показался доктор.

— Слышу, Алеша расхвастался. Год тому назад реальное училище окончил, а ты смотри, уже настоящим купцом заделался!

— Ничего подобного, Михаил Рафаилович. Теперешнее мое занятие только временное. Папаша болеет, а я его заменяю. Скоро я освобожусь.

Доктор пожал руку Еленскому.

— Если бы я не видел этих бутылок, то и тогда, единственно по вашему лицу, догадался бы, что вы в эмпиреях в предвкушении восторгов.

— О, с вашей медицинской прозорливостью вы не нуждаетесь в объяснениях! Я просто приглашаю вас нынче вечерком зайти ко мне, то есть, к Николаю Николаевичу и Марии Николаевне. Приводите и своего брата. Я знаю, к вам приехал брат-студент.

Доктор поздоровался через прилавок с Захаровым, тот почтительно пожал его большую руку. Евгений Антонович почувствовал себя неловко: ему вдруг захотелось пригласить и Захарова. Этот молодой человек нравился ему, к тому же, он знал, что студент состоял в приятельских отношениях с Алешей. Но пригласить купца в дворянское общество было бы непростительной ошибкой. Здесь, в глухой провинции, отживающие предрассудки оставались еще в полной силе. Николай Николаевич, конечно, ничего бы не имел против гостя, но как отнесется его брат — неизвестно. Что касается Марии Николаевны и Базанова, то они, конечно, не одобрили бы такой бестактности.

Доктор собирался на охоту, ему были нужны пистоны, дробь, пыжи. Алеша тоже был охотником. Михаил Рафаилович успел лишь поблагодарить собеседника и пообещать прийти, а разговор уже принял новое направление:

— Приложился, паф… Из другого ствола паф… Две утки. Паф! Из куста куропатки, фр-р-р-р. Паф. Паф!

— Какая кровожадность, — покачал головой Еленский. — Я в жизни не убил ни одного живого создания.

Доктор засмеялся:

— Ни клопа, ни блохи, ни мухи?

— Пришел, в ягдташе три куропатки, три утки и кроншнеп…

— А я принес только двух: селезень и утица.

Тут раздался женский голос:

— Алеша, пришли с Ванькой варенья. Абрикосового. Шпанку.

Доктор и Еленский обернулись. В светлом прямоугольнике открытых дверей в глубине лавки появилась фигура молодой девушки:

— Папенька проснулись и чай садятся пить.

Девушка хотела было захлопнуть дверь, но доктор крикнул:

— Мария Семеновна, куда же вы? Дайте на вас взглянуть!

Девушка подошла. Одетая по-домашнему, в хорошо скроенном платье на стройной фигуре, она весело посмотрела на гостей серыми глазами. Небольшой локон свесился на лоб. Ямочки на щеках, застенчивость, скрытая за жеманностью.

— Здравствуйте, здравствуйте! — протянула руку.

— Как ваше здоровье? Почему вас нигде не видно? — осведомился доктор.

— Она никуда не выходит. Всё за книжками, — заметил Захаров.

— Серьезным чтением заняты?

— Какое там, романы глотает!

— Ты сам романы глотаешь. Только не в книжках, — сердито отпарировала девушка.

— Так его, так! — одобрительно крякнул доктор.

— Quelle beautee, — громко прошептал Еленский.

— Мария Семеновна понимает по-французски, — усмехнулся доктор, а Евгений Антонович сложил руки в свой обычный жест, выражая умиление и преклонение. Ему хотелось пригласить эту фею, похожую на Ботичеллевскую весну. Но и здесь была непреодолимая препона.

* * *

Николай Николаевич и Мария Николаевна одевались в спальне после короткого обеденного отдыха. Он стоял уже в смокинге, туго накрахмаленная белоснежная рубашка пружинила на груди, воротничок подпирал щеки, а манжеты с сапфирными запонками закрывали кисти рук ровно наполовину. Мария Николаевна сидела перед столиком, на котором стояло трехстворчатое зеркало. По бокам горели две свечки. Маленькая ручка с пуховкой привычными движениями скользила по лицу, шее и груди, накладывая тонкий слой пудры.

Следователь пыхтел:

— Что это тебе, Манечка, пришло в голову устраивать маскарад? Кажется, нет никакого праздника, никакого важного события. Будет несколько человек, а наряжаемся, как на бал.

В ответ прозвучал веселый смех:

— Женя сегодня совсем с ума сошел. Познакомился с сестрой Захарова и очаровался. Ему страшно хотелось бы пригласить и сестру, и брата к нам, но не смеет. За то твой братец Сережа совсем удручен. Сегодня утром я окончательно его убила: представилась ему по всей форме.

— Небось, наврала ему что-то неподобное?

— Лишь сильно преувеличила. Хотелось испробовать этого человека.

— И что же? — Николай Николаевич налил из флакона духи на платок и обтирал им руки и шею.

— Он относился ко мне с подозрением, а теперь, быть может, относится с презрением. — Мария Николаевна вскочила, отряхнула платье и оправила прическу. — Ну, какова?

— Прелестна, как всегда.

— Морщинок не видно?

Следователь одобрительно мычал.

— Думаю, он не устоит.

— Твой Сергей — деревяшка, меня он вовсе не интересует. Если я и наряжаюсь, то только для Базанова. Вот человек, который любит женщин! Я хочу наставить рога мерзкой жене Малевича.

Николай Николаевич поднял удивленный взгляд.

— Я имею в виду только духовные рога.

— Итак, мы готовы. Вашу руку, madame.

* * *

Евгений Антонович ходил вокруг обеденного стола, поправлял сервировку и раскладывал между тарелками по скатерти живые цветы. Лицо его было сосредоточенно. Он переставлял с места на место вазы, хрустальные графины, поправлял подставки под ножами и вилками и, отходя в сторону, бросал общий взгляд, чтобы уловить дисгармонию в строгом порядке хрустально-серебряного блеска. Шептал: «Ужин на восемь кувертов. Маловато. Не то, что прежде, но что поделаешь…»

Увидев Анисью в дверях, распорядился:

— Лед должен быть наколот. Бутылки с шампанским и белым вином поставьте сейчас. Ананасы откупорите, нарежу я сам. Малина, земляника почищены?

— Какая ж нынче земляника?

— Жаль, жаль. А я думал, что вы достали землянику. Да не забудьте захолодать и водочку. В буфете я видел «Смирновку» — граненая бутылка, высокая, стройная, как молодая девушка.

Анисья фыркнула.

В дверях показались Николай Николаевич и Мария Николаевна. Евгений Антонович отскочил от стола и моментально из мажордома превратился в светского человека.

— Боже мой, что я вижу!

— Да, да, мы решили, что называется, тряхнуть стариной и провести твой вечер, как приличествует порядочным людям.

— Конечно, это затея Марии Николаевны, и я ей очень благодарен, —Еленский галантно склонился к ручке. — В этом платье вы были в Михайловском театре на французской комедии. После спектакля мы кутнули у Кюба.

Мария Николаевна состроила гримаску:

— Замечательная память, но этим вы хотите сказать, что платью два года. Прежде я выбрасывала платья после двух-трех вечеров, а теперь храню в сундуке, как реликвии славного прошлого.

Услышав разговор в столовой, Сергей Николаевич покинул кабинет, в котором читал, и вошел в гостиную. Он громко произнес:

— Сразу видно, что здесь готовятся к чему-то особенному. На окнах темные занавески. Стало быть, принимаются меры, чтобы посторонние зрители не могли видеть, что здесь происходит.

Взгляд его скользнул по фигуре брата и остановился на его даме. Теперь он явственнее, чем прежде, почувствовал, что эта женщина еще может иметь успех. Еленский воскликнул:

— Ради этих коротеньких минут я только и живу! Всё остальное — прозябание!

— Перейдем в гостиную, — подала голос хозяйка и двинулась вперед. За ней последовали остальные.

Большая лампа и канделябр со свечами ярко освещали комнату. На диванчике лежали гитара и мандолина. Мария Николаевна быстро настроила гитару, наиграла какой-то мотив, мандолину передала Евгению Антоновичу.

— Следовало бы прорепетировать, а то, как всегда, мы играем экспромтом.

Закинув ногу на ногу, она взяла на гитаре несколько звучных аккордов. Затем сделала томное лицо и запела несильным, мягким голосом. Это был цыганский романс «Ты спросила сегодня с укором». Сергей Николаевич любил музыку и пение. В дверь постучали. Николай Николаевич пошел навстречу гостям. Это были Базанов, доктор и его брат, студент. Комната наполнилась голосами мужчин: они громко приветствовали друг друга. Базанов увидал хозяйку на диванчике и бросился, попутно расшаркиваясь, целовать ручки. Он был одет по-городскому: в черный сюртук и крахмальное белье. Толстая золотая цепочка блестела на жилете. Костюм ему явно шел. Седеющая голова с волнистыми волосами, гордая осанка, высокий рост — всё подчеркивало репутацию любимца женщин. Доктор и его брат были одеты в косоворотки по-летнему и, очутившись теперь среди разодетого общества, чувствовали неловкость. Михаил Рафаилович скоро оправился, но студент внутренне проклинал себя за то, что поддался уговорам брата и пошел на вечеринку или, как говорили в этом городишке, на банкет, в компанию не знакомых ему людей.

Александр Рафаилович забился поглубже в кресло и наблюдал исподлобья, мысленно осуждая: «Эта бабенка красива, но голова пуста, словно гнилой орешек. Все мужчины от нее без ума, но требования у них самые низкие. Да и кто они сами? Бывший лицеист, какой-то идиот. Правовед — помесь дворянина и купчихи, промотавшегося улана и дочери пивного заводчика. Строит из себя аристократа, а толстое, круглое лицо выдает происхождение матери. Брат его, потоньше, более деликатного сложения, унаследовал отцовскую кровь. Типичный гвардеец и, наверное, пустельга. Базанов — дегенерат и распутник. Они пересыпают свои разговоры французскими словечками, как будто недостаточно знакомы с русским языком. Так делается в Петербурге, а, следовательно, и здесь, в этой дыре».

Разговор вертелся вокруг местных интересов, порой обращался в мелкую сплетню. Базанов легко переходил с одной темы на другую. Теперь он с увлечением рассказывал Марии Николаевне о своей охоте с гончими на зайцев и умело подражал лаю собак. Доктор тоже пустился в рассказы. Все смеялись. Мария Николаевна хлопала в ладоши. Напряженность исчезла, каждый чувствовал себя просто и непринужденно. Глаза студента повеселели.

Еленский бегал в столовую и на кухню. Наконец он возгласил:

— Прошу к столу!

Все двинулись веселой толпой и начали рассаживаться. Мария Николаевна посадила по правую сторону от себя Базанова, по левую — Сергея Николаевича. Напротив, между доктором и его братом, поместился хозяин. Еленский занял место на узком конце стола. Он разлил по рюмкам «Пшеполянку». Закуской были маринованные рыжики, маленькие и кругленькие. Рюмки были опрокинуты, грибки получили общее одобрение. Внезапный стук в окно нимало всех удивил.

— Кто это? В такой поздний час!

Николай Николаевич подошел к окну и, подняв занавеску, вгляделся в темноту ночи.

— Ба, да это Василий Всеволодович!

Еленский вскочил:

— Базиль! Вася!

Мария Николаевна пояснила Сергею Николаевичу:

— Граф Толстой.

Николай Николаевич встречал рослого блондина, одетого в китель, сидевший в обтяжку на его полнеющей фигуре. Тот щелкнул шпорами и сделал общий поклон.

— Честное слово, я не ожидал найти здесь такую прекрасную компанию. Выходит, я, как Чацкий, попал прямо на бал. С тою разницею, что вместо корабля меня мчал тарантас — и, кажется, самый скверный тарантас во всей России!

Еленский усадил нового гостя на противоположном конце стола и распорядился, чтобы Анисья поскорее поставила прибор. Студент разглядывал вновь прибывшего. Ему нравилась та непринужденность, которой отличался этот родовитый офицер и которой он сам был лишен. Вилки и вилочки, ножи и ножички на подставке сбоку от тарелки, рюмки, стаканы и стопочки — всё это раздражало. Приходилось напрягать внимание, чтобы не сделать лишнего движения, не взять того, что не надлежало по этикету.

Мария Николаевна еще более расцвела. Она задавала вопросы, и граф, приятно раскатывая «р», отвечал:

— Вы спрашиваете, отчего я прискакал сюда, в вашу берлогу. Просто потому, что небольшое наследство, которое я получил в прошлом году от моей внезапно умершей тетки, уже улетучилось. О, бедная ma tante!  В какой бы она пришла ужас, если бы узнала, что ее беспутный племянник спустил всё за один год! — граф опрокинул в себя рюмку водки, поставленную Еленским, и продолжил. — Оказывается, то, что я рисовал себе мрачной берлогой, совсем не берлога, а уголок Петербурга или Красного Села.

— Или отдельный кабинет какого-нибудь загородного кабачка, — вставил Николай Николаевич.

Все рассмеялись. Базанов выждал и заговорил:

— Итак, Ваше сиятельство изволили прискакать сюда с определенной целью…

— Так точно. Я продаю свой лес на берегу Полы. Хороший строевой лес. На северной стороне леса казенные, а мой на южной. Мне он не нужен.

Еленский боялся серьезных разговоров и потому вмешался с предложением выпить по второй и закусить чем-то особенно подходящим к «Пшеполянке». Николай Николаевич заметил беглый взгляд Толстого, брошенный им на Сергея Николаевича. Он произнес, причмокивая губами:

— Базиль, я забыл тебе представить моего брата. Ты здесь всех знаешь, а с ним, наверное, не встречался, — офицеры раскланялись через стол. — Он приехал ко мне отдохнуть после окончания академии. И вот скучает.

Мария Николаевна добавила:

— Сергей Николаевич служит в Варшаве. Он не может забыть какую-то очаровательную польку, которая произвела на него сильное впечатление… — инженер было запротестовал, но Мария Николаевна продолжала. — Вы можете говорить, что угодно, но мы, женщины, обладаем верхним чутьем, как охотничьи собаки, про которых только что рассказывал доктор. У нас такое же верхнее чутье.

Все смеялись, только студент чувствовал себя уязвленным: хозяин не посчитал нужным представить его графу, он ведь мелкая сошка.

Закуски следовали за закусками, Анисья подавала на стол цветную капусту и к ней сабайон, мастерски приготовленный самим Еленским. Граф сразу угадал это и предложил отметить поварское искусство его, выпив стопку белого вина. Николай Николаевич произнес короткую речь. Это был шуточный упрек женщинам, которые ничего не понимают в хозяйстве: «Бедный Женя превратился в хозяйку, в горничную, кухарку, в кого угодно. Единственным извинением таким женщинам, как Мария Николаевна, служит то, что у них масса талантов и поэтому им не хватает ни времени, ни сил на домашние заботы. Я предлагаю выпить за здоровье Марии Николаевны!» Все потянулись со стаканами к единственной даме за столом. Еленский возмущался:

— Время тостов еще не пришло.

Толстой отметил:

— Женя — страшный педант, и надо ему повиноваться. Он гастроном и большой знаток всех законов и правил древнего и новейшего чревоугодия.

Блюда и вина сменялись одно за другим. Евгений Антонович священнодействовал и чувствовал себя на верху блаженства. Все хвалили его способности мажордома, его тонкий вкус, и он радушно угощал всех, не забывая и про себя. Студент, сидевший рядом, пользовался его особым расположением, под общий гул голосов они обменивались короткими замечаниями. Еленский расспрашивал о Военно-медицинской Академии, о студенческой жизни, но почти не слушал ответов, потому что всё время озабоченно посматривал вокруг и то и дело отдавал приказания Анисье. Тем не менее, Александр Рафаилович не чувствовал себя одиноким и забытым. Мария Николаевна щебетала, перебирая многочисленных знакомых в Петербурге, и граф удовлетворял ее любопытство, пересказывая столичные сплетни. Базанов, улучив минуту, спросил:

— А кто же покупатель?

Толстой понял не сразу.

— Кто покупает лес у Вашего сиятельства?

— Богатый мельник из Филипповой Горы. Он сплавляет лес, — Базанов воскликнул. — Вот плут! Только что были у него, и он ни слова!

— Скоро этот хитрец будет капиталистом.

Доктор рассказывал о состоянии раненого, у которого развилось воспаление легких: это порождало опасение за его жизнь. Следователь высказал свое мнение о преступнике:

— Я твердо установил, что этот темный мужик действовал без всякого преднамеренного плана. Это было внезапное умопомрачение.

Михаил Рафаилович считал, что преступник в умственном отношении вполне нормален, но что он озлоблен и, может быть, находился под влиянием алкоголя.

Мария Николаевна была недовольна. Приезд Толстого разрушил ее планы. Общее внимание теперь сосредоточивалось на рассказах графа, между тем как ей хотелось испробовать силу своих чар на Базанове и на молодом, замкнутом военном инженере. Увидев, что лицо последнего раскраснелось от выпитого, она решила перейти в наступление, подвинула ему тоненькую рюмочку с ликером и подняла свою:

— Выпейте черного кофе. Как говорит Женя, он осаждает. Черный кофе и бенедиктин — монашеский напиток, он нейтрализует все тяжелые чувства. Я боюсь вашей неприязни ко мне и хочу прибегнуть к рецепту Жени.

Инженер послушно отпил из рюмочки:

— Вы напрасно говорите о неприязни. Брат относится к вам с большим уважением, он привязан к вам, и этого достаточно. Я ранее вас совсем не знал, но теперь… — офицер подыскивал слова.

— Теперь я вам нравлюсь всё больше и больше. Правда? — Мария Николаевна вызывающе смотрела на своего соседа.

— Пожалуй, да!

Пробка из бутылки с шампанским выпалила к потолку, и Еленский сам разлил шипящий напиток по бокалам. Толстой поднялся и возгласил здоровье хозяйки и хозяина. Следующий тост был выпит за графа, потом за гостей.

Скоро вечеринка приобрела особое оживление. Виночерпием сделали доктора. Он разливательной ложкой наполнял стаканы холодным крюшоном из большой стеклянной вазы. Все пили с удовольствием, так как в комнате стало жарко. После недолгих упрашиваний хозяйка взялась за гитару, Еленский — за мандолину, и их голоса слились в итальянском дуэте. Трудно было предположить, что здесь не было предварительной подготовки. А может быть, каждому из них случалось петь эту вещь раньше, при иной обстановке. Шумные аплодисменты долго не смолкали. Мария Николаевна спела несколько цыганских романсов. Она хорошо усвоила манеру знаменитых солисток «Яра» и «Стрельны». Еленский бегал с мандолиной, танцевал, подпрыгивал и напевал, как это делают итальянские артисты в ресторанах. Он так развеселил всех, что каждый старался, как мог, принять участие в танцах или пении. У графа оказался хороший голос. Даже инженер подпевал “Foliculi, foliculo!” и подплясывал после каждого куплета итальянской песенки. Прекрасная хозяйка приподняла платье, обнажив стройные ножки, перекинула шлейф через руку и начала канканировать. Зрителей не было — все участвовали в пляске. Разыгрывалась финальная сцена из веселой оперетки. Граф, Николай Николаевич и Еленский, стоя против пляшущей хозяйки, смешно подбрасывали ноги, изгибались и бегали друг за другом мелкими шажками под звуки неумолкающей мандолины. Инженер и доктор не отставали от них, хотя и не выказывали особой ловкости. Студент забыл свою мрачность и вел себя так развязно, что не раз вызывал общий хохот. Базанов оказался замечательным танцором. Он взял в руки первую попавшую книгу, она должна была изображать chapeu claque — он подражал завсегдатаям moulein rougea, — а Мария Николаевна была неутомима. Евгений Антонович подскакивал, как мячик, и вертелся, как волчок, пока его не увели в кабинет, где было настежь открыто окно. С улицы веял чистый, прохладный ветерок. Горящие звезды смотрели с темного неба, и тишина ночи пронзалась криками, доносившимися из гостиной. Молодая женщина, тяжело дыша, столкнулась в темной прихожей с Базановым. Тот обнял ее за талию и тесно привлек к себе. Его губы запечатлели горячий поцелуй. Возмущенный голос охладил привычного bon vivanta:

— Кажется, вы потеряли рассудок и принимаете меня за Наталью Васильевну.

Объятия разомкнулись. Помещик отшатнулся. Он думал до сих пор, что его роман с Малевич никому не известен. Вслед за тем у него мелькнула мысль: «Она ревнует меня. Это благоприятный признак».

Мария Николаевна устремилась в кабинет и почти упала на тахту рядом с Еленским.

— Женечка, спасите меня от нахала!

Евгений Антонович приподнялся:

— Что-о? — прогудел он угрожающе. — Кто-то смеет вас оскорблять? Он будет иметь дело со мной!

Громкий смех Марии Николаевны и Базанова укротил гнев полупьяного рыцаря. Старый ловелас чувствовал себя побежденным.

Он смеялся лишь затем, чтобы не выдать своей досады. Гости разошлись, когда было совсем светло. Около некоторых домов копошились только что проснувшиеся обитатели городка. Собаки потягивались, коровы мычали. У студента кружилась голова, он шел тяжелыми неуверенными шагами, иногда его тянуло в сторону брата, и он толкал его в бок. Доктор шел ровно, лицо его оставалось серьезным, и нельзя было понять, что делается у него в голове. Наконец, Александр Рафаилович, заикаясь, произнес:

— Знаешь, Миша, я сперва был зол на тебя. Все эти люди не нашего порядка. Но, в конце концов, было весело. Понимаешь — глупо, но весело.

(Продолжение следует)

[1] Начало см.: «Нате» №9 2024.

Сообщение На грани двух столетий[1] появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

III

«Два дня не писала. Вернее, писала, но стихами! Как там у Платона? Каждый, кого коснется Эрот, становится поэтом… Стихи вышли жесткими, хлесткими, подруга прочитала, сказала, что есть что-то от Хлебникова. Я — Хлебников, а ты — хлеб. Или я — Маяковский, он ведь тоже о любви страшно писал? Я — Маяковский, ты — Лиля.

Так искренно всё, честно, всё — кровь, льется и льется, так, что только и остается, что ловить фразы. Кто кого ловит — ты или тебя? Кто на кого охотится — ты на слова, слова на тебя, я на тебя, ты на меня, я на тебя, ты — на слова, я — на слова, ты — на меня? Кто кого пишет — я или меня? Что я, если напишу: «на улице ко мне пристал пятнистый, зеленоглазый кот», напишу и забуду, пройдет год или четыре, и ко мне в самом деле пристанет кот, притом пятнистый и зеленоглазый? Мы предсказываем или мир по нашим предсказаниям строится?

Я так Чайку Чеховскую люблю, совершенно по-особенному, я в ней и Треплев, и Нина, и Тригорин, и Аркадина, словом, все — я! Мне, знаешь, что сказали, когда я о ней рассказывать начала: «Да что вы про творчество знаете? Да рано рассуждать, вы поживите, посмотрите, а потом рассуждайте». Рассуждения — это что, возрастное, что ли? Молчите до тридцати! Молчите, пока не выйдете замуж, пока не женитесь, пока не заведете детей? Напишет восьмилетний ребенок рассказ, и что же — он хуже рассказа какой-нибудь детской писательницы? Это же от души, от сердца! Писательница пишет для детей, а дети — о себе, и что, скажешь, художественности не хватает? Может, восьмилетним она и не нужна, кто их спрашивал?

Но я записываюсь, записываюсь, может, тебе неинтересно, может, тебе интересно было бы о кредитах почитать? Увы, мне о кредитах неинтересно, давай о чем-нибудь общечеловеческом, о том, что все знают и все понимают. Опять все… Откуда я знаю, что ты знаешь? Может, я про море начну, а ты про горы хочешь? Не могу же я себя пересиливать и о горах писать, горы — это твое, а мое — море.

Был у меня знакомый, так вот, комиксы любил и меня их читать заставлял, после двух томов о Росомахе разошлись, он меня в них впихивал, а я что? Я из уважения полистаю, но, когда условия «либо так, либо никак» — это, извините, никак. Хотя Росомаха не при чем, как и крошки в кровати, перхоть и сигаретный дым. Это всё его, а когда вы вместе, «его» становится моим, а с сигаретным дымом сложно. Мне сложно, кому-то другому, тому, кто любит, несложно, а мне… Положит голову на колени, отойдет, а я на брюки смотрю, не осталось ли на них чего? Это любовь, что ли?

Раньше меня пугали книги про древних созданий, которые прилетали из космоса и, превращаясь в клоунов, съедали детей, а теперь меня пугают книги про нелюбовь и одиночество. Раньше я повсюду видела этих клоунов, а теперь я повсюду вижу людей, которые смотрят на закаты и вздыхают. Смотреть на закат — это одно, любоваться им — другое, так вот они именно смотрят. Как избавиться от этого страха? Повзрослеть можно за неделю, за день или ночь, а поюнеть как?

Уже не тебе, уже себе пишу. Тебя в это втягивать не хочется, ты во что-то другое втянут. Скоро отправлять курсовую Александру Андреевичу, а у меня ни страницы. Он так мои доклады слушает, что кажется, не слушает — тотемный преподаватель».

…

Из приоткрытого окна донесся гитарный перебой, музыку, видимо, починили, но ни Щербакову, ни Белому не хотелось возвращаться. Им не хотелось возвращаться в «Каштан», не хотелось расходиться по домам, чего же им хотелось? Они и сами не знали, два некурящих человека, вышедших покурить. В окне показалась улыбка Родионова, а через пару секунд и он сам вышел к одноклассникам с темной бутылкой и желтой маркировкой на ней, чему-то усмехнулся и осипшим голосом спросил:

— А эт че, ребят, сигаретки есть? Я свои, прикиньте, в куртке забыл, а там этих курток на столе навалом!

Белый с Щербаковым переглянулись, вытащили руки их карманов, Щербаков завел их за спину, а Белый почесал бровь. Он хотел что-то сказать, но в дверях показалась Сеткина. Она, как и Родионов, несколько изменилась: и без того большие глаза раскрылись еще шире. Некоторое время постояв неподвижно, она вытащила из кармана джинсовой юбки пачку Мальборо с кнопкой. Все вытянули по тонкой сигарете, она достала из другого кармана зажигалку, и, пока искала, из него вывалился автобусный билет и бежевая пуговица. Пуговица покружилась и провалилась в щель между ступенями, Сеткина присела на корточки, чтобы достать ее, но длины пальцев не хватило, пришлось вставать, стряхивать с ладоней землю и поджигать сигареты. Она бы передала им зажигалку, но никто не пошевелился.

— М-да, м-да, — только и произнесла.

Белый держался уверенно, Щербаков отвернулся, чтобы как можно тише прокашляться, Родионов затягивался, представляя, что он — Кертисовский детектив, а Сеткина курила буднично, неохотно. Половина их класса танцевала в клубе, другой половины не было. Они были, но не танцевали.

— Мне что пуговица? Мне ее сыну на куртку, он в четвертом классе, смешной такой, не могу, на тройки учится, машинистом хочет стать. Странная мечта, если так подумать.

— Не, не, нормальная, — покачал головой Родионов. — Я пастухом хотел стать, но ниче, обошлось как-то.

— А я ветеринаром, — кивнул Белый.

Щербаков молчал. Он мечтал быть футболистом, эта мечта пришла к нему в шестилетнем возрасте и не уходила до сих пор. Он смотрел на свои руки и думал, что любит их меньше ног. Руками он лепил вареники, ими же раскатывал тесто и крутил мясо через мясорубку. Он не любил мясо, не ел его, но крутил, морщился, наблюдал как красные жгуты, тошнотворно хлюпая, падают в тарелку. Кто сказал ему идти на повара? Если он мечтал стать футболистом, если ему суждено было им стать, нужно было ослушаться врачей, выйти на поле и играть, лишиться ноги, но играть. Это было бы страшной ошибкой, но он бы не мучался чувством вины, не плакал бы, смотря матчи по телевизору. Они всё ему говорили: вот че ты там к экрану прилип, поработал бы, они говорили: че, опять, Димк, нажираться как свинья, — а он ходил в бары не ради алкоголя, друзей или женщин, а потому, что в них висели телевизоры. После игры можно было поговорить, покричать и уронить кого-нибудь со стула, словом, отвести душу.

— А может, пусть становится машинистом, — под нос проговорил Щербаков, а потом поднял глаза и посмотрел на женщину, бывшую некогда девушкой, которую он любил. — Ну станет машинистом, ну и хорошо, может, судьба у него такая.

— Яблоко от яблони, — хихикнул Родионов.

Все промолчали. Большие телячьи глаза Сеткиной блеснули, Щербаков пожевал щеку, Белый молчал. Родионов смолк, припал к бутылке и подумал о родителях, продавщице и бухгалтере, о том, что они прожили вместе тринадцать лет и все эти тринадцать лет не говорили о любви, о платежах, ценах и политике, говорили, что чувства прошли, говорили, но о них самих — никогда. Перед работой мама скользила губами по папиной щеке, на этом всё и заканчивалось. Рассказывая Белому про развод, Родионов не добавил, что жена ушла от него, потому что он оставлял на вытяжке кухонного гарнитура, под потолком, звукозаписывающие флэшки и прослушивал ее разговоры с матерью, братом, психотерапевтом и самой собой. Его ничего не смущало, он хотел правды, а она взяла и ушла, не расспросила его о детских травмах, не спросила, зачем и почему он ее прослушивал, просто-напросто собрала вещи и уехала не то к той самой матери, не то к тому самому брату. Он, чтобы заглушить боль, обвинил ее в измене, решил, что она укатила ни к кому иному как к своему психотерапевту, какому-то там Илье. Мало, что бессердечная, так еще неверная, дрянь!

Они молчали. Она жарила на сковороде овощи, а он прихлебывал приторно-сладкий чай. Она не любила готовить: баклажаны, лук, помидоры, перец, соль. Он не любил сахар: ложка, две, три, долька лимона, вторая чуть толще, обычно он пил кофе, но сегодня — необычно. Сегодня необычайно, она бы сказала, а он бы ответил: прости.

Он не сказал «прости», он сказал: «я хотел правды, ты вечно врешь». Ты вечно врешь, ты мне изменяешь, у тебя было столько мужчин, ты переписываешься с ними до сих пор, ты — шлюха, я должен был это сделать, я люблю тебя, я правда тебя люблю, я хочу, чтобы между нами не было никаких секретов, это — мой способ любить, терапевт говорит, да какая разница, что он говорит, ты не поняла, ты, как обычно, ничего не понимаешь. Лена понимала, Лена всё понимала, но… Подсолнечное масло зашипело, она накрыла сковороду крышкой, масло уже не шипело, оно лопалось, как кукурузные семечки в микроволновке. Если жареные овощи — попкорн, то ее жизнь — кино, жаль, что нельзя просто смотреть, жаль, что нужно обязательно участвовать. Необязательно, конечно, но… Сюжет еще не закрутился, еще не завязался в мертвый узел, пока что узел контрольный, а контрольные узлы развязываются. Какие еще есть? Встречный, пьяный, сонный, самозатягивающийся — Родионов делает затяжку, травяной — сворачивает края бумажной полосы, проводит языком по сгибу, бабий.

Он наливает себе еще чая, насыпает в него еще три ложки, ложки, кто олень и носит рожки? Ты ничего не сделала, но ты думала, а мысли — это почти поступки, мысли — это уже поступки, я о тебе забочусь, как ты дожила-то до тридцати, не веди себя как ребенок, ветка — это ветка, роза — это роза, школа — это школа, я прав, ты нет, я вижу, ты слепа, только ты не Бах, Леночка, успокойся.

Масло перестало лопаться, кино продолжалось. Продолжение следует, преследует… Следствие вели, причинно-следственные связи — как ты мог это сделать? Какая такая правда дает право прослушивать другого человека, не другого, а родного, того, с которым живешь? Что ты хотел услышать: я не люблю его, я хочу развода? Ты услышал: я не люблю тебя и хочу развода или… Или не хочу — как же я буду жить одна, жизнь в одиночестве страшнее жизни с тем, кто тебя прослушивает. Господи, господи, да неужто? Да я в долги залезу, уволюсь, скрипку больше в руки не возьму, это каким же надо быть человеком, чтобы не то, чтобы нарушать, а чтобы забывать, что есть личное пространство? Как ты мог, как ты мог, за что и что тебя сподвигло, но самое-то, самое главное — почему я думаю, что в этом нет ничего такого? Шлюха, переписываюсь с другими мужчинами… Да я ведь спасения в этом ищу, ты же меня изводишь! Ты же эту правду ищешь, а я любви хочу! С каких пор мы любим ради того, чтобы друг друга контролировать? С древних, с незапамятных, на каждого собственника — вещь, на каждую жертву — агрессор, лучше в самом деле Бахом быть.

— Помнишь луну, воск? Тогда всё казалось таким настоящим, таким искренним. Мы тогда не про Баха, а про Бетховена разговаривали…

Родионов молчал. Он не знал, что ей ответить, не мог подобрать слов для той, которой жаловался на свою бухгалтершу-мать, той, которой говорил: «да я бы был с тобой, даже если бы у тебя было трое детей от другого брака». Говорил он, говорил… Птица-говорун, человек-язык, доченька, давай не про человеков-пауков, а про человеков-языков почитаем?

— Я еще думала: вот, будет у нас с тобой сын, будущий Моцарт! Только с другой судьбой, конечно.

У тебя не было детей, не было детей и хорошо, что не было. Хорошо, что не было, чему бы они у тебя научились — на валторне играть? Валторнист ты хороший, валторнистом и оставайся, твоя правда — в музыке, моя — в людях, я тоже музыку люблю, но кроме скрипичных и басовых ключей еще столько всего! Что же я буду — одной музыке предаваться? Предатель. Если в жизни всё так, как у нас с тобой, то лучше в музыку. Только я верю, верю, что всё не так и бывает по-другому.

Она вытирала пыль и разговаривала с братом по телефону, рассказывала ему про цветотипы, шутила, мол, от Вивальди пошли эти весны, лета, осени и зимы. Интересно, какой цветотип был у Анны Жиро? Наверное, все сразу, в его глазах — не наверное, в глазах возлюбленных возлюбленные — и весна, и лето, и осень, и зима, и Вивальди, и Жиро. Она повздыхала над тем, как прекрасна была любовь в восемнадцатом веке, тут же посмеялась, что сам восемнадцатый век не был столь прекрасен, да и всё от случая к случаю, и тогда-то она и отыскалась. Темная флэшка на вытяжке кухонного гарнитура, ее можно забыть в сумке или в рюкзаке, на столе или в компьютере, но не на кухонном гарнитуре, на кухонном гарнитуре забывают пыль. Кто вытирает пыль с холодильников, кто ставит стулья и забирается на них только для того, чтобы стереть пыль с верхних полок? Люди, которые не могут жить в грязи — их так воспитывали или уборки для них — искупление, мол, я чуть не довел(а) свою женщину, своего мужчину до самоубийства, зато! в комнате чисто, вещи разложены по цветам, носки с носками, трусы с трусами, рубашки выглажены, не появлюсь на людях в мятой толстовке, потому что в мятых толстовках ходят одни бомжи и… И те, кому неважно — мятая толстовка или выглаженная. Я ставлю на них крест, я на всех кресты ставлю, так ведь удобнее, так ведь проще. Сортировать носки по цветам — просто, быть с тем, кто их не сортирует, — нет, ставить на кресты — просто, не ставить — нет. Мир работает вот так, потому что так понятно, мир не работает вот так, потому что «вот так» — непонятно. Мир работает, понятно или нет, его или любишь, или ненавидишь, я — ненавижу, ты — любишь, за что, почему? Наверное, это я и выслушивал, когда прослушивал, наверное, я тоже искал любовь. Не ко мне, ко мне-то ладно, меня можно и не любить, а к жизни, она же бьет нас всех, она же тебя бьет, за что и почему ты ее любишь? Люди голодают, войны идут, кругом смерть, кругом ложь, лицемерие, изнасилования, убийства, грабежи, зарытые таланты, глупость, по-че-му ты продолжаешь любить? Неужели тебя гнобили в школе, неужели у тебя никто не умирал, неужели ты никогда не влюблялась в придурков, неужели не оставалась без крыши над головой и без рубля в кармане, неужели тебя не били родители?

Всё это было, не всё, но было, ну и что?

Он встал из-за стола, не помыл за собой кружку, хотя обычно (сегодня — не обычно, сегодня необычайно) мыл, не мог не мыть — передергивало, и вышел из кухни. Дверь звякнула. Она дожарила овощи, взяла вилку и прямо так, не перекладывая баклажаны, лук и помидоры на тарелку, стала есть. Мама запрещала царапать сковороду вилкой, но она больше с ней не живет — можно царапать, сковороды тоже больше не будет — это его сковорода, он покупал, а они разъезжаются, значит, заберет. Если не заберет, сама отдаст: все эти «посмотри-какой-я-молодец» ей не нужны. Молодец, молодец, возьми с полки леденец. Она шумно выдохнула. Может, всё-таки в музыку? В музыку, как в монастырь, скрипачка-монашенка.

Могла ли она его понять? Она понимала. Могла ли простить? Не прощала. Страшно боялась будущего, страшно боялась того, что его не будет, но простить всё равно не могла, не по природе было. Против многого можно пойти, но не против природы, там ломайся-выворачивайся, а она всё равно выигрывает. Одиночки к людям идут, но всё равно остаются одиночками, рубятся в настолки, смеются, а в душе: «один среди вас, но родной, но чужой», прислуга рвется в верха, а дашь им власть, они не знают, что с ней делать, верха сдерживаются, сдерживаются, а потом устают и начинают всех затыкать. Родионов был из верхов, ему бы не валторне играть, дирижировать, и он дирижировал — своей женой. Она была из горделивых, инструменталист — существо тонкой душевной организации, но существо несвободное, загнанное в рамки и расписания. Лена знала, что связана по рукам и ногам, но ей хотелось этого, внутри она была свободна. Внутреннюю свободу притупил оркестр, возможно поэтому она и терпела выходки мужа, а возможно, потому что любила его, сложного, истерзанного. Гордость же оркестр не притуплял, выращивал. Выращивал, выращивал, раст-ращ, овощ, лучше бы Родионов был овощем, а не недоверчивым и мелочным мальчишкой.

Его недоверчивость породили родители. Он мог бы ее победить, но не победил, не получилось, не фортануло — так объяснял свою закрытость. Чем закрытость объяснялась на самом деле, Родионов не знал, может быть, его доверие подорвал их пес Полкан. У шестилетнего мальчика есть друг, они играют в мячик, мальчик прячется, друг ищет, мальчик чешет собаку за ухом, собака довольно высовывает язык, какие клыки, большие, острые, хорошо, что Полкан — добрая собака, Полкан… Полкан — добрая собака, Полкан… Прошло столько лет, Родионов не помнит деталей, но помнит, как в тазик капала кровь, как из дома выбежал папа, закричал, как что-то громыхнуло, и Полкан упал. Больше у мальчика друга не было, больше у мальчика не было друзей. Если этот соврал, значит, все они врут. Если зла пожелала собака, чего ожидать от людей?

Елена знала об этой истории, конечно, знала, но могла ли она ей всё оправдать? Не могла, поэтому доела овощи, оставила сковородку на столе, день-немытой-посуды, и вышла из кухни. Вещи переехали из шкафов в сумки, Елена переехала из своего дома в дом родительский. Ее снова ожидала жизнь, снова новая.

…

«Сегодня посмотрела “Метрополис” Ланга. Господи — это 30-е годы, а кажется, будто снято в 80-х, не хуже “Новой надежды”, умеют же люди придумывать! Я бы так не смогла, наверное, есть бесконечная фантазия, а есть конечная, у меня она конечная, ограниченная. В детстве я мечтала снимать фэнтезийные фильмы, сюжеты придумывала, миры, а теперь вот ничего не придумываю. Мне и писать-то особо не о чем, письма — максимум, что могу из себя выжать, а хотелось бы, может, рассказов, повестей, романов! Я, наверное, бесплодна, я, наверное, из тех, кто оценивает, а не создает.

Думаешь, я не бралась писать? Бралась, конечно, но только ничего не выходит, всё какое-то плоское, какое-то несерьезное, а хочется, чтобы выпукло и серьезно, чтобы не просто написал, а хорошо написал, точно. Может, мой удел — это научные работы? Научные работы писать проще, чем творческие. Не говорю, что всем, но мне — проще, ничего не надо выдавать, тема есть, темы придерживаешься, и ничего, получается. Есть великие реалисты, их, по негласным правилам, престижнее читать, а я всё же фантастами восхищаюсь: откуда в голове берется то, чего нет? Откуда образы эти — из бессознательного? Я тоже могу написать «заезрзжий жмых», образ даже его нарисовать, но это одно — придумывание наугад, а у Толкиена того же как всё связано, до мелочей описано-расписано! Могу прикрепить отрывок из моей незаконченной трилогии про лес, почитай: “Крестецкие Земли не отличались плодородной почвой, поэтому сельским хозяйством здесь мало кто занимался. Основным делом считалась добыча горных руд, полезных ископаемых и драгоценных камней. Народ города-замка не был многочисленным, зато жил на широкую ногу. Зависть брала даже при виде интерьера простого рабочего-шахтера — комнаты украшались каменьями с Молочных Гор. В гостиных блестели опалы, в кухнях и обеденных переливался горный хрусталь — минерал, символизирующий чистоту. Ходили поверья, будто он защищал пищу от ядов и придавал ей божественный вкус. В спальнях пестрили фенакиты, в кладовых — хризопразы, на чердаках хранили воробьевит. Роскошью не брезговали даже в уборных, вешали туда изделия из алмазов. На язык напрашивалась метафора: «прекрасное среди дерьма»”. Про метафору — кошмар, конечно, но всё остальное неплохо, неплохо для тринадцати лет. Или вот, например, из повести про волка: “Гамлет чувствовал себя самым одиноким существом на планете. Еще вчера, в буквальном смысле — вчера! он нежился на мягкой подстилке на крыльце дома. Теплые Руки бренчала на гитаре и мелодично притопывала ногой. Он подхватывал и завывал, а она смеялась. Тогда не было ни соломы, ни туч, ни ветра. Звезды сверкали ярко, на полянке резвились светлячки. Вчера было счастье, сегодня — печаль. Жизнь непостоянна. Теплыми Руками Гамлет называл хозяйку. Настоящее имя он знал, но признавать отказывался — по признаку запоминалось легче. Помимо наличия теплых рук, она пахла сиренью, носила во рту железяки и когда ну уж совсем несдержанно хохотала, хрюкала. Смотрела иногда голубыми глазами, иногда серыми. Рыжие непослушные волосы собирала или в хвост, или в пучок. Гамлета она подобрала на одной из прогулок по лесу с Громким Голосом, ее отцом”. Про непостоянную жизнь и счастье-печаль смешно, конечно, неумело, но тогда я хотя бы что-то писала, а сейчас…

Откуда берутся идеи? Как отличить хорошую идею от плохой, где эта грань — в чем-то, что чувствуешь? Так один ведь чувствует одно, а другой — другое. И всё же жаль, что я не в литературе, литература — царица искусств, я готова поспорить об этом с Да Винчи. О, братья мои, разбейте, разбейте старые скрижали! Ме­ж­ду жи­во­пис­цем и по­этом, пи­шет он, та­кая же раз­ни­ца, как ме­ж­ду те­ла­ми, раз­де­лен­ны­ми на час­ти, и те­ла­ми цель­ны­ми, ибо по­эт по­ка­зы­ва­ет те­бе те­ло часть за ча­стью в раз­лич­ное вре­мя, а жи­во­пи­сец — це­ли­ком в од­но вре­мя. Однако разве может живописец изобразить жизнь внутреннюю, можно сказать, может, но дойдет ли до смотрящего именно то, что изображалось? Где уверенность, что тоска воспримется именно как тоска, а не как влюбленность? Уверенности нет! Я долго могу спорить, но всё же оставим Да Винчи и перейдем к чему-то более насущному: вчера читала рассказы одиннадцатилетних и тринадцатилетних детей и удивлялась их мудрости. Есть чему поучиться. Девочка пишет о смерти собаки, а я думаю: что же может быть честнее? Когда передо мной оголяются, как могу я судить — душу судить буду, что ли? Я не критик, я — ценитель.

Так у нее в тексте черным по белому написано: если любишь — отпусти. Отпускать сложно, особенно если любишь. Если любишь, хочется, чтобы тебя любили в ответ, чтобы только ты, только тебе и о тебе. Я перечитала свои прошлые письма, про победы, про соревнования… Они не про любовь, а про себялюбие. Мне хотелось выигрывать, не чтобы доказать что-то им, а чтобы доказать это что-то себе: ты справишься, жизнь продолжается, смерти до смерти нет, люди продолжают жить после войны и смерти родственников, с разбитым сердцем, без дома, ног и рук, они со всем справляются, и ты справишься. Сначала подумала: “не мне говорить о боли”, а потом передумала: и мне можно, всем можно, моя боль, она не такая как боль другого, но тоже боль.

Про победы — это всё, чтобы не отчаиваться делается, пробиваюсь и лезу тоже для этого. Так вот — я тебя отпускаю, другие люди — это самое обидное! — не карьера, чтобы их строить, не ты сам, чтобы что-то понимать и делать выбор, другие люди — это другие-люди. Вот это я Америку открыла! Открыла, да, еще раз открыла, потому что одно и то же открываешь по десять раз. Колумб был первым, и я — первая, единственное, мы по-разному первые. Всё приказывала своему сердцу, всё бросала его в других: люби этого, не люби того, чувствуй, не чувствуй… Сердце мне приказывает, а не я ему. Остается только любить, а любовь, если повезет или не повезет, сама выветрится.

Последнее, чего тебе желаю — это зла. Зла я тебе не могу желать, пожелать зла тебе — это как пожелать его себе. Если я что-то говорю, пишу что-то не то — это потому, что сама до конца всего не понимаю, мне в один момент всё одним кажется, в другой — другим, я только уверена, что это — настоящее. Не то, что между нами, а то, что во мне. Я не могу тебя судить, осуждать тем более, я не хочу думать, я хочу любить. Всё же любовь, она разная, может, до этого с другими тоже она была, просто другая, но сейчас настоящая эта, потому что это сейчас.

Писать я тебе больше не хочу, пока что не хочу, через пару дней, может быть, захочу — тогда и напишу, пара дней — это пара жизней, за них всё поменяться может».

…

Щербаков не верил в судьбу, но судьба в него верила. Он погружался в себя, погружал в себя мир, и кто от кого пачкался — Щербаков от мира или мир от него? Пачка сигарет в кармане, день лежа на диване, судьба спрашивала его: «за этим ли ты пришел, Дима?» Дима слонялся туда-сюда, но судьба продолжала верить, спрашивать: «за этим ли ты пришел, Дима?» Один и тот же вопрос, Дима рос, но оставался прежним.

— Я просто пришел, просто! — кричал Дима.

— Да, это — то, зачем я пришел! — кричал Дима.

— Или нет? — спрашивал Дима.

Они все спрашивали себя об этом, все и постоянно. Дима спрашивал, но только спрашивал, он не знал, что за ответами стоит идти, за ответы стоит бороться, он не знал, что вопрос — это уже половина ответа, стоит его только правильно задать. Правил игры заданы, играть-не играть, выбирать-не выбирать, сколько они всего оставили! Дома и родителей, блудные сыны и блудницы, как легко заблудиться, оставили возлюбленных и мечты, оставили себя, но оставить не предать, оставить — это остаться верным. Предательственно преданные себе, предай и останься преданным. «Дима, ты предан?» — спрашивала судьба, Дима отвечал: «Да, меня предали». «Дима, ты предан?» — спрашивала судьба, потому что Дима не понимал вопроса. Судьба — ходьба, пойди, послушай, посмотри, Дима, Дима, почему ты опять дома, Дима? Дома Дима был потому, что так спокойнее. Дом без друзей, неродные родные, родные — народные. Народные артисты, футболисты, вот кто родной, Дима! Дима не слышал, потому что не слушал, если бы слушал, мог бы все понять. Всё то, что поддавалось пониманию, понимание — сознание, расширяется одно, расширяется другое, и так до перевернутой восьмерки, перевернутые восьмерки — не шестерки. Шестерки — это перевернутые девятки, перевернутые восьмерки — это перевернутые восьмерки, символ однозначный.

Одозначные, двузначные, трехзначные, Белый тебе говорил о том, что подлинная жизнь раскрывается не через науку, а через творчество, которое «недоступно анализу, интегрально и всемогущественно». Не твой Белый, другой Белый, и тот, и этот — Белые, а значит, все твои, твой, мой, свой, чужой — кто кому кем приходился? Кто без кого обходился? Обходительность — это корректность, Дима, ты конкретно некорректный человек, корректные люди не говорят в лоб, «какой лоб!» — говорил отец, глядя на своего повзрослевшего сына. Его сын и впрямь повзрослел, созрел, вызрел, возмужал, почти что мужчина, хотя, почему почти что? Возраст — цифра, мужчина — состояние духа, «будь разумен, укрепляй свой дух в борьбе, лишь бездарный покоряется судьбе» — писал или говорил, кто ж уж упомнит, Абай Кунанбаев. «Дима неужели, неужели ты бездарен?» — спрашивала судьба и всё бросала сыну своему, все они — сыновья судьбы или сыновья, дочери кого-то другого, новые и новые испытания. Дима не понимал, что судьба дает ему шанс все исправить, или понимал, но не готов был их проходить, готов был говорить: «как не повезло, как жаль, печаль», не готов был говорить: «ударь еще, ударь, ударь», без «тварь», а ведь те, кто не получают ударов, не получают даров. Хочешь дар — будь готов, хочешь дар — держи удар, несправедливо! Справедливо, жизнь — самая что ни на есть справедливая вещь, хотя и не вещь, говорит увещевателю — вещай, значит, должен вещать, говорит продавщице в магазине одежды — вешай это сиреневое пальто рядом с зеленой кофточкой, значит вешай, но сперва пойми, что жизнь этого хочет, а не твои покупатели. «Дурак!» — кричал Дима Белому, кидая в него карандаш с обгрызенным ластиком, голова-ластик, ластик обгрызен, Белый — голова, тогда еще, в четвертом классе, не столь начитанная, не столь просчитанная, но уже голова, кричал: «Сам дурак!» Все дураки, у всех все дурное, Сеткина плакала: «Дура, дура», Дима кричал: «Дурак!», Белый кричал: «Сам дурак!», Родионов ничего не кричал и считал себя умным человеком. Дураки — самые умные люди, самые умные люди — дураки, кто ничего не знает, тот знает всё, кто всё знает, ничего не знает, так ли это? Я не знаю, я — не знающий, а рассуждающий, рассуждающая, так ли важно окончание, так ли важен пол — кто я?

Дима, что ты так печален? Жизнь печальна? Ты печален, Дима, ты. Вспомни Репина, что он говорил и писал, кто уж упомнит: «Сначала художник рисует просто и плохо, потом сложно и плохо, потом сложно и хорошо, и только потом просто и хорошо». Это сложно, Дима, сложно, когда просто и хорошо, да и ты не художник, или всё же художник, каждый человек — художник, рисует свою жизнь, и ты, Дима, человек из Петушков, от Петушков до Подольска сто пятьдесят шесть километров, художник. Почему же ты сник, художник? Так судьба разговаривала с Димой, судьба-стрельба, сама выбирает, в кого и чем стрелять, кого чем наделять, обделять, все подстреленные, простреленные, но не обделенные, чем-то награжденные, кто и чем, кто и кем? Как много вопросов, как мало ответов, вопрос — это половина ответа, половинчатые ответы, Да Винчи их тоже искал, все ищут, не все находят, а те, кто находит, не может принять, понять. Принять значит понять или понять значит принять? Принятие — приспособление — выявление — выделение, Дима не хотел выделяться из толпы, не хотел ей поддаваться, хотел опираться исключительно на самого себя. Опора на себя — прочная основа, идеологическая, логическая, космическая, положись на себя и откройся космосу, откройся космосу и съешь тирамису, как великие идеи сосуществуют с тирамису, как тирамису сосуществует с великими идеями? Сложно, возможно, всё сложно и возможно, всё невозможно сложно, но если вспомнить Репина… Тирамису побеждает, тирамису есть, великие идеи тоже есть, но их нельзя съесть, а значит, тирамису побеждает, одерживает верх, победу, выдерживает возможную сложность и сложную невозможность, возможность… Возможно, Дима стал бы не величайшим, но выдающимся футболистом, футболисты — те еще артисты, не обижайтесь, футболисты, на правду не обижаются, не все артисты — футболисты, но все футболисты — артисты, хотя бывают и исключения, помимо исключений — отклонения, Дима не стал футболистом потому что не был артистом? Наверное, быть может, быть не может, что он им не стал. Если не стал, значит, может быть, станет, может быть, день настанет, может быть, лет в шестьдесят или восемьдесят, он встанет с кровати и восстанет, побежит. Дима побежит, и время вместе с ним, время-стремя, время-бремя, время бежит, летит, Дима не бежит, Дима сидит за прилавком и нарезает помидоры полукружками, они сидели за одной партой и наклеивали на картон кругляшки из цветной бумаги, желтый кругляшек из цветной бумаги — солнце, и Белый — солнце, светило, просветление. То было с другими людьми и в другое время, то было другое сидение, время-стремя, помидоры — не огурцы, сколько связей, сколько нитей и переплетений, так много, что однажды можно прийти к выводу, что помидор — это огурец. В конце-то концов, не конец, сколько у конца концов, конец бесконечен, бесконечность бесконечна, все такое бесконечное и конечное, что лучше уж о вечном — о помидорах. Дима нарезал помидор полукружками, полукружки — полудружки и полуподружки, вроде как дружки, вроде как подружки, но на половину, не полностью, не со всей полнотой они дружили, не со всей полнотой любили, кто кого любил, кто с кем дружил? Как кто кого любил — полностью или наполовину? От помидоров до любви — рукой подать! От помидоров до вечности, до беспечности, беспечность — к Сеткиной, Диму занимала утраченная мечта. Дима был мертвым мечтателем, он собственноручно убил свою мечту, отказался от нее, предал. Жизнь Диму не предавала, но он, он совершил страшное, непростительное, отвратительное, выворачивающее наизнанку, убийственное и непоправимое — предал свою мечту. В нем что-то оборвалось после этого, в нем оборвалась жизнь, он перешел из живущих в существующие, умер и не мог воскреснуть, потому что его мечта была в нем самым главным, основополагающим, первостепенным и первозданным, первым и заданным, как он мог, как он смел ее предавать? Он был чист перед другими, перед собой, перед Богом и судьбой, но перед мечтой, перед мечтой он был… Он не был, он ее убил, а она, мечта, в ответ убила всё остальное — других, его, Бога, судьбу. Бога с судьбой, конечно, нет, Бог с судьбой по-прежнему в него верили, они верили, что он ее может встать на путь истинный, еще может вернуться к своей мечте, к своей беде, но он не мог, не мог поверить, что может. Мечта сперва кричала и умоляла, чтобы ее оставили в живых, она плакала, завывала, выла, требовала, трепыхалась, сжималась, съеживалась, а потом стихла и начала растворяться. Желания тухнут, желания-спички, мечты растворяются долго и мучительно, мучительно долго, они разъедают, пожирают, пожинай плоды убитых мечт, мечты-мечи, замечено — намечено, раз намечено, воплощай, не прощай, не плошай. Мечты о мяче отфутболили Диму, Дима пропустил гол, его выиграли всухую, вголую. В голубом небе голубел закат — Белый любовался, любовался им и своей любовью, Дима не мог любоваться мячами, они были его палачами, мяч-палач, у кого-то палачи — мячи, у кого-то — кулисы, скольких актеров они задушили, палачи-ракеты, рак, недолетевшие до космоса космонавты, откройся космосу и съешь тирамису, палачи-самолеты, сначала «снимай трусы, иди в полет», а потом молчание пилотов, стремительное снижение и отчаяние. Отчаяние или смирение приходит в последние минуты?

Дима стал поваром, хорошо, что не вором, и Дима-футболист подбадривал его перед сном, он шептал: «вдох, выдох, ом-м-м». Не буквально, Дима мало что знал о медитациях, о народной медицине знал — спасибо бабушке, шептавшей на ушко: «лимон и имбирь, мед и кипяток», Дима выпивал смесь из имбиря, лимона, меда и кипятка и выбегал из дома, в зазоре мелькала пятка. Пока Дима выбегал из дома, чтобы погонять мяч, Димино погоняло — Щерба, Белый искал себя на картинах выдающихся художников. Он смотрел на Врублевского Демона, всматривался в его затягивающие глаза, потом отрывался от них и приклеивался к себе.

— Я — Демон Сидящий, — говорил себе Белый и присаживался на пол, — я — Демон Летящий, — говорил себе Белый и ложился, разглядывая свое отражение.

На голени налипали крошки, Демон Сидящий считал себя недостойным мытья полов, Демон Летящий оставлял Врубеля и выбегал из дома, чтобы погонять мяч, погоняло Саши — Демон, не Димон, попрошу, не Димон, Демон — это Врубель, Димон — это его одноклассник, как можно путать Демона с Димоном? Вы еще спутайте Артамонова с Артемоном, давайте, спутайте, Горький — это Толстой, а Толстой — это Горький! Впереди Белого ждала Москва и разочарование, он надеялся, что в Москве люди не спутают Артамонова с Артемоном, но увы… Очарование-разочарование, в своем невежестве они были правы. Кровавы были его глаза, когда он по прошествии лет читал эссе и находил в них Алексеев Платоновых и Андреев Толстых, хорошо хоть, что Андреев Леонидовых не было. Белый не был плохим человеком, не был лицемером, хотя умел держать лицо и измерять расстояние линейкой, преподаватели литературы — те же люди, но его раздражала, не вымораживала, а распаляла необразованность. В определенном настроении, в определенные дни он раздавал оценки направо и налево. Налево, налево, налево…

Родионов перестал есть, перестал спать, опять они к нему приходили, подходили и говорили: «Влад, Влад, нашел свой клад, а мы взяли и забрали, твари-твари, твари-твари». Твари, твари, каждой твари по паре, они забрали его первую тварь, значит, она была не его, его тварью была Лена, но он измучил ее, извел, отвел, отвадил ее от себя. Сам приманил и сам отвадил, приманка для несчастья, отвод от счастья, что такое счастье? «Щас я тя… — кричал его отец, кричал так, что на лбу надувались вены, а глаза были готовы выкатиться от орбит, крик по А-6 — «неблагодарная дрянь» — промах! Крик по Е4 — «сукин сын» — ранен, крик по Е5 — «ничтожество!» — ранен, крик по Е6 — «мало били тебя!» — ранен, удар металлической бляхой по плечу — убит, удар металлической бляхой по локтю — убит, удар металлической бляхой… Хватит, убит и так, и так и сяк, лбом о косяк, попал впросак — зассал, что это на твоих штанишках, сынишка? Родионов плакал по ночам, а по утрам изводил свою жену и чувствовал вину. Его отец чувствовал вину, были ли у него чувства? Каков отец, таков и сын, от осинки не родятся апельсинки, встань и иди, сын мой, встань и иди, да пропади оно всё пропадом. Что было потом? Сначала морской бой, а потом разговоры о том о сем — ни о чем и обо всём. Ход конем, Троянский Конь и Елена, надо же, какое совпадение: сказал пару-тройку слов невпопад и ад. Рай на земле, ад на земле, сколько тебе? Он спрашивал ее:

— Сколько тебе?

— А сколько дашь? — спрашивала она его.

Всё заканчивалось вопросом: «Дашь?» Ее звали Даша, сестру — Наташа, Даша хотела казаться кем-то не от мира сего, ни вашим, ни нашим, но казаться не значит быть. Казаться-касаться, поначалу она боялась к нему прикасаться, а потом ничего, прикоснулась, отлегло. Помогло? Что могло случиться, чего случиться не могло — вместе так промозгло, вместе так тепло. С Родионовым было промозгло, но Даша хотела казаться кем-то не от мира сего, поэтому и выбрала его. Наивная девочка, ненаивный мужчина — понятно, что, кого и к чему побудило. Так ли понятно, так ли всё было? История повторяется, история начинается: Гумберт-Гумберт… Влюбляясь, мы превращаемся в детей, превратись в ребенка и прозрей, подуй на ушиб, покрасней, что может быть прекрасней, что может быть ужасней любви? Жизнь разъединяет, любовь объединяет, любящий человек готов бросаться на шеи (объятия — панацеи), молчать о своей любви, кричать о своей любви, дышать, задыхаться, отпускать и сражаться, любящий человек — не человек, он — век, он — вечность, беспечность, беспечность плюс вечность — бесконечность, любящий человек — конечность без конечностей, у любящего человека ничего не кончено, но всё начато, всё — начало, всё ново, всё известно, всё — из вестей, вести с полей, поле говорит любящему: «люби!», и он любит, только как себя вести? Веди себя как хочешь, веди себя, веди меня, нет больше меня, есть что-то больше, что-то значительней, чем «ты» и «я». Что такое семья? Семь я, два я, один я — всё и все семья, друзья, груз — не я. Влад не любил Дашу, Даша не любила Влада, Лена не любила Влада, кто мог его полюбить, оценить, простить, а не только прельстить и польстить? Лесть не делает честь, лести не счесть, чести — счесть, каждый поступок зачесть, но не каждый поступок — честь, можно ли что-то вычесть? Очистить, очиститься, очистки былого, ростки благого…

— Бла-бла-бла, — сыновья не слушали наставлений Сеткиной, она была для них мелкой рыбешкой, стучала по столу поварешкой, а что-то дельное, что-то цельное она советовала?

— Ну да, ну да… — сыновья не слушали наставлений Сеткиной, она была для них оградой, преградой, мешающей уплыть в океан, для чего он был им дан — океан? Им был дан океан, а она, окаянная, не океанная, мешала, помехи создавала, почему? Потому что не понимала, такую только понять и простить, принять и любить. Один из ее сыновей, младший, любил солнце. Он смотрел на солнечные лучи своими лучистыми глазами, солнце смотрело на него и думало: «лучик», он грел солнце, солнце грело его — они любили друг друга. Есть мальчики, которые гуляют с девочками — Саша, с мячиками — Дима, есть мальчики, которые гуляют сами по себе, мальчики-коты — Влад, а он, Сеткин сын, был мальчиком с солнцем. Солнце светило, и на него что-то нисходило: мир становился ярче, цвета — насыщеннее, он от этих цветов млел, люди от жары становились пресыщеннее, а он — млел, они называли это «океаническим чувством», а он — солнечным светом. В эти моменты он чувствовал себя кем-то большим, кем-то важным, отважным, он чувствовал себя не кем-то, а всем — муравьем, журавлем, речкой, кочкой, бабочкой — разом всем и сразу, в него будто вселялся высший разум. Он, неразумное десятилетнее существо, думал о чем-то выходящим за пространственно-временные рамки: «вот бы не потерять, когда вырасту». Потеря любимой игрушки — это одно, потеря целого мира — другое, это — потеря целостности, цельности, дара исцеления. Был ли у него дар исцеления? Он понятия не имел, но, когда в этом созерцании с озерцами, увидел, как девочка наступила на жука и закричал «нет!», жука не раздавило. Он посмеялся, посмеялось солнце. Это было или этого не было? Что было, то прошло, солнце зашло, и Сеткин сын превратился в себя прежнего.

Родионов потушил сигарету и поднялся.

— Так, ну че стоим? Давайте, спускаемся, — он махнул рукой, и поначалу никто не двинулся, но после, по одному, они спустились со ступеней. Родионов опустился на колени, пригнулся и протянул руку в щель между досками. Закусил губу, втянул носом воздух и выдохнул, лицо посветлело, посветлело настолько, насколько это было возможным для лица, к которому прилила кровь, не красному даже, а бордовому. В пальцах Родионов держал пуговицу. Через пару часов ей предстояло быть пришитой к ветровке младшего брата мальчика с велосипедом.

Через пару часов первому, пятому и одиннадцатому «А» предстояло вспоминать истории о перекидывании мокрой тряпки на переменах, о черных полосах на паркете и меловой пыли на кончиках волос и жилетках, через пару часов Щербаков должен был забить гол Белому, а Белый — позвонить Вере, через пару часов Родионову предстояло засмотреться на рассвет и понять, что он может любить не только валторну, а Сеткиной — поцеловать своих сыновей и почувствовать, что один из них пахнет медом, а другой — орехами, через пару часов…

(Продолжение следует)

[1] Начало см.: «Нате» №9 2024.

Сообщение Всадники[1] появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.