Монстр (в широком смысле этого слова) — всегда Другой, Чужой, Иной, не такой, как Я или Мы. Монстр по тем или иным параметрам (внешность, поведение, психика) выходит за рамки нормы и тем самым ставит норму под вопрос — и в этом его опасность. Он привносит в известный нам мир нечто чуждое, нарушает устоявшийся порядок и гармонию, разрушает представления о границах возможного, а потому культура вырабатывает способы снять создаваемую монстрами напряжённость. Например, сделать их менее страшными. Что, кстати, и произошло с семейкой Аддамс ещё в «классический» период их существования. Они несут на себе отпечаток готики, но лишь на уровне эстетики, а категорию ужаса заменяет комизм. Простыми словами, семейство Аддамс не пугает, а смешит зрителя. Смех снимает чувство опасности, и монстры оказываются безобидны. Более того, этим персонажам близки семейные ценности, а это уже «в норме», так что монстры оказываются как бы и не монстрами вовсе; Чужой оборачивается в Своего². 

В сериале 2022 года Уэнсдей Аддамс имеет монструозные черты, притом не столько внешние, сколько внутренние: жестокость, склонность к убийству и нанесению вреда и т.п. В то же время это центральный и заглавный персонаж, выполняющий функцию героя, пусть даже изначально она позиционируется как антигерой. И тут необходимо пояснить, в каком смысле мы используем эти два термина. 

«Герой» — многозначное слово. Оно может быть синонимичным понятиям «персонаж» и «действующее лицо», и тогда, скажем, Дарт Вейдер и Люк Скайуокер оба являются героями «Звёздных войн». В другом значении «герои» противостоят «злодеям», и тогда статус «обязывает» героя иметь положительные и/или героические качества, а также играть определённую сюжетную роль — чаще всего, главную. Если же в системе персонажей на месте, отведённом герою, почему-то оказывается носитель противоположных качеств, то говорят об антигерое. Им могут быть многие литературные (шире — художественные) типы, включая «массового» и «маленького» человека, разнообразных полугероев-полузлодеев и т.д., но всех антигероев объединяет одно: качества героя отрицаются. 

Именно антигероем изначально предстаёт Уэнсдей: занимает центральное место в сюжете, является рассказчиком (а значит, носителем основной точки зрения — потом подробнее об этом скажем), но вместо доброты, отзывчивости, желания помочь другим или совершить иные благородные поступки она проявляет нелюдимость, грубость и жестокость (особенно когда запускает пираний в бассейн). В процессе своей эволюции (и в процессе раскрытия образа зрителю) она приобретает всё больше характерных для героя черт, и это касается не только её образа, взятого отдельно, но и места в системе персонажей, а также свойств как носителя основной точки зрения в повествовании. 

Развитие характера Уэнсдей мы можем проследить по тому, как она учится дружить, взаимодействуя с Энид, примеряет на себя роль заступницы слабых (Юджина) и защитницы исторической правды (выступает против праздника в честь Крэкстоуна), сталкивается со страхом потерять близкого (Вещь оказывается на волосок от смерти), жертвует собой (закрывает Ксавье от стрелы) и т.п. Вместе с тем по ходу сюжета мы как зрители узнаём её всё лучше и открываем для себя черты Уэнсдей, которые присутствовали в ней и раньше, однако были скрыты от нас (самый яркий пример — любовь к дяде). Так, её образ постепенно «очеловечивается». 

Если мы посмотрим на систему персонажей, то сразу сделаем два замечания. Во-первых, в целом эта система укладывается в простую схему, где есть «хорошие» и «плохие» (пусть даже мы не сразу узнаём, кто есть кто). Во-вторых, Уэнсдей находится на противоположном полюсе от «истинных злодеев», которыми являются Тайлер, мисс Торнхилл и Крэкстоун. Если мы присмотримся ещё, то заметим, что у Уэнсдей как типичного героя есть друзья-союзники (Энид, Юджин, Вещь и др.), соперница, к «финальной битве» переходящая в разряд союзниц (Бьянка), некто вроде помощника-дарителя по Проппу³ (Гуди Аддамс), власть имущий, который в целом стоит на стороне света, но ставит преграды на пути героя к своей цели (директриса Лариcса Уимс) и т.д. И именно Уэнсдей оказывается «избранной», способной спасти школу Невермор, бросив вызов врагам-злодеям. На фоне последних, кстати, её черты антигероя меркнут. То есть, в системе персонажей Уэнсдей твердо занимает место героя. Монстр встаёт в позицию героя. 

Вернёмся теперь к тезису, что в сериале Уэнсдей является носителем основной точки зрения. Если вы не понимаете, о чём речь, поясним: события в художественном мире всегда, с большей или меньшей очевидностью, демонстрируются зрителю или читателю через призму некоторого сознания. Всегда есть субъект, который как бы смотрит на происходящее; субъект, в чьём сознании прокручивается линия сюжета. От свойств этого субъекта зависят порядок событий, степень нашей (читательской или зрительской) осведомлённости, пространственно-временные границы, оценка и т.п. Важно также понимать, что точек зрения может быть несколько, и их соотношение — это отдельный пункт анализа художественных произведений. Но сейчас не об этом. 

В сериале Уэнсдей не просто героиня, но и носитель основной точки зрения. Как рассказчик она получила от авторов «право голоса», возможность поведать историю так, как она её видит и знает. В конечном итоге именно её «версию правды» мы видим на экране, и это значительно сближает её со зрителем. Более того, как рассказчик она адекватна: в изложении нет значительных искажений, дистанция между нормальным (здоровым) сознанием потенциального зрителя и её сознанием невелика, выражается в оценочных комментариях, которые поддерживают мрачный образ героини и создают комический эффект. Для сравнения откройте, например, «Записки из подполья» Ф.М. Достоевского или «Заводной апельсин» Э. Бёрджесса: там сознание рассказчиков подчёркнуто искажено относительно наших представлений о норме. А точке зрения Уэнсдей мы в целом «доверяем». 

Если суммировать, Уэнсдей развивается из антигероя в героя и со временем занимает соответствующее место в системе персонажей. Будучи монстром, она приобретает и раскрывает в себе общечеловеческие и героические черты, а благодаря функции рассказчика психологическая дистанция между ней и зрителем сокращается. 

На примере этого персонажа мы видим, как происходит «очеловечивание» монстра. Во-первых, монструозность оценивается как относительная характеристика: она корректируется со временем (в процессе взросления), сходит на нет при изменении функции персонажа (аналогично социальной роли) или при более близком знакомстве с ним. Иными словами, если подойти с правильной стороны, окажется, что и монстры любить умеют. Во-вторых, монструозность остаётся на поверхностных слоях психики, а где-то на глубинном уровне сохраняется возможность диалога между Я и Другим. 

В итоге монстр перестаёт восприниматься Чужим и становится Своим. Оставшиеся после метаморфоз монструозные черты теперь воспринимаются как инструмент создания индивидуальности. Монстр продолжает бросать вызов норме, но только поверхностной, и сохраняет основополагающие ценности. Это уже не Чужой, а Свой, но «с изюминкой». 

Примечания:

1. Морар А. Одомашнить Иного: показ монстров в России // НЛО. 2017. №1. — URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2017/1/odomashnit-inogo.html (дата обращения: 31.01.23).
2. Подробнее об этом: Романова А.П. Амбивалентность образа монстра в современной культуре: дихотомия «Свой – Чужой» // Евразийский Союз Ученых. 2015. №10. — URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=25008792 (дата обращения: 31.01.23); Шапинская Е.Н. Монстр как культурный герой: репрезентации монструозности в массовой культуре // Культура культуры. 2019. №2–3. — URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=39202999 (начало) URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=39203063 (окончание) (дата обращения: 31.01.23).
3. Пропп В.Я. Морфология сказки / В.Я. Пропп — Л.: Academia, 1928. — URL: http://feb-web.ru/feb/skazki/critics/pms/pms-001-.htm (дата обращения: 31.01.23).

Сообщение Уэнсдей Аддамс: герой и антигерой в контексте «очеловечивания монстров» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Итак, курс на Итаку. Я хочу первым делом отправиться к лотофагам, то есть в какой-нибудь бар. Здесь вечером в пятницу пьют до потери памяти, чтоб не найти дорогу домой, чтоб никогда не вернуться домой. Сидят в позе лотоса и танцуют на барной стойке дзен-буддисты, агностики, стоики, хиппи и хипстеры, стендаперы и креативщики, блудные сыновья и дочери. Я выпью нектар, пахнущий дымом и пылью, тёмный, как гранитное небо над городом с тревожным гранатовым отблеском, на фоне которого купола в золотистом свете кажутся воздушными замками. Я пойду нарезать круги, а также многоугольники и трапеции, бесцельно слоняясь по улицам и мостам. Мне хочется пойти домой, но такое место ещё не открыто путешественниками.  Мне хочется замотать мою душу в бинты твоих нежных рук.

Я хочу проплыть между Харибдой и Сциллой, между шекспировским крахом и чередой неудач — обломов и срывов, болезней, конфликтов, бацилл и бактерий. Под мостом над Невой вьётся хребтами Харибда, движется тёмными рёбрами ряби, смотрит глазами-воронками. Но если с одной стороны Сцилла, с другой — суицид, если стайке рыбёшек противостоит спермацетовый кит, то сворачивать глупо. Так что придётся продолжить плаванье к цели, к центру Земли и обратно.

Я хочу по волнам путешествовать десять столетий, плыть в Итаку сквозь космос, и звёзды, и строки, и тексты. Стремиться домой сквозь стремнины, водовороты и жадные пасти чудовищ, болота и броды, вокзалы чужих городов и хостелы, сомнения, бегства и кризисы, сквозь бесконечные волны бескрайней, прекрасной жизни.

И пройдя этот путь, и впитав в себя тысячи бурь, ощущая до зуда присутствие здесь, в этом мире, себя, единственного и неповторимого, я хочу прокричать в лицо великанам, прошептать на ушко богам, простучать на клавиатуре азбукой Морзе: «Я — НИКТО».

Пусть клокочет в горле икотой: «Никто, я — никто». Пенелопа — не ткёт, я — не тот, кто плывёт в Итаку. И колко мурашек иголки по коже: никто, я — никто, я — не тот, я — не кто-то, никто, конь — в пальто, кот — наплакал, а я — никто, ни Кокто и ни Кастро, я ни червь, я ни царь я — вне касты, я никто, я ни кто, я ни кот, и ни скот, и ни скат, ни скачусь, ни скачу, ни скакал, ни в пальто, ни наплакал — никто.

А потом я хочу вырасти. Деревом на даче у бабушки. Травой в палисаднике. Первым зубиком. Холмом на окраине города. Картофельным клубнем в земле. Красным гигантом на небе. 

Я хочу стать проще и понятней, чем ком в горле, чем крик, чьё значение очевидно для носителей всех языков. Я хочу стать естественнее, чем утренний лёд на лужице, хрустящий, блестящий в лучах; естественнее, чем желание ребёнка сломать этот лёд ногой. Я хочу стать ощутимей и ближе, чем мурашки на коже, чем воздух, наполняющий грудь, чем чувство, что тебя обнимают во сне. 

Я хочу быть тем, кто остаётся в зачумлённом городе; тем, кто ходит и собирает души замёрзших бродяг и бездомных, как бабушка собирает брошенных котят. Я хочу ездить по улицам на розовом фургоне и объявлять по громкоговорителю: «Куплю ваши слёзы по цене самоцветов, вместо цветмета заберу ваши печали, боли и грусти, закатаю их в банки, в бетон на шесть футов, сдам в утиль, куплю дорого, вы только не бойтесь — делитесь!».

Я хочу быть щекой, но не той, которую подставляют под удар, а той, на которую капают чьи-то слёзы.

Сообщение Одиссея уставшего взрослого появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Парит в тумане над водами;

Город-витраж в отражении —

Размножение; разложение;

Наваждение.

Призраки перекрёстков

Прорастают в чужое пространство,

Распространяют споры

На картах всех городов.

Я сбежал от него, спрятался,

Завернулся в другие дороги

Где-то совсем далеко, но

Когда я сверну за угол,

Что я увижу? Всё то же

Посиневшее небо и воду,

Удушливый узел улиц,

Мосты в никуда,

Метро… Мертво:

Чёрные тропы подземных миров,

Чёрное чрево с раскрытым ртом.

Спустишься вниз с золотой ветвью,

Не зная, куда тебя выбросит,

В тряском вагоне встретится

Старый шутник Тересий,

Проскочишь наверх, Улисс,

В месиво улиц, в месиво лиц.

Не узнаешь Мессию, если и встретишь,

Такое безраздельное бес-светие,

Если не сказать — мрако-бесие.

Город-мираж,

Город-тревожное дежавю,

Пугает случайностью слов:

На столах, на столбах,

На стёклах, на стыках, на сколах:

«Поезд приходит на третий пу-»

С тота-льным безразличием

Стяг опущен. Пу-стяк.

Пусть так. 

Stuck, stuck, stuck, stuck.

Сообщение Летучий город появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Главным предметом интереса Васильевой является современная русская и русскоязычная проза, но критиков и обозревателей, специализирующихся на этой теме, много. Чем же отличается Васильева?

В первую очередь, лёгким, элегантным слогом, чья выразительность подчас догоняет и даже перегоняет собственно литературные произведения, попавшие под пристальный взгляд критика. Это впечатление складывается из ненавязчивого юмора, глубокого погружения в анализируемый текст, точного и меткого соотнесения его с окружающей нас реальностью, искренности в метатексте вокруг и внутри статьи. Приёмы сторителлинга, которые использует Васильева, помогают ей легко и увлекательно приоткрыть тайны внутренней кухни критики. Мне всегда интересно читать, как автор работает над своим текстом, чем его обогащает. Такие заметки дают установку на подлинность, создают атмосферу настоящего дружеского диалога, подсказывают, что прочитать на выходных, и дают представление о современной литературе в целом.

Обаятельным мне кажется редкое, и потому особенно ценное в наше время умение Васильевой признать ограниченность своей компетенции, смелость читать книги на любителя или совсем не для всех и при этом высказать своё мнение, не боясь быть заклёванной набежавшими экспертами по вопросу. В этом аспекте её статья в «Прочтении» «Рассеянность, растерянность, пористость»² представляется наиболее показательной: в ней речь идёт о крайне специфической книге «Тысяча лайков земных» Михаила Крутова, в которой повествуется о «Метароссии» и «технотеологии». Это научная или лженаучная фантастика, а может быть, политический или политико-философский роман — трудно сказать. Именно эту сложность Васильева не стесняется признавать: «Дисклеймер. Чтобы претендовать на ее [этой книги. — Прим. И.Б.] понимание или хотя бы связывание всех ее частей воедино, нужно обладать некоторыми компетенциями, которыми я не обладаю, и скрывать этот факт глупо. Объяснить какие-то философские смыслы „Тысячи лайков земных‟ мне не под силу — поэтому я просто попробую объяснить, что это за книга и почему ее, возможно, стоит прочитать тем, кто, как и я, в долгих теософских (точнее технотеософских — от „техника‟ и „теософия‟) рассуждениях способен только потонуть». Эта правдивость, отсутствие желания строить из себя всезнающего и непогрешимого эксперта, честный и доверительный разговор с читателем без претензии на истину в высшей инстанции подкупает и очаровывает: люди не любят менторский тон и мерзкое снобское занудство многих профессионалов и не очень.

Но не стоит поддаваться мысли о непрофессионализме и наивности Васильевой: когда (пусть и нечасто) речь заходит об истории русской литературы (а именно ей занималась Васильева во время обучения на филологическом факультете СПбГУ с 2009 по 2015 год), сомневаться в знаниях критика не приходится. Гораздо нагляднее, чем рецензии, это демонстрирует статья «Непоколенческая история»³, написанная в рамках первой смены литературных резиденций АСПИ и опубликованная в журнале «Знамя» в январе прошлого года. А жаль! Мне как читателю хотелось бы больше сравнений новинок со знакомыми классическими текстами: так, я думаю, намного легче выбрать то, что придётся по душе. Однако и стратегия не давить на читателя необходимостью читать «старьё», а стремление заинтересовать свежей и актуальной литературой, конечно, понятны и, надеюсь, приносят свои плоды. В своей статье Васильева убедительно оспаривает понятие литературного поколения и особенно сомневается в возможности применять его к текущей ситуации в литературе. Помимо очень к месту вплетённых цитат из Некрасова, радует то, как понятно и доступно Васильева рассказывает о литературной ситуации последних двадцати с лишним лет. Это проясняет устройство современного литературного быта как для человека, вдруг решившего не просто начать читать, а по-настоящему разобраться в том, как устроена литература его времени, так и для студента-филолога, нередко далёкого от своей эпохи. Особенно приятно, что Васильева не упрекает при этом непосвящённых за их незнание, но отдает себе отчёт в том, что литература сейчас не является культурным мейнстримом. Васильева рассказывает, что литература нашего периода премиецентрична, даёт краткий обзор этих самых литературных премий, объясняет, почему закрытие премии «Дебют» и открытие премии «Лицей» является водоразделом между писателями разных возрастов, ёмко анализирует и беспристрастно сравнивает четыре романа: «Сезон отравленных плодов» Веры Богдановой, «Риф» Алексея Поляринова, «Покров–17» Александра Пелевина и «Типа я» Ислама Ханипаева. Таким образом, Васильева демонстрирует не только разобщённость современной литературы, которая не даёт объединять писателей в литературные поколения, но и огромное разнообразие тем, этических и эстетических установок, политических взглядов, культурных багажей и жизненных опытов писателей. 

«Непоколенческая история» — это во всех смыслах большая, во многом базовая для вхождения в современную литературу статья, которая претендует на то, чтобы быть не просто дружеской беседой о книгах, но серьёзным литературоведческим трудом, дающим краткое, но фактурное описание русской литературы с начала XXI века с акцентом, всё-таки, на 2010–2020-е годы.

Такой же филологически серьёзной и дотошной кажется лекция Васильевой о «тургеневских девушках», где она рассказывает об истории, предыстории и развитии этого типажа вплоть до нашего времени, причём как на страницах книг, так и в реальной жизни.

В совсем ином тоне Васильева ведёт свой telegram-канал «Да сколько можно». Неформальность её блога проявляется как в выборе тем (часто это очень личные отзывы о прочитанном и написанном, посты о своей жизни и здоровье), так и стиля: автор пишет свободно, иногда использует обсценную лексику, иногда мемы — словом, соответствует непринуждённому формату. Но и здесь Васильева не упускает возможности поговорить о литературе и нашем обществе: о том, что у нас не принято следить за здоровьем, о том, что многие болезни, например, туберкулёз, стигматизированы и приписываются исключительно маргиналам, хотя заразиться может каждый вне зависимости от социального статуса. Из-за общественной стигмы эти болезни редко становятся темами художественных книг, несмотря на то, что широко распространены и унесли много жизней. Редкий писатель берётся за такую неудобную, неприглядную тему. Сама Васильева пишет, что считает неправильным превращение рецензий в дневники, но может проследить по своим отзывам всё, что творилось с ней на протяжении её десятилетней карьеры, и просит прощения за эмоциональность её рецензии на роман «Протагонист» Аси Володиной, написанной 26 сентября 2022 года. Именно эта её статья — «Должны, пока живы»⁴ — и стала фактором, побудившим меня сделать выбор, о ком же из молодых критиков писать: именно ощущение того, что книгу хвалит живой и, как ни иронично, поколенчески близкий мне человек (Васильева родилась в 1992 году), человек, способный так живо и эмоционально откликаться на трагедии наших дней, заставляет поверить Васильевой и заинтересоваться романом.

В «Непоколенческой истории» Васильева предрекает анализируемой прозе вечную жизнь и вневременную актуальность. То же самое я хочу сказать о её критике. Конечно, чему-то из того огромного количества текстов, на которые она отозвалась, уготовано стать не нуждающейся в представлении классикой, а что-то другое забудется, и её рецензии потеряют злободневность, но чувства умного, глубокого человека, спрятанные в них, останутся. И это хорошо.

Примечания:

1. Да сколько можно. — URL.: Да сколько можно – Telegram (дата обращения: 11.02.23).
2. Васильева Е. Рассеянность, растерянность, пористость // Прочтение. — URL.: Рассеянность, растерянность, пористость — рецензии и отзывы читать онлайн (prochtenie.org) (дата обращения: 11.02.23).
3. Васильева Е. Непоколенческая история // Знамя, № 12, 2022. — URL.: Непоколенческая история — Журнальный зал (gorky.media) (дата обращения: 11.02.23).
4. Васильева Е. Должны, пока живы // Прочтение. — URL.: Автор Елена Васильева — Прочтение (prochtenie.org) (дата обращения: 11.02.23).

Сообщение Легко и просто появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Разговор с Дмитрием Даниловым начался до разговора с Д.Д.: во время чтения романа «Саша, привет!» весной прошлого года. Тогда премиального счастья книге ещё не предсказывали, хотя рейтинги были высокие. Но речь не об этом, а о том, что поговорить с Дмитрием Алексеевичем уже тогда мог каждый читающий — читающий его книгу, поскольку она интерактивна, общительна. Кто не верит, что такое бывает, наверное, не читал «Подмосковную сказку» («ПодСказку») Данилова.

Полюбив не за что Серёжу (к которому уже присматривался Саша с приветом), я вошла в тихий бар яснополянской гостиницы, где Дмитрий Данилов задумчиво пил кофе. Там, а потом уже на открытой встрече с критиками мы поговорили о том, какой наш мир пугающе-обыкновенный и почему же средний такой Серёжа женщинам нравится. Хотя, как выяснилось, никакой он для автора не герой (обыватель, как и почти все мы, просто персонаж).

Сообщение Мы похожи на Серёжу. На кого похож Серёжа? появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.