Автор: Ирина Карташова

Двадцатый век, на исходе

Саша просыпается рано. Включает радио и начинает разговаривать ― с ним и с самой собой. «Зиминский, Куйтунский и Тулунский районы перевыполнили план по молоку», ― бодро вещает диктор сквозь потрескивание старого приемника. Вот и хорошо, вот и славно, будем с молоком, значит.

Она сноровисто заправляет кровать. Матрасы серые и тощие от возраста, несколько штук один на другом, чтоб было помягче (не помогает), подушки тоже уже изрядно всхуднувшие. Зато постельное белье чистое, накрахмаленное, похрустывает, любо-дорого поглядеть.

Растапливает печь. Газетная бумага, лучина, самые сухие и тонкие полешки ― Господи, благослови затопить поскорее! Печка старая и с норовом, к ней подход нужен: то тяги мало, то дымит во всю ивановскую. Сегодня день удачный: огонь разгорается быстро, вот уже плита начинает краснеть, можно печь лепешки. В избушке становится теплее, Саша сбрасывает одну из трех кофт, которые надела, встав с кровати. Домик маленький, утеплен плохо ― и за сибирскую весеннюю неласковую ночь успевает выстыть. Зато и нагревается быстро, вот и хорошо, вот и славно.

Пышные шапки гортензии в огромной жестяной банке из-под сельди приветливо переливаются сиренево-зелено-розовым.

― Тесно тебе, понимаю, тесно, моя красавица, ― говорит ей Саша и ласково перебирает листочки. ― Ну потерпи уж, как земля прогреется ― пересажу тебя на грядку, вот там приволье будет.

И «красавица», кажется Саше, понимающе кивает. Из-за двери слышится настойчивое царапанье.

― Проходи-проходи, Феденька, ― радуется Саша, с трудом открывая тугую дверь. ― Угощу тебя сейчас, трудягу нашего, всю ночь не спал, работал. В избушку проскальзывает широкомордый полосатый кот. Вид у него самый боевой: уши рваные, хвост укорочен в драке с соседским наглым псом. Кот набрасывается на миску, как на зазевавшуюся мышь, урчит от удовольствия.

Саша раскладывает намасленные горячие лепешки по двум мискам, где поменьше ― себе, побольше ― внукам: отнесет им, как встанут. А встанут они поздно: каникулы, спи-отдыхай! Да и правильно, когда еще поспать, как не в детстве.

Она выходит открыть ставни. Окна в доме напротив, где живет старший сын с семьей, еще не светятся. Байкал, старый пес, лениво вылезает из будки и снова заползает туда, громыхая цепью: а, свои. Саша осматривает смородиновые кусты под окнами ― нет даже намека на листики. «А в России уже яблони цвести начинают», ― привычно думает она. Когда внуки услышали эту фразу, они дружно засмеялись: «Баба Шура, ну ты даешь ― а здесь что, Германия, что ли? И какие яблони в апреле, вон снег еще не сошел!».

Двадцатый век, начало

Саша лежит в кровати, крепко закрыв глаза, чтобы не впускать в них яркий утренний свет. В комнате жарко натоплено, крашеные половицы ― она это знает ― блестят-отливают солнечным блеском. За окном яблоневый сад, аромат которого просачивается в комнату. Перина пуховая, подушка пышная, одеяло легкое ― спи вволю! Но дадут, как же! Саша слышит, как за полуприкрытой дверью спорят родители.

― Опять разоспалась, не добудишься, ― ворчит строгая мать. ― Старшая же, какой пример братьям-сестрам.

― Катя, ну ладно тебе, пусть поспит немного, ― мягко уговаривает отец. ― Мало ли как потом жизнь сложится.

Мама ― она любит, чтобы последнее слово за нею оставалось ― говорит, что вот именно, мало ли, поэтому пусть приучается, нечего барыню растить. Саша со вздохом опускает ноги на гладкий пол ― еще не хватало, чтобы опять из-за нее ругались.

Папа ждал первым сына, имя выбрал ― а родилась она. Имя оставили. Сашка росла бойкой, смышленой, подспорьем отцу во всем и его любимицей ― из-за чего им обоим то и дело доставалось от матери. «Потатчик, ― сердилась мать. ― Ух, допрыгаетесь у меня». Они с отцом молча перемигивались, чтоб не рассмеяться.

Бывало, садятся в дрожки ― отец правит, Саша рядом ― и давай стихи читать по строчке! Папа начинает, она подхватывает. Пушкина, Лермонтова, Некрасова ― он много наизусть знает, и дочка не отстает! Или петь на два голоса: «Окрасился месяц багрянцем», «Степь да степь кругом». У отца красивый баритон, а Саша пока может и верхним, и нижним петь, хорошо у них получается.

Папочка-папа… Как в воду глядел, когда дочь баловал и матери не давал рано Сашу будить! Его, священника одного из воронежских приходов, арестовали, а семью отправили в Сибирь. Мать с Сашей работали в колхозе за трудодни. Вставали обе рано: надо было успевать приготовить поесть младшим, скотину обиходить и на поля не опоздать. Какое уж там высыпаться! Так с тех пор и привыкла вставать ни свет ни заря.

Двадцатый век, на исходе

Сашка лениво потягивается на диване, смотрит на будильник. Матка боска Ченстоховска, да почему уже полдень-то?! Это она недавно в книжке такое выражение вычитала. Теперь вставляет его в речь ― исключительно не к месту, по мнению домашних ― и очень гордится изысканностью. Медленно сползает на пол, тащится на кухню. Ага, брата нет, но есть лепешки на столе: явно, баба Шура уже у них побывала. Лепешки румяные, круглобокие ― Сашка их обожает, особенно когда такие, недавно из печи! Уминает несколько штук подряд, запивая молоком из холодильника. Ну, теперь можно не есть скучную гречку, которую мама им оставила на завтрак, а с теплым набитым животом в апрельскую холодину выныривать.

Баба Шура, конечно, уже во дворе. Возится со своими кустами, чего-то им там втирает. Смешная она: все время разговаривает сама с собой или с растениями своими, стихи читает, песни поет. Сашка знает, что ее саму назвали в честь бабушки. И это еще ладно: хотелось бы, конечно, поизящней, но в целом имя нормальное, можно много сокращений придумать. Сандра, например. А не ладно то, что она якобы похожа на бабу Шуру. Дескать, и болтливая такая же, и память отличная, и учится на одни пятерки, и читает запоем, и стихов-песен наизусть сколько знает! И ― железный аргумент ― на детских фото Сашка просто вылитая бабушка. Ну не анекдот, а? Люди младенцев не видели, можно подумать! Они же все такие ― низенькие, щекастые, нос пуговкой, глаза маленькие и круглые ― как баба Шура, короче. А Сашка другая: она тонкая и высокая, с узким лицом и огромными глазами.

― День добрый, бабШур, ― рявкает Сашка. ― Спасибо за лепешки!» Баба Шура, вздрогнув от неожиданности, радостно разворачивается к внучке.

― Ой, Сашенька, встала уже, молодец! Я Лешу-то видела, а ты, думала, еще спишь. Ну как поспала? Как поела? Понравились лепешечки, значит? Я, знаешь, пшеничная-то мука у меня кончилась почти, а ржаная осталась, вот я смешала, просеяла на три раза…

Баба Шура в подробностях рассказывает, как она готовила лепешки, потом ― без пауз, по своему обыкновению ― как готовила лепешки ее мама в детстве в Воронеже («мука-то была белая, крупитчатая»), потом ― чего она собирается делать со смородиной, чтоб урожай был побольше. Сашке скучно, она зыркает глазами по сторонам в поисках увесистой причины слинять. Лешка хитрый: свалил куда-то ― а ей выслушивать всю эту поэму в прозе!

― БабШур, я пойду, ― наконец придумывает она. ― Мне это, уроки надо делать. Много так задали.

― Иди-иди, конечно, ― торопливо соглашается старушка. ― Учись хорошенько, ты вон какая умница, на доске почета висишь, отличных успехов тебе!

Довольная Сашка спешно удаляется, а баба Шура все продолжает желать ей вслед всего самого наилучшего, хвалить и восхищаться. Умница хмыкает: можно подумать, успехи неотличные бывают! Ну да ладно, что с бабки-то взять. В семье все ― кроме мамы ― над ней посмеиваются. Мама почему-то общается очень вежливо, уважительно. Отец ― тот всегда с пренебрежением: «Эй, мать!». Ну и они с братом не прочь посмеяться. А что делать, если она то и дело поводы дает? То начнет стихи наизусть шпарить ― и ходит за тобой, и твердит то про генерала, что с гор к Тифлису подъезжал, то про Москву, спаленную пожаром. Ни одна из их знакомых бабушек так не делает! Или возьмется весь репертуар любимой своей Анны Герман петь ― причем, где не помнит, свои слова вставляет. Тоже ни от кого они не слышали такого концерта без заявок. А с цветами возится ― сутками в сезон на клумбах пропадает! Нет бы картошки-морковки побольше посадить, с ними и хлопот меньше. А то рыхлит, ровняет, пропалывает, подвязывает, поливает… Выращивает ровно два вида: георгины и гладиолусы. Вся улица знает ― красивей, чем у тети Шуры, цветов не найти. А толку от тех цветов? 31 августа понабегут вечером боевые дочки-внучки соседок: «Мама прислала спросить, не будет ли маленько гладиолусов на линейку? А меня бабушка отправила, говорит, Шура обещалась пару-тройку георгинов на букет оставить». Ну она всё и раздаст. Распускаются цветы только к середине августа, а возни с ними всю зиму и потом с весны. Ну какой прок от такой работы? А баба Шура радуется, улыбается, про каждый цветок расскажет, выходит девчонок провожать, машет им вслед. Осподи…

Двадцать первый век, начало

Сашка просыпается рано. Раздвигает портьеры, впускает в спальню серый московский свет. Вспоминает, как в детстве ненавидела открывать ставни по утрам. Выходить на холод, брр. «Мам, ну зачем это придумали? Открывай-закрывай, столько времени тратить!» Сейчас она бы с радостью вышла во двор: потрепала по холке Байкала, поежилась от морозца, быстренько обежала дом, впуская в комнаты ясное сибирское утро. Каждую тяжелую ставню потянуть на себя, зацепить крючком за петлю ― вот тебе и зарядка на свежем воздухе. Во дворе, конечно, встретится баба Шура с ее всегдашней улыбкой и готовностью немедленно поговорить на любую тему. Несет миску с едой Байкалу. Миска за ночь замерзла, так баба Шура разогрела ее на печи, добавила пару кусочков вечных своих лепешек ― и притащила псу. Отец ругает ее за это: баловство-де, овчарка должна уметь любую пищу есть. Но баба Шура продолжает греть миску. И печь лепешки. И выращивать зелень на окне.

― Баба Шура, зачем? ― удивляются они с братом. ― Лето скоро, всего три месяца осталось, там зелени будет ― завались!

― Глаз порадовать хочется, ― непонятно объясняет она. Дети хохочут. Ну баба Шура же, одно слово, что с нее взять.

Господи Боже мой, думает Сашка, как могла она, выросшая в щедром черноземном крае, объяснить им, появившимся на свет в минус тридцать и дальше своего городка не уезжавшим вплоть до окончания школы, что три месяца до лета без единого зеленого листика ― это ужасно долго? Как могла она втолковать им, зачем нужны цветы в огороде ― пусть и всего на пол-месяца, для чего разговаривать с кустами и деревьями холодным апрельским днем, почему нужно рыхлить и удобрять эту тяжелую глинистую почву, рыхлить и удобрять? И всю зиму трястись над «детками» ― луковицами гладиолусов и корнями георгинов ― которые в деревянных ящиках спят в подполье, и надо каждое утро и каждый вечер спускаться и проверять, не холодно ли им. И не обижаться, что тебя не слушают, что прерывают, что смеются над тобой и передразнивают за спиной, думая, что ты не видишь. Все ты видишь, понимаешь, улыбаешься и прощаешь.

Сашка вспоминает, как она впервые попала в Воронеж, на родину бабы Шуры. В Сибири весной еще не пахло, а здесь ― Матка боска! ― начинали цвести яблони. Сашка застыла перед деревцом, на котором вот-вот развернутся розовые лепестки, и стояла, как в немом кино.

Мысль разогнал звонок. Брат, легок на помине. Сашка улыбается ― она всегда рада его редким звонкам.

«Привет, Москва! ― Леша, по обыкновению, настроен бодро. ― Как жизнь? Слышь, гараж разбирал, нашел там бабы Шуры чемоданчик. Фотографию она тебе отправить, видать, хотела и не успела. Посмотри, я ее сфотал с обеих сторон, прислал тебе».

Сашка открывает мессенджер. На фото ― баба Шура среди своих любимых георгинов. К концу жизни она похудела и как будто стала выше ростом. Лицо, обтянутое кожей, кажется узким, глаза ― огромными. А на второй картинке ― оборотная сторона бумажной фотографии, где все еще аккуратным почерком первой ученицы выведено «Любимой внучке Сашеньке на долгую добрую память».

Саша плачет, уткнувшись лбом в холодное стекло. Подбородок щекочут перья зеленого лука и листики петрушки: на подоконнике у нее теперь всегда ящик с зеленью. Чтоб глаз радовался. Идет в кухню, кладет телефон на стол перед дочкой-первоклассницей.

― Это моя бабушка, ― говорит. ― Шурка, как ты думаешь: я хоть немного на нее похожа?

Девочка сосредоточенно моргает круглыми глазками, вглядывается в фото, переводит взгляд на мать.

― Просто вылитая, ― серьезно говорит она. И забавно морщит короткий нос-пуговку.

Сообщение Просто вылитая появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Не пугайся, ты меня, надеюсь, не забыла. Не собраться ли нам в „Номере 15‟, как в старые добрые? Приходи завтра в семь, я уже всех опросил: Нахман будет, Оля Дёмина, Феруза, Лёня, даже Липавская. Мехйела молаш!».

Фамилия Гандельсман говорит мне о том, о чём не нужно. В юности я по ошибке называла так Сергея Гандлевского. И, разумеется, читала освенцимские записки Янкеля Гандельсмана. А этот… и откуда только выискался? Мало в Израиле поэтесс и писательниц?

 «Лёлик? Ты?»

 «Ха, не забыла. Ну, тнузег айз, жду».

* * *

В семнадцать лет, ещё не успев сдать ЕГЭ, я твёрдо верила, что после поступления в вуз организую союз молодых еврейских литераторов. Как это случится, я представляла себе плохо: руководитель из меня никудышный, подойти, спросить у кого-то, похвалить в глаза — о чём вы? Поступив на заветный филфак, в первую неделю записалась в литературный кружок.

И вот настали они, Хармсовские чтения, инициатива нашего декана, поклонника абсурдистов. Студенты на задних рядах актового зала листали заметки в телефонах, второпях отыскивая подходящие стихи — большей частью верлибры. Выходили, кто конфузясь, кто развязной походкой, застывали между зрителями и потолком, как истуканы, садились на пол поджав ноги или выставляли одну ногу вперёд, раскачивались, прищёлкивали и читали.

Больше других меня впечатлил парень в картузе местечкового еврея тридцатых годов, клетчатых штанах и потёртом пиджаке. На его груди расплывалась жёлтая звезда. Он читал долгую и жуткую поэму «Тихль¹» об изнасилованной черниговской еврейке, ночных кошмарах, травмирующем опыте Холокоста, завывая и трясясь всем телом. Его угрюмый вид и манера чтения наводили экзистенциальный ужас. Когда он окончил, зал ещё долго молчал. Хлопать начали лишь после моего чтения: я выступала с циклом «Взгляд на Катастрофу».

— В тебе растёт еврейский писатель, — сказал странный парень, подсаживаясь ко мне. — Твои тексты только о войне и Холокосте?

— О чём ещё? В нас всех живёт трагедия. Мой дед с семьёй из Орши по шоссе уходил.

— Мою прабабушку под Черниговом расстреляли в сорок втором. Яков, — он протянул мне руку.

— Женя. И много здесь таких?

— Травмированных? Раз-два и обчёлся. Больше графоманов-слезоточителей, мусолят одни и те же темы о героизме советских воинов, немцев выставляют идиотами. Ни одного живого текста не найдёшь. О евреях мало кто пишет, но и такие отыщутся. Либерман — твоя фамилия?

— Псевдоним.

— От слова «liberty»? Или «либерал»?

— Не без этого. Но я социал-демократка.

— Не имеет значения. Маяковский, Хармс, Сапгир, Гофштейн, Дер Нистер? Соображаешь?

— Эрль, Сатуновский, Михоэлс, Хлебников, Хаим Граде, Введенский…

— Уважаю. Я не филолог, а историк. Архивное дело. Приходи в курилку второго корпуса. Пора растормошить это болото.

* * *

В курилке было не продохнуть. Передавая друг другу электронные сигареты, в клубах яблочного и виноградного дыма колыхались не то тени, не то люди. Кто-то визгливо читал на иврите в глубине, кто-то хрустел морковью. Яков, потягивая кофе через трубочку, вальяжно развалился на подоконнике и рассуждал:

— Что такое йидишкейт²? Идиот, не трещи, послушай умного человека, — в одну из теней полетели шкурки от мандарина, послышалась ругань. — Так вот, йидишкейт, ребятки, это то, как мы себя здесь должны чувствовать. Я вам не предлагаю рядиться в лапсердаки³. Но еврей с непокрытой головой, не ходящий в синагогу, не знающий ни своего рода, ни своего фамильного горя, это, простите, гойская рожа. Ох, Женька!

Яков попытался слезть с подоконника, но не удержался и рухнул на пол под одобрительный хохот со всех сторон. Он был изрядно пьян.

— Шабаш ведьм, я погляжу?

— Приезжай, гусарик, в субботу на шабаш! — из-за угла девчонка затянула народную песню про корчмарку Хайку.

— Мой кагал, моя компашка! — заорал Яков. — Не хочешь? — он протянул мне стакан из ближайшей кофейни. Я осторожно отхлебнула и поморщилась: хитроумный Яков перелил туда коньяк.

— Какая гадость!

Я обратилась к девушке в дверях:

— Кто все эти люди?

— Этот надрызгавшийся шут — Гандельсман, мой одногруппник. Юдофил, невротик, болен Холокостом. Остальные… кто их знает?

Кашляя от дыма, я выбежала из курилки. Слишком свежи были воспоминания о проматерённом, замусоренном и разрисованном школьном туалете.

Следующая встреча состоялась в пустой комнате на съёмной квартире Якова. Тот был трезв, подтянут и выглажен. Картуз, не снимавшийся и в помещении, он плотно надвинул на лоб. Яков заносил пришедших в особый список.

Явилась с экономического Эвелина Липавская, рыжая развязная девица с крупными кольцами в ушах. Села, закинув ноги на спинку соседнего стула, уткнулась в телефон. Пришла одногруппница Якова Оля Дёмина, та самая, что пела про Хайку, голубоглазая шатенка с редким по-армянски выразительным носом, уверявшая беспрестанно, что фамилия её деда Розенфельд и она самая что ни на есть галахическая⁴. Пришёл с журфака, болтая кистями цицит⁵, и притащил из детства прозвище Нюся Жёлтенький, в миру Наум Нахман, тщедушный малорослый еврей с пронзительным фальцетом и детски крошечной головой, как у грача. Пришла хрипатая Феруза Каракулова, дальняя родственница нашей уборщицы; так я узнала, как выглядят бухарские евреи. Явился полный стеснительный бородатый человек в шляпе кнейч⁶, отрекомендовался мне по-ребячески Лёней.

Первое время эти странные люди, чьей-то волей запертые в шести квадратных метрах комнатушки, развлекались тем, что читали друг другу чужие стихи и напропалую критиковали. Феруза, например, ни за что ни про что обрабатывала Шамшада Абдуллаева, ссылаясь на то, что верлибры по плечу любому дураку, а силлабо-тоническое стихотворение сочинить талант и ум нужны.

Складывалось впечатление, что я попала в паноптикум, в сборище уродов и калек всех видов, заточенных в четырёх стенах с одной целью — вытрепать друг другу нервы. И точно, в жарком споре с Нахманом Феруза окончательно сорвала голос и теперь злилась из своего угла, издавая нечленораздельные звуки.

Яков оглядел собравшихся сверху вниз и подмигнул:

— Вечно они так: сойдутся, наорутся, перессорятся, а дальше мир и покой.

— Так ты их давно знаешь? И уже собрал?

— В смысле?

— Веришь или нет, но я думала, что кружка еврейских литераторов не существует.

— Кружок? Эти дармоеды трескают и пьют за мой счёт, таскаются за мной хвостиком по синагогам и сами не понимают, что их скрепляет. Вот это Лёня, раввин на полставки. Мы его своим порядком назначили, он единственный все основные молитвы и благословения знает, сам из общины. Думаешь, просто мне было их собирать? Я родом из такой глухомани, где еврея на сто километров вокруг не найдёшь. А дома книги, и подсвечники, и прадед со своими рассказами. Он из украинского местечка, всю войну прошёл, под конец покоя захотелось, новой родины, — между делом сообщил Яков. — Привёз в Сибирь из Праги невесту Бройху, детьми обзавёлся. Тогда у нас ещё евреи в деревне были, так я и появился.

— Куда же они исчезли?

— Перемёрли. Или в Томск рванули, как наши соседи. От нас до Томска ехать полсуток. Одна моя семья осталась. Вот и наслушался, понимаешь, рассказов старика про народ, про веру, про погромы. Знаешь, о ком «Тихль»? О его сестре. Это я уже из архивов узнал. Как переехал, третий год ношусь по Москве, как заполошный, веришь, сколько собрал? — он покосился на шкаф, заваленный бумагами и папками. — И на родину предков ездил. Здесь за каждого еврея цепляюсь. Слышу, кто говорит, тут и подсаживаюсь, как к тебе. Еле наскрёб вот этих чумовых.

— Что ж ты в общину не вступишь? Документы на руках.

— Скучно там. Ещё и следят за тобой, беспокоятся. Не такой я человек, чтобы под чьим-то контролем жить. А тут? Сам себе председатель, сам себе господин. Это моя община. Только кроме меня и Лёни у нас соединяющего начала нет.

Я взобралась на стул.

— Прошу внимания! Мы с Яковом, — я подчеркнула это «мы», — созвали вас сюда, чтобы объявить о том, что отныне наша компания будет организованной группой. Я предлагаю создать еврейский литературный союз.

— А ты, собственно, кто? — подал голос из кухни Нахман.

— Какой ещё союз, ты спятила? — зашипел Яков.

— Сам жаловался, что идея нужна. Вот тебе, пожалуйста. Ребята! — я снова повысила голос. — Все вы между собой дружите и до сих пор не знаете, для чего. Пора. Пора направить нашу энергию в творческое русло!

— Творчество, говоришь? — уточнил Нахман.

— Кто здесь писатель?

Феруза, Нахман, Яков и Оля подняли руки.

— А ты чем занимаешься? — спросила я Эвелину.

— Рисую, — отозвалась она, не отрываясь от телефона. И верно, она заканчивала набросок портрета печальной молодой женщины.

— Моя прабабушка Това, — пояснила она. — Из Белостокского гетто, одна из выживших.

— Вот ты и будешь дизайнером.

В тот же вечер праздновали основание союза. Поклонник обэриутов, хеленуктов и будетлян Нахман, который давно мечтал много писать о своём народе, засел сочинять манифест. Из-под кисти Эвелины вышла нелепая вывеска, будто сошедшая с плакатов Лисицкого: прыгающие бордовые буквы «ЛЕЛИГ» и перевёрнутый твёрдый знак перед первой Л. Я предложила нам называться как «Гилель» наоборот, развивая мысль о том, что новое еврейское искусство должно радикально порвать со старыми устоями. При этом, продолжил идею Яков, мы не должны до конца забывать об опыте предтеч. Классику, в особенности Шолом-Алейхема и Башевиса-Зингера, добавил он, следует чтить и обращаться к народным и религиозным мотивам при создании текстов.

К полуночи, когда пирожные с кремом и вафли — недельный запас Якова — были съедены, Нюся поднял голову от телефона:

— Всё!

— Придумал? — наперебой загалдели мы, обступая Нахмана.

— Слушайте!

«Золотое слово ЛЕЛИГа.

Мы, молодые еврейские литераторы, умеем:

а) стихи писать;

б) прозу сочинять;

в) пуримшпили⁷ играть;

г) плясать и петь;

д) на идиш и иврите говорить;

е) целоваться;

ё) критиковать так, чтобы живого места не осталось;

ж) с независимыми журналистами договариваться;

з) мычать и кричать;

и) под луной гулять;

й) гадать;

к) до смерти работать, до полусмерти пить;

л) молиться;

м) кнейдлех⁸, гефилте фиш⁹ и чолнт¹⁰ готовить;

н) мацу¹¹, халы¹² и оменташн¹³ печь;

о) за веру и память предков стоять до гроба;

п) плакать о нашей горькой судьбе;

р) цитаты на стенах писать;

с) злить всех вокруг и злиться сами;

т) улыбаться и плевать в морду обстоятельствам;

у) сочетать несочетаемое — оксюморонничать;

ф) нестандартно мыслить, стоя на руках;

х) в барабаны бить, свистеть, в тарелки стучать;

ц) чай пить, чашки бить, тараканов травить;

ч) поговорками говорить;

ш) любить друг друга и планету;

щ) жалеть все народы земли;

ъ) на гитаре играть;

ы) Тору читать;

ь) тфилин¹⁴ надевать, чтобы не свалился;

э) беззаконие презирать;

ю) за свободу горой стоять;

я) всё на свете вверх ногами переворачивать, чтобы правильно вышло.

Нема! Амен, то есть. Да будет благословен народ Израиля во веки веков!

Нюся Жёлтенький, 27 ноября 2023 года».

— Чепуха! — скептически отрезал Яков. — Ни черта нового выдумать не можешь. Стащил манифест хеленуктов, слова поменял и доволен.

— А в чем наша концепция? Старое преобразуем, соединяем с ещё более старым, пропускаем через призму абсурдизма и готово дело, разве не так? — оправдывался Нюся.

— Наша кровь еврейская, но наше дело интернациональное, — вмешалась я. — Без шовинизма, пожалуйста. Все, кто пишет о евреях — наши братья. Не важно, полукровки они, галахические или просто заинтересованные. Чем мы лучше остальных народов? Давай я напишу по-своему.

Пока Нюся дулся на кухне, попивая чай с мёдом, мы с ребятами печатали новый вариант манифеста, преобразовывая сочинения Нахмана и добавляя свои идеи, отталкивая друг друга и возясь у ноутбука. К двум часам ночи вышло так:

Евгения Либерман и Яков Гандельсман, 28.11.2023».

— И самое главное: каково будет наше отношение к власти? — спросил Яков.

— Мы вне политики! — решительно заявила Оля.

— Настороженное, — перебила я. — Неясно, кого они в нас распознают. Лёня, ваши убеждения?

— Консерватор.

— Нюся?

— Бундист, идишист, — коротко ответил Нахман.

— Яков?

— Либерал.

— Оля?

— Я не знаю…

— Феруза?

— Мне всё равно.

— Эвелина?

— Аполитична.

— Что мы имеем? Четверо с устойчивой политической позицией, трое неопределившихся. Мое мнение такое: «ЛЕЛИГи» до времени молчат, но право голоса отстаивают, если пора придёт. Мы хоть и пощёчина общественному вкусу, творческая оппозиция, а законы соблюдаем, поэтому никаких провокаций и митингов. Говорить только по делу, когда справедливость потребует.

* * *

Ряды «ЛЕЛИГов» пополнялись новыми людьми, мы мягчали и превратились в «Лёликов». К нам приходили из «Гилеля» и «Граната», прочих молодёжных еврейских клубов, нам писали молодые раввины и старшекурсники иешивы¹⁵. За первые три месяца число подписчиков нашей группы «ВКонтакте» выросло до пятисот пятидесяти. По своему составу это был разнородный кружок по интересам: здесь нашлись поклонники и постмодернизма, и неореализма, и неоромантизма, и метамодерна; сюда заглядывали и поэты-концептуалисты, и консервативные приверженцы силлабо-тоники. Распространять созданное мы решили не только в интернете, но и старыми пропагандистскими способами — клеить листы с напечатанными стихами и прозой в туалетах, подкидывать в портфели и сумки, лепить поверх объявлений на доски в коридорах и аудиториях нашего вуза и других, оставлять наклейки с QR-кодами, содержащими ссылки на наши соцсети.

Никакого единообразия в рядах «Лёликов» не было. Каждый творил как умел и что хотел. Рождались на свет и халтурные, и откровенно антисемитские тексты. Одни авторы исчезали, другие появлялись, мало кто надолго оставался с нами. Постоянная текучка происходила из-за того, что мы появлялись в разных местах и редко возвращались туда снова, успевали собрать последователей и опять растерять их. На пятый месяц существования «Лёликов» Яков сказал:

— Из-за этого бардака нас в литературном мире никогда не воспримут всерьёз. Люди есть, манифест есть, теперь нужно произведение. Всё по законам «Убей своих любимых». Мы должны написать такие тексты, чтобы все наши принципы нашли в них отражение.

Сразу встал вопрос: о чём писать?

— О Холокосте! — требовал Яков.

— О современности! — убеждала Оля.

— О вере! — настаивала я.

— О нашей идентичности! — вопил Нахман.

Кончилось это тем, что я бросила на пол два листа ватмана, склеила их и разделила на четыре сектора, каждый из которых озаглавила: «Холокост», «Современность», «Иудаизм», «Национальная идентичность».

— Делайте что хотите, хоть «Капитал» на джуури переводите, — легла на живот и приклеила распечатанный любимый рассказ.

За две недели набралось немало материала. Возникла ещё одна проблема: что отбирать? Прозу или стихи?

— Прозу, вы сами мой рассказ оценили, — говорила я.

— Даёшь верлибры! — выскакивал Яков. — Попробуй-ка набери денег на тираж, если каждый, как ты, рассусоливать станет на двадцать листов.

Кто будет писать, наконец?

Нюся Нахман оказался ярым поборником чистоты крови. Он так орал, убеждая нас в том, что ашкеназам, как самой многочисленной субэтнической группе, должна отводиться ведущая роль в сборнике, а полукровкам и гоям, пишущим на еврейские темы, не место рядом с ними, что пришлось покориться. Первый сборник верлибров — тоненькая книжечка в сорок пять страниц — назывался лаконично: «Гандельсман, Либерман и Нахман».

Гои и полукровки страшно обиделись. Под руководством Оли Дёминой семь основных авторов нееврейского происхождения отсоединились от нас, собрав собственный кружок под названием «Ди найе йидише литератур¹⁶», и обсуждали на своих заседаниях, как вернуть себе законное место в «ЛЕЛИГе». Они требовали исключить Нахмана, передать Оле номинальный пост председателя союза, хоть у нас и не было этого поста как такового, отказаться от некоторых правил и писать не только о евреях, но и о других национальных меньшинствах. Некоторые из оппозиционеров награждали нас самыми отвратительными прозвищами: «узурпаторы», «подлецы», «нелегитимные».

Иную форму противостояния мы встретили со стороны соплеменников из других субъэтнических групп. За последние месяцы у нас обосновались несколько бухарских, грузинских и горских евреев, которые пришли в ярость после выхода книги без их стихов. В отношении нас началась настоящая травля: разгневанные евреи преследовали нас в коридорах института, на улицах, у подъездов криками «Нет ашкеназскому засилью!» и «Репрезентация важна!». Дверь Якова облили мочой, мою порезали, в наш адрес сыпались угрозы. Тогда я взяла на себя задачу воссоединить распавшихся «Лёликов».

Несколько дней подряд я металась из края в край, от Ховрино до Алма-Атинской, собирая жалобы, примиряя, выслушивая оскорбления и обвинения в антисемитизме. За это время «Лёлики» обзавелись тремя вещами: структурой, номенклатурой и собственным лексиконом. Во-первых, у нас появился главный редактор — им назначили Якова — и его помощники: я, Оля и Лёня. Во-вторых, мы распределили роли заведующих отделами: над горскими евреями был поставлен Рафаэль Нагумов, над бухарскими — Феруза, над грузинскими — Этери Капанадзе, над ашкеназами — я, над русскими и другими неевреями — Оля. Мы были корректорами, редактировали, вычищали, как губкой, чужие работы, предупреждали шовинизм. Нюся договаривался с независимыми издательствами о выпуске наших книг и отвечал за рекламу. В-третьих, мы выработали особый способ говорить: многие слова произносили задом наперёд. К примеру, «мехйела молаш» вместо «шалом алейхем», «тнузег айз» вместо «зай гезунт¹⁷». Идиш подарил нам море жаргонизмов. Большинство слов, которые мы употребляли, происходило из этого языка.

Нововведения восприняли с большой охотой, особенно после того, как мы в качестве извинения издали сборник работ наших оскорблённых товарищей «Смеем ли молить?».

После того, как покой был восстановлен, жизнь потекла своим чередом. Скандал не выплеснулся дальше нашего небольшого круга, повода для обсуждения в СМИ и литературных кулуарах мы не дали.

Мы приняли на себя тела и мир наших предков. По пятницам ходили в синагоги на Каббалат Шаббат¹⁸, на Большой Бронной Лёня вполголоса разъяснял несведущим смысл песнопений и молитв. Так продолжалось недолго: непримиримый Нахман захотел, чтобы мы проводили собственные литургии, поскольку состав «Лёликов» оказался пёстрым и разные евреи молились в разных залах, а то и на противоположных концах Москвы. Раввин у нас был, дело оставалось за малым — найти кантора¹⁹.

Смеха ради девочки предложили назначить Нюсю. Он, гордый новой ролью, как петух, терпеливо репетировал. В первый же пятничный вечер нас ждал цирк: с первыми звуками «Вешамру бней Исраэль»²⁰ в исполнении Нюси людей одолевал неостановимый хохот: горе-кантор пыжился, пытался звучать торжественно, подражая крепкому тенору Ази Шварца, но ничего не мог сделать со своим писклявым недозрелым голоском.

Как оказалось, никто из парней в самопровозглашенной общине толком не умел петь. Меня, как бывшую выпускницу музыкальной школы по классам вокала и фортепиано, попросили поработать за бутылку вина за вечер вместо Нюси, с которого с позором содрали дешёвый талит²¹ прадеда Якова. Голос у меня эстрадный, громкий; он, казалось мне, не имел ничего общего со святостью субботы — в юности я была страшно самокритична. Дело пошло на лад: я успевала дирижировать нашим нестройным хором, обучила их некоторым нехитрым упражнениям для постановки голоса, указывала на ошибки тем, кто не имел слуха. Два шаббата мы встретили под моим руководством без проблем. Назначение пришлось мне по вкусу: от сладких венгерских вин, считала я, связки мягчают, а звук исходит из сердца. На третий раз соседи, — должно быть, ортодоксальные евреи, обозлённые моим женским своеволием, — вызвали полицию. Мы отделались только штрафом за нарушение тишины, перессорились, вдоволь обменялись нелестными эпитетами и в следующую пятницу дружно пели в Московской Хоральной синагоге. Девочки-«лёлики» занимали весь первый ряд на галерее и, окружённые толпой матерей с дочерьми и жён, выглядели примерными и праведными иудейками.

Стоило покинуть порог синагоги, как от нашего благочестия не оставалось и следа. С визгом и хохотом мы мчались на съёмную квартиру Якова, где напяливали примятые цилиндры, шутовские колпаки из театрального реквизита вуза, хасидские шляпы и картузы, мазались мелками, тенями, гуашью рисовали на щеках звёзды Давида, полосы, выворачивали наизнанку платья, пиджаки, наматывали палантины и парео и горластой ватагой вываливались в темень. Ночи мы проводили то в барах, где напивались до одури, до положения риз, а после вскакивали на столы и вопили стихи, цитировали взахлёб Маяковского, Граде, Давида Гофштейна, подтягивали Есенина и Владимира Эрля, то на мостах и под мостами, где раскидывали победно пледы, догонялись, катались по асфальту и в шутку и всерьёз дрались, где Яков неизменно потом выкрикивал: «Рвите! Рвите, милые, ради новой жизни! Гоните старое с нашего парохода!». По сигналу мы раздирали наши балахоны и с возгласами «За жизнь!» пускались в пляс и голосили знаменитую песню из фильма «Скрипач на крыше». Мы катили на электросамокатах в сторону Марьиной рощи, когда дикая заря только обжёвывала край неба, прятались в кустах и в минуты, когда благочестивые отцы еврейских семейств надевали тфилин и спешили предаться утренней молитве, мы выскакивали на улицы, били в барабаны, дудели в свистелки, вертели трещотки, выкрикивали бессвязную нелепицу вроде «Гуги-шуги, гуши-шуши, мимби-пимби расчуфяш! Гупи-жупи, чупи-хмюпи, гули-гули-гар-гар-гар!», а порой и попросту скандировали: «Проснись, проснись, иудей, пришла пора!». Раз старуха — впоследствии я узнала, что это была мать Мордехая — окатила нас ледяной водой из таза и пригрозила позвонить куда следует. Мы едва успели удрать от разъяренных хасидов²² дворами.

Сон охватывал нас, лишь только мы пересекали порог квартиры Якова. Кто на стульях, кто под столом и в ванной, кто на диване втроём или вчетвером — мы валились с ног и мгновенно засыпали. Лёня, каясь, писал отцу, что не сможет пойти утром в синагогу. Так проходила суббота раз за разом.

* * *

— Я на встречу с друзьями, уложи детей, — такой наказ я дала Мордехаю вечером.

— Учти, искать по забегаловкам не буду. Придёшь на рогах — выставлю из квартиры, ночуй где знаешь.

— Нет в тебе оригинальности. Не вечно же мне кутить и гулять. Люди там будут серьёзные, писатели.

— Покройся! — крикнул муж, но я уже сбежала по лестнице, смеясь и подпрыгивая.

А к чему смех? Зачем прыжки? Есть ли причины радоваться? Двенадцать лет прошло, а юношеские ссоры надолго запоминаются. Нередко думаю, что меня окружают люди с исключительной памятью на скандалы, споры, уродливые выходки — пленники воспоминаний. За годы не отучилась всех по себе равнять, всех под одну гребёнку. Кто и позабыл, а я вот помню.

* * *

Приближался День памяти жертв политических репрессий. Однажды в двадцатых числах октября Яков пришёл на пары, не скрывая хитрой физиономии. Он сохранял молчание полдня, в ответ на расспросы улыбался, загадочно хихикал и потирал руки. На обеде мы сбежались со всех корпусов в столовую второго, чтобы наконец получить ответ. Собрав нас за столом в конце прохода, Яков заговорщически зашептал:

— Ну, ребятки, такого мы ещё не проворачивали. Давайте через неделю, в ночь на четверг, у Соловецкого камня полежим?

— На кой? — отмахнулась Эвелина. — На следующей неделе дождь обещали, вымокнем, замёрзнем, извозимся в грязи.

— Совсем, что ли, сбрендил? — Феруза покрутила пальцем у виска. — На асфальте валяться? Что ещё за прикольчики?

— Да вы не понимаете, это ж санкционированная акция, всё согласовано!

— Акция? — насторожилась Оля. — Протеста?

— Не протеста, а памяти. У меня и у Нюси дальние родственники репрессированы были. В память о них и ляжем. Возьмём белые лёгкие одежды, напишем на них углём фамилии безвинно казнённых — хоть своих предков, хоть членов Еврейского Антифашистского Комитета — и ляжем. Можно плакаты как у отказников взять, жёлтые звёзды нарисовать.

— Да ты с ума сошёл! — Феруза замахала руками в испуге. — С кем согласовано? Кто вообще такое позволяет? Хочешь, чтобы нас в обезьянник упекли?

— Как знаешь, — Яков поправил картуз, высокомерно заложил руки за спину и вышел вон.

Чем рискует студент, участвуя в несанкционированных митингах и пикетах? Как минимум, местом в вузе. Максимум — свободой. Но недаром говорят, что пьяному море по колено. А уж тем более студентам-писателям, диссидентам по природе.

Встретившись ближе к полуночи, мы согревались вином — холод заползал в душу мгновенно, смеясь над хлопчатобумажными рубашками, летними брюками и платьями. Затем разбрелись по площади и перекрикивались, декламируя «Мы живём, под собою не чуя страны», «Сохрани мою речь навсегда» и «За гремучую доблесть грядущих веков», скакали по ступенькам амфитеатра, играли в догонялки с полицией — накануне богатой на провокации и свободолюбие даты возле мемориала всегда с ночи дежурил автозак. Нам, ненасытным, жадным до развлечений, разгорячённым, погоня казалась забавной детской шуткой, буффонадой, и в серьёзности и трагичности мира мы видели проступающий наружу фарс. Уходили в безвестные проулки, из света мелькали в темноту и выныривали обратно, плевались, свистели, показывали языки и кулаки, разлетелись по дворам и не увидели, как автозак увёз Олю Дёмину, которая споткнулась на ступеньках и не успела увернуться от цепких пальцев полицейского. Лишь издали я заметила силуэт «заблудившегося трамвая» — призрака и дьявола холодной октябрьской ночи. Радость! Нас никто не станет караулить!

— Сохрани… сохрани мою речь навсегда… — позвала я в никуда.

— За привкус несчастья и дыма, — мрачно откликнулся Яков из-за угла. — Видела, Олю заграбастали?

— Вот те раз. А Нахман где?

Нюся влетел с ногами в мусорный бак и торчал там, неуместный, как тряпичный уродец. С хохотом его вытянули оттуда Эвелина и Феруза.

— П…понимаете, я, значит, завернул, а тут… ф…фараонская рожа прямо на меня, зол эр брент²³! — трясясь от возбуждения и нервного напряжения, рассказывал Нюся, задыхаясь. — Я от неожиданности и прыгнул. А так нет, ничего! Чего тут бояться? — смешно бодрился он.

По дороге к мемориалу допили вино, посмеялись над Лёней, который перетрусил участвовать в нашей затее и в последний момент сбежал, проверили на одежде имена. Легли. По задумке, мы должны были изображать на асфальте звезду Давида, но поскольку теперь нас было пятеро, от идеи отказались и опустились в ряд, белея, как мертвецы, готовые к погребению в братской могиле. Час. Два.

К середине ночи ударил мороз. Иней мелко выступал на ресницах Якова и тут же таял; Эвелина и Феруза всё плотнее кутались в пиджаки, закрывая имена Давида Гофштейна и Соломона Михоэлса, написанные на их платьях, меня била дрожь: против холода мы были беззащитны.

— Люди, — хрипло шепнул Нахман, — у вас есть чего выпить?

— Поздно опомнился, — стуча зубами, ответил Яков.

— Я замёрз. Я умираю!

— Что толку от нашего лежания? — поддакнула Эвелина. — Спали бы сейчас в тёплых кроватях, утром на пары пошли бы.

— Вставайте, — отрубила я. — Напротестовались. Кончайте лавочку.

— Лежи, дура, — проскрипел Яков. — Тебе это в развлечение, у тебя прадеда не расстреливали,  — он показательно расстегнул пиджак, обнажив широкую чёрную надпись «Авраам Гандельсман, 1876-1937».

— Придурок, — я нарочито громко зевнула. — Кто куда, а я спать, — перевернулась на бок и задремала. Слева тыкалась в плечо рука Ферузы, справа примостился трясущийся Нюся. Мне было так наплевать.

А утром мы проснулись в отделении.

* * *

Нюся явился в университет в тёплом свитере, хотя стояла ясная и непривычно тёплая для ноября погода, в шарфе, обмотанном вокруг шеи — вылитый вольный художник. Видно было, что он чем-то страшно взволнован. Между второй и третьей парой, найдя в коридоре нас с Яковом, ни говоря ни слова треснул Якова по лицу.

— Доигрался, революционер! — Нюсе, должно быть, чудился злобный окрик, а не извергавшееся из больного горла шипение. — Олю на пятнадцать суток арестовали, говорят, фараону в глаз дала, того и гляди из вуза попрут, Эвелина голос потеряла, Феруза в лихорадке третий день, а у меня менингит может развиться. Я хронически больной, лёгкие нездоровые, а вы меня на асфальт в тоненькой рубашке и пиджачке! Я слабый! А вам всё хихоньки, лишь бы повыделываться, какие большие вы оригиналы. Отчислят всех, тогда узнаете. Писали бы лучше, кретины, чем над людьми издеваться. Плевал я на ваш «ЛЕЛИГ» и плевать буду!

— Уходи, — отстранённо проговорил Яков, когда Нюся пересёк коридор. — Убирайся вон! Скотина, предатель, иуда!

Нюся вернулся.

— Что ты сказал?

— Иуда ты, Нахман.

Яков стёр с глаз плевок, косясь на Нюсю у лифта. Медленно развернулся и сорвал с доски моё недавнее стихотворение.

— Провалитесь вы все с вашим союзом!

На звонки и стук в дверь Яков не отвечал долго. В соцсетях он заблокировал всех, с кем свёл его «ЛЕЛИГ». В университете, завидев меня в столовой или на лестнице, поднимался и уходил или круто менял маршрут. Он надеялся переболеть предательство Нюси и кризис опротивевших идей, в которые он верил сильнее, чем в Бога. Новых стихов и рассказов никто не выпускал. Издательство разорвало с нами контракт. Некоторые из тех, кто не стал свидетелем нашего безобразия у Соловецкого камня, ещё пытались нести нам тексты, но не было редакторов, которые могли бы обработать их произведения, не было Нюси, который обеспечил бы печать. От объёмной вывески, которую мы приделали к двери Якова, отвалилась сначала буква Г, затем первая Л — Лёня в те дни порвал с нами и объявил, что будет готовиться к поступлению на теологическую аспирантуру. Последней отлетела Е: я дольше всех старалась сохранить контакты с каждым из членов союза. Любовь к литературе ветшала и покрывалась пылью.

В апреле, не окончив четвёртый курс, Яков внезапно сорвался в Израиль. Зайдя спустя год на его страницу с аккаунта мамы, я увидела фотографию в форме ЦАХАЛа — репатриант нашёл своё место. Вскоре я вышла замуж.

* * *

Взгляд, невнятное касание рук — неузнанные, мы бродили по бару, пересаживались, жалели, что выбрали эти места. Мелькали в окнах малознакомые лица товарищей прошлых лет: вот платок Ферузы, вот рыжая коса Эвелины, вот очертания Олиного носа — хотелось бы мне, чтобы он был еврейским, а не армянским. Вошли и сели не то тени, не то люди, усталые, повзрослевшие. Первым заговорил Яков:

— Мы с Женей собрали вас здесь…

— С Эстер.

— Эстер? Так и ты не осталась верной?

— А чему здесь быть верным? — вмешался невысокий худощавый еврей. — Мы изнасиловали современный литературный процесс.

— Нюся?

— Кому и Наум Ааронович.

— Так вот, собрались мы здесь на похороны. Кадиш читать не будем — кощунство. Погребать в землю не станем, не человека хороним. Сжечь бы, да не по иудейской традиции. «Лёликов» погребаем.

— Отрекаешься? — женщины подсели ближе. Принесли вина. Мне хотелось пить. Этот вечер явно был болен.

— Давно пора бы. Кто из вас писатель?

Руки подняли мы трое — Яков, я и Нюся.

— Я так и знал. Гандельсман, Либерман и Нахман. Всё как и начиналось. А для чего, собственно, начиналось? Что нового мы подарили миру? Что? — Яков вопрошающе обвёл взглядом нас, столы и потолок. — Этот чудовищный компот, эту гремучую смесь из всех возможных сочетаемых и несочетаемых направлений, веяний и приёмов вы называете новой еврейской литературой? Мы искалечили классику, пытаясь в форме свободного стиха переводить прозу Башевиса-Зингера обратно на идиш, пародировали то Хармса, — помнишь, Оля, «Блуждающих старух»? — то Хлебникова. «Сола, Сола! Ты ли в водах плавных прячешь трупы детей Израиля?», да, Эстер? Писали ли мы хоть что-то осмысленное, поистине своё? Не пытались ли подделаться под тех, кому до нас, ничтожных, не могло быть никакого дела? Мы не титаны, не корифеи искусства, а жалкие подражатели.

Наум Ааронович — язык не поворачивался назвать его Нюсей — кивал каждому слову Якова.

— Яков Львович прав. Если бы мы ещё учились и совершенствовались, о «Лёликах» можно было говорить как о не столь посредственном явлении. Чем мы занимались? Переняли у футуристов эпатаж и стиль, поведение, устраивали есенинские кутежи и скандалы, а суть не уловили. Я не призываю вас рядиться в чужие шкуры. Если человек называет себя писателем и надеется выжить на одних заурядных способностях, выращенных в окружении бабушек и родителей, не развивается, не меняется, плюёт на все приличия, то это, простите, графоман и бездарь. Сколько можно было мусолить одни и те же темы? Ни одного живого текста к концу эры «Лёликов»: сплошной автоматизм, на стишки, написанные на парах, тратится типографское время, бумага, картриджи, деньги. Один надрывается и рыдает о своих погибших или репрессированных предках, другая пережёвывает концлагеря, третий проклинает депортацию народов, но как это пошло и безвкусно! Перечитывали ли вы то, что когда-то насочиняли?

Оля и Феруза сдавленно хихикнули.

— То-то же, — подхватил Яков Львович — как быстро здесь все предали свои имена. — Писательство — это надолго. Графомания и кружки по интересам — на время. Кто из вас кем работает? Наум Ааронович?

— Литературный критик.

— Эстер Александровна?

— Редактор в издательстве.

— Феруза Рахминовна?

— Официантка.

— Ольга Григорьевна?

— Учитель истории.

— Эвелина Брониславовна?

— Дизайнер интерьеров.

— Что мы имеем? Четыре отрёкшихся, три писателя. Там сидит человек, пьёт свой некошерный шираз, думает, что нас не существует. Это доктор Пепперштейн, теолог.

— Лёня! — почти в полный голос воскликнула я.

— Тише. Не хочется, чтобы он возвращался. Никто никогда не вернёт две тысячи двадцать третий год.

— Так мы здесь собрались…

— Чтобы развенчать мифы о собственной уникальности, — договорил Яков Львович. — Ничего нового в литературе в наше время изобрести невозможно. Кто мы? Мечтатели и лентяи, вообразившие себя писателями, транжиры и прожигатели юности. Толком не учились, сочиняли не обдумывая.

Женщины разошлись. Наум Ааронович торопливо допил и исчез мрачный, сосредоточенный. Мы с Яковом Львовичем остались друг напротив друга. «В тебе растёт еврейский писатель», — хотелось услышать мне.

— Одни мы здесь о чём-то помним. Выпьем? — робко предложила я.

— Пожалуй, — безразлично отозвался Яков Львович и пододвинул бокал ближе.

— За жизнь?

— За жизнь? «Лёлики» мертвы. Оставим их в двадцатых годах, как оставили футуристов, абсурдистов, хеленуктов в каждом из своих времён. О чём пишешь?

— О нашем народе.

— Эстер, Эстер… одна ты осталась такая. Я давно уже на детские книги перешёл. О зверятах, об игрушках. Гонорары приличные. Иврит ради этого выучил. А кому сейчас нужен мамелошн²³? Еврейские фантазии… Нахман в фэнтези подался. Похоронили «Лёликов», можно и по домам. Прощай.

— Где же ещё тебя искать, как не здесь! — хлопая себя по бёдрам, как мать, воскликнул Мордехай. Я была тиха и задумчива.

— Как ты думаешь, что у меня общего с Остапом Бендером и Христом?

— Эстер, ты когда-нибудь допьёшься.

— Я вовсе не пьяна. Послушай меня! Мне тридцать три года. Что я успела? Уникального течения в литературе не создала, последователей растеряла, мёртвых «лёликов» не воскресила. Я была готова любить весь мир — даже близкие друзья не приняли мои порывы. Нового мессии из меня не вышло, придётся переквалифицироваться в еврейские мамы. И я, и Бендер — мы не антихристы, а просто авантюристы-неудачники. Быть может, таким видели и Иисуса? Но Иисус велик. А значит, наша пора ещё просто не пришла. Вдруг Бендер нашёл свой путь и перестал метаться? Кто знает, где стережёт меня счастье. Поедем, уложим детей вместе.

15.06.2023

Примечания автора:

Тихль¹ – платок, который носят замужние еврейки.

Йидишкейт² – еврейский дух, путь, взгляд на жизнь.

Лапсердак³ – долгополый сюртук верующих евреев.

Галахическая⁴ – дочь еврейки, согласно иудейскому религиозному закону, галахе.

Цицит⁵ – шёлковые шнурки по углам молитвенного облачения (талита²¹), которое холостые евреи надевают в качестве нижнего белья (талит катан, который носил Нахман), а женатые – на голову (талит гадоль, в котором он выступал в роли кантора).

Кнейч⁶ – шляпа с заломом на макушке и полях.

Пуримшпиль⁷ – костюмированное представление о событиях праздника Пурим, посвященного спасению евреев от истребления персами.

Кнейдлах⁸ – шарики из мацы, которые добавляют в суп.

Гефилте фиш⁹ – фаршированная рыба.

Чолнт¹⁰ – субботнее горячее блюдо из мяса, овощей, крупы и фасоли.

Маца¹¹ – пресная еврейская лепешка.

Хала¹² – плетёный хлеб, который едят в субботу.

Оменташн¹³ – «уши Амана» — треугольное печенье с начинкой из мака или варенья, которое едят на Пурим.

Тфилин¹⁴ – 2 чёрные коробочки, содержащие ремешки с текстом из Торы, которые повязываются на лоб и руку.

Иешива¹⁵ – высшее религиозное иудейское учебное заведение.

Ди найе йидише литератур¹⁶ (идиш) – новая еврейская литература.

Зай гезунт¹⁷ (идиш) – до свидания.

Каббалат Шаббат¹⁸ – пятничная литургия встречи субботы.

Кантор¹⁹ – певчий в синагоге.

«Вешамру бней Исраэль»²⁰ – песнопение во время Каббалат Шаббат.

Хасиды²² – представители иудейского религиозного течения хасидизм, в котором особое значение придается эмоциональному постижению Бога.

Мамелошн²³ (идиш) – родной язык.

Сообщение Лёлики появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Душенька

Когда-то давно в детстве прабабушка говорила мне, что бабочки — души умерших. Вчера к нам прилетала Тата. С каштановыми крыльями в сине-фиолетовую крапинку. Смотрю — она порх-порх-порхает по занавеске.

— Тата, Тата, Тата… Здравствуй! Коляяя, смотри, тут тётя Тата.

Коля вынырнул из телефона и подошёл к окну, перед которым застыла я. На занавеске сидела бабочка. Я рассказала Коле поверье о душе, и мне показалось, что он, семилетний мальчик, понял всё гораздо лучше нас, взрослых.

С Татой мы дружили со школы: можно сказать, всю жизнь. Сколько помню её, она всегда что-то мастерила. То юбку себе сошьёт из остатков ткани, то пирог с яблоками испечёт и угостит соседей. О десертах Таты среди знакомых и вовсе ходили легенды. Вафельные рожки с начинкой, как в торте птичье молоко, в её исполнении покорили нашего сына. Коля у нас поздний ребёнок. Мы уже и не надеялись с Сашкой, но чудо свершилось. Тата радовалась и постоянно твердила: «Вот видишь, а я что говорила. Главное верить».

— Папа, тут тётя Тата!

Коля сорвался на крик и всхлипнул. Ладошкой утёр сопли и прижался ко мне. Я погладила сына по русым волосам. Сашка выглянул из смежной с залом комнаты и посмотрел на нас с Колей уставшими от компьютера глазами. Он не спал толком вторую ночь из-за работы и выглядел совсем морёным: карие глаза обрамили синюшные круги, на подбородке проступила щетина. Да и утро выдалось трудным: мы навещали Тату на сороковой день.

Бабочка поползла вверх. И вместе с ней вдруг расползлась пустота, которая стремительно поглощала всё вокруг: нас, маленьких и беззащитных перед лицом едкого горя, нашу двухкомнатную квартирку, облезлые дома напротив, двор с детской площадкой и стариками на лавочках, садик и школу через дорогу позади нашей хрущёвки цвета сушёного яблока. Ощущение пустоты стало невыносимым. Сообразив, что делать, я отдёрнула занавеску и помогла бабочке упорхнуть. Со странным чувством облегчения мы пошли пить чай с мятой.

Тата работала в парикмахерской. Стригла и красила волосы. Сложно даже вообразить, сколько голов она видела в своей жизни! С высокими и низкими лбами, маленькие, большие, со скрипящими от свежести волосами и с грязными прядями; вытянутые, плешивые, с перхотью и даже немножко квадратные. А сколько волос Тата смела за двадцать лет работы! Думаю, из тех волос можно свалять великана. Тата порхала вокруг своих клиентов, а они говорили, говорили, говорили:

— Мой вчера напился.

— Мама умерла…

— Ребёнок заболел.

— Развелась!

— Наша соседка пьёт.

— С деньгами напряг.

— Не знаю, что делать?

— Полюбила его дурака, сил нет.

Они говорили, а Тата порх-порх-порхала вокруг них…

Женщина с ноготок. Дюймовочка. Так её частенько называли знакомые. Жила-была Тата в доме на окраине села, где кипела, копошилась жизнь, расцветала астрами на клумбах у закрытого Дома культуры и свисала огурцами с веток в парниках. Пять минут до работы — и Тата на месте. Фены гудят, ножницы режут.

— Ну, как там у тебя с Юркой?

Напарница Таты, Лидочка, всегда любопытничала. Носила мини-юбку и рыжую копну волос.

— Да то так, то сяк.

При встречах Тата признавалась мне: «Не люблю я, Соф, болтовню Лидочкину. Для меня работа, как речка наша летом. Погружаешься в неё и плывёшь. Плывёшь, понимаешь?» Я одобрительно кивала.

Тату знали и в селе, и в городе. А хоронить пришли немногие: дочь, бывший муж, любовник Юрка, парочка родственников и друзей. И мы с Колей и Сашкой.

Помню, как на похоронах подбежала суетливая соседка Таты, что была в отъезде и начала громко шептать, ворошить вопросами нависшее над нами горе:

— А что случилось, что случи…

В ответ раздались голоса:

— Так сердечный приступ, жара то какая была. Она же сердечница.

— Ооооооой, горе какое горе, горе какое горе… Такая молодая, ещё жить да жить. Сорок пять лет. Гоооре, гоооооре…

Рабочее место в парикмахерской пустовало недельку. А потом прилетела новенькая девчушка с весёлым лицом и веснушками. Стала стричь, красить и сметать волосы. Вместе Таты теперь Лана. Все сельские ходят к ней и частенько напевают себе под нос та та та та та

Художница

Тётя Марина долгое время была для нас загадкой. Под кроватью она хранила таинственную коробку из-под обуви. Эта коробка не давала покоя ни мне, ни моим братьям. Когда мы спрашивали тётю, что там, она произносила изящное, непонятное для нас слово: карикатуры. Оно вылетало из её тонкого рта вороньим «кар», делало «ик» посерёдке, запиналось на «ат» и выплёвывало «уры» в окончании. Правда, при нас снимать крышку с коробки тётя Марина не спешила. Но мы уже знали, что она — художница. Мы видели через узенькую полоску между дверью и дверным косяком, как она старательно водит карандашом по бумаге. Нам воображалось, что она рисует замки, цветы и неизвестные страны. Когда же она наконец открыла свою сокровищницу, со всех листов на нас уставились смеющиеся рожи. Конечно же, мы разочаровались, но виду не подали. Только Илюша сморщил курносый нос, за что потом получил от меня нагоняй.                                                                                                               

Длинные зелёные волосы, ниспадавшие с плеч, яркие платья в пол — тётя Марина походила на русалку. Старушки во дворе часто смотрели на неё с неодобрением и шептались: «Сатана в Марине!» Мы били стёкла этим ворчуньям.

Своими шалостями мы мучили не только старушек, но и саму тётю Марину. Как-то раз мы нашли на улице дохлого мышонка. Не помню уже, кому принадлежала идея, но мышь перекочевала с тропинки у дома в сокровищницу тёти Марины. Пока Сашка отвлекал её разговорами на кухне, театрально жалуясь на родимое пятно под глазом, я и Илюша пробрались на цыпочках в комнату тёти Марины. Как только мы осуществили план и вернулись, Сашка, хитро сощурившись, попросил тётю Марину ещё раз показать нам свои рисунки. Она улыбнулась и пошла за коробкой. Мы переглядывались и ждали.

Конечно же, тётя Марина сразу поняла, кто это сделал. При этом она не закричала, как мы рассчитывали. Я лишь заметил, как дрогнула её нижняя губа. Тётя Марина взглянула на нас с грустью и скрылась за дверью. А нам стало стыдно. Так стыдно, как никогда потом не было. Я не знаю, почему, но мы с Сашкой во всём обвинили Илюшу. Наверное, из-за того, что он младшенький.

Тётя Марина после случившегося вела себя, как ни в чём не бывало. На следующий день даже спросила меня: «Вова, как думаешь, откуда взялся мышонок в коробке?» И посмотрела так удивлённо, будто бы и правда не знала. От её пронзительного взгляда стало ещё хуже. Мы решили искупить свою вину.

Каждый из нас достал из карманов зимних курток и других тайников всё, что у него накопилось из монет. Сашке особую радость доставили пятаки, провалившиеся через дырку в курточный низ. Найденные сбережения мы собрали в одну кучу и пошли в магазин. После долгих споров остановились на красном мармеладе ручной работы, который тётя Марина обожала. Перевязали сюрприз лентой, такой же зелёной, как её волосы, и положили на её кровать. Но на этом, как обычно, не угомонились. Нас заинтересовал большой шкаф, куда складывали одежду. И тут меня осенило…                                                    

Илюша в шкаф не поместился. Мы вытолкали его из комнаты и сказали, что он должен создавать «эффект присутствия нас в доме». В шкафу мы с Сашкой, два долговяза, сидели в тесноте и пихали друг друга локтями. Из узкой щели выглядывали только наши любопытные глаза. Время застыло: тётя Марина никак не появлялась в комнате! Сашку даже сморила дремота, и он начал тихонечко посапывать.

Наконец тётя Марина вошла. Мне показалось, что на щеках её блеснули слёзы. «Это из-за нас она плачет…» — подумал я. Сашка шевельнулся, и шкаф скрипнул. Тётя Марина оглянулась. Я стиснул зубы: «Только бы не заметила нас!» — пульсировало в моей голове. Тётя Марина замерла на секунду и исчезла из поля зрения. Я выдохнул с облегчением. Хлопнула форточка, и я снова увидел тётю Марину.

И тут произошло то, от чего я чуть не закричал. Тётя Марина снимает с головы зелёные волосы, и вместо них я вижу стрижку под ёжика! Я прикрыл рот ладошкой. Она спокойно положила парик на тумбу и забралась на кровать вместе с коробкой. Тётя Марина раскладывала перед собой рисунки и радостно лопала мармелад. Сашка спал. А я никак не мог оторвать глаз от «новой» тёти Марины.

15.06.2023

Сообщение Рассказы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: В.В. Михайлов

Главы 1–4 см.: «Нате» №3 2023 (Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru))

Вступительная статья М.В. Михайловой: Яркая жизнь • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Глава 5. Первые горести. Смерть Джулии

Флора и Гретхен уехали. Их отъезд я переживал очень остро. Незаметно подошло время и нашего возвращения в Вену.

Последний месяц я много времени проводил с Джулией. Она была на 3 года старше меня, и в раннем детстве такая разница делает совершенно несовместимыми интересы и мировоззрение детей. Она уже 2 года училась в колледже, и ей под стать была бы Вера, ее ровесница.

Однако Джулия охотнее оставалась и беседовала со мной. Пожалуй, охотнее всех слушала она мои рассказы по вечерам.

— Витюша, — говорила она, — ты так здорово и образно рассказываешь разные истории, что невольно становишься как бы их участником. Как это у тебя получается: ты как-нибудь готовишься к рассказу?

— Нет, Джулия, — отвечал я, — просто у меня хорошая память. Когда я читаю книгу или рассказ, детали врезаются в мою память навсегда. Они становятся частью меня самого, отпечатком образов и событий. Мне не нужно как-нибудь напрягаться, вспоминать или выдумывать. Прочитанное я излагаю, как будто видел сам.

— Да, но ведь ты рассказываешь, — говорила Джулия, — прямо как взрослый, как поэт. Мне очень нравятся твои рассказы.

Во время купаний Джулия всё время держалась вблизи меня, как бы покровительствуя мне: ведь она была старше меня. Когда Джулия пела, она пела для меня и улыбалась мне.

Вполне естественно, что я очень привязался к Джулии и, наверное, любил ее своей детской любовью даже больше Люли.

До нашего отъезда из Левико оставалось три дня. Мама паковала вещи, билеты уже были куплены. Венская хозяйка была извещена о дне нашего приезда просьбой подготовить соответственно квартиру.

Накануне отъезда произошло трагическое событие, оставившее во мне неизгладимый след на всю жизнь. Сейчас, почти 80 лет спустя, когда я пишу эти строки, я весь содрогаюсь от боли, которую перенес так давно.

Приехал господин Бенуцио, и утром мы пошли на озеро купаться в последний раз. Погода была прекрасная, вода теплая, гладкая и изумрудно чистая. Я говорил с Джулией, обещал, что буду писать ей письма.

— Джулия, — спрашивал я, — будешь ли ты отвечать мне? Не забудешь сразу, как расстанемся? Я скоро вырасту, стану взрослым, приеду и женюсь на тебе. Ты станешь знаменитой певицей, и я буду поклоняться тебе.

— Глупенький ты мой, — отвечала она смеясь, — ведь к этому времени и я вырасту и всегда на 3 года останусь старше тебя. Никогда ни догнать, ни перегнать меня тебе не удастся. Но мы всегда будем с тобой друзьями, и я буду охотно отвечать тебе. Пиши мне как можно чаще, твои письма будут мне приятны. И вообще не забывай, что у тебя в Вероне есть друг. И если ты попадешь в Верону, первым делом приходи ко мне.

В этот момент господин Бенуцио подозвал Джулию к себе и предложил поплавать с ним. Он был хорошим пловцом, и вместе с Джулией они всегда плавали далеко. Меня с собой они не брали, хотя я плавал не хуже их. Я сидел рядом с Люлей и смотрел в их сторону, поодаль сидела мама с Верой. Вера читала книгу.

Вдруг раздался крик о помощи. Вначале я не разобрался, откуда крик. Вскочил на ноги… и сразу понял, что это крик Джулии. Она плыла немного впереди отца, но теперь ее не было видно на воде. Всё происходило как во сне. Голова Бенуцио исчезла под водой, он нырял… На какой-то момент из-под воды, еще далеко от него, высунулась рука Джулии и исчезла. Бенуцио плыл, нырял и вновь всплывал. Мгновения летели с бешеной скоростью. Мы были в каком-то оцепенении. Мама звала на помощь. Уже из дома бежали люди. По-видимому, Бенуцио удалось найти и схватить дочь сначала за руку, затем за волосы, и он поплыл к берегу. Слуги мчались к нему навстречу на лодках. Подъехали, подхватили девочку и втянули ее в лодку. Бенуцио кричал, чтобы скорее нашли доктора. Сам при этом со слугами делал искусственное дыхание. Пристали к берегу, прибежал доктор с какой-то подушкой. Дальше мы ничего не видели: Джулию унесли в купальню. Меня сотрясали рыдания, слезы потоком текли из глаз. Я только всё повторял:

— Спасите ее, ради Бога! Люля, мама, Вера, что же вы ничего не делаете? Стоите как вкопанные, идите, помогите! Я не хочу, чтобы Джулия умерла! Это просто невозможно. Это ужасно.

Мама взяла меня за руку и насильно повела домой. Я упирался, рыдал и всё повторял:

— Джулия, Джулия! Не покидай меня, не покидай, не покидай… — и плакал, плакал.

Скоро стало известно, что спасти Джулию не удалось. Она захлебнулась сразу, как начала тонуть. Говорили, что она зацепилась за что-то железное, когда заплыла далеко вглубь озера, и сильно поранила ногу. Стараясь освободиться от железа, она захлебнулась и умерла задолго до того, как ее втащили в лодку. Отец и мать ее были в невменяемом состоянии — ведь Джулия была их единственным ребенком.

Никого из них мы больше не видели. Они увезли тело дочери в Верону. Утром дача их стояла заколоченной. Только сторож мог бы рассказать, что происходило в доме вечером. Но он молчал, ссылаясь на то, что ему велено было ничего не говорить.

Я сидел и плакал, и никаким образом не могли меня успокоить. Перед глазами стояла картина, как я беседую с Джулией, веселой, здоровой и смеющейся, за 10–15 минут до ее смерти. До этого никто из близких у нас не умирал, только бабушка, но мне тогда не было еще двух лет, и я толком ничего не понимал. Утрата Джулии поразила меня как громом. Много раз после этого я вспоминал, как на моих глазах погибал человек и его не могли спасти. А сам я был маленьким и беспомощным ребенком. И ничего, ничего не мог сделать.

Приехав в Вену, мы рассказали Флоре и Гретхен о страшном несчастии, постигшем семью Бенуцио. Они не хотели верить нашему рассказу — настолько невероятным казалось им это событие. Гретхен плакала…

Только спустя какое-то время всё постепенно улеглось. Ко всему люди привыкают и с любым горем примиряются. Так произошло и с этим ужасным событием: оно стало прошлым.

Глава 6. Зима в Вене

Замечательное место для нас было Левико, и мы совершенно справедливо полагали, что если поедем за границу и в следующем году, то местом нашего отдыха будет Левико и жить мы будем на той же даче. Мама даже договорилась за несколько дней до выезда с хозяйкой дачи о намерении повторить аренду на следующий год. Однако смерть Джулии, которую мы все так полюбили, в корне изменила наше отношение к Левико, к даче, особенно к озеру. Оно стало нам отвратительно и страшно. То, что произошло с Джулией, могло случиться с каждым из нас. Нет! Никогда больше не поедем мы в Левико, Левико для нас закрыто.

— Я сейчас же напишу хозяйке дачи, — сказала мама, — что по непредвиденным обстоятельствам мы не приедем на следующий год и что она может сдавать дачу свободно, кому хочет. Сейчас же всё внимание должно быть сосредоточено на Верочке. Через неделю она начнет заниматься в колледже. Ей надо сшить форму, установленную для монастыря. Ты, Витюша, занимайся своими делами и не мешай нам.

Какими делами должен был заниматься я в Вене, она так и не сказала. Да и я не стал спрашивать. Может быть, она подразумевала занятия немецким языком с мадам Флорой? А может, имела в виду совершенствование моих знаний по русскому языку, арифметике и истории, необходимых мне для поступления в гимназию? Я терялся в догадках и решил считать своими делами пребывание у Гретхен, которая после левиковского происшествия стала мне еще более дорогой и близкой. О Джулии, как будто по уговору, мы никогда не говорили, как если бы дали зарок не делать этого. Хотелось поскорее забыть о страшном происшествии, случившемся с ней.

Дома, в Кутаиси, мама учила меня немного играть на рояле; вернее, она поставила мне руку так, чтобы я мог и при низком положении руки, без напряжения перебирать пальцами клавиши, извлекая ровный, нежный звук. Все говорили, что у меня хорошая рука, влиянием ее веса без напряжения создается приятный и певучий звук. Я пока еще мало в этом разбирался, познав музыку много позже, когда учился у профессора Айсберга[1] в Тифлисе. Сейчас же гаммам и арпеджио я отдавал немного времени, а большей частью разбирал и играл немецкие романсы, разные легкие песенки и тому подобную ерунду. Гретхен играла, несомненно, лучше меня, ведь я был только начинающим. Мы исполняли романсы и песенки в четыре руки и, надо сознаться, нередко сильно фальшивили. Поскольку я играл хуже Гретхен, мне доставался басовый ключ, который я не особенно любил.

Вера уже поступила в колледж св. Елизаветы и жила там. По воскресеньям за ней ходила Люля и приводила домой. Вера была стройная девочка, на ее шее висел крестик в золотой оправе, важная деталь этого монастыря. Меня прямо зависть взяла: такое красивое украшение! Я сказал маме:

— Нельзя ли мне тоже носить подобное украшение, например, зуб акулы или какой-либо другой амулет? Герои приключенческих историй всегда чем-то украшали шею или грудь, этим всегда отличались пираты. Может быть, ты купишь что-либо подобное?

— Ты еще очень мал, — ответила мама, — но, если мне что-либо попадется, обязательно куплю.

И сразу перевела разговор на другую тему:

— Я слышала, что вы с Гретхен музицируете, а это очень хорошо. Главное, не напрягай руку, когда играешь, иначе испортишь постановку. Теперь, когда я освободилась от забот о Вере и она хорошо пристроена, мы с тобой начнем заниматься музыкой. Правда, пианино, что стоит у нас, гораздо хуже, чем рояль мадам Флоры. У нее Бехштейн[2] — такой же стоит у нас в Кутаиси. Однако, если его хорошо настроить, заниматься можно и на таком пианино. Может быть, мне пригласить хорошего учителя музыки? Он будет лучше, чем я?

— Нет, нет, мамочка, — воскликнул я, — учи меня ты!

Я страшно перепугался, что учитель заставит меня играть целый день, и у меня не останется времени для чтения с Гретхен и прогулок с Люлей по городу. Занятий и так много: немецкий с мадам Флорой, русский с мамой, теперь ещё и музыка… Для такого маленького мальчика (мне скоро должно было исполниться шесть лет) дел было более чем достаточно.

* * *

Большим событием в нашей жизни было Рождество. Верочка вернулась домой на зимние каникулы. Хозяйка купила нам такую большую елку, что ветви пришлось отрезать и снизу, и сверху: дерево не входило в комнату. Когда мы жили дома в Кутаиси, елку украшали взрослые: дедушка, мама, папа, Вера, Люля и прислуга. В Вене мама впервые разрешила украсить елку и мне. Трудно передать, как я этому обрадовался!

— Не пригласить ли к украшению елки мадам Флору и Гретхен? — предложил я. — Будет больше рабочих рук!

Но мама отклонила предложение, считая, что это неудобно:

— А вот на елку пригласим их обязательно!

Мама заказала специальной фирме тьму-тьмущую украшений и розеток для свечей: их привезли накануне Рождества. Елочных игрушек было так много, что уместить их всех даже на таком большом дереве было просто невозможно. Лишние коробки с украшениями мама подарила хозяйке, чему та была несказанно рада. Вообще было видно, что нами, постояльцами квартиры, хозяйка очень довольна, а маму уважает.

Елка получилась на славу! В декабре в Вене темнеет очень рано, поэтому елку зажгли, как только за окном сгустились сумерки. И началось веселье! Вдруг на лестнице (а дом был спланирован так, что две лестницы соединялись общим широким внутренним коридором на четыре квартиры) раздался шум и гам:

— Дед Мороз пришел! — закричали дети. — Подарки привез! И Крампус[3] с ним, одетый чертиком. Берегись Крампуса! У него длинный хлыст: он будет наказывать непослушных детей! Берегись Крампуса!

Раздался звонок, и в квартиру вошел Дед Мороз. Не загримированный член семьи, как это всегда принято у нас, а самый настоящий Дед Мороз!

— Здравствуйте, дети! — сказал Дед Мороз мне, Гретхен и Верочке. — Как вы вели себя, слушались ли взрослых? — обратился он ко мне.

С дрожью в голосе я пробурчал себе под нос что-то вроде: «Я был послушный!».

Мне было и страшно, и интересно. Я боялся Крампуса, о котором слышал много ужасов. Дед Мороз вынул из объемистого мешка большие пакеты и начал читать привязанные к ним таблички.

— Это Вите, — прочел Дед Мороз и протянул пакет мне. — Это Вере, — протянул пакет сестре. — Это Люле, — и вручил большой сверток Люле. — Это госпоже Марии, — и дал маме небольшую коробочку. — Это Гретхен, — и вручил девочке большой сверток. — А это мадам Флоре, — и тоже дал ей маленькую коробочку.

Не успел Дед Мороз окончить раздачу подарков, как в коридоре поднялся гвалт, а в дверь сильно застучали:

—  Откройте сейчас же!

Сердце у меня замерло, а потом быстро-быстро застучало.

— Откройте же дверь! Откройте!

Люля подошла к двери и открыла ее. На пороге стоял Крампус!

— Мы здесь хорошие и прилежные, — неожиданно для себя вдруг громко закричал я, — спросите Деда Мороза!

Дед Мороз утвердительно качнул головой и сказал:

— Витя сказал правду. Здесь и дети, и взрослые — молодцы. Возьми от них гостинец!

Люля подбежала к столу и протянула Крампусу тарелочку с пакетиком, обвязанным ленточкой. Крампус взял пакетик, повернулся к нам и крикнул:

— Это хорошо, что вы хорошие дети! Ведите себя как следует, а не то… — и он громко щелкнул своим хлыстом по полу. — Прощайте! — и выскочил в коридор.

Деду Морозу мы тоже вручили пакетик съедобного. Он распрощался с нами и ушел. Я стал проситься в коридор. Люля взяла меня за руку и вывела наружу. Там стоял невыразимый шум. Крампус гонялся за ребятами постарше нас вверх и вниз по обеим лестницам. Хлыстик Крампуса задевал того или другого мальчика, и дети спасались в своих квартирах.

Боясь, что и нам ненароком может достаться от Крампуса, мы с Люлей спешно эвакуировались в квартиру, где занялись закусками и танцами вокруг елки.

— Мамочка, — спросил я, — откуда взялся Дед Мороз, ведь это не переодетый знакомый или друг? Откуда он узнал наши имена? И как он сам от себя вручил нам подарки по назначению? Я внимательно всматривался в лицо Деда Мороза, но не узнал его. Это настоящий Дед Мороз? Правда?

— Конечно, настоящий, — ответила мама.

Однако через несколько дней ей надоели мои приставания, она сдалась и рассказала, что Дед Мороз и Крампус были присланы по ее заказу специальной фирмой, что мешок с подарками, купленными ею самой, стоял в передней, накрытый скатертью, что конверт с деньгами — чаевые — Деду Морозу незаметно подсунула Люля, а подарок Деду Морозу вручила она сама, что мы все видели.

Разоблачение меня успокоило, однако я немного огорчился, что всё это всего лишь инсценировка.

Назавтра мы были приглашены на елку к мадам Флоре. У Гретхен мы отпраздновали Рождество без Деда Мороза и Крампуса, но так же весело.

В пакете, что мне вручил Дед Мороз, был хороший шерстяной матросский костюмчик и цепь на шею с изумительным серебряным свистком. Я свистел так часто, что вскоре мне это запретили. Разрешали свистеть только во время прогулок — и то в дозволенных местах.

* * *

В одно из воскресений мы поехали в Пратер, чтобы посмотреть его зимой. В саду дети катались на коньках по залитым льдом аллеям. Я испытал большое огорчение, оттого что не умею кататься на коньках. В Кутаиси городских катков не было. А из-за короткой зимы и мы никогда не заливали площадку перед беседкой в саду, потому я никогда и не вставал на коньки. Это был большой пробел в моем воспитании. Мы смотрели, как весело катались дети на площадках и аллеях Пратера, где танцевали взрослые танцевальные пары. «Надо обязательно научиться кататься и бегать на коньках!» — решил я. Завершили мы визит в Пратер прогулкой возле закрытых аттракционов.

Ходили на вечер, устроенный монастырским колледжем, где Вера выступала с классическим монологом. Выступила весьма успешно: все аплодировали. Наверное, способность хорошо говорить и рассказывать с большим пафосом — это у нас в семье наследственное.

* * *

Я забыл упомянуть, что, вернувшись из Левико, я написал подробное письмо отцу (раньше я с ним не переписывался), где рассказал о трагической судьбе Джулии. Он, правда, ее не знал: мы с Джулией познакомились после его отъезда — но мой рассказ его очень тронул. По-видимому, он понял, что Джулия была для меня чем-то большим, чем сестра или подружка.

Отец ответил не очень скоро, но в письме постарался меня успокоить. Много было в его письме о нашем саде. Он заверял, что сад в полном порядке. Что за садом, кроме него, смотрит дедушка. Что при такой двойной заботе мой любимый сад в полной безопасности. Осенью урожай фруктов был очень большой. Весь сбор был справедливо роздан квартирантам дома и служащим аптеки. Дедушка при этом говорил, что это всем подарок от его внука. «Представляешь, — писал папа, — как все были рады и с каким добром тебя вспоминали!».

С этого момента у меня с отцом завязалась регулярная переписка. Мне всегда было, о чем написать. Мама писала отцу реже. Незаметно кончилась зима, приближалось лето, и надо было думать о летнем отдыхе. О Левико не было и речи. По совету друзей дедушки на этот раз мы остановили свой выбор на курортном местечке Веве[4] близ Лозанны. Однако, прежде чем сделать окончательный выбор, было решено сначала попутешествовать: осмотреть Венецию, затем Женеву и только после этого снять там квартиру.

* * *

В Вену приехал папа, и все вместе мы — папа, мама, Люля, Вера и я — отправились в Венецию, этот замечательный город на воде, где вместо улиц повсюду каналы и передвигаться можно только в гондолах (в большинстве случаев, особенно вечером, еще и под аккомпанемент гитары). В Венеции необычно было всё: и Палаццо Дожей — дворец правителей города и округи, и площадь голубей, где их великое множество, и застекленный мостик-галерея над узким каналом, с которого рубили головы врагов династии, и остров Лидо с его дворцами и роскошными пляжами: там вокруг уже не каналы с их не очень чистой водой, а открытое море, пенистый прибой и манящая голубая даль. Голуби на Палаццо Дожей такие ручные, что можно их свободно кормить и гладить по спинке: они не улетают.

В Венеции мы пробыли 5 дней, а затем перебазировались в Лозанну на Женевское озеро. Озеро красивое, чистое — но не чета левиковскому. Местечко Веве — небольшой городок, утопающий в зелени садов. Однако стиль городка сохраняется во всем. Купаться здесь запрещено; берега как такового нет; всё прибрано, очищено, выметено. На каждом шагу маленькие рынки, где есть все, что нужно, и хозяйке незачем идти в магазин. На дощечках я увидел какие-то маленькие лапки:

— Что это? — спросил я.

— Это лягушачьи ножки, совсем свежие, первосортные!

Но мне сразу захотелось убежать от такого яства!

— Мама, — спросил я, — неужели швейцарцы едят эту дрянь?

— Не только едят, но и очень любят, — сказала мама.

— Пойдем отсюда, — прошептал я, — меня просто тошнит.

И озеро, и Веве, и окружающие люди вдруг перестали меня интересовать. Отдыхать здесь? О нет, ни за что!

Я заметил, что и маме курорт не понравился. Придя в гостиницу, мы застали папу за чтением письма. Он был серьезным и задумчивым. Когда я хотел рассказать, что здесь едят лягушек и надо быть очень осторожным в ресторане, он перебил меня и сказал маме:

— Надо, дорогая, возвращаться в Вену, а там, возможно, начать сборы для возвращения на родину.

— А как же лето? Мы так мечтали провести лето с тобой! В чем дело, что случилось? Зачем такая спешка?

— Об этом я расскажу позже. Сейчас выйду купить газеты. Садись и корми детей.

С этой минуты разговоры шли только о скором возвращении домой. Я этому был несказанно рад. Ко мне возвращается наш сад! Опять буду владеть своими садовыми богатствами. Люле, по-видимому, тоже надоело жить на чужбине. Она считала, что немцы очень сухие люди.

— Нет, я не говорю обо всех немцах, — воскликнула она. — О мадам Флоре и Гретхен ничего плохого не скажешь: они люди душевные и очень приятные. Но другие…

Одна Вера была недовольна возвращением на родину:

— Что же, бросить колледж и опять возвращаться в Заведение св. Нины? Ведь здесь учат совсем по-другому; я, наверное, очень отстала от своих девочек на родине!

На следующий день мы были уже в Вене. Гретхен приняла новость о нашем скором отъезде с большой болью в сердце. Она очень привыкла и привязалась ко мне, считала меня как бы старшим братом, товарищем, другом. И вдруг разлука! И может быть, вернее всего, навсегда. Она даже расплакалась от огорчения, весь вечер сидела около меня и все спрашивала:

— Что же, вот так просто и уедешь? Только сидели вместе за роялем — и уже разошлись в разные стороны! Это несправедливо!

У меня самого глаза были на мокром месте. Вечером, лежа на кровати, я даже тихонько, чтоб не слышали, всплакнул. А на утро приставал к маме:

— Нельзя ли взять Гретхен с собой? Она пожила бы у нас, сколько захочет, я бы показал ей наш сад. Она, наверное, такого сада не видела. Мамочка, возьмем Гретхен с собой! Ну, дорогая, милая мамочка! Возьмем Гретхен с собой!

— Дорогой Витюша, — ответила мама, — это не так просто сделать. Во-первых, мадам Флора может не согласиться, во-вторых, кто отвезет ее обратно? Наконец, времена теперь стали неспокойные. Если бы мадам Флора и Гретхен могли поехать вдвоем, это было бы другое дело. Но ведь мадам Флора работает в школе — вопрос так просто не решится!

Вечером мама и мадам Флора посоветовались и решили, что сейчас их поездка совершенно невозможна. Мама хотела сказать, что деньги, по существу, мадам Флоре и Гретхен нужны только на дорогу, а жизнь у нас в гостях ничего им не будет стоить. Но потом передумала: она хорошо знала, что мадам Флора не согласится.

Итак, прощай, Вена! Осенью я поступлю в гимназию в младший подготовительный класс. Еще вопрос, примут ли меня в этом году? Ведь мне всего шесть лет, а принимают туда семилетних детей. Может быть, мне поможет авторитет дедушки, который построил в гимназии современный спортивный зал.

[1] Айсберг (Айзберг) Илья Семенович (1868–1942) — российский пианист, композитор, педагог и музыкальный деятель. Учился у Н.А. Римского-Корсакова. В 1907–1917 — старший преподаватель музыкального училища Российского музыкального общества, затем профессор Тбилисской консерватории. Был директором Бакинской консерватории в 1924–1930.

[2]Бехштейн — знаменитая фирма, выпускавшая пианино и рояли, была основана Карлом Бехштейном в 1853 г. Марка «Бехштейн» очень быстро приобрела известность благодаря необычной для того времени прочности используемых материалов и высокой устойчивости инструментов к механическим нагрузкам.

[3]Крампус — легендарная фигура в фольклоре альпийского региона, «рождественский чёрт», спутник и одновременно антипод Николая Чудотворца.

[4] Веве — город на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Один из основных центров Швейцарской Ривьеры, расположен на берегу Женевского озера, между Лозанной и Монтрё.

Глава 7. Снова дома

На вокзале в Риони[1] нас встречал дедушка, повар и садовник. Они перевели нас на тупиковую ветку Риони-Кутаиси. Извозчики подвезли нас к дому (он совсем не изменился), и я сразу побежал в сад: хотелось убедиться, что всё в порядке, что всё на своих местах.

Мушмулиновые деревья у беседки, пожалуй, еще более повзрослели: их листва совсем закрыла стволы и ветки. За время нашего отсутствия неугомонный дедушка начал и теперь уже заканчивал строительство нового дома прямо против сада у въездных ворот. Мы приехали в воскресенье, когда строительные работы не велись. В саду я проходил до тех пор, пока за мной не прислали Люлю.

— Мама сердится, — сказала она, — с дороги надо выкупаться, переодеться и вообще привести себя в порядок, выпить чай — и на боковую, спать! Иди скорее домой!

Я выполнил все требуемые от меня задачи и как убитый упал на кровать. Утром встал раньше всех, оделся во все новое и на цыпочках направился в сад. По дороге с четвертого этажа строящегося дома меня окликнул дедушка. По стремянке я быстро поднялся к нему. Он стоял вместе с инженером, автором проекта дома, и о чем-то с ним спорил:

— Вы говорите, что для каменщиков со следующей недели не будет работы по крайней мере на месяц. Это плохо. Если мы их отпустим, найти в нужный срок новых будет очень трудно. Нет, нельзя их отпускать! Надо вести строительство так, чтоб работа была всегда. Подумайте об этом.

— Витя, — обратился дедушка ко мне, — пойдем в сад. Расскажешь мне, что делал за границей.

Он взял меня за руку, и мы пошли прямо к Риону. Я заметил, что в реке Рион стало меньше воды. Взрослые накануне сказали, что дождей было очень мало, а весенний разлив был необыкновенно спокойным. Дедушка заметил:

— Никогда я не видел, чтобы река так далеко отходила от маленькой стенки нашего участка. В половодье эта стена затоплялась, и бурные воды Риона подмывали наш участок, унося части земли. А теперь посмотри: вода отошла метров на 15, а то и больше. Остались лишь песок, галька и крупные валуны.

— Дедушка, так чего ты медлишь и не сделаешь настоящую подпорную стену, ограждение нашей земли от Риона? — воскликнул я. — Метров эдак на шесть вглубь реки. Этим ты убьешь сразу двух зайцев: прирежешь хороший участок к нашему саду и найдешь работу для каменщиков, о которых говорил инженеру. Посмотри: многие наши соседи уже сделали такие надежные стенки, и разлив Риона им нипочем. В Левико я видел, как возводились устои автодорожных мостов. На место привозился только цемент, а песок, гравий, булыжник добывали прямо на берегу, из запасов реки. Так должен поступить и ты. А через 2-3 месяца, когда начнется паводок, ты гордо будешь смотреть на воду, омывающую стену! Важно только не медлить ни одного дня!

Дедушка внимательно посмотрел на меня, погладил по голове и сказал:

— Ну и молодец же ты у меня, Витя! Золотая головушка! Быть тебе великим строителем!

Почему он назвал меня золотой головушкой, я тогда не понял. Волосы мои были светло-русые и уж никак не рыжие. Мне совершенно не хотелось быть рыжим, вроде нашего дворника, которого так и прозвали — Рыжик. Дедушка вскочил со скамейки, на которой мы сидели, и побежал домой, чтобы застать инженера на месте.

Вечером дедушка прямо захлебывался от возбуждения, рассказывая о моем предложении.

— Только подумайте, такой малыш, от горшка два вершка, а рассудил, как самый опытный строитель! Отвоеванный у реки участок мы назовем «Территория Виктора». Пусть внук сам решит, какие деревья там посадить и какую беседку там построить. А в день 29-го мая ежегодно мы будем устраивать иллюминацию и праздник с фонарями в честь новоиспеченного строителя!

— Дедушка, ты ведь знаешь, — воскликнул я, — что я буду звездолетателем и построю такой звездолет, на котором за несколько часов можно долететь до Марса, Юпитера, Сатурна и далее, а за несколько месяцев — до созвездия Андромеды. Ты прав, я буду строителем, но летающих кораблей. Мне очень часто снятся такие сны.

— Будем считать, что ты станешь и строителем, и механиком. Ты на это способен, золотая твоя головушка.

— Никакая она не золотая! — не выдержал и воскликнул я. — Это у дворника золотая — рыжая головушка.

Все засмеялись, а я не понял, почему, но решил попросить дедушку никогда не называть мою голову золотой.

Всё произошло как по волшебству! Оказывается, у инженера сохранился старый проект стенки. Буквально спустя 2-3 дня чертеж был готов: стенка на нем красовалась вровень с другими на этом же берегу, на проекте стояло разрешение губернатора, рабочие делали разбивку, завозились грохоты для просева песка и гальки…

Меня дедушка назначил сверхглавным прорабом стройки. К уже имеющимся восьми каменщикам пришлось пригласить бригаду из 10 человек. Нам сопутствовало везение: стенка росла на удивление быстро. Рион тем временем отошел еще дальше. Дождей все не было. Через полтора месяца фундамент уже на метр возвышался над берегом реки. Нужно было поднять стенку еще на три метра— так считали дедушка и инженер. А я полагал, что достаточно и двух метров.

— Дедушка, откуда ты возьмешь землю, чтобы засыпать яму, которая образовалась после постройки стенки? Земли надо много: от Заводской улицы до Водовозной!

— Об этом не беспокойся! Землю мне охотно привезут. Вот увидишь!

Возведение стенки окончили в сентябре, за две недели до первого паводка. Действительно, землю всё везли и везли откуда-то. Откуда, дедушка так и не сказал. Но я сам всё разведал: везли с бульвара, где возводили плавательный бассейн города. Оказывается, за эту очень хорошую землю дедушка даже не платил.

Окончание строительства мы отпраздновали грандиозным ужином, на котором дедушка заявил, что привезенная земля-набережная поступает в мое распоряжение. Я должен в недельный срок высказать свои пожелания.

— Надо, чтобы наша набережная, — сказал дедушка, — стала лучшим уголком нашего сада!

Пожеланий у меня было много. Часть их мы воплотили в жизнь: со стороны Заводской улицы построили хорошую беседку, набережную засадили акациями, которые очень быстро растут, почти как тополь…

Когда начался паводок (а он был столь же мощный, сколь сильным было мелководье) было страшно смотреть на несущуюся, бурлящую, пенящуюся воду. Так и казалось, что мощный поток снесет созданную набережную, как спичечную коробку! Но ничего не случилось: стенка выдержала сильный напор воды и этим подтвердила свою прочность.

[1]Риони — железнодорожная станция вблизи Кутаиси.

Глава 8. В гостях у тети Елены на Зеленом мысе

Зима в этом году была суровая. Несколько дней даже лежал снег, и мы вволю наигрались в снежки. Вера вновь училась в Заведении св. Нины. Полуторагодичный перерыв не сказался на ее учебе, тем более, за границей она преуспела в языках и теперь в знании французского и немецкого была самая передовая. Также делала значительные успехи и в музыке.

Весной, перед наступлением лета, я усиленно работал с мамой над своим русским. С иностранным дело у меня обстояло даже лучше, чем у Веры. Но русский язык требовал значительной доработки. Я читал русские книги — громко, чтобы убрать небольшой иностранный акцент. Мама говорила: позор, когда у коренного русского мальчика страдает русское произношение.

Лето мы решили провести на Зеленом мысе под городом Батуми. Этим дачным участком управляет муж тети Елены, Никодим Антонович Бялуский[1]. Он увлекался ботаникой и превратил участок в усадьбу с отличным ботаническим садом. В то время дача эта считалась одной из лучших в окрестностях Батуми. В 1905 г. у супругов было уже пятеро детей. Позже родились еще четверо. Мы с мамой неоднократно приезжали к родственникам в гости на одну-две недели. Теперь же мы получили приглашение провести у них всё лето.

Чтобы читатель мог более ясно представить себе, что такое дача тети Елены на Зеленом мысе, отмечу, что это был участок земли, занимающий один из возвышенных склонов прибрежных гор. На одном склоне (высотой 150 метров) располагался богатый, красиво украшенный двухэтажный дом — дача в 12 комнат, включая службы. На каждом этаже имелась большая комната площадью 120 кв.м., которую окружали небольшие комнаты, где жили многочисленные дети и прислуга. Три комнаты были отведены для гостей. Две большие комнаты были одновременно и гостиной, и музыкальным залом, и столовой, где в определенные часы принимали пищу, проводили литературно-музыкальные вечера и праздничные увеселения. В доме было три выхода. Два из них на первом этаже: один — на главную площадку дома, обсаженную камелиями; другой, подсобный, выходил в сад. Третий выход был расположен на уровне второго этажа и открывал проход на большую верхнюю площадку, а через нее на нижнюю спортивную площадку.

Склон горы был обсажен тропическими фруктовыми деревьями и опоясан кольцевыми аллеями. К морю спускались две каменные лестницы, между которыми располагался ступенчатый каскад водопада, создававший великолепное зрелище. В некоторых местах каскада виднелись небольшие островки, на которые были перекинуты стальные мостики. Лестницы и ступенчатый водяной каскад были достопримечательностью Зеленого мыса, привлекали туристов и дачников. Никодим Антонович гордился этим уголком, держал при нем сторожа и охотно разрешал гостям любоваться видом. Конечно, трудно описать в нескольких словах все заветные места тетиной дачи. Одно можно сказать точно: Никодим Антонович вложил в нее много сил и умения, всего себя посвятил этому уголку.

Дети тети Елены — Котик, Света и Мари (Мария иначе себя называть не разрешала) — были со мной и Верой однолетки, и поэтому нас очень привлекала возможность проводить время в их обществе. Мари была замечательной девочкой, и неудивительно, что годы спустя она стала звездой экрана в Англии[2]. Но об этом позже. Тетя была очень строгой матерью и требовала, чтобы дети проводили день по жесткому расписанию: купаться в море один раз, не менее двух часов посвящать спорту, не менее двух часов читать, писать и заниматься учебой. Обязательно вечером собирались вместе в гостиной, вели культурные беседы, музицировали, пели, играли в литературные игры.

Именно здесь, на Зеленом мысе, я научился играть в теннис, который очень полюбил и в котором впоследствии достиг больших высот: на даче я мог бесконечно тренироваться, посылая мяч в стенку. При игре на теннисной площадке все удивлялись резкости моей подачи в крайний угол приемного квадрата, учитывая мой юный возраст и худенькую фигурку. Моя худоба, как считала тетя, являлась следствием долгого плавания в море. Действительно, плавать для меня было все равно, что ходить. Долго и далеко плавая, я практически не уставал.

Я учился играть на рояле уже второй год. Так как на даче рояль был всегда занят, мне для занятий отвели время рано утром, когда все еще спали. Особого контроля за тем, что и как я играю, не было. Гаммами и упражнениями я по-прежнему занимался мало, а большую часть времени тратил на разбор и проигрывание нот, которые лежали на рояле и принадлежали тете. Моя учительница музыки в Кутаиси Грасильда Вячеславовна считала меня очень способным к музыке, говорила про абсолютный слух и хорошую левую руку. Она настоятельно убеждала маму избрать для меня музыкальную карьеру, в которой я добьюсь совершенства и стану всемирно известным пианистом, а может быть, и композитором. Мама знала мое решение стать конструктором воздушных кораблей и звездолетов и не настаивала на музицировании; однако считала, что каждый культурный человек должен уметь хорошо играть на рояле, независимо от рода занятий. Рояль мне нравился, и потому с мамой я был полностью согласен.

Еженедельные «журфиксы» (так тетя называла художественно-музыкальные вечера по субботам), меня крайне занимали. Я выучил несколько романсов Брамса и считал, что, когда очередь дойдет до меня, я легко отделаюсь проигрыванием их на рояле. Однако действительность застала меня врасплох.

— Следующий наш «журфикс», — сказала тетя, — посвящается истории города Кутаиси и вообще Западной Грузии. Основное сообщение нам сделает Витя Михайлов, который совсем недавно приехал оттуда. И, пожалуйста, Витя, не думай протестовать! Я знаю, ты приготовил для выступления что-то на рояле. Это ты продемонстрируешь в конце вечера. Но сначала о Кутаиси: мы с твоей мамой родились в Кутаиси, однако не знаем, чем известен город.

Сначала я хотел самым решительным образом отказаться. Но потом сообразил, что впереди целая неделя, у меня припасен кой-какой интересный материал по истории города, в котором я родился, и я не ударю лицом в грязь: смогу рассказать о Кутаиси и вообще обо всём районе почти до Батуми занятные исторические предания. Однако я очень волновался и почти всю ночь после этой новости не мог уснуть. Как жаль, что с нами нет дедушки, который был большим знатоком истории края!

Наступила суббота. Дети посматривали на меня с любопытством и тихонечко посмеивались, удивляясь моему спокойствию. Но я, подолгу сидя на сливовых деревьях, успел во всех деталях сочинить свое выступление.

Итак, субботний «журфикс» начался. Сначала тетя длинной тирадой рассказала о прошедшей неделе и наших поступках. Всё — в строгом, но мирном духе. Затем она заявила, что передает слово мне. Я поначалу страшно оробел, некоторое время стоял молча, не зная, как начать (а ведь речь была хорошо разучена!). Но потом собрался и провозгласил:

«Кутаиси — древняя столица Грузии, основанная за 3,5 тысячи лет до нашей эры. За 300 лет до нашей эры Кутаиси, а затем Вани[3], небольшой город вблизи, являлись столицами Колхидского княжества. Слава о Колхиде как о стране, несметно богатой золотом, распространялась по всей Европе. В Элладе говорили, что колхидский князь владеет Золотым руном, в котором накоплены несметные богатства. И вот знатный купец Синдбад-мореход построил многовесельное судно „Арго‟ и с богатыми товарами отправился в Колхиду. Аргонавты были в пути долгое время и наконец достигли дельты реки Рион. Кругом были дремучие леса Колхиды, с непроходимыми болотами и заводями. Идти по руслу реки Рион аргонавтам было очень трудно. Река Рион неспокойная: повсюду отмели, попадание на которые могло привести „Арго‟ к гибели. Однако путешествие закончилось благополучно: „Арго‟ вошел в столицу Колхиды Вани, где в это время жил князь. В Вани почувствовали аргонавты гостеприимство грузинского народа. Песням, пляскам, угощениям не было конца! Аргонавты убедились в несметных богатствах князя и его окружающих. Ожерелья, головные уборы, кольца, диадемы и другие украшения на женщинах — всё было из чистого золота! По-видимому, золото залегало в горах и оттуда вместе с песком заносилось рекой в отмели и затоны. Аргонавтам рассказали о добыче золота из песков Риона: шкуры овец мехом вверх раскладываются на дне реки, на них кладут камни, и через несколько дней в шкурах застревают зерна тяжелого металла — золота.

Князь города Вани был очень обрадован товарам, привезенным аргонавтами, и готов был все их закупить. Однако, когда аргонавты заговорили о Золотом руне, он нахмурился и заявил, что Золотое руно — это сказка. И прибавил, что готов заплатить за привезенные товары золотом, то есть, золотыми украшениями, изготовлением которых славятся умельцы Колхиды. Так и порешили. По приглашению князя аргонавты въехали в старую столицу Грузии Кутаиси. По существу, тогда это был не город, а хорошо защищенная крепость, где жители страны отсиживались во времена набегов персов и турок. Крепость дважды была разрушена, дважды восстанавливалась и укреплялась всё лучше и лучше. Сейчас крепость лежит в руинах, на ее территории ведутся раскопки. Уже найдено много реликвий, золотых украшений, старинных вещей. Многие из них переданы Историческому музею Грузии.

Аргонавты нагрузили свое судно драгоценными подарками, одеяниями и богатыми золотыми украшениями — и тронулись в обратный путь. Князь отрядил аргонавтам почетный отряд, который следовал за ними до самого устья Риона. Однако с тех пор никто аргонавтов не видел и ничего не слышал о них: в Элладу они не вернулись. То ли на них напали пираты, то ли морские разбойники перебили аргонавтов, а „Арго‟ потопили, то ли корабль разбила буря… Может быть, аргонавты попали в плен к народам, населявшим турецкие земли, и погибли в тюрьмах. Память об аргонавтах, символах древней связи грузинского народа с далекими народами Эллады и Рима, сохранилась в Грузии на долгие века».

Я окончил речь. От волнения весь вспотел и стоял красный как рак, со слезами на глазах. Тетя Леля встала, подошла ко мне и поцеловала:

— Откуда у тебя столько сведений и фактов? Я, например, ничего этого не знала.

Все засмеялись. Позже, когда мы сидели на берегу моря или вечерами собирались перед сном, дети просили меня рассказать что-нибудь интересное. И я рассказывал. А они слушали, иногда задавали вопросы. Особенно нравились им мои рассказы о звездах, созвездиях и далеких звездных мирах. Тут, конечно, я давал волю своим рассуждениям, толкованиям и мечтаниям. Все уже знали, что я будущий звездоискатель, и относились ко мне с гораздо большим уважением, чем поначалу.

Мушмула зрела буквально на наших глаза, но лазить на молодые мушмулиновые деревья, что росли прямо под окном комнаты, отведенной маме и мне, было строго запрещено. «Видит око, да зуб неймет», — часто повторял Никодим Антонович. Однажды садовник принес лестницу и снял обильный урожай с деревьев. Мне садовник сказал, что новый урожай будет в октябре. В этот день мушмулу нам давали на десерт. Однако одно дело — есть мушмулу, сидя на дереве, и совсем другое — есть ее за столом. И я невольно вспомнил о мушмуле в нашем родном саду.

Лето подходило к концу, пора было возвращаться домой. Мама была в положении, и мы очень ждали появления новой сестренки или братика. Я хотел сестру, Вера — брата. Жалко было расставаться с морем. В конце лета оно было такое синее-синее, что прямо загляденье: вылезать из него совсем не хотелось. Котик[4], старший сын тети Лели, был отменным пловцом, и я научился у него искусству нырять и прыгать в воду с высоты. Конечно, плавание в море нельзя было сравнить с купанием Рионе, где плавать разрешалось только в мелководье, в присутствии взрослых. Здесь за нами никто не смотрел, и мы делали всё, что захочется.

[1] Бялуский Никодим Антонович — провизор в Батуми. Его аптека располагалась в частном доме по ул. Дондукова-Корсаковской. При доме был небольшой завод по производству искусственных минеральных вод. В 1911 г. он избирался гласным Батумской Думы. Об этой линии семьи известно немного. Елена с детьми эмигрировала, обосновалась во Франции. Муж, по всей видимости, остался в России. Его следы теряются. Известно, что их сын Константин учился в Ленинградском университете. Его дело хранится в ЦГА СПб. Об уникальной усадьбе на Зеленом мысе упоминает М.Т. Мазуренко в книге «Утраченная Колхида» (2012).

[2] Об этом факте точных сведений не сохранилось.

[3] В античную эпоху на территории современного небольшого поселка Вани находился один из самых значительных городов древней Колхиды, расцвет которого относится к III-IV вв. до н.э.

[4] О Константине Бялуском см.: ЦГА СПб. Фонд Р-7240.Опись1. Дело 253. Личное дело студента Ленинградского государственного университета.

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Денис Сорокотягин

1.

Многие верят, что будет как прежде, и молятся (как умеют) о том, что когда-нибудь всё* это кончится, и они смогут вернуться в то допрежье. Над словом всё — звездочка — и где-то в конце этой книжки, которая ещё не написана, и вряд ли вообще будет иметь финал, я или кто-то за меня разместит примечание или развёрнутый комментарий для будущих поколений. Содержание этого комментария мы, сглатывающие это «всё под звездочкой» ежесекундно и уже рефлекторно, будем знать, как себя, то есть знать и не знать, и при этом — уверенно — утверждать, что всё было в нашей жизни не напрасно (иначе сход с ума), что оно сделало нас сильнее или, наоборот, ослабило. Всех, кто меня зовёт в допрежье, я посылаю куда подальше, все, кто усиленно ностальгирует (years ago), знайте: мне необходимо выучить новый язык безъязычья, а вы старательно вкладываете в мою голову старые тексты о главном, о вечном — удивительно, что это «вечное» осталось вечным даже сейчас, став при этом ещё более недосягаемым. Что я не могу ощутить его близости к себе, что оно вряд ли вместится в меня хоть какой-то своей частью. Где-то оно существует, это допрежье, с его прежней остротой восприятия, чувствования, с запахами давно покинутых людей, подъездов, где на втором этаже из пяти сварили суп: какой он на вкус, я мог узнать по запаху, чаще всего он был никакой, ничем не отличающийся от других супов похожей категории «что было — в котёл», но для меня он был особенным, его варили бабушка или дедушка, поодиночке или вместе, посолив каждый за себя, пересолив в итоге, но так и не взявши на себя вину за пересол.

Нет, всё же вспомню. Тягу не следовать туда, куда не хочется. Как можно вспомнить тягу? Оказывается, можно: снова ощутив ее в себе. Я был маленьким — это определение исчерпывающее для этого воспоминания, — меня вели от бабушки-дедушки в квартиру, где жили мама-папа (пока еще вместе). Два дома — полярных по своей сути — гостевой бабушко-дедушкинский был ближе по причине, с одной стороны, понятной (папа выпивал и не всегда был похож на себя), с другой стороны, иррационально-необъяснимой тяги (опять тяга!) к другому возрастному пласту — близкому мне, повзрослевшему, поседевшему внутри себя маленькому старичку. Идти от одного дома до другого десять минут, по одной улице с красивым и поэтичным названием (хочу сказать именем) Белореченская. Меня ведут, я следую за ведущим (не помню, кто это был, да это и неважно), на середине пути, рядом с магазином «Мебель», я вдруг понимаю, что не хочу идти в ту, другую квартиру, и принимаю внутри себя решение немедленно вернуться туда, откуда вышел несколько минут назад. Но ведь ты только что там был, — говорит мне неважно кто. Я плачу и, движимый своей упрямой инерцией, устремляюсь всем телом назад, пытаясь пробить твердолобым намерением неотвратимость перехода в другую квартиру, хочу назад — к бабушке-дедушке, к супу, от которого в моем памятном хранилище остался только цвет — мочевато желтый — и какие-то бледно-рыжие всполохи моркови и общее понимание, что суп не был и близко вкусным, однако он существовал там — в другом мире, из которого не хотелось уходить ни только в тот день, но и вообще никогда.

И меня вернули в тот дом, зареванного, усталого от плача и дороги туда-сюда, от боданий за право быть там, где хочется быть: видимо, мой поводырь, этот неважно кто, был не промах и долго не сдавал позиций, но детское победило, а взросло-стариковское во мне расхлебывало победу, держа в руках алюминиевую ложку, глядя в полную тарелку невкусного супа с плавающими морковинками. Я ел и думал, думал и ел, и когда мозг был занят думой, вкус отходил на второй план, мне нужно было придумать, как обмануть судьбу и не вернуться, никакой рефлексии победителя, мучительная работа мысли с перерывами на вкус вареной морковки, который мало кому нравится из детей, но с годами — взрослея — ты начинаешь ценить этот терапевтически-уютный вкус (во всяком случае, его начал ценить я). Тогда же морковь претила, выворачивала, рвалась наружу, путала мысль. Кто же знал, что суп — лишь предлог? Только я.

Я не вернусь в допрежье. Не зовите меня туда. Эти диафильмы с остатками слов, предложений — не для меня. Я поступлю по-своему, снова обману всех, рискуя запутать самого себя. Хочется вспомнить многое, но не из точки сегодняшнего дня, поэтому я буду модернизировать прошлое, взламывать его, дополняя тем, что никогда не было, а могло (на полях). Раз пока нет возможности предугадать будущность, кроме общего катастрофичного фона, который скоро, наверное, покроет и нас. Проступим ли мы через него, отбросим хотя бы тень, сохранимся, проявимся ли хоть с какой-то стороны, неизвестно никому, даже тем, кто в небесных сферах. Даже они в растерянности разводят руками.

2. Деду

Ты ведь, наверное, знаешь, что случилось со всеми нами. Давай я не буду рассказывать тебе об этом, хотя я привык делиться с тобой всем пережитым. Я в Москве, в пончиковой на Камергерском, которая больше не носит названия «Крайспи Крим», а называется как-то по-другому, так коряво, что даже сотрудники не до конца понимают, где они работают.

Я дал себе слово каждый год в день твоей смерти писать маленькое письмо тебе, и вот прошло два года, а кажется, что сто два, кажется, что за этот год я повзрослел на десять лет и боль нашей разлуки притупилась и почти (ты представляешь, и, наверное, всё во благо) исчезла, на неё навалились другие боли, но в то же время я ещё никогда не ощущал так остро твое живое присутствие во всем, что я пытаюсь делать сейчас.

 Я сею добро, жду всходов, искореняю из себя зло, которое, как сорняк, лезет через чудом восстановленную почву. Я ухожу от стороннего зла, несу в себе свет (фонарь, ночник, огонёк, долгий блик).  Я стараюсь всеми силами светить, лучеиспускать, обнимать и принимать тех, кто летит на этот новый и для меня самого свет. В этом году я отчётливо понял, что я не из тех, кто летит, а из тех, кто стоит и светит другим летящим. Я должен светить, наверное, в этом и есть главная задача моей жизни.

С самого детства я узнал, что такое травма войны, афганский синдром, видя своего папу (твоего сына), считывая тот системный сбой, который произошел во всём его жизненном устройстве. Он был как сложносочиненная фигурка из тетриса, никак не попадающая в уже имеющиеся пазы, на которые наваливались другие фигурки, еще и еще: игра кончалась, а зияющие просветы, дыры так до конца и не остались залатанными. Они вторгаются в мои сны и сейчас: мне снится дача, лето, какая-то понятная всем идиллия отдыха, я сижу на металлической скамеечке, которая сохраняет прохладу, несмотря на то, что стоит на солнцепеке и должна уже была нагреться, я загораю и параллельно мою тарелки, заляпанные жиром и кетчупом, остатками от шашлыка,  беру отмокающие тарелки из вытянутого странного таза и натираю их, и, отражаясь в них, вижу себя почему-то в военной форме, в фуражке, обритого по уставу, перевожу взгляд на тазик и вижу, что это никакой не тазик, а гроб, а скамеечка подо мной — другой гроб.  Точнее, они части одного, цинкового, того самого, и, судя по всему, сделанного кем-то под меня по спец. заказу. Солнце продолжает светить на тарелку, на красные (это не кетчуп) и коричневые (не шашлык) пятна. Я просыпаюсь и показываю средний палец изготовителю этого всего. Рядом со мной мои дети, твои правнуки, я смотрю в их смелые глаза, слежу за их свободными руками, они лучше меня, ты видишь это, они всегда желают отличиться (в хорошем и даже плохом), боятся быть похожими (это пока), и у них это получается (пока), но здесь они солидарны со мной (и с тобой). Один на всех жест несогласия. Одно на всех желание, чтобы это всё поскорее кончилось и что-то другое началось: осторожно, бережно, с трепетом и великим покаянием. Но конца не видно. И сон во сне никак не закончится.

Написал и задумался (на секунду), а зачем тебе это всё. Тебе ведь хочется о чем-нибудь хорошем: о спектаклях, о готовящихся премьерах, о книгах, которые скоро выйдут, о замечательных людях, без которых бы ничего этого не случилось. Каждый спектакль, текст, книжка — живое доказательство моего присутствия здесь, в этой точке пространства.

А сегодня был на пробах в кино. Это, наверное, мои третьи пробы за восьмилетнюю жизнь в Москве (я расценил их как твой подарок мне в день твоего ухода, ужасный оксюморон, но ты со своим фирменно-странным юмором оценил бы его). Никогда не ищу возможности сниматься, обычно возможность сама находит меня. Это был разговор с режиссёром, знакомство. На первый его вопрос — как дела? — я ответил: 8 из 10. — Куда делись ещё две? — Я молчу, зная, что и 8 из 10 — это заранее придуманная и, как выяснилось, рабочая схема, чтобы сберечь себя для какого-то неясного будущего. Будет ли в нём кино, для меня не так важно. Будем ли в нём мы — вот что меня волнует. И если случившийся вслед за этим теплый, внимательный и острый по мысли разговор с режиссером, которому я рассказал, что сегодня должен написать «Второй слой», — если всё это подстроил оттуда, «сверьху» ты, спасибо тебе.

Надо заканчивать, иначе рискую превратить письмо в подобие исповеди. В заключение хочу привести стихотворение Инны Лиснянской. Я полюбил ее стихи (на всю жизнь). Когда в жизни вдруг проглядывает вечное, до страшного остро проступает и желание жить. В стихах же не может быть иначе:

Судил меня Бог, и щадил меня Бог,
Берёг, и стерёг, и наказывал,
Но ни на одну из возможных дорог
Перстом никогда не указывал.

Сама по нутру своему выбирай
Свой путь, свой удел, свой уклад,
Не то преисподней покажется рай,
И раем покажется ад,

А выбрала, так никогда не жалей
Ни песен, ни башмаков!..

И выбрала я печальных друзей
И беспечальных врагов.

(И. Лиснянская, 1966 г.[1])

До следующего года. До следующего слоя. Твой Дениска.

15.06.2023

[1] Источник: ВАВИЛОН: Тексты и авторы: Инна ЛИСНЯНСКАЯ: «Одинокий дар»: Виноградный свет (1947-1975) (vavilon.ru) (дата обращения: 08.06.2023).

Сообщение Второй слой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.