Сбился с пути на озеро Каракуль. Мимо Памирского тракта. Путешественник, Томас (физик-ядерщик, восемьдесят). Ледник. Дышать трудновато. Ревматизм. Фух, надо же было забраться на такую высоту! По MapsMe за тем перевалом деревня. На айфоне пятнадцать процентов. Можно присесть. Сделать пару фото, пожевать орешков. Легче-легче. Время растекаааается, не то что в Мюнхене, а как в детстве, когда ездил с родителями в Швейцарию, где озеро, горы, стрекоза, и одна девочка, с которой он дружил… Надо дальше, пока не догнали тучи. Там, за хребтом.

Палка, палка. По леднику, солнце печет, голубой снег. Резко! Не поскользнулся, кошки из Decatlon. Спирает дыхание, держит за глотку. Немножко. Еще. И чуть-чуть.

В горах всегда так. Чувство, что невозможно. Что умираешь. Никак. Но делаешь шаг. Еще. И еще.

Вершина. Плоский простор, облака, панорама. Горы склонили колени. Брутальный скальник инопланетно-рыжего цвета. Небо уносится в стратосферу. Зеленой кляксой: оазисом в скалах пустоты — деревня.

Ветер.

Вниз легче. Всё ближе нежная долина. Река, бескрышие домики. Томас почти спустился, путаясь в облепихе. Взял обе палки рукой. Утер лоб. Выбежали дети.

— Zrrrastvstvyite, — выговорил Томас, мучаясь в «вствт».

— Ассалям алейкум! — крикнули дети.

Глинобитные квадратные домишки, коровьи лепешки сохнут на крышах, вангоговские фигурки с снопами сена в два-три раза больше их самих, веселые канальчики, бегущие прозрачно между любовно выложенных камней, бесконечные дети бегают, играют.

Отметив точку на MapsMe (Бардоро), Томас пошел по деревне, где каждый — каждый первый с улыбкой приглашал на чай (как npc: выбирай, к кому). Мужчина без зубов в скукоженном пиджаке протянул яблочко, как бы заготовленное. А там — за взмывающим сеном и вилами — неуверенно смотрел, в драном бушлате, футболке Ford, с глазами голубыми, как горное озеро.

Мурат.

— Hello!

Познакомились, предложил остаться. Томас с благодарностью скинул рюкзак, устроился на топчане. Вокруг засуетились: конфеты, тутовник, чай. Сидел, ел гречневую лепешку (толще, чем на равнине), запивал шырчаем с молоком.

— Ты положить масло в пиала, — сказал Мурат на корявом английском. — Харошо! харошо! Откуда?

— Я пришел издалека, — улыбнулся Томас с набитым ртом. — Ядерной физикой занимался, в Швейцарии.

— …

— Вы знаете, что на Памире много урана?

Мурат не очень говорил. Больше шырчаю и лепешкой.

— У вас можно поставить палатку? — поинтересовался Томас.

— Ночь оставайся мой дом.

Томас остался. Одну ночь, две ночи, три недели. Играл с детьми, заглядывал в шиитский домик с рогами, прогуливался по инопланетным камням, лопающимся от солнца, светящимся, собирал облепиху, яблоки, пытался помочь с сеном — рассмеялись, позвали чай пить.

— А работы у вас нет? В школу учителя не нужны? — спросил Томас.

— Нет школы. — Улыбнулся Мурат без зубов.

Книг тоже, хотя двигался Навоид адн Гузар медленно по горам, погружённый в думу о доме покинутом, о временах праведных халифов, о чувстве благоуханном первых дней Хиджры, с пятью верблюдами, навьюченный сам как верблюд, едучи на неспешном осле по жиле Памирского тракта, неумолимым извивом ползущего вдоль реки промежду скал верстовых в белеющих тюбитейках, и расстегивал чапан свой от щедрого солнца. Иногда встрепенется ухом верный осёл Авессалом, и плетет шаги дальше понуро, погружённый в ослиную думу, чем-то сродную думе хозяина.

Дерзка была цель Навоида адн Гузара, точно взгляд разбойника, пробравшегося в султанский гарем. Прослышал эмир Самаркандский Муин аль-Хакх Шахрух про касимитов, про темноту их учения, занесенного в самые горы, про Мухаммада ибн Ислам-шаха, задумавшего поднять кочевников племя за Ферганской долиной, чтоб войною пойти на столицу Темура, и решил эмир Шакхрух упредить всех, объявил джихад сердца и созвал мужей ученых из медресе, посовещавшись же вдосталь, велел найти мастеров изумительных, дабы сшить сотню великолепным золотом писанных Коранов с exlibris’ом сиятельного эмира. Два года трудов ушло, когда же настало время везти их кочевникам севера диким за хребты Империи, в Ош, да не прямою дорогой Ферганской, а через темные краи Памирского тракта, где тюркская речь уступает фарси, а шиитов всё более, один приближе́нный поэт привел Навоида адн Гузара, потерявшего в тот год многое на ослах, из коих остался один только Авессалом. Едва увидев его, эмир, не думая, поверил и вручил сундук, точно пылающий полумесяц, с наказом дарить каждому истому правоверному, встречному на пути, один из Коранов. Навоид адн Гузар помолился, осмотрел своих новых верблюдов, и, весь в белом, без сожаления оставил дом свой, ведь он был вдов, взобрался на осла да отправился по направлению к оступившимся от откровения Пророков и Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует.

По первому времени, дабы не сбиться с пути, двигался он с караваном, покрывая цель свою хитростью, говоря, будто едет в Китай. В разговорах премногих, в шахматных партиях, в остановках с другими торговцами, где можно было кое-что выучить на фарси, двигался он в Куляб по выжженным желтым степям Сурхан-дарьинским, где арбузов поля сменяют гранаты. Вскоре скалы зубасты, пески цвета крови приветствовали их, спутники Навоида адн Гузара повернули к веселым огням караван-сарая, а сам он двинулся дальше со верблюдами и верным своим Авессаломом. Только напрасно уши мула были так вяло задумчивы — настоящие горы были еще впереди.

На сороковой день их одиночества, скрашиваемого добросердечьем хозяев, приглашавших путника на ночлег и подкреплявших финиками в дорогу, у самых подножий немыслимых гор Навоид адн Гузар увидел огни и кибитки великого стана. Торговцы, с коими шел он допрежде, говорили про караван, что движется из Китая в Истинполин — когда эту догадку подтвердил первый же человек, радости Навоида адн Гузара не было предела. В печурках горели лепешки яков, руки тянулись к костру, а душа к душе: в разговоре о трактах, о женах, о далеких городах, заморских языках, о звездах, о касимитах, почитающих Али и его родню, молящихся совместно женщины со мужчинами, о суфиях, что морочат словами и магией, об истинном откровении Единого Аллаха, Непостижимого, Великого проводили они время. Напившись шырчаю с солью и мукой, проверив тюки с Коранами, с мыслями о том, что возможно у некоторых из них найдется новый мудрый хозяин, Навоид адн Гузар погладил верных своих верблюдов, потрепал нежного мула с глазом седым, точно вечность, и после намаза, возносящего в запредельную вязь, уснул у костра под шатром, запрятавшись с носом в чапан в этой ночи морозной.

Проснулся от крика — всё в огне, клинки, стрелы, всадники, копья, отрубленная катится рука, ор, в шеломе узкоглазом занес меч — Навоид увернулся, пнул бочкой и прыгнул к верблюдам. Покуда возился с тюками, набежали еще, с факелами — Навоид вскочил на Авессалома и скрылся от увлекаемых схваткой в узкоглазых шеломах. Когда был уже далеко, у контура сизых гор, он остановился проверить тюки: в них оказалось только десять Коранов. А там, назади, от стана до стана пылали, кружились огни, полыхали, носились бешеные лошади, секли и секли, и коршуны с когтями раскидистыми над головами. Навоид адн Гузар вновь был один под пустынными звездами, и дело быстро пошло на лад, Томас помогал семье Мурата с пристройкой. После землетрясений многие перестраивали. Квадрат топчанов, традиционное окно в потолке (север-юг-восток-запад: стихии). Предлагал деньги. Отказывались.

К осени Томас улетел в Швейцарию. Разбирался с делами, налогами, недвижимостью (детей нет). Весной обратно. У жены было много вопросов, но уговорил. Пока ждал машину у поворота на Рушане (мозаичная остановка), встретил велосипедиста в кепке-беляше. Сказал, из Германии.

Доехали уже затемно. Дети выбежали встречать с уверенным Hello! Вместе с Муратом они сделали из сарая школу, починили генератор. Простенькая ГЭС на реке (электричество вечером).

Мурат читал потихоньку Руссо, Маркса, говорил:

— Сначала нам СССР помогал, саженцы на вертолетах, а теперь Швейцария!

Томас улыбался в ответ. Откусывал от гречневой лепешки, хлебал из пиалушки. Ему нравилось, как проходит пенсия.

Поставили вышку на горе. Теперь можно было слышать упреки жены и по телефону. Осенью Томас позвал ее в гости — приехала с чемоданами, охая, проклиная гравий и серпантины. Возмущалась, что кроме яблок нет фруктов. Где они берут витамины? А если талибы афганские?

От песчанистых скал, пропитанных солнцем, жена была не в восторге. От серой реки, от беззубых улыбок… Через неделю сказала, что позвонит знакомому дантисту и купила билет.

А Томас с Муратом провели интернет (4G, LTE). Теперь можно было слышать упреки жены по видеосвязи. Дети сбегались смотреть Спанчбоба на стареньком телефоне. Мариям готовила по рецептам с сайта: вкусно, полезно, с витаминами. Деловито ходили к дантисту, приехавшему из Душанбе. Держали лед у щеки и продвигался горами Навоид адн Гузар сколько дней неизвестно: большие дороги, мирно спящие аулы с стадами смутно маячили ордою костров и шеломов. Сперва Навоид адн Гузар двигался без дороги совсем, по наитию, но потом появился верный ориентир бурливой реки с ясными глазами, что помнят греческих воителей и пуштунские племена. Навоид адн Гузар следовал ею, держась повыше аулов, — но и тот ориентир, как всё в этом мире, истлел позади. Он шел дальше, по ничто гор, питаясь финиками и курутом, завалявшимися в мешке, иногда яблоками, осёл же его Авессалом довольствовался колючками. Ночевал в чапане, под холодным дыханием гор и ветрами времен, под пышными звездами, каждая с дыню, с утра стряхивал пыль и двигался дальше.

Горы были удивительны, как первый день творения Аллаха, цвета́ перетекали из допотопно ржавого в утонченно перламутровый, из охры в хмурую лазурь, а в пустоте яки пасутся. На неизвестно какой день Навоид адн Гузар взошел на плоскую вершину, возносящую дух: пыльные цвета желтой безбрежности, выжженное солнце, нежный взгляд неба, поприще внизу, и всё возможно, всё, любой сад, расцветающий в сознании праведников — только прорезаться, пронестись сквозь, зажав охапку веры в ладони, туда, в сизый контур, где всё началось, куда возвращались греки, где Александр Македонский понял что-то такое, отчего больше не мог воевать, двигаясь, рассекая мечом, сея эллинскую культуру, где эти гоплиты сняли шеломы и онемели, увидели, чем это всё было до них, чем это всё будет после.

Допотопные громады, безжизненные камни, мертвые цвета.

Холодный простор. Пустые пески.

Равнодушно дующий ветер.

По правую руку от холма стоял дом. Истощенный, Навоид адн Гузар приблизился, заглянул в окно, пощупал добротную глинобитную кладку. Вместе с закатным лучом, объявляющим синюю смерть, и скромным стадом козликов показался хозяин, на лице тряпка от пыли. Навоид адн Гузар обратился на фарси, но тот только пожал плечами и воздел руки. После отворил дверь радушным движением, кивнул и снял тряпку. Глаза у него были в сединах, борода беззубая, чапан торчал ватой, а на голове черная с красным тюбетейка, каких в Самарканде не носят…

Томас решил купить генераторы. Для ГЭС. Можно, конечно, в Хороге, но дороже и по гравийке. В сторону Оша дорога закрыта, но иностранцу… К тому же, Томас хотел доехать до Каракуля.

Мурат вызвался подвезти. Сели. Спустились в соседнюю деревню за «Колой». Мимо проехали бодрые велосипедисты в яркой форме: пятеро.

— А когда-то здесь дикари жили, — сказал Томас.

— Они до сих пор живут. Про зубную щетку не знают, палочкой чистят.

— Твой английский стал лучше.

— Спасибо.

И по убитому гравию в неземную высоту под перебор струн и разливы баяна. Слушали Ортиг Отаджонова, Мейрамбека Беспаева, Ахмада Захира. Верди. Мимо нависших брутальных камней. Красных, как Афганистан.

— И люди убивают друг друга за нефть… — говорил Томас. — Как будто не знают, что атома хватит на всех.

Ехали. Мимо приземистых деревенек, изворотов дороги. На развилке, на топчане — в черном, бородатый мужчина с домброй…

Поворот.

Через Кудару и осыпающиеся склоны из пыли. Нависшее ущелье. Стальная река. Выехали к озеру Каракуль, где памирская пастель исчезает и горы седеют. Легкое головокружение, длящаяся даль, поселок. Проржавелая брошенная техника — щёлк — вышка военных, колючие проволоки — щёлк — плоскокрышие домики с голубыми воротами, пустынные — щёлк — заколоченные окна, неприкаянный пёс — щёлк — допотопный ЗИЛ, на память от Советского союза — щёлк — кучка детей в форме на пустыре возле школы — щёлк — такое же здание милиции с портретом президента во всю стену — щёлк — женщина в платке выставила руку, прячет лицо:

— Жок! Жок!

— Что это с ней? — спросил Томас, когда отошли.

Белый двор, ржавая бочка, ребенок играет колесом.

— Они здесь очень плохо живут. После закрытия границы многие семьи разделены. Магазина нет, за продуктами ездят в Хорог, — пояснил Мурат. — Помнишь набитые машины?

Холодная синяя красота. Вечные тучи.

Мальчик в квадратном пиджаке тянет руку с улыбкой на уголке.

— Что он говорит?

— Он говорит, — Мурат рассмеялся, — «шоколад есть? деньги есть?»

Томас рассмеялся тоже и дал десять сомони.

Набежали школьники, все с протянутой рукой. Томас достал банку аскорбинок, рассыпал по ладошкам. Потом подумал и отдал пачку стикеров со Спанчбобом.

Пытались найти автомастерскую (легкое головокружение). Не нашли, поехали так. К границе: в эти неземные горы, стекающие красками, рудами в эфемерность где Патрик и общество делают деньги верблюды за бороду к вечерней службе понятно удобно, прогресс демократия электричество за зубами следить с самого вивальди моцарт этого самого себя и лица не не правые партии не пройдут вчера снегопадом и уровень жизни а но который сингулярность современные подходы атом распался мы просто в компьютерном и есть гора крутится следите за новинками amazon лучшие от криптовалюты кризис больших hello sar hello — не доехав до границы, Томас свалился в бред у жалкой печурки: пока хозяин ломал сучья, кидал лепешки яков, Навоид адн Гузар расседлал Авессалома и снес тюк с Коранами в угол, проверил. Десять — как было. Вскоре поспела простая похлебка (картошка, вермишель и яйцо). Спрашивал, что за белые кубики. Хозяин не отвечал. Смотрел на кубики. Общались пожатием плеч.

Разомлевший от чая, Навоид вытянул ноги, размотал портки, и смотрел на портрет, висевший в углу под рогами козерога. Кивнул хозяину — тот объяснил на своем неясном языке. Навоид адн Гузар пощурился, но значения не придал, отправился мыть посуду, а закончив, вышел на улицу, смотрел на головокружительные звезды, ночь, черную, как Кааба. И мысли растекаются призывом муэдзина, и чего стоят все эти пышные мечети, каллиграфические красоты под этими звездными путями, под этой величественной чернотой? Точно бы в подтверждение — но чего? — пробежала лиса.

После вечернего намаза они с миром уснули на чурапчах. Хозяин завел жестяной будильник. Навоид адн Гузар не понял. Смотрел. Долго. Потом заснул. Когда же проснулся и попытался разбудить хозяина на ишу — тот пробурчал, захрапел, а на фаджр проснулся. Навоид понял, что хозяин шиит.

С неделю или две Навоид адн Гузар гостил в скромном том доме, потчуемый невиданным гостеприимством. Он слаживал разные дела, чинил сапоги, шил шкуру для простого шатра, усердно откармливал Авессалома, помогал по хозяйству. После же, со съестными припасами, что хозяин снарядил в дальний путь, — отправились. Навоид адн Гузар было подумал оставить один из расписных Коранов в благодарность, но счел шиита недостойным, лишь помолился да благословил.

По рассыпающимся камням он пустился вновь к тракту, к этому вихляющему свитку дороги, но даже там, внизу, высота кружила голову, жёлтизна опустошала глаза… Он следовал с понурым ослом, не встречая ни души на пути, в воздухе чуя близкую осень. Несколько перевалов они прошли, так и не встретя поселков, близился Акбайтал, за которым, как он слышал от торговцев, озеро Каракуль и Памирский тракт наконец спускается к Кыргызским степям. Он шел два дня, день за днем набирая высоту и немощь, по рудным жилам, серым безлицым глыбам, по ущелью, впитывающему звук, точно воду, как ни кричи всё исчезнет, таща осла с драгоценным тюком на хребте, взнуздывая, погоняя и останавливаясь на хилые костры, питаясь орехами, закутавшись в шатер, врезаясь в эфир, в снегопады. Так и шел Навоид адн Гузар пятый день, проходя по краю обрыва, когда камень сорвался под копытом, его забрали в больницу в Хорог.

Пролежал три дня. Врачи ничего не могли сказать. Может, высота, может, возраст, может, электромагнитные бури. Жена слала голосовые сообщения. Мурат — фотографии, видео. Всей деревней с белыми зубами говорят hello, желают здоровья.

Через неделю выписали. Ходил по Хорогу, смотрел. Через речку Афганистан, триста километров невыносимой дороги до Куляба, пограничники, звериные рыжие скалы, — а тут современный город. Барбершопы, магазины, тротуары. Школьники в форме таджикского флага. Табличка: I LOVE KHOROG. Кто всё это привез? Самолеты? Вертолеты?

Генератор оформил. Пора возвращаться в Бардоро, но чувство, что что-то забыл. Там, у этой безумной горы. За Каракулем. Даже не приблизились. Он не стал ждать Мурата и арендовал машину через каршеринг. За синим ущельем карабкался ранний рассвет.

Километров через пятьдесят остановился позавтракать яичницей. Пока объяснялся с хозяином через Google translate, увидел — на улице, под пыльным солнцем, на топчане, в черном костюме, черном тюрбане, с черной бородой мужчина. Нос его был скала, а глубокие глаза смеряли взглядом из вечности. В руках домбра. Томас подсел к нему и заказал чайник чая. Оказалось, он знает английский:

— Из Швицарии гиворищь? Ну, щистливый путь тибе, Томас, чтоби у вас путиществие был хорощий, красивый, не соскучились, — он прозвенел пальцами по извивающимся струнам. — Я Будулай Романыч, старик биздомный, грузовик вежю, пою для души и для друзэй. Песню любищь?

— Да, конечно.

— Мой песня о любви, о Боге, а если кто-нибудь послущает, понимает, что Будулай Романыч пойёт. Песня хорощий. Далико-далико ищё ехать, а я спою.

И разбежались пальцы по струнам, теряясь, рассыпаясь созвучиями откуда-то из другой эпохи. Он запел протяжно, с текучей тоскою, пробегаясь между куплетами по переливам из двух струн, резким, как пятерня.

Айдэль дами бедорща

Бедорща бедорщалвии газе бедорщал

Эделдаме бедорщави

Вокруг собрались водители фур (остановились на яичницу) и неловкие погранцы (мальчишки с автоматами). Будулай Романыч обводил их всезнающим взглядом.

Барком ко боха пера хар

Берон щалай боха чаман

Э барком ко боха пера хане

Пэрон щалай боха чаман

Таслем щав ай кафаниийийиии

Бедорща бедорщавиииииии

Томас снял на видео, отправил жене по Whatsapp. Пошел есть яичницу.

Дальше.

Горы становились всё выше, всё ка́мнистее, цвета из нежных — в суровые.Раздербаненные невесомостью облака — бери рукой и в карман. Дальше. За перевалом марсианский Мургаб. Шлакоблоки, плоские крыши, солнечные батареи, рынок из контейнеров. Дальше. Фиолетово-зелёно-серо-жёлто-ало-черными слоями горы. Равнодушная пустота перетекает с одной на другую. Дальше. На одном из подъемов джип заглох. В салоне предупреждали — трубка может не доставать до бензина. Томас подлил и снова за руль. К этой неведомой горе. К этому запредельному перевалу.

Сфотографировался у таблички 4659 метров. Дальше. Хлябь и град. Змеистый серпантин.

Внизу — посреди нигде — стоял домик. Странный, поросший. Рядом нужник без крыши. Бараны. Не то брошенная автомастерская, не то скотный двор. Машина заглохла опять. Томас решил осмотреться.

Стены проросли и промерзли. Вместо крыш небо. Ветер скулит, хлопает дверью. Томас зашел в деревянный барак. Шелуха обоев, отгнившие цвета, мшистые доски. В углу на матрасе, дрожащими руками возясь с печуркой, кто-то в чапане: не кыргыз, не памирец.

— Здравствуйте, — сказал Томас по-английски, — вы не подскажете, где я? А то навигатор сбоит.

И протянул телефон. Шамиль адн Гузар взглянул на чужеземца в тощих одеждах, с седыми власами, стеклом в глазах и сделал жест, указующий на подушки подле печурки с трубою посередине комнаты, и спросил:

— Chai?

— Да, чай. Конечно.

Томас подсел на матрас и смотрел, как незнакомец тщательно разводит огонь. Копошится в печке. Тем временем, сам набрал воду из ржавого краника в кастрюльку. Поставил на печку. Смотрели, грея продроглые руки, на всполохи печи, друг на друга. Когда же вода, наконец, пошла пузырями, Навоид адн Гузар забрал в руку горсть чая и отправил ее в чан. Затем разлил по пиалам, плеснул молока — оно взорвалось бледнеющим облаком.

— Тюрки? Фарси? Араби? — вопросил Навоид адн Гузар.

— English? — Улыбнулся Томас. — Deutch? Francais?

Посмотрел, как незнакомец машет рукой, качает головой. Исхудалый, он торчал костями. Томас подумал, что сейчас допьет чай, оставит пару долларов и дальше. Искать гору неведомого.

— Сеньор, быть может, по-испански мы сможем говорить?

Томас удивился. Ответил:

— Да, я знаю испанский. Я работал в Эстремадуре, консультировал по вопросу атомной станции.

— Стало быть, вы находитесь у придворных дел?

— Нет, вовсе нет. Я ученый.

— Ученые… Да, с них всё начинается… — промолвил Навоид адн Гузар, затем подлил чаю и — облаком — молока. — Садди, Шазыбан, Галилей. Наука способна познавать лишь тени, отбрасываемые светом, порожденным из удаления от величия Аллаха.

— Ну да, именно поэтому нужно завернуть женщину в паранджу, а самому в зикрах кружиться. Или в пустыне воевать за нефть?

— Отнюдь не всякий халиф праведен, сеньор. Много есть кафиров, считающих себя правоверными. — Он обратил к чужеземцу печальный, неподвижный взгляд. — Но то, что европейский человек называет свободой, — только усовершенствованное рабство. Вы несете не Ису, но Магога.

Томас усмехнулся, достал из кармана контейнер с сухофруктами-орехами. Открыл. На крышке — дурацкой улыбкой — Спанчбоб.

— Поймите, я не имею ничего против религий, беженцев — до тех пор, пока они не покушаются… — Он посмотрел на завернутый куль, который незнакомец держал поближе к себе. — Что это?

— Это? — Навоид адн Гузар торжественно отвернул расписную ткань. — Это Кораны эмира Самаркандского, которые я должен доставить кыргызским кочевникам, попутно даря их встреченным правоверным в знак признательности эмира Шакхруха.

— Так много правоверных вы встретили по пути?

— Нет, много разбойников.

Навоид адн Гузар вспомнил Авессалома, сорвавшегося в пропасть, горькой ухмылкой и погладил с печалью последний Коран, после чего протянул. Томас с почтением взял книгу. Открыл. Провел ладонью по тянущемся узору из букв: великолепный ковер смыслов.

И всё это золотом.

— Чем же ты занимаешься? — вопросил Навоид адн Гузар.

— Я? — Томас скромно пожал плечами. — Сейчас на пенсии, строю школы.

— И чему в них учат?

— Географии, математике, английскому, физике.

— А умирать в них учат?

Томас притих. С улыбкой:

— Извините, но как современный человек может обойтись без этих базовых знаний? Кроме того — школа обеспечивает жителей деревни рабочими местами. У них появляются деньги, уровень жизни…

— Вся эта жизнь — лишь наваждение и сон. Мир отдан Иблису на…

— А медицина? Ходят без зубов, с гнилушками!..

— …И сказано, что люди будут строить башни до небес, что будут слышать музыку в своих ушах, а после солнце взойдет с запада, и люди уверуют, но будет уже поздно.

— Не беспокойтесь. Не взойдет. — Томас допил пиалу и резко встал. — Видел я этих имамов на ютубе, которые говорят, что интернет зло, а школа — просто тюрьма. Это сплошное лицемерие, сеньор.

— Своей магией — простите, наукой, вы всего-навсего ускоряете время, строите новый Вавилон, чтобы опять обрушиться в золотой век. И хотя имам исмаилитов…

— Я не против религий, я не против мусульман — в современном обществе место есть всем есть. Делайте намазы три раза, пять раз — пожалуйста! Но взаимопроникновение культур закончено, границы стерты.

— Вне ислама ничего нет.

— Это бессмысленный разговор. Благодарю за чай. Адиос.

Томас уже повернулся на выход. Оглянулся. Через плечо. Навоид адн Гузар заметил взгляд, павший на заманчивую ткань с Кораном.

— А это… это ведь чистое золото?

— Конечно! Эмир Шакхрух выделил немало богатств, чтобы заказать работу у самых высших мастеров… Но кажется мне, это весьма странный способ доказать кафирам истину пророчества Мухаммада, да будет Аллах им доволен.

— Хм… — Томас задумчиво сунул руку в карман. Пересчитал, достал. — Прямо сейчас я могу предложить вам тысячу. Еще тысячу переведу потом на карту.

Навоид адн Гузар рассматривал стопку лилово-синих бумажек с серебряной лентой и сморщенным стариком.

— Что это такое?

— Доллары США.

— Торговцы Самарканда их принимают?

— Их везде принимают.

Навоид адн Гузар в удивлении взял стопку и всмотрелся в бумажку с единицей и двумя нулями. Он вглядывался, пока не узрел пылающий глаз Иблиса, возрастающего на вершине хрустальной башни, спиралью виющейся из бездны мира. Отшарахнувшись, он рассыпал бумажки и уставился на сияющие золотом уголки-крылья Корана. Из его перелива сверкал тот же глаз.

— Неверные! Ха-ха-ха-ха-ха!! — Навоид адн Гузар рассмеялся вдруг самым нутром. — Так это мы неверные, а не они! Ха-ха-ха-ха-ха!!!!

— О чем вы? И скажите, наконец, свой банковский счет!

Томас сжимал губы раздраженно, а Навоид адн Гузар чуть не швырнул в него пудовым Кораном и, забыв про бумаги, дорогу, хохоча самым невозможным образом, выскочил в дверь и растворился в песках времени.

19.12.2023

Сообщение От песка до стана появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Чего?

— Да вон же! Слоны!

Пара грязно-серых глыбин в складку из незаметно подкатившего фургона щупают хоботами воздух, выглядывают и прячутся в душной темноте — упрямятся вышагнуть на берег.

Серо-зеленая Обь, июнь.

— Люся, смотри — слоники!

Бледная с желтыми синяками на ногах Лена хватает дочь за руку так, что у той выскальзывает синее ведерко: вместе строят замок, потом Люся разными водорослями, веточками украсит, ракушки искали, искали — нет.

— Пойдем посмотрим.

Из «‎девятки» с циркачами вываливаются люди-камеры, рассредотачиваются по пляжу искать ракурсы и лица для репортажа. «Вываливай!» — мелькают цирковые рабочие туда-сюда: срывают с верхнего багажника доски, в четыре шага доносят к фургону — выкладывают трап на берег.

Рядом с фургоном мужчина наблюдает за беготней.

— Дрессировщик, — кивает Люсе на человека-палку в зеленом комбинезоне вставшая рядом с мамой сухая тетка-цвета-песка. Волосы, как водоросли, темными склизкими соплями сползают на плечи, лямки выцветше-желтого купальника приспущены на плечах. — И додумался на городской пляж притащить?! Вниз бы по Оби спустились, где никто не купается…

— Ну, пошли! — перебивает теткино бурчание дрессировщик, басом командуя своим подопечным: трап готов, можно выходить.

Народ толпится на берегу: кто с детьми по пояс в воде и в купальниках, кто еле щиколотки сполоснул — выбежали на перерыв, еще минут десять и обратно на работу, — хихикают, галдят, пока перед их изумленными, красными от солнца лицами прыгают камеры.

— Какие смешные!

— Жарко бедным…

Улыбаясь и повизгивая, высматривают в фургоне слонов, друг перед другом встают кто на цыпочках, кто ‎в наглую, жалеют, что фотоаппараты не взяли: «‎Сбегай, сбегай! Наверняка долго будут».

— Мог бы и из шланга у себя ополоснуть! — громче возмущается тетка-цвета-песка. — Нет, на речку привез, чтоб они тут всё обосрали.

Ей кивают подошедшие на берег пенсионерки:

— Куда администрация смотрит?

— Мужчина, вы чем думаете?!

— Пошли, — шмыгает носом человек-палка, стучит тростью по трапу. — Ну, выходим.

Слон делает ша-а-а-аг, вто-ро-о-ой, под шершавыми стопами прогибаются доски.

— Живее идем, не стесняемся!

Ша-а-а-аг, чет-ве-ер-тый.

В город приехали циркачи с индийскими слонами — рассказывали по телевизору — на месяц, что ли. Лена тут же загорелась Люсю сводить, но в будни — работа, в выходные — билет дорогой. Один бы на себя купила, дочку на колени, нет: везде детей до пяти лет бесплатно пускают, а эти циркачи — только до трех… На работе посоветовали: на Люську купить билет, одну в зал отправить и попросить, кто рядом сидеть будет, присмотреть. Но Люся хныка: ни на шаг от матери, да и вдруг чего…

Вот из фургона выплывает слон, пяткой швых — после себя оставляет песчаную вмятину, задирает хобот к небу. Тут же подрываются камеры: «‎Ну-ка, повтори! Или голос, голос подай — труби! Давай!» И пока у первого слона крутятся камеры, человек-палка выманивает из фургона второго. Пусть хоть так посмотрит, думает Лена.

Она аккуратно выпихивает дочку подальше от венозных ног недовольствующих старух: «Извините… извините, — на вытянутой руке держит Люсю за шнурок от крестика, — смотри, Люсечка, смотри!». Как слон песок хоботом гребет и себя им по бокам, по животу хлещет, головой мотает. Народ пальцами тычет: смешной какой!

Из фургона на берег выбирается — пыльный, ужас! —  вторая слоновья глыба. Крутит головой, осматривается. Ша-а-аг…

— Мам, — Люся поворачивается к матери, — слоны!

Лена кивает, продолжая смотреть, как слоны совсем рядом с ними шествуют к воде. Детвора окружает плетущегося рядом дрессировщика:

— А они какие на ощупь? — пищат, прыгают, но подойти осторожничают. — Холодные? Шершавые?

— А мягкие или твердые?

— Можно погладить?

— Они пока… — чешет подбородок один из операторов, — пока до воды допрутся, надо людей поснимать. Детей… — Он рыщет глазами в темных очках по пляжу, всматривается в лица, — вот! Девочку… эту, — показывает пальцем на Люсю, — да. Давай ее — хорошо будет в кадре.

К Люсе прыгает маленький лысый человек, встает на колено перед ней: «Девочка, пойдешь к слонам, а?»

— Люся, — сообщает дочкино имя Лена.

— Люся, — кивает человек, — пойдешь, а? — сверкает желтой с серебряным в уголке улыбкой мужчина.  — Ты не бойся. Мы тебе слоников дадим погладить, а? Тебя дядя-дрессировщик на руках поднесет, и ты слоника погладишь. Хочешь, а?

Люся таращится себе под ноги, ноготком коленку царапает, нижнюю губу прикусывает — боится ответить.

— А слон не укусит? — волнуется Лена. — Не напугает?

— Да что вы, они ж добрые! Я Иван, кстати. Корреспондент, — лыбится Лене. — Гляньте, вон: идут, улыбаются.

Слоны, протоптав пляжа метра четыре, друг к дружке жмутся, готовятся к купанию: осторожно, наклонившись к воде, хоботами будто нюхают реку, щупают зеленоватую гладь. Дрессировщик, закатав штанины комбинезона, слонам палкой по воде водит: «Давайте, давайте» — и они послушно бредут в прохладную воду. Заходят поглубже и боком плюхаются, ме-е-ед-ленно встают и снова в воду. Глаза у них на солнце — щелочки серые, а кожа — будто водичкой на камни полили: зелено-черная с желтыми крапинками, не пыльная больше, блестит. Довольные! Хоботами на радости Обь взбивают и раз!.. Исчезают в пене. «Снимай, снимай!» — командуют друг другу люди-камеры.

Взрослые ахают, смеются, с безопасного расстояния кто — «Засрут. Всю реку засрут! И куда только смотрят?» — недовольствует, а кто — «Хороши! Ай, хороши!» — насмотреться не может. Дети носятся, накатывающие волны от слоновьего купания караулят, визжат от удовольствия. Дрессировщик с закатанными штанинами по колено стоит в реке, собой границу «слоны – берег» обозначает.

— А моему дашь на хоботе покататься? — донимает его отдыхающий.

Человек-палка, щурясь на солнце, только мотает головой.

— Сотку дам! Ну че те?.. — не отстает черноусый. — Ты их каждый день видишь, а сына мой… Ему впечатлений на всю жизнь. Ну?

«Сотку ты мне дашь», — хмыкает про себя дрессировщик и отворачивается от мужика. У него этих соток после каждого представления по всем карманам напихано.

А слоны в реке топчутся, смывают с себя цирк: стразинки, клей и перья сценического костюма, пыль громыхающего на разбитых дорогах фургона, оставляют в реке мокрое гнилостно-черное сено — ни есть, ни спать на нем невозможно, — решетку своей совсем крошечной клетки и хлыст-палку дрессировщика. Из ушей выполаскивают со вчерашнего представления лай дрессированных пуделёчков, детские визги радости и звонкие аплодисменты со свистом. Выныривают из зеленой Оби, тяжелые головы к небу — ш-ш-ш! хоботами воду на себя выбивают — и одурью снова падают в реку. И Люся будто с ними изнутри тяжелая, уставшая ныряет, смывая когда-то бывшего ей нежным другом царапающегося Пашку из детского сада, одни и те же макароны с сосисками на кухне у молчаливой соседки и все чаще разъедающий по ночам маму неприятный девочке запах.

— Ну чего, а? Пойдешь? — легонько тянет к себе Люсю желтозубый корреспондент.

— Пойдет, — решает за нее мама. — Люсенька, ты только не бойся. Смотри, какие слоники добрые, хорошие.

И уже шнурочек от крестика, за который держит свою девочку, отпускает, но вдруг тревожится: а если Люсенька расплачется? Испугается без матери и слонов напугает — они возьмут и затопчут дочь, прямо насмерть затопчут. Нет, их обеих сначала довезут до рассыпающейся серой больницы, там оставят на крыльце. Или не оставят, а осторожно положат ее девочку сразу на кушетку и к врачу. Он послушает еле трепыхающееся в раздавленной Люсиной груди сердечко, скорбно вздохнет и, еле мотнув головой, выведет Лену в коридор. И Лена только закроет глаза, потому что все по этим поджатым губам, по этим еще в палате опустившимся рукам все поймет. И наконец с головой уйдет в свою подступающую глухую темноту, где ей больше не придется упрашивать Люсю съедать все-все, что дают воспитатели, и даже нелюбимую ее рыбу, не надо будет каждое утро экономить на маршрутке от садика до работы,  а по ночам, как девочка засопит глубоким сном, тихонько сползать с дивана, надевать на себя коротенькое платье и выходить из дома на улицу через двор, до конца улицы Ленина, там сворачивать куда ноги несут… «И не будем больше мучаться, — одними уголками улыбается себе Лена, — а Люся хоть разок в жизни порадуется…»

— Так! — Вдруг доносится сзади. — Это что такое?!

Лена озирается: по пляжу торопится мужчина в светлом костюме, месит песок сандалиями, панамкой жару от лица отмахивает. За ним спешит тетка-цвета-песка, кривя рот, подкрикивает:

— Мыться пригнали!.. Всю реку засрут!

Люди на них оборачиваются, ухмыляются. Ну мужик, ну деловой: рубашка на все пуговки застегнута, — как в такую жару-то дышит? — шея в бисере пота, залысина на темечке солнцем переливается.

— Это кто вам разрешил? — Фырчит мужчина в толпу отдыхающих. Протискивается к фургону, глазами зыркает, пытается найти организаторов слоновьего купания. Подскакивает к дрессировщику: «Вам кто разрешил, — спрашивает, — мэрия, — отвечают, — ничего не знаю, вытаскивайте! — всем телом от негодования вздрагивает, — давайте! кыш!» Дрессировщик только отмахивается.

— Мужик, а ты сам-то кто? — вступается за слонов один из операторов телеканала.

— Директор.

— Чего?

— Пляжа.

Должность человека в костюме разносится по берегу шепотом-смехом: «Слыхали, какие профессии у людей бывают?»

— Вы давайте не увиливайте, — от обиды надувается директор пляжа, — а забирайте своих слонов.

Но люди на пляже только машут на него руками и хмурятся:

— Мужик, ну дай им покупаться! Жарко же бедным.

— А людям после них как? — вмешивается тетка в желтом купальнике. — В грязной речке купаться? Вы, мамаша, — вытянув голову в сторону Лены, клацает серыми зубами, — дочку у воды держите, а они туда уже небось… делов наделали.

«И правда, а вдруг наделали? — Лена округляет на воду глаза. — А я Люську туда…».

— Не слушайте, — прорывается через ее раздумья таратор-корреспондент. — Они пока разберутся, а? Давайте девочку.

Не дождавшись ответа, берет Люсю на руки, — Лена шнурок от крестика из рук выпускает, — и несет вцепившуюся взглядом в слонов девочку к дрессировщику. Но тот от подергивающегося от злости директора пляжа отбивается и люди-камеры, окружая мужчин, только переглядываются: снимать их грызню, слонов, вмешаться? И Люсе совсем страшно на руках у этого желтозубого человека, но хочется погладить слонов и что-то шепнуть в их большие и на ощупь, наверное, очень тонкие уши.

— Кто звонил? — не успокаивается директор пляжа.

— Наши, — лениво пожимает плечами дрессировщик.

— Какие ваши?

— С цирка наши.

Пока директор пляжа, вытирая панамкой пот с шеи, силится вспомнить, звонили ли ему циркачи, корреспондент с Люсей на руках кивает дрессировщику, мол, девочку-то к слонам несем? И дрессировщик ему утвердительно кивает: «Несем» — и уже тянет руки, как вмешивается тетка в выцветше-желтом купальнике:

— И что, вам прям взяли и разрешили? В Обь? Чтоб засрали?

— Вам жалко, что ли? — басит кто-то из толпы.

— Вот прям взяли и разрешили! — огрызается на нее дрессировщик. — А засрут, — добавляет, — уберем.

— Что, своими руками? — не унимается тетка-цвета-песка, но не получает ответа.

— Можете помочь, — хихикает кто-то из людей-камер.

— Да вам же человек говорит: «Не разрешали!» — резко вскрикивает одна из старух рядом с Леной. — И эта еще… — цокает она на Лену и, не закончив фразу, отворачивается.

— Что? — зачем-то спрашивает ее оробевшая Лена.

Что «что?» — себе же грубо отвечает. — Отдала дочь на непонятного мужика, — слонов погладить, ага! — а он Люську возьмет и заберет. И не отдаст. Потому что все, нет, ладно, не все, но много кто на пляже знает, какая Лена на самом деле мать. Знают, что не из-за работы посудомойкой-уборщицей и иногда на подмене официанткой в кафе-баре «Валентина» она бродит по улицам уставшей тенью. Знают, из каких кредитов она уже и не надеется выползти и как, стыдясь своего же попрошайничества, она носит из церкви пакеты с детской одеждой. И ехидничают, что тем же местом, что она себе на платья зарабатывает, может и дочке на одежду заработать. Но нет — отбирает у всамделишно нуждающихся.

И вот они стоят, завистливо на ее Люсеньку на руках у корреспондента смотрят, наверняка про себя бурчат, что могли бы и их красивых, улыбающихся деток отнести к купающимся слонам и снять для новостей. Но не докричишься же до них, не вдолбишь, что единственная за последние месяцы радость у ее Люсеньки — погладить слонов, бултыхающихся в зеленой, и без этих несчастных, уставших животных, засранной воде. А их красивые детки прекрасно в цирке на слонов и посмотрят, и рублей за двести после представления их погладят, и даже на память сфотографируются.

— Мужики, снимаем? — подает голос один из операторов телеканала.

— Не помню… — еле слышно бубнит директор пляжа.

Напяливает на голову панамку, смотрит, как слоны в воде бултыхаются, пенят реку, умиляется: «Хороши…» И, главное, тихо себя ведут, спокойно. Слоны. Да и циркачи. Но слоны… Отдыхающих не распугали, а ведь на радостях, что купаться привезли — жарища, тридцать шесть в тени! — должны в свои хоботы трубить. Ребятишки радостные, взрослым тоже интересно. И под присмотром все — никого не затопчут: стоит же дрессировщик, вон мужик, один из циркачей, наверное, рядом со слонами бродит, детей не подпускает… «А как они друг дружку поливают — ну загляденье! В цирке, наверное, тоже что-то такое показывают…» — вздыхает директор пляжа.

Ему подарили два билета на представление, они так и лежат в тумбочке: в будни с этой работой не вырваться, а в выходные… Да не с кем: семьи к пятидесяти двум так и нет.

«Нет, — перебирает в голове директор, — позвонили часа полтора назад, сказали: „Выезжаем“. А кто звонил? Куда выезжаем?.. Где документы?

— В цирке, наверное… — отвечает вслух.

Ну! И какой разговор без документов? Нет. Грустно, конечно: жарко животным… Хотя, индийские — он по телевизору про них смотрел, у них на родине-то… привыкшие, по идее. Так и людям жарко! Купаться полезут, а там… Нет, права крикливая в желтом купальнике: надо гнать этот цирк с пляжа.

— Простите, — он слышит тихий заикающийся голос, — можно моя дочка слонов погладит? Пожалуйста. Совсем чуть-чуть — и вернется.

— Женщина, — он недовольно морщится, — я сейчас вам разрешу, побегут остальные…

Он переводит задумчивый взгляд на незагорелую Лену и вдруг узнает ее грустные, чего-то ждущие глаза, сухие губы и пышные рыжие волосы. И понимает: как-то, месяц, что ли, назад, уже ночи были теплыми, он видел ее. Одну, на остановке «сто пятого». Она сидела на скамейке, нервно подергивая левой ногой, смотрела вникуда и, в общем-то, вряд ли искала чьей-то компании. И идти ему было: два метра от остановки, перейти через дорогу, обойти тропинкой круглосуточный ларек, и вот его дом — краснокирпичная двухэтажка, в ней холостяцкая двушка, доставшаяся от бабушки… Но он сел рядом. А наутро долго разглядывал рыжий волос, снятый со своей серой футболки.

— Можно? — чуть громче спрашивает Лена, и директору пляжа кажется, что она не узнала его. Он молчит пару секунд и кивает: «Можно».

— Снимаем! — облегченно вскрикивает корреспондент и передает повеселевшую Люсю дрессировщику.

19.12.2023

Сообщение Слоны болят появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Агу-Ага сидит на холме и сосет большой палец ноги — правой или левой, нам неизвестно, всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Живущие на правом берегу говорят, что во рту у него палец левой ноги, а жители левого побережья — правой. Сами мы его не видели, и кому верить, не знаем, но факт остается фактом: палец во рту у Агу-Аги может быть только один, и если Агу-Ага его вытащит, наступит конец света.

Жители села Полисовки конца света, мягко говоря, опасаются. Электричество им и так отключают часто: пару раз в месяц несколько улиц стабильно зажигает свечи и выставляет фонари на солнечных батарейках. Вся эта красота отражается в реке, и вид Полисовка приобретает необыкновенный: вся блестит и плывет в отражении волшебного зеркала. Полисовка — заколдованное место, одно из тех, которые умельцы прячут за хрупкими стенами стеклянных шаров, чтобы можно было их хорошенько встряхнуть и смотреть, как кружится снег, но снега в Полисовки нет, только свет.

— так мы общаемся с ним, — говорит нам Анна, добрая женщина, у которой в библиотеке сто пятьдесят восемь книг. Позже она покажет нам небольшую комнату в клубе культуры, куда дети ходят лепить из глины. Из вежливости мы вместе посчитаем книги — их откажется сто пятьдесят шесть. Анна расстроится и почти заплачет, мы бросимся ее успокаивать, уж слишком она хорошая, и подарим ей одну книжку, которую взяли с собой. Анна сначала откажется, но потом посмотрит на нее внимательно, возьмет со стола очки, наденет на нос — и превратится в Анну Аркадьевну: рост ее вдруг увеличится на семь сантиметров, выправка станет почти военной.

— муж у меня офицер. Был, — тут мы чувствуем трагедию, но ее не случается, — сейчас на пенсии. Дачу построил. Хотите, вас попарит?

Мы-то хотим, конечно. Но тогда, в маленькой комнате клуба культуры Анна Аркадьевна нас о таком не спросила. Она осмотрела книжку со всех сторон, оценила переплет, понюхала страницы и стала думать, куда бы ее поставить. Не нашла — оставила на столе, сняла очки, уменьшилась в росте — обратилась доброй женщиной Анной и сказала:

— книжка хорошая, спасибо вам большое, я потом найду ей нужное место. Давайте за это я напою вас полисовским чаем.

Мы не дураки отказываться от чая, тем более, от полисовского. Анна открывает шкафчик, и видно, что чашек там почти столько же, сколько книг. И все из разных сервантов, почти нет повторов.

— выбирайте, — разрешает Анна, а себе берет синюю чашку с двумя белыми птицами. Пока пьет, одна такая птица вылетает из чашки в маленькое окошко. Это голуби, спрашиваем мы.

— нет. Особая порода, только у нас и водится. Полисовки называются. На грани исчезновения птицы. Почти все пропали, только чуть вот и осталась. Мы их ловим осторожно-осторожно, не волнуйтесь.

Мы смотрим, с какой радостью птица резвится в нежных полисовских сумерках.

 — грустно им, наверное, в неволе.

Не отвечает добрая женщина Анна, отхлебывает чая.

— а кружки дети приносят. Оставляют, а потом забывают здесь, у меня рука не поднимается выкинуть. Вдруг вернется кто-то, захочет вспомнить старую знакомую, а кружки и нет.

По числу их понятно, что возвращались немногие. Внимание наше привлекает огромная синяя кружка в виде слона, у которого отвалилась часть хобота — взяли бы ее, да пить будет не очень удобно. Есть тут и чашки со звездами, чашки-гусеницы и чашки-бабочки, кружки с глазами и кружки с фотографиями чьих-то семей. Мы ищем кружки с белыми птицами, но не находим, останавливаемся на похожих чашках-грибах разного цвета. Анна ставит чайник на мини-плиту.

Когда часы у полисовского театра бьют семь, Анна отодвигается от стола. Она снимает с себя носок — белый кружевной носок, немного грязный, видно, что Анна не просто считает книжки и пьет чаи, но и исполняет другие обязанности. Она берет себя за щиколотку и засовывает палец правой ноги себе в рот. Тогда мы удивились, хотя картина эта позволяла сделать только два вывода: во-первых, полисовцы очень любят своего бога; во-вторых, Анна живет на левом берегу реки.

Через минуту Анна достает палец изо рта, и, как есть — палец был влажный, блестящий, с тонким неровным ногтем — надевает на ногу носок и продолжает чаепитие. Мы стараемся сдержать удивление, но всё же выражается оно на наших лицах и просачивается в кружки.

— так мы чествуем Агу-Агу. Сколько он тысяч лет сидит с пальцем во рту, никто не знает. А так хоть раз в день мы делаем ему приятно — у него же нет ни храма, ни икон, нет своего дня, как у любого мало-мальски известного святого. Но пусть вам об этом кто-то побольше меня расскажет.

Анна отправляет нас на другой берег, в дом к Михаилу и Марье. Они вдвоем разводят полисовок и закатывают их в слова, как иные закрывают в банках варенье. Марья читает заговоры от чего-то, а Михаил на что-то. Когда мы к ним приходим, они решают, что нас тоже надо заговорить:

— от серого ветра большого пальца Агу-Аги… от черного паука, от грибного мотылька… да святится имя твое… да не отключат свет… Миша, ты выпустил птиц? Выпустил, Маша. Хорошо, пусть полетают.

Марья маленькая, тонкая, бледная, назвать ее Машей мы не можем — очень серьезное у нее выражение глаз, но потом Михаил говорит что-то, и Марья очень громко смеется, так громко, что вишневое дерево рядом с их домом теряет несколько косточек. Из смеха ее вылетает полисовка:

— когда долго работаешь с птицами, они иногда залетают внутрь, — виновато улыбается Марья и смотрит, как полисовка грызет вишню.

Михаил накрывает небольшой стол в саду: на белой скатерти стоят блюда со сливами и персиками, а еще лежат бутерброды с грубо нарезанной колбасой. В рюмочках стынет компот.

— по версии жителей левого берега, то есть нас, Агу-Ага появился всего восьмисот лет назад. Отследить, когда он взял палец в рот, сложно — свидетелей этому не было, а сам он рассказать не может — но этим Агу-Ага обеспечил безопасность мира.

Михаил предлагает нам овощи на гриле, но прежде, чем он успевает достать шампур, ветер — от серого ветра большого пальца Агу-Аги — доносит удары часов с театральной площади. Марья присаживается на лавочку, они с Михаилом снимают шлепки и засовывают пальцы левых ног себе в рот, смотрят при этом в глаза друг другу. Мы молчим, боимся нарушить интимный процесс единения.

— вы сами видели его? — спрашиваем, закусывая грибами. На наш вопрос Марья и Михаил сочувственно переглядываются и обещают отвести нас завтра на место, где в полдень можно разглядеть Агу-Агу. От такой щедрости мы тоже хотим им что-нибудь пообещать, но предложить ничего не можем кроме сахарных сухарей.

— давайте сухари, — соглашается Михаил, и мы лезем в сумки. Вдруг Марья хватается за живот и падает на траву. И лежит на траве теперь уже — Маша — выглядит она, как семилетний ребенок, одной рукой бьет землю, открывает рот и из него — чистый крик молодой полисовки.

— извините, мне пора, — говорит Михаил, накидывая на себя темный плащ, и скрывается за забором так быстро, что мы успеваем только кивнуть в полисовскую тьму. На нас смотрит ночь под черные птичьи выстрелы — мы не знаем, как помочь Маше и чем, и руки наши еще никогда не были так беспомощны. Мы хотим обнять ее, но боимся сломать. Маша кричит пять часов, а когда приходит в себя, печально тычет своим маленьким тонким пальцем в пустой крючок и тяжело садится за стол.

— свет скоро отключат, наверное. Свет всегда могут отключить. Миша поэтому обычно и ходит в светоотражающей куртке. Два раза я находила его в болоте, один раз в лесу.

— он надел темный плащ, Марья, ты и сама видишь.

Марья молчит.

— у меня здесь, — Марья осторожно гладит место внизу живота, — живёт полисовка. Я сама не поняла, как она пробралась так глубоко. Большую часть времени она спит, но иногда просыпается и пытается выбраться. Такое порой происходит, когда долго работаешь с птицами. А полисовка хочет на волю, к своим, и кричит в сторону холма, где восседает Агу-Ага. Миша не любит, когда она кричит, боится. Темный плащ он надевает, когда не хочет, чтобы его искали, но я всё равно знаю, где он. Если полисовка просыпается, Миша уходит на левый берег. Я его не виню. Если пойдете его искать, передайте, что я его жду.

На первый взгляд разницы между правым и левым берегом, несмотря на возмущения местных жителей, почти нет. Побывав и там, и там, можно заметить только два ощутимых различия: воздух на левом берегу более влажный, чем на правом — дома стоят ближе к воде. Из-за этого там холоднее, и даже мы в толстых носках и свитерах замерзаем быстро.

На пути мы встречаем двух развеселых молодых людей и спрашиваем, не знают ли они, где искать Михаила.

— двоеженного или хвостатого?

Тут мы теряемся с ответом. Видя наше замешательство, молодые люди помогают:

— ну, того, который две жены себе на двух берегах завел?

— когда у одной орет — бегает к другой и потом меняется.

— или того, который в пожаре потерял ногу, а потом себе хвост отрастил?

— первого, — хвоста мы у Михаила решительно не помним.

— вот тот дом, с красной крышей.

Мы улыбаемся и делаем вид, что ничего не поняли, для собственного успокоения. Дом небольшой, хуже, чем на правом берегу, Михаила же мы заранее осуждаем.

Но дверь нам открывает не он. Маленькая, белая:

— что вам нужно?

— извините, Михаил здесь?

— миша? Да, заходите, сейчас позову.

Имя мы из уважения к Марье не спрашиваем. Садимся, смотрим в окно, потом обращаем внимание на книжку на небольшом столике. На форзаце — печать: «Из личной библиотеке Анны П.» — недостающая сто пятьдесят восьмая книга из коллекции нашей знакомой. Михаил появляется через несколько минут. Кажется, ему стыдно.

— вас Маша ждет.

Михаил что-то мычит в ответ и отводит глаза. За дверью включается вода.

— вы говорили, что отведете нас смотреть на Агу-агу.

— послушайте. Вы меня поймите. Мы тут все на самом-то деле птицами заражены. Ходим-летаем. Я Машу люблю, но когда такое происходит, не могу, ей-богу. Работа на дому какая-то. Мне крик этих полисовок в плохих снах снится.

Мы мало его понимаем, и Михаил замечает это по взгляду:

— Давайте я вас заговорю, и сами увидите, что вам нужно. Сейчас.

— от большого пальца Агу-Аги… от черного ветра мертвых птиц… от лесного ручья… и тропу найти… и в овраг не пасть… и увидеть среди скал… спасти…

Михаил засыпает, а потом вздрагивает, и мы снова здороваемся.

— у вас тут книга из библиотеки Анны. Давайте мы занесем ей?

Михаил кивает и с явным облегчением закрывает за нами дверь.

Вопреки традициям нам не понадобилось три дня и три ночи, чтобы взобраться на холм. Не износили мы и пары железных сандалий, не сплели рубашек из крапивы, не победили могучего тугарина змея — разве что оступились на маленьких скользких камешках и чуть не упали в заросли длинной неназванной травы. Тропинки не было, но за полчаса до того, как красно солнце утонет в реке, мы поднялись на самый верх. На холме тихо, не долетают до такой высоты обрывки суетной жизни. Мы выравниваем дыхание, идем к самому краю и видим его.

Агу-ага сидит на холме и сосет большой палец ноги — становится очевидно, что левой — спор разрешился в пользу жителей правого берега. Мы хотим внимательно рассмотреть Агу-агу, но получается плохо. При моргании его образ тут же стирается из памяти, да и сам весь он какой-то нечеткий — сложно сказать, сколько Агу-Аге лет и как он выглядит. Поза же его настолько несуразна, что Агу-Ага напоминает оригинальный памятник, причудливый монумент самому себе, и только глаза у него неправдоподобно голубые. Подойдя поближе, мы замечаем, что он плачет.

Нам не нужно высшего медицинского образования, чтобы понять — Агу-Аге больно. В уголках его рта засыхают коросты, руки — тонкие-тонкие, как ветки слабого дерева, которое не переживет зиму.

— если вы вытащите палец, наступит конец света, — говорим мы ему, осторожно трогая за плечо, надеясь поддержать. Мы не общались с богами до этого и боимся нарушить какой-то невидимый кодекс.

Агу-Ага таращит свои большие глаза. В них отражается река, и она же вытекает из них, падая на желтоватый мох. В них же — мольба о спасении. Одной рукой мы аккуратно берем Агу-Агу за щиколотку, а другой убираем его ладонь с ноги. Агу-Ага выпускает палец изо рта, и за ним тянется прозрачная нитка слюны.

Конец света наступает, но длится недолго, секунд тридцать, после чего до нас доходит, что солнце всё же ушло под воду, и теперь горит нам из нижнего царства — это не конец света, а начало тьмы, недолгого, августовского помутнения. Агу-Ага сидит всё так же недвижимо, а потом вдруг выплевывает что-то себе в руку и смеется, вскакивает, тут же падает на землю, снова пытается подняться — левая нога его при этом не перестает дергаться и рыхлит землю. Он переворачивается на спину и кричит — сначала ничего не получается, но Агу-ага вытягивает из себя звук, и, в конце концов, из его рта вырывается тонкая струйка крика, в отличие от Марьиного, вполне человеческого. Агу-ага отхаркивается, прочищает горло, рассматривает левую стопу печальным голубым взглядом, а потом вспоминает про нас и протягивает свою сухую руку:

— я Денис.

Агу-Ага-Денис ест курицу так, словно не ел тысячу лет: он слизывает жир, чавкает, рыгает. Мы с уважением относимся к его голоду.

Когда Агу-Ага-Денис наконец наедается, он становится более-менее точен в своем воплощении: ему около 30, он действительно очень худ и не очень высок, но его лицо на редкость миловидно — он похож на юношу с картин Караваджо, случайно заглянувшего не в тот век. Несмотря на невероятный интерес, мы держимся и не кидаемся на Агу-Ага-Дениса с расспросами, впрочем, вскоре он сам спрашивает у нас:

— сколько я здесь сидел?

Мы не можем дать внятный ответ. На наше растерянное бормотание Агу-Ага-Денис раздраженно мотает головой, но потом замечает книгу, которую мы должны занести Анне. Он раскрывает ее, хмурится и начинает что-то высчитывать. Его подсчеты заканчиваются на числе пятьдесят восемь. Агу-Ага-Денис поворачивается к нам, и на днеего полупрозрачных глаз плавают карпы:

— я просидел на этом холме пятьдесят восемь лет.

— и как вы это поняли?

— я работал над этой книгой. Ее первой редакцией. Это двенадцатая — Агу-Ага-Денис листает страницы и беззвучно читает отдельные абзацы, потом строго смотрит на нас: — Вы ознакомились?

— нет.

— и не надо. Ерунда.

Мы не выдерживаем:

— вы же бог? Вы сосали палец.

Агу-Ага-Денис хлопает себя по карманам и достает длинный тонкий осколок дерева, выглядит он устрашающе, — я не хотел! Я пытался вытащить занозу!

— вы посмотрите, какой огромный! И то, что он вонзился именно мне в ногу, самый ужасный кошмар из всех. Я приехал сюда изучать полисовок, тогда они еще не были вымирающим видом. С берега увидел, что на холме их было очень много, настоящее место обитания. И все подначивали, говорили: сходи на холм, сходи на холм! Ну, я и взобрался. Так зачаровался ими, что не заметил ловушки. Попытался избавиться от занозы… Тогда и начался весь этот цирк.

Говорил Агу-Ага-Денис торопливо, почти не обращая на нас внимания. Губы его при этом то и дело закруглялись вокруг фантомного пальца:

— а им только оно и надо. И пока я сидел здесь с пальцем во рту, пока полисовцы засовывали свои треклятые пальцы себе во рты, я, кажется, и сам поверил, что принадлежу Полисовке. И тогда я и полюбил их и возненавидел окончательно. Жалко ли мне их? Жалко. А меня кто пожалеет? И бедные полисовки, за ними никто не следил, и они потихоньку исчезали. Лет двадцать назад я жителей-то и… — Агу-Ага-Денис замирает и вдруг краснеет, выдавая в себе человеческое.

— что?

— ну, проклял, что. ну, что вы так смотрите? Поглядел бы я, чтобы вы в сердцах подумали, если вас заставили сидеть с пальцем во рту почти шестьдесят лет!

Мы смущаемся и отводим взгляд — в конце концов, не нам судить божество. Но через пару секунд до нас доходит, и мы не выдерживаем:

— так это вы подсадили Марье в утробу полисовку? А сейчас собирайтесь уйти! Если вы уйдете, она может сойти с ума и разорвать ей живот.

— во-первых, птицы живут внутри всех полисовцев, не надо тут! Я просто не хотел, чтобы полисовки исчезли. Они же никому кроме меня не были нужны. Вот на эмоциях и придумал такой способ наказания. А за Марью не переживайте. Она ничего не поймет. Река сохранила моих отражений на тысячи лет вперед. Их увидит дочь Марьи, внучка ее и правнучка, тоже Марья. Но она, в отличие от всех своих проМарьй, не задержится здесь надолго, уедет в далекий столичный город с высокими зданиями и золотыми церквями — мне никогда не сравниться с их богами, наряженными в пурпур. А я пойду дальше, еще не знаю куда — за века сидения на холме я забыл все дороги, но оставаться здесь мне больше нельзя.

— вы думаете, что они специально отправили вас на холм?

Агу-Ага-Денис смотрит на Полисовку с холма и что-то бормочет.

Мы разбираем слова «квиты» и «время».

— жители Полисовки очень верят в вас.

— я не сомневаюсь. Это и не давало мне сдвинуться с места. Они так хотели защиты, что создали себе бога, но всё это время я был заперт здесь. Теперь я хочу уйти, просто хочу уйти. Вы же не будете мешать мне?

Мы мотаем головой. Агу-Ага-Денис выдыхает и улыбается:

— прощайте.

Он встает, и солнце на миг приподнимается из реки — оно притупляет его черты багрянцем. Агу-Ага-Денис — бог он или нет, заносит ногу над обрывом.

— а свет?

— что свет?

— конец света и всё такое.

— это к «энергосетям». Пусть сами решают свои проблемы.

Агу-Ага-Денис уходит — в область легенды. Пустоту заполняет бриз.

Мы смотрим, как река Полисовка выходит из берегов.

19.12.2023

Сообщение Агу-Ага появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Вечер.

— Расскажу, коли будете слушать, — говорит небритый проводник, подбрасывая толстые поленья в общий костер. — А скептики брысь по палаткам и спать!

Десяток голосов вразнобой заверяют, что они не скептики. Олька молчит. Скептик она или нет? Плевать. Ей внезапно хорошо среди людей, она рада, что случай свел их вместе — на одну ночь, но больше и не надо.

— Врете небось, — проводник усмехается, но видно, что он просто набивает цену.

Его помощница, такая же худая и коротко стриженная в неброском камуфляже и удобных горных ботинках, дотягивается и легко шлепает его по затылку.

— Давай уже, рассказывай.

— Ну ладно. Только, чур, не перебивать! Об этом много кто знает, мало кто скажет, а уж кто скажет, те все по-разному. Я слышал эту историю от одного старика, что жил на краю Саратана, да помер…

Проводник замолкает и чешет затылок. В костре рассыпается горка поленьев, к небу летят искры — ало-золотые бабочки на фоне темноты. Туристы провожают их глазами, а Олька смотрит на туристов. Она полюбила смотреть на людей. Они кажутся похожими: небритые мужчины в куртках цвета хаки, усталые, но спокойные женщины. Хорошая группа. Олька повидала всяких за эти недели на Алтае — неужели их прошло всего три? А кажется, целый год.

Все молчат, не торопят продолжать историю. Наверно, привыкли уже к этим театральным паузам. И проводник рассказывает дальше:

—…Да вот уж восемь лет как помер, дела-а. А из молодых никто не помнит, как оно там, по правде, было. Повезло вам, что меня-то встретили, ха-ха. Так вот история. К востоку от Саратана, за перевалом Калкак и еще дальше, в глуши, куда просто так не доберешься, — а точнее, вам никто не скажет, даже я. Есть там, говорят, пещера, но на картах она не отмечена, вроде как и нет ее. Но есть. Размером как большая палатка, вон та, желтая. Найти ее трудно, и даже кто раз нашел, потом не сможет, как будто прячется она от глаз, пещера-то. Только кому очень уж надо, у кого желание такое, что даже смерть побоку, сможет найти. Да не просто так — прежде поскитается в горах, может, месяц, а может, год. Проверяют это его так. Точно ли больше всего на свете он хочет. И скажу вам, таких, кто замерз или сорвался в пропасть, а то и ноги поломал и помер без помощи — больше, чем таких, кто ее нашел.

 — Да что в пещере-то? — не выдерживает кто-то из туристов.

— Кости, — театрально шепчет проводник.

— Чьи?

— Девочки, — отвечает проводница прежде своего спутника. — Которая то ли умерла от голода, то ли замерзла насмерть.

— Жуть какая, — говорит одна из туристок.

— Не жуть, а легенда. Давай я сама расскажу? Как-то у тебя невнятно получается.

Проводник насупился, но не спорит. Женщина продолжает его рассказ:

— Рассказывают, что в той пещере давным-давно умерла юная девушка, не дождавшись того, кто назначил ей встречу в горах. Лет пятьсот назад или тысячу. Где-то говорят, что это был ее отец или брат, но я больше верю, что любимый. Он обещал, что придет и заберет ее, что они всегда будут вместе, что он позаботится о ней. Девушка ждала, а он не пришел. Она могла спуститься обратно в деревню, где был ее дом, но не захотела, потому что любила и верила так сильно, что даже смерть не могла ее остановить. Она умерла в той пещере, и ее кости высохли прежде, чем их впервые нашли.

Повисает молчание. Его перебивает проводник:

— Ты главное не сказала. Померла-то она не просто так, а от желания своего, что больше жизни. А в этих местах кто не просто так помер, совсем-то не уходит, хоть верьте, хоть нет. Вот и девчонка та стала духом. Желания исполняет, коль найдешь ее. Да не все, а только истинные. Такие, чтоб важнее всего мира и самой жизни. Если кто хочет чего вот так сильно, идет в горы и ищет пещеру, бывает, месяц ищет или год. А может и не найти, пещеру-то. А коль найдет, должен он приношение оставить прямо там, на камне, где девчонки той кости. И ночевать у входа в пещеру, но не внутри, внутри-то святое место. И ночью придет к нему девчонка, и про все спросит, прямо в самое сердце глядит и все выведает. И коль желание-то истинное, важнее мира и самой жизни — исполнит.

— Любое желание? — не выдерживает Олька.

— Любое, — откликается проводница. — Но только самое сильное. Серж, расскажи им про Славика.

— Про Славика… Ну есть такой мужик, каждое лето приезжал, ходил с нами. Че-то медитировал малость, а так нормальный мужик, из Подмосковья, мастерская у него там по мотоциклам. А потом беда случилась. Дочка его попала в аварию, восемнадцать лет. Кома. Врачи сказали — мозг поврежден сильно, ничего не сделать. Коль не помрет, останется растением, а лучше бы померла. И Славик… Приехал он сюда. Выспросил у меня все про ту историю и рванул в Саратан. И ушел в горы. Один, с рюкзаком. Долго я про него не слышал. А потом мужиков встретил оттуда — видели, говорят. Пару раз был — обросший, грязный, глазищи бешеные… но точно он. Закупался в магазине и обратно. В горы. Искать, значит. Тронулся умом мужик совсем. Ясно было, что помрет зимой, я уже думал искать, что ли… да где там искать. И все. К весне помянули мы его с мужиками, кто знал, думали, конец.

А на будущий год приехал он. Живой, довольный весь. Дочь у него живая. С головой все нормально, и с руками, одно что в инвалидном кресле ездит. Но, говорит, не навсегда это, какая-то шибко умная йога у них там, чтобы, значит, все восстановилось. Вот так.

У Ольки стучит сердце, сильно, больно, прямо у горла. Кто-то из женщин — она не смотрит, кто — спрашивает:

— Получается, нашел он ту пещеру? И мертвую девочку? И она ему помогла?

— Выходит, помогла.

Туристы молчат, обдумывают историю, только с дальней стороны костра двое тихонько спорят о своем. Олька утыкается лбом в колени. Год назад посмеялась бы и забыла. Полгода назад и слушать бы не стала, не до того было…

Позже, когда туристы расползаются по палаткам, тихонько подходит к проводнице. Касается рукава.

— Можно я вас спрошу?

Та пожимает плечами:

— Да запросто, спрашивай.

— Где эта пещера, с мертвой девочкой? Я запомнила название — Саратан. А там? В какую сторону идти?

У проводницы с лица сползает улыбка.

— Ты ведь не из нашей группы?

— Нет.

— С кем? Кому сказать, чтоб силком тебя домой уволок, пока не убилась по своей дури?

— У меня рак, — просто говорит Олька. — Неоперабельный. Несколько месяцев или до полугода, сказали, осталось. Потом резко станет плохо и… все. Мне все равно уже, я сюда приехала, чтобы… чтобы не в больнице ждать. Скажите, где искать пещеру?

* * *

Утро.

Дребезжащий, как жестяная банка, уазик наконец останавливается, но Олька всё еще будто слышит тарахтение и железный скрип, и мир перед ее глазами трясется и подпрыгивает в дорожной тряске.

— Приехали! — говорит водитель и тянется назад за Олькиным рюкзаком.

Приятель Сержа-проводника, такой же худой, небритый и хитро-улыбчивый, он весь покрыт узорами татуировок. Индийские и китайские иероглифы вперемешку со скандинавскими рунами густо покрывают его шею, плечи, бугристые от вздутых жил руки и уходят под полосатую майку-тельняшку, не прекращая своего хаотичного танца. Никакого смысла в письменах нет, но смотрится, надо признать, сногсшибательно. При первой встрече Олька так растерялась, что забыла поздороваться.

Она принимает рюкзак, кивает:

— Спасибо вам!

— Серж сказал тебя не отговаривать. Так надо, сказал. Но, бля, стремно мне. Хоть сам с тобой иди, дык работа…

На секунду Олька представляет, как легко и нестрашно было бы ей с таким спутником. Улыбается:

— Вы и так очень помогли! Спасибо, честно, я знаю, что делаю!

— Ни фига я не знаю, вру ведь, разве не видно? — добавляет она шепотом, когда УАЗ, взревев мотором и обдав ее бензиновой вонью, разворачивается и уезжает прочь.

Олька остается одна. Снова. Привычно. У ее ног рюкзак, до отказа набитый пакетиками сублиматов мяса и овощей — татуированный друг Сержа привез их целый мешок. Из собственных Олькиных запасов остались печенье, какао и шоколадки. Теплый спальный мешок проводники одобрили, а тяжелую палатку, посовещавшись, забрали и дали взамен совсем маленькую, надувную, весом всего в полтора килограмма — Олька и не знала, что такие бывают. К палатке прилагалась огромная и очень толстая куртка: «Надевай поверх своей, если что». А еще — малюсенькая газовая плитка и четыре баллончика: «Газ экономь, это на крайняк!»

В кармане ее собственной куртки — самый ценный подарок. Олька достает ее, разворачивает — подробную карту местности. Красным фломастером на ней отмечена точка за перевалом, где ей предстоит свернуть с нахоженной тропы и идти… неведомо куда.

— Точнее никто не скажет, — переглянувшись, сказали ей тогда проводники.

Олька улыбается, вспоминая их — своих неожиданных друзей. Улыбается пыльной дороге, монументальным зеленым колоннам по обе ее стороны — как ворота на въезде в село. Безлюдной поутру улице. Взгляд притягивают, маня и пугая, громады горных вершин.

«Я могла бы лежать в больнице», — говорит себе Олька и приседает, втискиваясь в лямки рюкзака.

Выпрямляется. Ох… Ну ничего. Потихоньку.

* * *

Вечер.

Камни дышат холодом, не нагрелись за день. Между Олькиной палаткой и тропой, где днем она трижды встречала шумные группы туристов — поросль невысоких елок. С другой стороны шумит, торопится горная речка, ее серебристый голос ни на миг не оставляет Ольку одну. Толстые ветви засохшей осины стали костерком — ярко-красной точкой в сердце темноты. Весь день над головой клубились облака, но к ночи раздуло, и крупные бриллианты звезд вывесились в небе, как в витрине ювелирного. Выбирай любую, желание покупателя закон… Когда-то ведь мечтала себе кольцо с бриллиантом и свадьбу, как у лучшей подруги Машки. И даже знала — с кем. А потом…

Вода вскипает. Олька прихватывает рукавом горячий маленький котелок, наливает в кружку. Размешивает пахучее какао. Неосторожный глоток обжигает рот, и кружка отравляется на камень — остывать.

В костре тихонько трещат и пляшут огоньки. Кажется, что они живые, дружные, что им весело там, в горячем алом мире. Интересно, есть такой мир на самом деле? Должен быть. Олька даже помнит название — саламандры, вот кто живет в огне. Может быть, после смерти она станет саламандрой? Жаркой, яркой, огненной, никогда не одинокой, вечно танцующей среди тех, кто на нее похож.

Так и было раньше, в мире до болезни. У нее были друзья, и однокурсники, и веселье до послезавтрашнего утра. Ее считали простой и веселой, ее любили. И, впервые узнав о диагнозе, она не осталась одна — рядом были дорогие люди, ее держали за руки, обнимали, поддерживали. И любимый парень — был. Сколько ночей он просидел рядом, держа за руку, пока Олька приходила в себя от известия? Вместе искали хороших врачей, вместе читали толстые медицинские журналы. Лучшая подруга вышла на германскую клинику: новый курс лечения, вероятность семьдесят процентов, но все-таки… Сумма нужна была астрономическая — подруга открыла в интернете сбор. Да, тогда Олька не была одна.

Но время шло. От суммы собралось меньше половины, четыре банка отказали в кредите. Банковские работники, узнав о диагнозе, неловко отводили глаза. Подруга забеременела и спешно готовилась к свадьбе. Олька рада была отвлечься счастливыми хлопотами. Но стоило ей войти в комнату, смех стихал. В сочувственных улыбках не было раздражения, нет! Олька сама поняла, что ее бритая голова плохо сочетается с кутерьмой, где списки гостей перемешаны с моделями детских кроваток, фасонами платьев, веселым перебором имен — а если девочка, то Святослава или Василиса, а если мальчик…

Никто не говорил Ольке, что она бросает на праздник тень, будит не к месту плохие предчувствия. Сама так решила. Сама отошла в сторону, отстранилась и… никто не заметил.

Через месяц, опять сама, бросила парня, устав смотреть на его виноватое беспомощное лицо. Тот хотел ее вернуть — но не слишком старался.

Универ она бросила еще раньше. Как-то резко измельчала в ее глазах мечта о карьере юриста, да и сидеть на парах с приступами тошноты — побочным эффектом химии — то еще удовольствие.

К моменту, как стало ясно, что лечение результата не дало, и все, что могут предложить врачи — поддерживающая терапия, Олька была решительно и бесповоротно одна. У нее оставались деньги от того неудачного сбора. Она отказалась от новой госпитализации, провела неделю с мамой и рванула блаблакаром на Алтай. В горы. Пока еще может сама решать, где и как проводить последние дни.

Остывшее какао приторное и землистое на вкус. Олька плюется и выплескивает его на землю.

* * *

День.

Такой пасмурный, что не поймешь, то ли уже темнеет, то ли еще не рассвело. Видно всего на пару шагов, дальше сплошной белесый туман. Рюкзак полегчал — должен был полегчать, ведь в нем почти не осталось еды. Почему же кажется, что он набит камнями? Большими серыми камнями, как эти, скользкие, каменная река впереди и сзади, и кто ее знает, сколько еще она тянется там, в тумане. Олька пробирается по камням, тяжело дыша, и думает только о тяжести рюкзака и еще о том, как неудачно было бы сломать ногу. Свернуть некуда, с обеих сторон, похожие на развалины великанского города, поднимаются скалы. Если бы не туман, Олька нашла бы пролаз и ушла в сторону, отыскала бы другой путь. Если бы не туман и не магнит в груди, что тянет ее куда-то уже много, много дней. Заставляет сворачивать с тропы в бездорожье, карабкаться по крутому склону, пробираться через заросли колючек. Она давно и безнадежно заблудилась. Но с утра и до вечера, и даже ночью во сне она чувствует это — как будто ее тянет и подгоняет к какой-то неизвестной цели, как будто у нее с этой целью физическая связь. Как будто в грудь ей вставили магнит, и далеко впереди ждет его вторая половина. И пока не дойдет, Олька не сможет остановиться.

Она не помнит, когда впервые его ощутила и почему решила слушаться. Она слишком устала и слишком слаба, чтобы думать о таком. У нее болит все, болит она сама, на ногах ее держит только притяжение магнита и еще страх — страх остаться здесь, в тумане, одной навсегда.

Когда больше не остается сил идти, Олька падет и отдыхает там, где упала. Не глядя, залезает в рюкзак, нашаривает что-то сухое и жует, запивая остатками воды из бутылки. Вкуса не чувствует. О воде можно не думать: здесь всюду ручьи. О еде… В последний раз она зажигала газ и ела горячий суп из сублиматов несколько дней назад.

Воспоминания вызывают не голод, а тошноту. Ольку долго и мучительно выворачивает на серые камни. Когда рвота кончается, она отодвигается обратно к своему рюкзаку и замирает, положив на него голову. Туман окутывает ее как холодное белое одеяло.

Проходят часы, прежде чем он отступает и в просвете облаков появляется выцветшее до белизны солнце. Олька просыпается, дрожа от холода. С трудом встает и взгромождает на плечи рюкзак. Медленно, перебираясь с камня на камень, идет дальше.

* * *

Вечер.

Иногда она бредит — так кажется ей самой. Разве этот парень, веселый, насмешливый, в широкой мексиканской шляпе, ее новый друг и спутник последних дней — настоящий? Почему тогда он то идет рядом, болтая о какой-то ерунде, то вдруг исчезает? Почему Олька никак не может запомнить его имя, и каждый раз, встречая, знакомится заново? А даже если он — настоящий, то рыжая длинноухая рысь возле его ноги — уж точно галлюцинация.

Вчера Олька отдала рыси последний пакет сублиматов. От печенья рысь отказалась, и Олька доела его сама. Палатку она бросила давно, по совету веселого парня из бреда оставила на месте одной из ночевок. Там был след костра, напиленные бревна и навес из пленки. Парень — как же его все-таки зовут? — сказал, что там часто ночуют туристы, палатка точно им пригодится. И газовая плитка — все равно баллончики к ней закончились. И котелок — что в нем теперь готовить? В рюкзаке остался спальник, запасная куртка, аптечка, разряженный телефон, фонарик и бутылка с водой. И туристская пенка сверху. Пенку парень тоже уговаривал бросить, но Олька не послушалась.

Рюкзак теперь легкий, но ей все равно тяжело. Она бредет вдоль каменной стены, местами зеленой от ползущего вверх можжевельника, местами — лысой и разноцветной от лишайников. Под ногами стелется незнакомая кудрявая трава. В десяти шагах по другую сторону от скалы — обрыв. Пологий склон, что привел ее сюда, остался далеко позади. Как и где она сможет спуститься, Олька не знает.

Далеко за обрывом видны темные вершины, и тучи, надетые на них бугристыми пузами, и закат, красящий тучи в темно-багровый. Небо над головой темнеет слишком быстро для наступления вечера. Скоро хлынет дождь.

И не просто дождь — Олька опасливо смотрит вверх. Тучи все ближе, они спешат прямо сюда, как стадо сердитых небесных слонов. Ой, мамочки…

И Мать всех гроз обрушивается на землю сплошной водяной стеной, треском и грохотом, хлещет ее бичами молний, рвет на части. Темнеет мгновенно, от вспышки до вспышки — непроглядная темь. Вмиг промокшая Олька, от испуга забыв о слабости, бежит вдоль скалы, не видя, спотыкается, шарит перед собой руками, кричит, глотает воду — и вдруг рука не находит опоры, скальная стена расступается, и Олька всем телом проваливается в темноту пещеры.

Встает, застонав — здорово приложилась коленом и локтем. Вспышка молнии выхватывает из тьмы плоский, похожий на ложе, камень впереди и на нем — человеческие кости в остатках истлевшей одежды. Вокруг, жутким обрамлением — ржавые кольца, монетки, чашки и обрывки ткани. Две банки сгущенки и тронутый ржавчиной мобильный телефон.

Олька замирает, еще не понимая. Новая вспышка — и она без сил опускается на каменный пол. Размазывает по мокрому лицу слезы. Она пришла.

Гроза понемногу стихает, как будто выполнила свою задачу и может идти домой. Небесные слоны разбредаются кто куда. Темнота остается, но теперь она обычная, ночная. Выглянув наружу, Олька видит иссиня-черное небо и огромные, как электрические фонари, звезды.

В рюкзаке не находится подходящего дара — ни еды, ни украшений. Олька оставляет на камне фонарик, комплект запасных батареек, разряженный телефон и последние сухие носки. Сидит рядом, кутаясь в запасную куртку, до глубокой ночи, ждет, сама не зная, чего. Но слышит лишь сухую тишину.

Соседство с древними костями не пугает: смерть давно уже стала ее привычной спутницей. Но все-таки Олька не решается ночевать в пещере. Раскладывает спальник снаружи, на узком сухом участке под козырьком нависшей скалы. Залезает в него и долго стучит зубами, замерзшая, голодная, обессиленная. Не замечает, как проваливается в сон.

* * *

Ночь.

Ее будит треск костра. Олька открывает глаза. Нет, не показалось. Перед входом в пещеру пляшет огонь; сложенные горкой сухие дрова почти не дают дыма, но к небу то и дело поднимаются снопы искр. Олька пытается вспомнить, видела ли она поблизости деревья, но, конечно, не может.

У костра сидит девочка. Олька видит ее отчетливо в пляшущем свете: худые до прозрачности руки, тонкие пальцы подкладывают в огонь новые ветки, босые ноги на холодных камнях. Рваная накидка на плечах — не то остатки плаща, не то просто старое одеяло. Растрепанные светлые волосы не достают до плеч, золотятся от пролетающих искр. Тонкое треугольное личико серьезно и грустно, но вот девочка встречается с Олькой взглядом и робко улыбается.

Сколько ей лет, пятнадцать? Тринадцать?

— У меня так давно не было гостей, — говорит девочка. — Привет!

— Привет, — шепчет Олька. — Ты мне снишься?

Девочка пожимает одним плечом.

— Можно и так сказать. Мне здесь нечем заняться, только сниться и вспоминать. И ждать. Редко кто-то приходит. Ты за желанием пришла, да?

— Да…

На миг кажется — по ее лицу пробегает грусть, но тут же девочка улыбается и дружелюбно машет рукой:

— Садись к костру, холодно же! Я его нарочно для тебя развела. Ты ведь меня не боишься?

Олька не боится. Она выпутывается из спальника и садится у огня, вытягивает к нему руки. Костер настоящий, жаркий, он мигом выгоняет из ее тела холод, сырость и остатки сна. Девочка одобрительно кивает и ворошит ветки. Олька видит ее боковым зрением, совсем рядом — не призрак, не прозрачную тень. Живую девочку, исхудавшую, грязную, оборванную и веселую. Можно протянуть руку и коснуться ее, но Олька, конечно, не смеет.

— Теперь ты должна мне рассказать о себе, — девочка ловит Олькин взгляд и смущенно поясняет, — правила такие. И еще мне интересно, по-правде интересно. Ко мне так редко приходят!

— Я… даже не знаю, с чего начать.

— А хоть с чего! Мне всё интересно.

— Ладно… Меня зовут Оля, мне двадцать лет. Я… обычная, на самом деле. Живу в Ижевске, учусь… училась на юриста. Музыку лю… любила. Книжки. Собак.

— А почему любила? Больше не любишь?

— Я…

И Олька рассказывает все. Как будто прорвало — так откровенно она не говорила ни с кем. Диагноз. Лечение. Страх. Неудача, смущенные лица врачей. Друзья, постепенно уходящие от нее — в жизнь, в будущее, которых у нее нет. Мамины слезы. Страх, одиночество, снова страх… Любимый человек, с которым она рассталась по своей воле. Здесь, единственный раз, девочка перебивает:

— Почему?

— Почему я его бросила? Ну… чтобы он мог дальше жить, а не мучиться со мной. Он все равно ничем помочь не может, а…

— Почему он тебя отпустил?

— Я…

Костер трещит и пышет жаром, но Ольку трясет. Она обнимает себя за плечи, пытается не стучать зубами и не может. Девочка смотрит сквозь искры, в ее глазах недоумение:

— Когда кого-то любишь… Если даже можешь быть вместе всего один день… Одно мгновение. Просто увидеть ненадолго. Ради этого все что угодно сделаешь! А ты — ты ведь живая еще. Ты здесь. Почему же он тебя отпустил?

— Наверно…

Голос срывается. Олька молчит, медленно, с усилием расправляя сведенное судорогой тело. Поднимает глаза. Пересохшие губы выталкивают слова:

— Наверно, это не такая любовь, как… Как твоя.

К небу взлетают искры, одна из них падает Ольке на руку — мгновенный укол боли. Олька даже не вздрагивает. В глазах мертвой девочки крошечными огоньками блестят слезы.

— Тогда это не любовь.

— Нет. Не любовь.

Почему-то от этого признания становится легче. Олька потирает обожженную руку, отводит глаза. Простыми короткими словами завершает рассказ.

— Чего ты хочешь? Какое твое самое сильное желание, такое, что важнее всего мира, самой жизни?

Олька знает ответ, знает, что для нее важнее всего мира. Не знает только, что значит — важнее самой жизни. Ведь она и хочет всего-то — жить! Вот ее желание, и оно важнее всего мира, важнее этой дурацкой любви, будь она неладна, важнее…

Она не надеялась, не мечтала о чуде. Приехала в горы — умирать. Незнакомый проводник походя заразил ее надеждой, и ради этой надежды Олька бродила в горах так долго, что потеряла счет дням, отчаялась, ослабла, немного свихнулась — и вдруг нашла. Чудо свершилось, посрамив всех скептиков мира, осталось протянуть руку, чтобы взять. Свое спасение, свою жизнь. Из груди рвется крик, стон, хрип, он слишком сильный, надежда слишком страшна, Олька не может сказать это вслух…

Она говорит:

— А ты? Можно мне узнать твою историю? Ведь мою ты теперь знаешь.

Девочка вздрагивает от неожиданности. Ольку пробивает мгновенным испугом: она все испортила! Но девочка улыбается:

— Меня еще никто об этом не спрашивал!

— Я спрашиваю. Я знаю… мне говорили, что ты ждала кого-то в этой пещере, а он не пришел. И ты ждала, и отказалась возвращаться домой. Пока не… умерла. Это правда?

— Почему — ждала? Я и сейчас его жду. И всегда буду.

От этих слов, таких спокойных и будничных, пробирает ужасом.

— Но ведь он… он не пришел?

— Он не смог, — спокойно объясняет девочка. — Погиб. Я тогда этого не знала.

— Но ты могла уйти? Вернуться домой? И осталась бы жить?

— Осталась бы, да.

— И ты… сама выбрала это? Ждать, пока не умрешь? Почему?

Девочка уже знакомо пожимает одним плечом.

— Я его люблю. Когда любишь, ждешь сколько угодно, даже после смерти.

— Я не понимаю! Если бы ты вернулась домой, и он бы потом все-таки пришел, а тебя нет. Разве бы он не понял? Разве он не мог потом найти тебя дома?! Если уж он так тебя любил! Зачем, зачем такая дурацкая жертва?! Думаешь, он хотел бы, чтобы ты… вот так…

Олька соображает, что кричит на девочку, кричит и машет руками, а та смотрит и кутается в одеяло — древняя, мертвая, юная, заплаканная, настоящая…

— Прости, меня, пожалуйста, прости, прости, — шепчет Олька. — Я сама не знаю, что на меня нашло. Прости за мои слова!

Вытирает слезы рукавом, повторяет:

— Прости…

— Если бы я вернулась… Если бы пришла в деревню, а потом он пришел бы за мной, они бы его убили. Они за ним охотились… долго. Я не могла вернуться домой.

— Прости меня…

— Ты меня не обидела. Я рада, что ты спросила. Ты добрая. Ко мне всякие люди приходят. Я должна выполнить одно желание, если оно настоящее, важнее всего мира и жизни. Так получается, когда умираешь, не выполнив свое — становишься духом и исполняешь чужие. Такое правило, и неважно, что приходят не все хорошие, все равно приходится исполнять. А твое я выполню с радостью.

Олька сглатывает застывшие в горле слезы. Закрывает глаза, но все равно видит худенькое треугольное личико под шапкой растрепанных светлых волос. «Когда любишь, ждешь сколько угодно, даже после смерти». Каждый день. Каждую ночь. Пятьсот лет или даже тысячу…

Так, не открывая глаз, спрашивает:

— Ты все что угодно можешь выполнить? Любое желание? Если оно настоящее и важнее всего вот этого, да?

— Да.

— Только одно или можешь больше?

— Одно. Самое-самое…

— Хоть о чем, о будущем… о прошлом тоже?

— Хоть о чем.

Только теперь Олька открывает глаза и смотрит девочке в лицо. Говорит отчетливо, как будто все решила заранее:

— Я хочу, чтобы прошлое изменилось. Чтобы ты не умерла здесь. Чтобы тот, кого ты ждешь, не погиб, а вернулся за тобой. Чтобы… чтобы вы были счастливы. Это мое самое сильное желание, оно для меня важнее всего мира и важнее жизни. Клянусь.

Тишина. Звезды над головами. Жизнерадостный треск костра. Долго-долго Олька и мертвая девочка смотрят друг другу в глаза.

* * *

Утро.

Капли дождя на лице будят Ольку. Она лежит в спальнике под козырьком скалы. Рядом темнеет провал пещеры, и перед ним — черные, остывшие угли костра.

Она не хочет заходить в пещеру, проверять, на месте ли кости. Боится оскорбить чудо недоверием. Да и — какая разница? Если костей нет, разве это что-то докажет? А если они там — опровергнет?

Завтракать нечем, оставаться здесь незачем. Скатав отсыревший спальник и уложив его в рюкзак, Олька ковыляет обратно — искать дорогу вниз.

* * *

День.

— Олька. Ты…

Олька поднимает глаза, но всё еще держит губами трубочку. Большой стакан колы и целая тарелка вреднющей в мире картошки-фри — она совсем перестала соблюдать диету.

Машка. Бывшая лучшая подруга. Та самая, на чьей свадьбе Олька так и не стала свидетельницей. Интересно, кем ее заменили в последний момент?

А, ладно. Неинтересно, вообще-то.

На Машке джинсовый комбинезон с лямками, как специально придуманный, чтобы подчеркивать беременный живот. А живот и так — ого-го, и как она, интересно, с ним двигается? Тяжело ведь! Вон как она стоит — в раскорячку, одной рукой опирается на спинку стула, другой придерживает живот и смотрит так, будто вот-вот разревется.

— Правда ты…

— А ты, что ли, думала, не приду?

Олька отставляет стакан и засовывает в рот ломтик картошки. Она не так уверена в себе, как притворяется. С вечера, как получила Машкино сообщение, не находила себе места. Потому и пришла на полчаса раньше — посидеть одной, собрать в кучу мысли. Но картошка с колой начисто отбили охоту переживать. Божечки, до чего же это вкусно, и как она могла забыть?! Ведь когда-то это было их любимое с Машкой место. Сколько тонн этой картошки они сожрали со старших классов? Кто-то даже говорил, что от неправильной еды Олька и заработала рак.

— Я, — Машка все-таки всхлипывает и по-слоновьи грохается на стул. Тот с честью выносит испытание. — Я когда увидела тебя в сети… думала, страницу взломали или мама… думала… Оль…

 Она ревет, всхлипывает и размазывает по лицу тушь. На них смотрят — к счастью, в это время здесь почти пусто. Олька осторожно тянется через стол к ее руке:

 — Эй… Я ведь тут! Ну Маш.

Раньше чуть что обнимались, но сейчас неловко — из-за Машкиного огромного живота, из-за всего, чего между ними не было в эти месяцы. Олька не держит обиды, нет. Она все понимает. Но обнимать бывшую подругу ей не хочется.

— Я такая дура! — всхлипывает Машка. — Такая глупая дура! Оль, ты… ты прости меня.

— Ну хватит, а? Ведь все же хорошо. Давай… расскажи лучше, как ты. Скоро маленький будет, да? Или маленькая? Как назовешь, решила наконец?

И тут Машка принимается реветь по-настоящему, в голос, подвывая и раскачиваясь на стуле. К ним кидаются с разных сторон — кассир и еще какие-то люди. Олька вскакивает, машет на них руками — уйдите! Обнимает-таки ревущую Машку за плечи.

 — Принести воды? — шепчет ей в ухо кассир.

Олька кивает, и парень бежит обратно к стойке. Олька неловко гладит короткие Машкины волосы.

— Что случилось, Маш? Расскажи!

— Я от… отказала-алась ее уб… убива-ать! Все-ех послала! Олька, я не-е… не смогла! Я… Я так уста-ала!

Олька берет протянутый стакан, благодарно кивает кассиру. Почти силой вливает воду в Машку. Та шумно глотает, всхлипывает:

— Спасибо…

— Расскажешь все по порядку? С ребенком что-то, да? Маш, ты только не плачь больше, нельзя тебе плакать, ну!

— Гыы… — у той выходит что-то среднее между смехом и всхлипом. — Я два месяца уже реву-у… А ты — нельзя плакать!

— Так. Если прямо щас мне всё не расскажешь, я вылью эту колу тебе на башку! Поняла?!

— Си… синдром Дауна-а… И порок сердца, и какая-то киста еще… Это все в комплекте идет, сказали-и-и… Они меня заставляли… искусственные роды, Оль! Я от… отказалась! Мне страшно-о… Но я… я не могу!

Олька сидит на столе, обеими руками гладит Машкину голову. Та уткнулась ей в колено, на джинсах растекается мокрое пятно слез.

Хорошие в этой пиццерии столы, крепкие, не пластик. И работники хорошие, понимающие. Другие бы давно их выпнули. А эти — ничего, собрались за стойкой аж втроем, смотрят. И посетители, все шесть, забыли про еду и смотрят, вот же бесплатный цирк!

— Маш. Давай пройдемся, а? Или ты есть хочешь?

— Не… не хочу…

— Пошли!

Олька крепко держит Машкину руку. Идут по набережной, мимо скамеек и фонтанов, отключенных уже, хотя погода сегодня совсем как летом. Мимо сдутых батутов и неработающих каруселей, мимо старушки, кидающей семечки стае нахальных серых голубей.

Машка говорит и говорит — как будто все эти месяцы ждала этой возможности. Про врачей и бесконечные обследования, и как профессор с белой бородой кричал на нее в кабинете, как называл дурой безответственной, как на нее кричала свекровь, и муж с тех пор едва разговаривает, как трудно и страшно ей одной против всего мира, и не с кем поговорить, и как она всё равно больше всего на свете любит свою маленькую… В этом месте Машка опять срывается в рыдания.

Олька усаживает ее на скамейку, садится рядом. Обнимает огромную, как воздушный шар, талию. В груди поднимается ветер, знакомый суровый ветер алтайских гор. Он ревет, завывает в ушах, рвется из горла словами, удержать их нет никакой возможности. Губы сами собой исторгают звуки:

— Скажи, какое твое самое большое желание?

Машка удивленно замолкает. Потом шепчет:

— Чтобы она родилась здоровой…

— Ты хочешь этого больше всего на свете?

— Да, конечно! Почему ты спрашиваешь?

— Это для тебя важнее всего мира и самой жизни?

— ДА!

— Хорошо. Сбудется.

Ветер стихает, Олька остается пустой, как сдутый шарик. Ее трясет, но времени приходить в себя нет — у Машки огромные, черные от ужаса и надежды глаза. Олька шутливо толкает подругу в бок:

— Все будет хорошо, Маш. Верь мне. Не спрашивай, откуда я знаю. Твоя дочка родится здоровой. Вот увидишь. Можешь плюнуть этому профессору прямо в очки.

Машка отодвигается и смотрит ей в лицо. Долго, очень долго. Молчит. Слезы медленно сохнут на покрытом разводами туши лице.

Олька не отводит взгляда.

— Я знаю, — шепчет она наконец. — Просто поверь, Маш… Я это точно знаю…

* * *

Вечер.

— Что это было, Олька? Что ты наделала? Что ты, мать твою, творишь?!

Она кричит на свое отражение, стоя в обшарпанной ванной своей временной квартиры. Квартиры, которую сняла, вернувшись с Алтая, самую дешевую, какую нашла, чтобы не жить — доживать. И вот на фоне облезлых грязно-зеленых с желтыми потеками стен, в надтреснутом зеркале — ее отражение в пушистом белом полотенце. Ее лицо, и даже сейчас, с ошалевшим взглядом и разинутым в крике ртом видно, как округлились за два месяца щеки. Еще бы — жрет все подряд, забив на медицинские диеты, на таблетки, на обследования…

— Что ты, твою мать, творишь?!

Нет, она не врала. Говоря с Машей, была не то что уверена — была как летящая в цель пуля, как приемник, транслирующий передачу. Ни вопросов, ни сомнений. И таким же тупым приемником вернулась домой, улыбалась, напевала что-то, счастливая. Наелась купленного по дороге мороженого и залезла под душ.

И только теперь, на выходе из душа, ее отпустило. Разом нахлынуло все. Как она вдруг потеряла рассудок, как делала и говорила такое, что не объяснить и не простить, ведь Машка… она же поверила, мать твою, поверила!

— Это не я, — шепчет Олька. — Это не могла быть я! Я себя не контролировала!

Обнимает себя за плечи, отражение расплывается от слез. Зажмуривается и стоит так долго-долго, пока дрожь не отступает. Затем открывает глаза и на долю секунды видит за спиной своего отражения еще одно. Худенькую светловолосую фигурку в старом одеяле на плечах. Видит ободряющую улыбку мертвой девочки, и вместо того, чтобы испугаться, успокаивается. Истерика отпускает так же внезапно, как началась.

В самом деле — чем ее еще напугаешь?

— Но как это понимать? Как?

«Я должна выполнить одно желание, если оно настоящее, важнее всего мира и жизни. Так получается, когда умираешь, не выполнив свое, — становишься духом и исполняешь чужие. Такое правило…» — шепчет в ушах то ли голос, то ли воспоминание.

— Но я не умерла! — кричит Олька. — Я не умерла, я… я здорова!

Полотенце падает на пол. Олька смотрит на себя, по-настоящему смотрит, впервые за эти месяцы. Мягкие покатые плечи, грудь, слишком большая для истощенного болезнью тела… впрочем, уже нет. Оно больше не кажется истощенным, даже ребер не видно. Кажется, она начала толстеть. Кажется, ей пора на диету…

Олька проводит руками по телу, от плеч до бедер. Когда она в последний раз ощущала боль и тошноту? Она смотрит на себя, прикасается к себе. Дергает отросшие мокрые волосы — они кудрявые, иначе уже скрыли бы уши.

— Я здорова… Но ведь ты сказала: одно желание, и я отдала свое — тебе! Спасибо тебе, спасибо, спасибо.

Зажмуривается, пытается уловить внутри себя отклик. Голос девочки. Почувствовать ветер…

И ветер приходит, шумит в ушах, течет по венам ледяным огнем.

* * *

Ночь.

Темные улицы с погасшими огнями домов, разбитые фонари, редкие тусклые вывески. Паршивый район, чтобы в нем жить, а умирать она больше не собирается. Олька идет медленно. Ветер в ушах выгнал ее из дому, но теперь стих, и она просто идет, дышит и ждет, сама не зная чего. Медленно втягивает воздух, так медленно, что успевает распробовать все его вкусы: мокрый асфальт, тающий привкус первого короткого снега, долетевшую из чьих-то окон жареную картошку с луком, и табачный дым, и бензиновые выхлопы автомобилей, и свежесть близкой реки. Выдыхает и вдыхает снова.

Слушает: откуда-то долетает музыка, откуда-то — звук семейного скандала, визгливый женский крик и глухой, угрожающий мужской бас. Ускоряет шаги и вдруг слышит всхлипы. Плачет ребенок, но не так, как ревут от каприза или чтобы добиться чего-нибудь от взрослых, — тихий, измученный всхлип отчаявшегося маленького человека. Олька вздрагивает и сворачивает на звук. В дыру в заборе неработающего черт знает сколько детского сада.

Плохое место. Здесь давно не играют дети. Городские власти никак не могут решить судьбу аварийного здания, а тем временем полуразрушенные веранды и старые качели стали приютом местных алкашей. Говорят, в здании ночуют бездомные. Ни один взрослый в здравом уме не сунется сюда ночью, но Олька протискивается в дыру в заборе, проходит немного по тропе и видит его — маленькую фигурку в широкой не по размеру куртке.

При ее появлении он не вздрагивает и не престает плакать. Мальчишка, лет семь или восемь на вид. Один. Олька осторожно подходит ближе, озираясь, но вокруг, похоже, никого.

— Эй. Что случилось?

И сразу, с горестным всхлипом:

— Малыш потерялся!

Олька не успевает ничего сообразить, а рука уже тянется к телефону: звонок в полицию, розыски пропавшего младенца… цепляясь за остатки здравого смысла, всё же уточняет:

— А Малыш — это…

— Кот! — отвечает мальчишка и принимается реветь громче.

— Тише, тише! Объясни получше. Где он потерялся?

— Из ок… окна выпал! А папа сказал, не пойдет искать этого пи… пидо… И меня не пустит! А я…

— А ты сам пошел искать? А мама… — Олька вздрагивает от собственной глупости, но мальчик объясняет:

— А мама в командировке!

— Так, — ситуация теперь кажется ясной. — И ты пошел сам искать кота? И давно ты уже ходишь один? Тебя папа, наверно, ищет!

— Не-е, — всхлипывает мальчишка. — Он пи… яный. Я ждал, пока он зас… нет.

— Еще лучше! Далеко до твоего дома?

Мальчик со всхлипом кивает туда, откуда Олька только что пришла:

— Там.

Олька решительно берет его за руку:

— Пошли! Здесь очень много плохих людей, понимаешь? Нельзя же… — но мальчишка отзывается таким ревом, что она замокает, не договорив. — Ну тише, тише! Слушай, давай поищем вместе твоего кота?

— Да-ва-ай! — теперь уже он цепляется за Олькину руку. — Я без него домой не пойду!

— Очень его любишь, да?

— Бо… больше всего на свете!

Олька замирает. Сердце больно стучит у самого горла. Да что ж ты будешь делать…

Ветер воет у нее в ушах, и собственный, чужой, неподвластный ей самой голос спрашивает:

— Больше всего на свете хочешь его найти?

— Да! — ревет мальчишка.

— Идем.

Не выпуская его руки, Олька возвращается к дыре в заборе.

— Жди здесь.

Оставив мальчика, идет вдоль забора наугад, в темные мокрые кусты, десять шагов, двадцать. Если… если это все правда, ей совершенно неважно, где искать.

Она садится на корточки, протягивает руки:

— Малыш…

И к раскрытой ладони с тихим мявом прижимается ушастая голова.

19.12.2023

Сообщение Важнее мира и жизни появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Приемка

В медицинском заключении краем глаза мне удалось ухватить: «О попытке прыгнуть с моста говорит с улыбкой, индифферентно. Критики нет». Поэтому, говоря о попытке прыгнуть с моста, я делаю скорбное лицо и прибавляю: «Это было большой ошибкой».

Согнувшись в три погибели, чтобы не стукнуться головой о потолок, я с двумя увесистыми пакетами вслед за врачом вылезаю из машины скорой помощи навстречу зданию, внешние признаки которого мне не удается установить из-за темноты. В мертвенно-бело освещенном холле чисто, как в операционной, и мои успевшие изгваздаться в первом октябрьском снегу кроссовки оставляют на пути к металлическим сиденьям позорную дорожку. Врач размашисто здоровается с чего-то ожидающими коллегами, его спутница с папкой торопливо шмыгает в уголок, я занимаю место возле огромного санитара с детским лицом.

В пяти шагах от меня — стойка с антисептиком. Я уверенно направляюсь к ней: раз, два, три, сзади меня обхватывают грубые сильные руки, тянут назад, сбивают с ног.

— Присядь.

Взглядом прошу помощи у в машине казавшегося мне добродушным врача скорой помощи.

— Мне руки обработать…

— Присядь. Тут такие правила.

Огромный санитар — безмятежное лицо десятилетки — равнодушно плюхается на прежнее место.

Сволочь. Сволочь. Ничтожество. Слезные мешки неумолимо наполняются жидкостью. Мразь. Будь ты проклят до седьмого колена. Жидкость стремительно стекает по щекам. Перестань. Прекрати немедленно, дрянь. На насекомых не обижаются. Жидкость на белоснежной плитке скапливается в две лужицы. Гнида. Чтоб у тебя первичные половые признаки на лбу выросли. Тварь…

Закончившая шуршать историей болезни медсестра выкрикивает в открытую дверь мою фамилию. Молодой прыщавый дежурный врач смотрит испытующе-приветливо-участливо, делает вид, что не замечает моих слез.

— Расскажите, что случилось, как попали в больницу?

Я в сотый раз воспроизвожу историю попытки прыгнуть с моста, не забывая прибавить рефрен о большой ошибке.

— Я смотрю, вы две недели пролежали в другой больнице. Проведете у нас выходные, в понедельник поговорите с врачом, во вторник домой.

Я знаю, что он врет.

Санитар берет меня под руку. Я бросаю на него взгляд, способный испепелить лабораторную крысу.

— Не трогайте меня!

— Я обязан придерживать пациента.

Меня ведут по коридору в соседний кабинет. Врачи скорой помощи и последний глоток недолгой свободы остаются позади. Пожилая санитарка выглядит не приветливее своего вечно юного коллеги.

— Вставай на весы. Шестьдесят пять.

— Можно взять в отделение книги, штаны и теплую кофту?

— Одежду тебе выдадут. Книги — не положено.

Поток слез возобновляется с удвоенной силой.

— Ладно, возьми одну.

— М-мне ту, что потолще, п-пожалуйста…

Санитарка вытаскивает из пакета «Сходство» Таны Френч. Дня на три хватит.

В следующем помещении — кафельные стены, кафельный пол, одинокая ванна по центру и всё тот же огромный младенец-санитар.

— Раздевайтесь. Когда мылись?

— Вчера вечером.

— А по́том нормально так попахиваешь.

В который раз я отмечаю странную манеру санитаров перескакивать с «ты» на «вы» и обратно, как будто они иногда вспоминают о человеческом достоинстве пациентов.

Заходит врач. Разглядывает меня, как редкий экспонат кунсткамеры, что-то черкает в блокноте.

— Тэк-с… На предплечьях шрамы от порезов и ожогов… Сигареты? На бедрах шрамы от порезов, следы самоповреждения на лице. Повернитесь спиной.

Меня трясет так, будто я жду неминуемого выстрела в спину. Никогда еще мне не приходилось настолько остро ощущать собственную уязвимость.

— Чего плачем? — врач наконец перестает делать вид, что ничего не замечает.

— Не разрешили взять теплую к-ко-о-фту…

— Вам всё дадут. У нас нельзя в своей одежде. Такие правила.

Врач выходит. Да, это было большой ошибкой. Шрамы от порезов и следы самоповреждения на лице, ожоги и прыжок с моста. Ошибки, которые навсегда на мне. Ошибки, которые привели меня сюда, благодаря которым я стою голышом посреди кафеля и подчиняюсь приказам дуболома-санитара с пухлым ртом и глазами-васильками.

— Садись в ванну, промывай голову, подмышки и пах. Холодная?

— Не-а, нормальная, — выдавливаю я сквозь слезы и бьющие по голове струи слишком горячей воды. Мне не хочется разговаривать с санитаром, и я терплю.

— Ну вот. Вылезай аккуратно, вытирайся, надевай тапочки, — подает мне маленькое полотенце, напоминающее кухонное, и бросает «тапочки» на пару размеров больше моего.

— Одевайтесь.

Передо мной на банкетке — безразмерная рубашка неопределенного цвета, застиранный до того же цвета халат, носки до колена и синие спортивные штаны с лампасами, без резинки. На мне они сидят парусом в страну убожества духа и мысли.

— Галоши, — синие, внутри черные и слегка свалявшиеся, с трудом удерживаются на ногах.

Откуда ни возьмись появляется второй санитар среднеазиатского происхождения, старый или выглядящий намного старше своего возраста, почти совсем лысый, посверкивающий металлическими коронками. На меня накидывают некое подобие тулупа со сломанной молнией («застёгивайся на кнопки»). Ангелами-хранителями санитары берут меня под руки и более-менее бережно выводят на улицу. Поскользнувшись на лестнице между четвертым и пятым этажами соседнего корпуса, я испытываю искреннюю благодарность. На руках возьмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою.

Передо мной распахиваются двери отделения. Я улыбаюсь и желаю вышедшему навстречу медбрату доброго вечера. Я больше не могу сдерживать рыдания. Это было большой ошибкой.

День

День в дурке начинается в семь тридцать с удара по глазам беспощадно белым светом. Проворочавшись на жестком матрасе минут двадцать, я встаю, нашариваю казенные розовые оверсайз-тапки и сонно ковыляю в туалет. Первый заход — снова нет бумаги, приходится возвращаться за своим рулоном. Второй — поссать, умыться (мыла в дозаторе пока предостаточно), выдавить вылезшие за ночь, как грибы после дождя, прыщи (дурная привычка, санитарки ворчат, заставая меня за этим занятием). Вернуться в палату, вытереть лицо полотенцем (я не беру его в туалет, боюсь уронить в унитаз). Третий заход — почистить зубы (ярко-желтая щетка радует привыкшие к оттенкам белого глаза, апельсиновая паста вкусно холодит обложенный за ночь язык), наблюдая из окон умывальника динамику включения света в окошках вольного дома через дорогу.

Слегка посвежев после водных процедур, я с предельной аккуратностью заправляю постель (разровнять простыню, чтобы ни одной складочки; одеяло одинаково свисает с обеих сторон кровати; покрывало охватывает всю площадь одеяла; две подушки закрывают изголовье, куда покрывало не дотянулось). Беру с тумбочки стаканчик (психушечный zero-waste), шлепаю к кулеру, лихо опрокидываю два. Наступает тягучее время безделья: до завтрака минимум полчаса, максимум полтора. Раз двадцать прошатавшись по коридору от поста до туалета и обратно, пытаюсь читать «Замок» Кафки, загадочным образом очутившийся в микробиблиотеке комнаты отдыха среди почти полного собрания Донцовой и тоненьких православных книжек на все случаи многострадальной жизни. «Значит, все-таки случилось то, что можно было предвидеть, но нельзя было предотвратить». Можно ли было предотвратить мое непредвиденное попадание в дурку?

— Девочки, диета, рассаживаемся! — звучит сигнал к завтраку. Нужно успеть в столовку, пока диабетики занимают специально отведенные им места. В прямом смысле роняя тапки, я почти бегу (совсем бежать нельзя — непременно заругает случайно встретившаяся медсестра) к заставленному столами расширению коридора. На тридцать человек всего пять столов по четыре стула. Хищной птицей нацеливаюсь на ближайшее ко мне место.

— Седьмая-восьмая, садимся!

Я устремляюсь к «своему» месту, но меня опережает Гертруда (вообще-то ее зовут Светлана, но Ксюша уверена, что она выглядит, как Гертруда, — высокая, худая и жилистая. Я думаю, что Гертруда — это мощная воительница вроде Брунгильды, но с Ксюшей не спорю. Гертруда всегда выигрывает сражения за пульт от телека и, торжествуя, включает ментовские перестрелки по пятому каналу).

Минут через пять кто-то встает из-за стола, и на этот раз я успеваю занять место. Санитарка ставит на стол мой завтрак: щедро положенную треть тарелки манной каши, масло в пластиковой упаковке, по ломтику белого и черного хлеба, кусок сыра, полкружки чая. Я откладываю хлеб в корзинку посередине стола, крошу сыр в чуть теплую манку, туда же выдавливаю масло. Через пару минут тарелка опустошена. Я в два глотка выхлебываю холодный чай, возвращаюсь в палату и заваливаюсь на кровать. В дверной проем въезжает гремящая тележка — раздача лекарств.

— Семь таблеток сожрала, — хвастаюсь Ксюше.

— Трээш!

Теперь ждем обхода. Наша восьмая палата последняя в очереди. Врачи в ослепительно белых (белее стен и отдраенных в генеральную уборку унитазов) халатах заходят торжественно, за ними гуськом, как цыплята за курицей, появляются ординаторы. Процессия останавливается возле каждой кровати, спрашивает о жалобах.

— Как спала?

— Прерывисто. И раннее пробуждение, — за три недели в психушке я выучила всю терминологию, описывающую мое довольно плачевное, но с хорошим прогнозом состояние. Белые халаты уходят, и я облегченно принимаю горизонтальное положение. Заходит Ксюша, садится рядом. Я достаю из тумбочки карандаши и разрезанные надвое листы акварельной бумаги, опасливо сую под подушку точилку. Мы рисуем в относительной тишине, пока санитарка не выгоняет всех из палаты для уборки.

До обеда где-то два часа. Я снова берусь за поднадоевшего Кафку, Ксюша углубляется в «Миры Роберта Хайнлайна». Потом мы долго ходим туда-сюда по коридору, «растрясаем жиры», постоянно уступая дорогу персоналу и получая от него предупреждения за слишком быструю ходьбу: «Вы не на улице, а в отделении».

Вот и обед — полная тарелка горохового супа, плов, облепиховый кисель. Я наконец-то успеваю занять место в первую смену. Ксюша перекладывает в свою тарелку мой плов: веганить в дурке у меня не получается, но я решительно отказываюсь от мяса, рыбы и вечерних йогуртов.

Прогремела тележка с таблами. На посту — щелчок-щелчок-щелчок — вырубают свет в палатах, и я не успеваю прочесть последнюю, двадцать пятую главу «Замка». Тихий час. На посту громко смеются медсестры. Во второй палате истязаемая санитарами бабка орет: «Сергеей Шойгуу! Звóнит тебе Нина Петровна!» Утром Шойгу показывали в новостях: прилетел на Донбасс. Видать, сбился с курса на нашу психбольницу. Для разнообразия я каждые пятнадцать минут хожу попить водички и бегаю в туалет. В туалете без дверей, охая, восседают на унитазах бабки.

— Девочки, по-олдник! — ор из столовой; время — четыре. Оказывается, к самому концу тихого часа мне удалось уснуть.

На полдник сегодня бананы. Я уверенно сдираю шкурку, начиная с черного конца.

— Вау, ты так странно открываешь банан, — в голосе Ксюши сквозит удивление, граничащее с восхищением.

— Я всегда так открываю, а что такого? — в свою очередь удивляюсь я.

Ксюша пытается очистить банан моим способом. У нее выходит содрать только верхний слой шкурки. Я забираю у нее искалеченный плод и ловко исправляю ошибку.

— Держи. Учись, пока я жива.

— Девочки, кто на прогулку, собираемся! — санитарка оглашает список из шести фамилий: самые смирные и вызывающие доверие. Непонятно, как я осталась в их числе после эпизода с битьем головой об унитаз в знак бунта против отказа в выписке. Мы облачаемся в казенные тулупы и сапоги — мне удается шустро ухватить обувь по размеру. Сегодня нас ведет гулять хорошая санитарка — мы не идем в тесный дворик, а бродим по всей территории больницы. На экране у большой клумбы — спортивные соревнования среди сотрудников дурки. Завотделением лихо прыгает в мешке, астенически сложенные ординаторы тащат на носилках полненькую старшую медсестру. Ксюша на ушко сообщает санитарке, что хочет в туалет. Мы впотьмах бредем к нашему седьмому корпусу.

Я сразу иду мыть пропахшие больничными сапогами (смесь дезинфицирующего средства и пота) руки. В столовой накрывают ужин. Пшенная каша и запеканка с морковью — праздник живота. Теперь Ксюшина очередь делиться со мной едой: она на дух не переносит морковь.

Остается дождаться вечерних таблеток, а после кульминация больничного дня — звонки.

— Мне с сотового, — медсестра вытаскивает из коробки коричневый пакет с моей фамилией. Я быстро, пока она не засекла, отписываюсь подругам в телеграм-чатик, что у меня всё в порядке, и звоню маме.

— Как ты, птенчик? — до быстро привыкшего к вездесущему хамству сердца потихоньку доходит ее нежность.

— Нормально. Нарисовала три картинки. Читаю Кафку.

— А там нет чего-то другого почитать?

Выслушав немногочисленные семейные новости (Илья продал компьютер; папа починил полы в лавочке некой тети Нади), я звоню подруге. Она сидит на паре, но ради меня выходит из аудитории. Мы обсуждаем мои болячки и ее карьерные планы. Я остаюсь на посту последней, остальные уже позвонили. Медсестра подгоняет меня, и я поспешно кладу трубку.

— Девочки, на передачки! — еще один приятный эпизод долгого дня.

Спешу в комнату отдыха, достаю из пакета любимый хумус с хрустиками: «Ксюш, будешь хумус?» Я угощаю Ксюшу хумусом и протеиновым батончиком, она меня — вторым за день бананом и имбирным печеньем. Наверстав недоеденное за день, мы расходимся по палатам. Я наконец добиваю Кафку.

— Девочки, на йо-о-гурты!

Я не поднимаюсь с кровати: кислые «йогурты» мне не нравятся, да и надо все-таки держаться поближе к веганству. Начинаю новую картинку: из угла листа расходятся разноцветные полосы, из центра вырывается голубой круг.

Плафоны гаснут. Включается неугасимый ночник — при таком освещении с трудом, но можно читать. Чтобы защититься от света, я натягиваю на голову трусы, представляю хвойный воздух и заиндевевшие дорожки Лосиного острова, проваливаюсь в беспокойный прерывистый сон.

Лифтер Миша

Миша маленький, лысоватый, вечно небритый мужичок неопределенного возраста (ему смело можно дать от двадцати до сорока). У Миши глубоко посаженные внимательные карие глаза, аккуратный прямой нос, мягкий спокойный рот. Миша всегда одет в одну и ту же кофту (черно-серо-белая полоска, по бокам глаза зебры), черные спортивки и белые стеганые кроссовки с синими вставками.

С прямой спиной, с видом, исполненным чувства важности проделываемой работы, Миша распахивает двери лифта. Его движения плавны, машинальны, предельно профессиональны: ни один лишний мускул не дрогнет, пока он отводит две (зачем их столько?) двери в сторону, задвигает их обратно, сосредоточенно нажимает на нужную кнопку.

На приветствие Миша отвечает вежливым кивком и тихим мягким «здрсте» (не самое мягкое звукосочетание, но у некоторых людей все слова выходят мягкими, как выпавший за январскую ночь слой снега).

Пока едет лифт, Миша, опершись о стену и выгнув спину, внимательно осматривает стену противоположную. В Мишину смену на тумбочке никогда ничего не лежит. Миша не читает газет. Мишино лицо невозмутимо и полно достоинства. Он почесывает небритый подбородок, мыслями далекий от ударами вгрызающегося в этажи лифта и с лифтом слившийся. Миша — лоцман лифта, вошедшие смотрят на него с почтением.

Лифт тормозит. Миша отточенными танцевальными движениями (раз — открыть засов, два — отвести дверь, три — распахнуть вторую) выпускает пассажиров. На «спасибо» Миша неизменно реагирует чуть слышным «пжлста» (его голос слегка идет вверх, затем спускается вниз, сопровождая дружелюбный наклон головы).

Двери закрываются. Миша остается один в лифте.

* * *

С широко закрытыми глазами и гордо опущенной головой иду по коридору психиатрического отделения. От столовой до туалета — время падения с Крымского моста, от туалета до поста — срок действия антисуицидального соглашения. Со звоном в ушах и дрожью в руках — сто шагов туда и обратно в безрезультатной борьбе с желанием биться головой об унитаз, раз за разом — пост, туалет, столовая, буфет закрыт до обеда с кислой капустой или сладкой морковью, кровью наливаются глаза, чешется лицо, трясутся ноги, «боги-боги-девочке-здоровьица-боги» — взывает привязанная к стулу баба Нина, картина неизвестного душевнобольного на стене — мирные домики (напоминают Клее), томики Донцовой в шкафу комнаты отдыха, дыхание угнетено яростью или хлоркой, убивать, убивать, убивать. В столовой накрывают обед, в процедурном делают уколы хоть в левую, хоть в правую, хоть посередине. В синей тьме за окном затаилась воля, месяц невиданная, полузабытая, спрятанная за решетками и дверями без ручек, охраняемая санитарами и заборами, шторами задергиваемая на ночь с белым плафоном ночника, неугасимой лампадой нависающего над сонными узницами системы психиатрической помощи, в половине клинических случаев мучимых хронической бессонницей. Туда и обратно, мимо кучки пациенток у процедурного (очередь на волшебные уколы: забудешь родимый дом, кого любил, разлюбишь), мимо ментов с пятого канала и гламурных подонков с МУЗ-ТВ, мимо непрекращающейся ссоры из-за пульта от телека, мимо громких в тихий час санитаров, жестких кроватей, халатов, тулупов, казенных трусов и сапог, ароматов толчка и духов врачей, горохового супа и овсяной каши. Наши желудки отвыкли от жареного, наши ноги отвыкли от улицы, наши лица отвыкли от зеркала.

<…>

Сорок шагов — двадцать секунд. Пост — туалет. Удар. С разбитой башкой и счастливой улыбкой вяжет меня санитар.

* * *

В туалете психиатрического отделения нет дверей, а также бумаги и мыла. Воздух насыщен хлоркой и смрадом от бака с отходами класса «А». Чинный ряд унитазов отражает мертвый свет ламп. Зарешеченное окно защищает от меня волю. Я бьюсь башкой о бачок, не замечая боли.

В столовой психиатрического отделения нет ножей и вилок. Двадцать мест на тридцать пять человек. Суп гороховый, борщ вегетарианский. Капуста квашеная и морская. Каша овсяная, манная, геркулесовая, пшенная, кукурузная. Грузная санитарка накрывает на стол. Чай — треть кружки, ломтик хлеба. После сытного обеда полагаются таблетки. Шум тележки, горсть в ладони. Запивай — и тихий час.

На дверях психиатрического отделения нет ручек. Специальный ключ открывает пост, процедурный, буфет, ординаторскую, комнату отдыха. Ключ — привилегия персонала. Я украла его в одном из нейролептических снов.

В комнате отдыха психиатрического отделения — полное собрание Донцовой, Горький, Кафка, молитвословы. В коридоре кричат мою фамилию. Здравствуй, мама. Всё в порядке. Мне давно уже не гадки те привязанные бабки, ор усталых санитаров, вездесущий дух мочи.

В процедурном кабинете психиатрического отделения мне каждый вечер ставят уколы. Медсестра виртуозно находит неисследованные места. Наверное, тяжело ей видеть жопы вместо лиц. Меня мучают хронические боли в области ягодиц.

19.12.2023

Сообщение Дурдомская тетрадь появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Лист бумаги на столе мало-помалу покрывался таинственными знаками. Синие граффити похожи были на идиотские переводнушки, популярные когда-то у школьников, и почему-то я вспомнил, как мы познакомились с Таней: я увидел на ее плече страшного синего дракона, пожирающего земной шар, и спросил, что это может означать? «Конец света, — серьезно ответила она. — Скоро всё кончится, а мы так ничего и не успеем».

Развинтив наконец ручку, я попробовал успокоиться.

Какой еще конец света, думал я. Просто очередная гнусная подстава от начальства. И опять в мое дежурство.

Рабочий телефон молчал. Но сводки из Москвы продолжали приходить, и в углу правого монитора по-прежнему мигали угрожающие символы. Пока что информацию не удавалось обработать ни в одной прогнозной программе — ни в GIS Meteo, ни в UniMAS.

Последние данные были неприятными. Силовые линии магнитных полей словно взбесились. Интересные вещи происходили с атмосферным давлением. Даже приливы сбились с графика. Ничего подобного не происходило за всю историю наблюдений.

Я скомкал испорченный лист и выбросил в корзинку.

Судя по ленте новостей, по городу уже ползли туманные слухи. Ждали штормового предупреждения, которого всё не было — разумеется, не было, потому что объявить его должен не кто иной, как я, синоптик Кирилл Латенко, отсюда, из регионального филиала Гидрометцентра. А я вместо этого раскачивался в кресле, ждал неизвестно чего и разрисовывал бумагу абстрактными узорами.

А еще пытался написать письмо своей девушке.

Мы решили расстаться накануне, но до сих пор обменивались никому не нужными упреками в мессенджере.

Я уже знал, как закончить: «Не прощаемся. Твой Кирилл». Или что-нибудь в этом роде.

Но отчего-то все никак не мог решиться.

«Ты здесь?» — пришло сразу два сообщения в закрытом чате. Приятели из Универа тоже сидели на дежурстве.

Вместо ответа я разослал им смайлики. Но они не успокоились.

Volos: увидимся в аду?

Gabrielsson: ппц, начальство уже на телефон не отвечает.

KirLat: че, все так плохо?

Volos: просто никак

Gabrielsson: слыхал про аномалии со временем?

KirLat: нет.

Gabrielsson: услышишь. со временем

Volos: нажми End + Enter, и настанет конец света. шутка. только что прислали

Gabrielsson: все смеются.

Вздохнув, я поднялся из-за стола. Выглянул в окно.

Малиновое зарево разливалось над северными новостройками: такое я видел однажды в экспедиции на Крайнем Севере. Закату полагалось быть несколько западнее; он там и был пару часов назад, был, но не закончился. Поляризованный воздух сделался цветным. Это зрелище завораживало.

На столе завибрировал телефон. Не отрывая взгляда от неба, я коснулся пальцем экрана.

— Кирюх, ты в окно смотришь? — кричал Вовчик Гаврилов. — Мурманск помнишь?

— Помню, — отозвался я. — Погоди. А что еще за аномалии со временем?

— В интернете люди жалуются. У кого часы механические, стрелки зависают. Может, намагнитились?

— Не знаю, — сказал я. — У меня кварцевые.

Северное сияние за окном вспыхнуло несколько раз и вдруг погасло, словно кто-то оборвал провод на новогодней гирлянде. Небо осталось черным, как чернила, и даже звезды (показалось мне со страху) куда-то пропали.

Мне было не по себе.

Странно, думал я. Меня же учили многим умным вещам. Я знаю, откуда приходят циклоны и как рождаются торнадо, я могу рассчитать энергию столкновения атмосферных фронтов, и я не выключаю телевизор в грозу, как моя бабка (а она в это время поминала, смущаясь, свою бабку и еще какого-то Илью-пророка). И я не верю в конец света. Ну, разве что в локальный blackout.

И все же я гляжу в темное небо, и мне страшно.

Что там Власов написал? Нажми End + Enter, и всё кончится?

Попробовать?

Я вздрогнул. Часы в углу экрана показывали 23:59.

«Я не боюсь, — подумал я почти вслух. — Смешно бояться клавиши End. Глупо бояться грозы. Просто я не хочу… отсылать Таньке письмо».

Подумав так, я для чего-то облизнул губы, задержал дыхание и мягко опустил пальцы на клавиатуру.

* * *

Солнечный свет ослепил меня на мгновение, и я прикрыл глаза ладонью. Впрочем, вокруг стояла тишина, разве что птички чирикали где-то поблизости.

Я осторожно взглянул из-под руки.

Оказывается, я сидел на поросшем травой откосе. Передо мной текла речка, а за ней громоздились высотные дома незнакомой архитектуры: каждое было похоже на длинную сверкающую кукурузину, и все они вместе тянулись к небу, и легкие облачка цеплялись за их вершины. «Нихрена себе», — пробормотал я.

Речка была мне знакома. Это был неширокий приток Невы, разделявшейся в этом месте на несколько островов, где располагаются парки и аттракционы.

Но кое-что изменилось.

На островах высились дома, и транспортный виадук на бетонных ножках по широкой дуге огибал эти кварталы. По магистрали сплошным потоком неслись разноцветные машины.

А воробьи скакали и верещали в кустах за моей спиной. Вокруг не видно было ни души. Солнце светило по-полуденному, и кучевые облачка равномерно ползли на северо-запад: легкий ветерок (ЮВВ, 4 м/c) не собирался меняться, обещая ясный день.

Если это и был сон, то я ничего не имел против.

Поднявшись на ноги, я отряхнул джинсы от приставших травинок. Это были странные джинсы (я даже не был уверен, что им все еще подходит это имя). Они довольно тесно облегали ноги, мало того: они изменялись на глазах, подстраиваясь точно по фигуре. Спортивные тапочки на моих ногах я тоже не знал, как назвать; пусть будут кроссовки, — подумал я, и они как-то сразу приняли завершенную форму. В общем, с окружающей реальностью всё было очень непросто.

Я сунул руку в карман. И вытащил… смартфон? Коммуникатор? Не знаю. Продукт новых технологий приятно ложился в ладонь и тоже как будто бы изменял форму. Я порадовался нескольким знакомым символам на экране, как турист, зашедший в чайна-таун, радуется надписи «кока-кола». Я тронул одну иконку. В ушах что-то пискнуло.

— Добрый день, Кирилл, — послышался в ушах бесстрастный голос.

— А какой сегодня день? — спросил я наудачу.

Сухая справка заставила меня призадуматься. Это был день… ну, одним словом, день, довольно важный для меня, и для моей девушки, той самой, которой я писал последнее письмо, да так и не закончил.

— Минуточку… а год? — спросил я. — Какой сейчас год?

Голос ответил.

Куда-то исчезло целых пятьдесят лет. Можно было верить или не верить, но вокруг и вправду было самое настоящее будущее.

Не зная, о чем еще спросить, я огляделся по сторонам. И тут мое сердце сжалось. Чуть тормознуло и застучало громче.

Там, за деревьями, я увидел знакомый домик с полосатым шаром на крыше и торчащие поодаль антенны с датчиками ветра. Это был наш старый метеоцентр.

В ту последнюю ночь я сидел в кабинете на верхнем этаже. А на крыше мы загорали с ребятами, когда нечем было заняться. И иногда с Таней, но без ребят. И даже белыми ночами, когда у нас бывали совместные дежурства.

И вот теперь я видел этот дом, и этот полосатый шарик, словно забытый кем-то здесь, посреди незнакомого нового мира.

Спустя минуту я стоял у изгороди. Ворота были заперты, вывески не было. Рано я радовался: здание выглядело оставленным, если не заброшенным вовсе. Асфальтовый дворик никто не подметал, вероятно, уже лет пять, а площадка для запуска аэростатов вся пошла трещинами. Пожухлые прошлогодние листья гнили на газоне. Я только теперь заметил, что громадный полосатый шар на крыше (когда-то набитый аппаратурой) порядком облез и проржавел.

— Вот как, — пробормотал я.

Делать здесь было нечего. Я двинулся прочь по пустынной дорожке туда, где высились довольно старые с виду многоэтажные дома — в наше время этот кондоминиум только начинали строить, и назывался он то ли «Альфа Хаус», то ли «Омега», то ли еще как-то, не помню. Оба эти названия настроили меня на какой-то философский лад. При этом я совершенно не понимал, что мне предпринять дальше.

На лавочке у фонтана сидела старуха. Такая, как все старухи. В мешковатых брюках и обвисшей голубой кофте. Все старухи становятся такими, думал я. В любые времена. Даже когда за спиной высится небоскреб из стекла и картона, и фонтан шумит, и хорошо одетые дети резвятся неподалеку.

В задумчивости я присел рядом.

— А не подскажете, — вежливо обратился я к старухе, — давно ли метеоцентр закрылся? Здесь ведь был метеоцентр, я помню.

Она повернулась ко мне, и в ее потухших глазах блеснуло что-то — слезы? Или просто проблеск мысли?

— Ты так странно говоришь, — произнесла старуха. — Так странно, как будто…

— Да вроде нормально говорю, — удивился я. — А что не так?

— Скажи еще что-нибудь, — попросила старуха. — Так говорили мои друзья когда-то. В молодости.

Я хлопал глазами. У нее были друзья? Ах, ну да, конечно. Пятьдесят лет назад ей было как мне теперь.

— Ну, я как бы даже не знаю, — пробормотал я, смутившись. — Я вообще-то узнать хотел про метеоцентр. Я там… ну, в общем… у меня там родственники работали.

— Метеоцентр, да, — проскрипела вдруг старуха. — Этот давно закрыт. Говорят, законсервирован. Он теперь не нужен. Никто никому не нужен.

Поднимаясь со скамейки, я старался не смотреть ей в глаза. На душе было тяжело, не знаю почему. Я все еще сжимал в руке гибкий смартфон: он еле слышно пискнул, напоминая о себе. «Домой», — сказал я тихо. Он назвал адрес; название улицы мне не говорило ни о чем. «Такси?» — бесстрастно предложил спикер. Я подтвердил запрос.

Желтый автомобиль притормозил рядом. Я взялся за ручку, и дверь отворилась. Водителя в автомобиле не было. Я даже не удивился. Оглянулся в последний раз и увидел, что старуха по-прежнему сидит на скамейке, глядя прямо перед собой.

Как обычно, скорость успокоила меня. Я прильнул к стеклу. Перемахнув через старый мост, автомобиль влетел на виадук и понесся на север. Минут через десять он съехал с магистрали на незнакомую мне улицу, притормозил и нырнул в подземный гараж.

Капсула лифта подняла меня на двадцать второй уровень. Волнуясь, я шел по пустынному коридору мимо бесконечного ряда дверей. Возле нужной двери навигатор пискнул.

Войдя внутрь, я слегка охренел. Оказалось, что у меня шикарная квартира-студия, с панорамным стеклом, хотя и без балкона (я не сразу догадался, что выпуклое окно во всю стену может уползать вверх, как прозрачная крыша автомобиля, и тогда вся комната превращается как будто бы в громадную открытую сцену). Здесь не было особенной мебели, и в шкафу не нашлось ни единой книжки, зато из окна открывался замечательный вид на залитый солнцем город. Окна небоскребов на том берегу Невы сияли и переливались всеми цветами радуги, а далеко на западе, за кольцевой магистралью и за зеленым массивом какого-то парка, расстилалось море — гораздо дальше, чем в наше время.

На зеркальном дисплее над столом уже давно мигал какой-то символ, похожий на крохотный дорожный знак «кирпич».

— Что еще им нужно? — спросил я вслух.

Экран засветился: система требовала авторизации пользователя. Подумав, я приложил к датчику свой новый смартфон. Как в старых американских фильмах, по экрану побежали строчки.

Теперь я знал, кто я.

Мое имя осталось прежним, фамилия тоже. К году рождения (как мне показалось, после некоторого раздумья) система прибавила полсотни лет. С объемной фотографии на меня смотрел я сам, подозрительно свежий, словно невидимые сенсоры только что отсканировали мое лицо.

У меня даже нашлась кое-какая биография. Школа, университет. Активизировав последнюю ссылку, я обнаружил, что учился довольно неплохо. Когда-то это было правдой. Я был далеко не худшим студентом на кафедре метеорологии и теории климата.

Кое-что было не таким приятным. О моей личной жизни досье молчало; ни семьи, ни детей, ни родных. Адрес регистрации был здешний. Более того, апартаменты в этом отеле были зарезервированы на мое имя не ранее, чем сегодня. А до этого я вроде как и не жил вовсе…

Что все это могло означать?

Время и вправду кончилось. Правильнее сказать, окончилось и началось сначала. Вот только моя миссия в этом новом времени была неясна даже мне самому. Что-то должно было случиться, и оставалось дождаться всплывающих подсказок.

Кажется, одну я уже получил.

Присев на краешек кровати, я вертел в руках персональную карточку. Последняя строчка моего досье нисколько не удивила меня. Там, где в анкетах этого странного будущего принято было писать профессию, у меня значилось всего одно слово: «синоптик». Также там был короткий адрес: ЦУП, южная развязка, Пулково.

И сегодня, ровно в четыре часа пополудни, мне надлежало приступить к работе.

*  *  *

Пройдя вдоль длинного высокого забора, я наконец отыскал вход. С любопытством рассмотрел вывеску. Нет, я вполне мог предполагать, что лет через пятьдесят люди откажутся от краткосрочных прогнозов погодных явлений и вплотную займутся регулярным менеджментом, как в наши дни управляют какими-нибудь транспортными потоками, — и все же название «Центр Управления Погодой» немного резало глаз. Зато напоминало что-то космическое.

Девушка в строгом деловом костюме уже шла мне навстречу. Она приветливо помахала мне рукой.

— Кирилл Латенко — это вы? — спросила она.

Я даже не успел ответить, как девушка сделала странную вещь: вытащила из кармашка тоненький смартфон, не слишком-то похожий на мой, и что-то шепнула, обращаясь к нему, а не ко мне.

Или всё же ко мне? «Здравствуйте, уважаемый новый сотрудник, — раздался в ушах приятный голос. — Меня зовут Лидия Клинских, я менеджер по персоналу. Позвольте провести для вас краткую презентацию и ввести в курс дела. Буквально через минуту вас подключат к единой базе данных Центра Управления Погодой, что позволит автоматически определить ваш участок ответственности. Напоминаем, что в ваши обязанности входит консультирование заказчика по вопросам приобретения расширенных погодных пакетов, а также постпродажный сервис и абонентское обслуживание. На протяжении испытательного срока вашим куратором будет опытный менеджер отдела продаж».

Я слушал эту ахинею, выпучив глаза. Взглянув на меня, девушка чуть заметно усмехнулась и остановила спикер:

— Вам что-то неясно, Кирилл Латенко? Вы будете работать в корпоративном отделе. Клиенты — юридические лица. Руководитель отдела — Макс Раевский. Какие-то вопросы?

Вживую она говорила не лучше, чем ее спикер. Как-то автоматически и с непривычной артикуляцией. Кажется, я начинал понимать, о чем толковала та старуха.

«Офисные зомби, — подумал я. — Да еще и погодой торгуют».

— Вас можно звать Лидой? — поинтересовался я у девушки. — Или обязательно Лидией?

Чуть нахмурившись, она все же ответила любезно:

— Все верно. Лида. Если нужно, выходите в личку… Кирилл.

«Ну, в личку — это я хотя бы понимаю, — подумал я. — Но как же тут всё запущено».

Макс Раевский оказался дорого одетым молодым человеком ненамного старше меня. Не знаю почему, он не был мне противен, хоть и стал моим начальником. Его манера вести себя отличалась от принятой здесь, и даже слишком отличалась. Он сразу перешел на «ты» (я удивился). Все же я немного адаптирую его речь, чтобы стало понятнее.

— В нашей науке, Кир, вообще все непросто, — говорил он, развалившись в кожаном кресле и поигрывая носком ботинка. — Я ведь изучал историю вопроса. Когда-то, лет пятьдесят назад, синоптики могли делать разве что прогнозы. Среднесрочные и краткосрочные. И еще готовили сводки погоды для общего пользования… онлайн-карты осадков. Шли на поводу у природы, как тогда говорили. Я не очень понимаю такое выражение, но это неважно.

Я кивнул. Мой новый босс и вправду интересовался историей. На стене у него была прикреплена большая фотография нашего старого центра, там, на набережной.

— Станция теперь законсервирована, — сказал Макс Раевский, проследив за моим взглядом. — Давно хотели снести, но военные пока не разрешают.

Я пожал плечами.

— Да, это было грустное время, — согласился Макс. — Чем тогда коллеги занимались? Шарики запускали. Дождь в сентябре предсказывали. Постоянно выпрашивали дополнительное финансирование. Что называется, деньги на ветер… зато теперь всё иначе, — он улыбнулся и снова помахал в воздухе ботинком. — Теперь погодный бизнес поставлен на широкую ногу. Мы принимаем заказы на разработку локальных климатических зон с посуточной тарификацией, а также продаем фьючерсы по разным направлениям. Если миллионер покупает землю, почему он не может купить и воздух? Конечно, это дорого и технически сложно, и доступно не каждому. Но кто сказал, — тут он важно поднял палец, — что будущее наступит для всех?

— Понятно, — пробормотал я.

— А теперь слушай: скоро у нас будет мегаконтракт. Теперь уже можно об этом говорить. Коллеги из московского ЦУПа уже продали пакеты до самой Твери, только у нас осталось несколько пятен, и вот на этой неделе мы их закроем. Закроем все пространство между Питером и Москвой — понимаешь? Идеальный климат над каждым поместьем. Оставшиеся участки стремительно дорожают. Это прорыв в торговле недвижимостью. Представляешь, какие будут сборы? — он выдержал театральную паузу. — На одной абонентской плате мы сделаем миллионы. Мы называем этот проект — «Золотой Дождь», хе-хе… Как говорят у нас в рекламном отделе: подставь корму попутному ветру.

Я деликатно посмеялся вместе с ним. И только теперь заметил, что на подставке его полукруглого монитора прилеплен веселенький стикер: «Метеоризм не лечится». Стоит ли говорить, что на моем мониторе, пятьдесят лет назад, красовалась такая же?

*  *  *

В последующие дни я втянулся в работу. Изучал новые программы (в этом не было ничего сложного). На небольшом коптере облетал окрестности, наблюдая за работой климатических установок.

Иногда по вечерам я запирался в своем номере и пытался отыскать в сети кого-нибудь из нашего чата (отчего-то мне казалось, что это вполне реально). Конечно, я не мог никого найти. И должен сказать, что день ото дня делал это все реже и реже. К тому же эта Лидия, менеджер по персоналу, в личке оказалась вовсе не такой отмороженной, какой представлялась при нашей первой встрече.

Иногда под утро мне снилась Таня. И мое последнее недописанное письмо. Во сне я прокручивал перед глазами строку за строкой, и мне казалось, что вот-вот я найду самые нужные слова — но все не находил. И просыпался с тяжелым сердцем.

Не помню, что мне снилось в тот день, когда рванули климатические установки. Может, что-то и снилось. Потому что, когда на стене завопил и замигал панорамный дисплей, в моей голове еще вертелись какие-то картинки, одна другой тревожнее. Я вскочил с постели и прочел несколько слов, горящих на темном экране огненными буквами (это был экономичный режим коротких сообщений).

«Red alert, — сообщала служба безопасности. — Красный уровень тревоги. Срочно вернитесь на рабочее место».

Последние обрывки сна разлетелись. Схватив со стола спикер, я назвал номер… ну да, Лидии Клинских. И лишь затем Макса Раевского, своего непосредственного начальника. «Что, что, — оборвал он мои вопросы. — П[…]ец всему, вот что. Катастрофа».

Спустившись в лифте (стекла в нем отчего-то запотели), я выбежал в холл и едва не упал, поскользнувшись на ступеньках. К счастью, желтый автомобиль уже ждал у подъезда. Навигатор включился, и мы понеслись в Пулково.

Была глубокая ночь, уже по-июльски темная, и окна многоэтажных домов оставались темными тоже, лишь кое-где за разноцветными шторами включились тревожные огни: здесь жили те, кому по роду службы полагалось быть в курсе. Или те, кто собирался на работу в утреннюю смену. Они еще не знали, что их работа никому не понадобится.

Потому что ледяной туман уже опускался на город. Если верить цифрам на дисплее, за бортом уже было минус семь при относительной влажности свыше девяноста. Зеленые листья деревьев покрывались инеем. В мертвенном свете фонарей плясали снежинки. Стекла такси обмерзали на глазах, и тогда невозмутимый компьютер включил отопление. На обледеневшей трассе машину заносило: чуть позже, оценив обстановку, система запустила управляемый полный привод.

На Садовой мы притормозили, и взволнованная Лида села рядом.

— Что случилось, Кир? — спросила она. — Что взорвалось? Я же в этом ничего не понимаю. И почему так холодно?

— Успокойся, — я взял ее за руку. — Все будет в порядке.

Мне не хотелось рассказывать ей обо всем. Да я и сам половины не понял. Я знал только, что сразу у нескольких климатических установок в одной цепи по каким-то причинам нарушилась герметичность. Управляющий сигнал со спутника был потерян, и вскоре после этого установки превысили расчетную мощность и одна за другой разлетелись на куски; при этом произошли гигантские и неконтролируемые выбросы реагента. Эффект был примерно таким же, как если выпустить из баллона жидкий азот. В результате состав атмосферы в верхних слоях резко изменился, и теперь это вредоносное облако постепенно оседало, вымораживая воздух на своем пути, и вот-вот должно было выпасть на землю в виде мокрого снега. Желтоватые снежинки летели, кружились и понемногу заметали трассу. Мне казалось, что я слышу, как они шипят под колесами, реагируя с водой и превращаясь в кислоту.

Я не стал говорить Лиде, что при взрыве установок погибло несколько десятков человек из числа обслуживающего персонала. Точнее сказать, они мгновенно растворились и превратились в пар.

Мороз крепчал. Желтая снежная крупа сыпалась на лобовое стекло, но щетки пока справлялись. Краем глаза я углядел на дисплее температуру окружающего воздуха. Минус пятнадцать.

Дверцы такси захлопнулись, и мы, спотыкаясь, бросились бежать вдоль забора к проходной. Лида дрожала от холода, и я обнял ее — и в таком виде мы показались в холле, где уже собрались все ребята, или почти все, за исключением Макса.

— Перенапряглись, — шепнул мне Борис, парень из технического отдела. — Подключили лишние мощности. А фидеры были заблокированы. Понял? Вот всё и рвануло.

Он был бледен. И говорил кратко и жестко, без мерзкого офисного сленга. Я вспомнил, что именно он вместе с бригадой технарей должен был с утра инспектировать те самые климат-установки. Ночная вахта так и не дождалась смены. А ведь могла и дождаться.

— У меня дочка болеет. Я не успел, — оправдывался теперь Борька, хотя никто и не думал его упрекать.

Люди расселись по диванам и креслам, столам и подоконникам (на пластиковых стеклах уже нарисовались небывалые сказочные узоры). Ждали начальства, и не было начальства. Наконец дверь отворилась, и вошел Макс Раевский, румяно-бледный с мороза и почему-то прятавший нос в модный шерстяной шарф.

— Уже нужны респираторы, — сообщил он вместо приветствия.

— Скоро скафандры будут нужны, — проговорил Борька мрачно. — В воздухе соляная кислота плюс азотная. Почти как царская водка — знаете? Только в виде взвеси.

— Замечательно, — отозвался Макс. Он брезгливо рассматривал шарф.

— И, если я не ошибаюсь, там в одной из реакций выделяется водород. Скоро будет не атмосфера, а гремучая смесь.

Далекие раскаты грома послышались откуда-то с запада; окна осветились, и снежные узоры на стеклах засияли по-новогоднему, разве что никто не спешил разливать шампанское. Спустя несколько секунд содрогнулась земля, а взрывы сменились словно бы артиллерийской канонадой. Когда утихла и она, кто-то за моей спиной явственно выматерился. А мне почему-то стало спокойнее. Точнее — не так страшно.

— Что же делать? — спросила Лида.

— Персонал сокращать, — неуместно пошутил Макс. — Кстати, чтоб вы не удивлялись: Перескочин и Лившиц оба по делам в Казахстане. По официальной версии, — не удержался он. — Так что на них особо не рассчитываем.

Перескочин и Лившиц были большими руководителями. Настолько большими, что я еще ни разу не встречал в офисе ни того, ни другого.

— В Казахста-ане? — промычал кто-то сзади. — А в Мурманск они не хотят?

— МЧС в курсе наших дел, — продолжал Макс Раевский. — Готовы выслать подкрепление. Только они от нас требуют консультаций. Каких? Я ума не приложу. Мы же тут всё-таки продажники. А технари сюда еще не факт, что доедут…

— Нету больше технарей, — тихо сказал Борис. — Я хотел раньше сказать… нету никого. Бригада ведь с вечера туда вылетела. Отметить запуск, ну и так далее. Один я остался, у меня дочка болеет.

Макс помолчал. Потом сказал:

— Ну, тогда всё.

— Может, нам тоже… в Казахстан? — спросил кто-то, кто стоял за моей спиной.

— Ответ отрицательный.

— Можно попробовать распылить ингибитор, — предложил Борис. — Реакция замедлится. А может, и вовсе остановится. Но это надо весь район облететь.

— Самолеты сегодня плохо летают, — процедил Макс. — В основном сверху вниз.

— Или, наоборот, ускорить реакцию, — Борис как будто разговаривал сам с собой. — Вбросить катализатор и локализовать процесс в одной точке. Там поначалу возникнет область низкого давления. Вроде такой воронки. И это гребаное облако само туда втянется. А потом…

— Да, что потом? — спросил Максим.

— Трудно сказать. Будет большой выброс энергии. Но все же локальный.

Всё это время я сидел, примостившись на спинке довольно мягкого кресла, и разглядывал затылок Лидии Клинских, менеджера по персоналу. Она, со своими светлыми локонами, казалась такой беззащитной, будто было ей лет пятнадцать, и она впервые сбежала из дома, и попала в такую вот дурную компанию… Удивительно, но Лида чем-то неуловимым напоминала мою девушку.

— Кажется, я знаю, что надо делать, — услышал я собственный голос.

Все посмотрели на меня, и даже Лида обернулась. Я откашлялся и спросил:

— Сколько у нас времени?

— До утра, Кирюх, — серьезно сказал Борис. — Солнце взойдет — как бы это всё не сдетонировало на хрен.

— Та-ак, — протянул Раевский. — Перспективы радужные. А что ты задумал?

— Я пока не уверен, — честно сказал я. — В наше вр… в общем, есть одна старинная штука. Может, и получится. Только вот что, Максим… надо будет взломать старую метеостанцию.

Лида поглядела на меня. Борька покачал головой. И только Максим Раевский медлил и не говорил ничего.

— Ладно, — сказал он затем. — Кто с нами поедет?

*  *  *

Окна старого метеоцентра кто-то заколотил фанерой. Тут было темно и страшно холодно. Кажется, даже холоднее, чем на улице.

Каким-то чудом электричество здесь не отключили. Грязные лампы дневного света, натужно гудя, моргали под потолком. Выбросив всякий хлам из стенного шкафа, я отыскал в самой глубине старый масляный радиатор. Воткнул вилку в розетку у самого плинтуса. Макс и Борька наблюдали за моими действиями с удивлением.

— И как ты здесь ориентируешься, — сказал мне Максим. — Я-то здесь бывал в детстве, так я и то ничего не помню.

— А зачем ты бывал здесь в детстве? — спросил я.

— Здесь моя бабка работала до самой пенсии. Она до сих пор иногда сюда приезжает. На скамеечке посидеть. А в это время ее по всему городу ищут.

Я отвернулся. Присел и потрогал радиатор: тот уже был теплым.

— Кирюх, хватит греться, — напомнил Борис. — Времени мало. Пошли искать твой аэростат.

Узкая железная лесенка вела в подвал. Там когда-то хранились баллоны с гелием и лежала свернутая оболочка нашего чудо-дирижабля. Он был невелик — в гондолу влезало всего двое людей и кое-какая аппаратура. И всё же это был самый настоящий воздушный корабль, с регулируемой газовой горелкой, позволявшей подниматься и опускаться, и с небольшим моторчиком.

Впрочем, летать нам было некуда. Наш план состоял в другом.

Тусклая лампочка осветила пыльные залежи барахла, среди которого обнаружилось немало знакомых мне предметов. На старых мониторах лежал сантиметровый слой пыли.

С одного я стер пыль пальцем. На его пластмассовом уголке кто-то когда-то приклеил забавный желтенький смайлик. Я подцепил его ногтем, и он остался в моей ладони.

— Вот, кажется, гелий, — сказал Борька, ворочая в углу тяжеленные стальные баллоны.

— Не взлетают. Может, пустые? — пошутил Максим.

Бронзовые вентили на баллонах были целы. Оболочку аэростата можно было заправить хоть сейчас. Оболочка эта (я знал) хранилась в ангаре. Очевидно, и там все осталось, как было. Это было очевидной удачей.

Мне было слегка не по себе, а может, просто знобило от холода?

— Понадобится килограмм двести реагента, — озабоченно сказал Борька. — Дирижабль столько выдержит?

— И больше поднимали.

— Да откуда ты все это знаешь? — спросил Борька. — Ты что, летал на нем?

Я промолчал. В свое время мы раз десять поднимали в воздух этот аэростат. Сказать по-честному, он был не особенно нужен: всю информацию о верхних слоях атмосферы мы получали с геостационарных спутников. Но иногда, по праздникам, мы не отказывали себе в удовольствии полетать над городом за казенный счет.

Кое-как я подключил гелиевые баллоны, и оболочка стала понемногу надуваться.

— Слушайте, — сказал тут Борька. — У нас в запасе часа два. А потом… как оно еще сложится.

Он полез в сумку. И вытащил литровую бутылку, а также сверток с какой-то закуской.

«И когда только успел, — подумал я. — Или жена собрала?»

— Я вообще-то захватил, чтобы наших помянуть, — признался Борис.

Макс кивнул.

Мы сидели вокруг электрической печки, грели руки и молчали. Аэростат поскрипывал, надуваясь. За стеною, далеко-далеко, завывали сирены.

Я внимательно глядел на этого Максима Раевского, на дорогие ботинки, в которых у него мерзли ноги — и зачем он только их надел? — на его тонкий осенний плащ и расползшийся от кислоты шарфик. Я уже говорил вам, что мы были примерно одного возраста? Почему-то сейчас я чувствовал себя куда взрослее его, гораздо взрослее. Я уже открыл было рот, чтобы сказать об этом (вероятно, я слегка опьянел), как вдруг он начал сам:

— Я давно хотел спросить у тебя, Кирилл. У меня есть такое ощущение, что мы когда-то уже встречались. Хотя я точно знаю, что это не так. Я ведь смотрел твой профайл.

— Мы не встречались, — сказал я спокойно.

— Да, конечно, — согласился он. — Но я все же хотел бы понять. Ты очень хороший синоптик, я это заметил, когда… ну, в общем, я видел, как ты работаешь со спутниковыми данными. И при этом ты не знаешь элементарных вещей. В первые дни точно не знал. Здесь что-то не так. Скажи, для чего тебя к нам прислали?

Я едва не вскрикнул, но удержался. Это стоило мне немалого труда.

— То есть… извини, конечно, — смутился Макс. — Я имел в виду — тебя ведь перевели из другого района, правда? Ты ведь недавно в Питере?

— Очень давно, — сказал я глухо. — Просто я… отсутствовал.

Тут Борька почему-то помотал головой, будто сомневался. Вслед за этим он снова потянулся за бутылкой и очень ловко разлил на троих.

Выпив, Макс долго молчал. Потом сказал упрямо:

— Нет, Кирилл. Если даже тебя к нам назначил лично Перескочин, я всё равно должен понять. Откуда ты знаешь про эту старую метеостанцию? Про аэростат? Ты все знал заранее?

— А может, он к нам с проверкой из Москвы? — Борька поставил бутылку на пол. — А мы-то, дураки, ему все рассказываем про наш бардак? А, Максим Сергеевич?

— Ну, если это так, — Макс говорил негромко, глядя мне прямо в глаза. — Если это так… ты, Кирилл Латенко, сейчас встанешь и уедешь отсюда. Ты поедешь домой и забудешь всё, о чем мы здесь говорили. А насчет аэростата… не беспокойся. Я все сделаю сам.

Он по-прежнему не сводил с меня пристального взгляда, будто ждал чего-то. Глаза у него были серые, холодные. В отца, отчего-то подумал я. Отца, значит, звали Сергеем.

А вслух сказал:

— Нет. Я не уеду. И поднимусь сам.

— Никакой он не проверяющий, — сказал Борька обрадованно. Максим метнул на него сердитый взгляд.

— Извини, Кир, — сказал он. — Никуда ты не полетишь. Я полечу. Не Бориса же посылать, у него дочка болеет. А мне все равно за всех отвечать.

— Еще по одной? — предложил Борька. — А потом я пойду баллон менять.

Он был по-своему деликатен, этот Борис. И он-то лучше нас знал, что произойдет, когда реагент-катализатор распылится вокруг гондолы нашего дирижабля и вызовет неуправляемую химическую реакцию, затягивая в нее всё новые и новые ядовитые облака со всей округи. И как будет себя чувствовать человек в этой хрупкой титановой корзинке.

— Я поднимусь, Макс, — сказал я. — Я всё сделаю сам. Только не спорь. Ты ничего не понимаешь. И ты не справишься.

Он поднял глаза.

— Кто ты такой, Кир? — спросил он. — Скажи. Я никому не передам.

— Ты всё равно не поверишь.

— Я поверю. Я же чувствую: тут что-то необычное. Меня не обмануть.

Я всё еще колебался. Чего-то ждал. Может быть, какой-то подсказки.

— Моего деда тоже звали Кириллом, — тихо сказал Макс. И умолк.

Молчал и я.

— Я его не знал совсем, — продолжал он. — Бабка про него мало что рассказывала. А отец говорил, что он уехал в экспедицию и не вернулся. Я не верил, конечно.

Я молчал.

— Бабка только проговорилась однажды, что они с ним работали на одной станции, — еще тише произнес Макс. — Вот на этой станции.

Я молчал. Только глаза закрыл.

— Кир, — позвал Максим. — Тебе плохо?

Медленно я опустил руку в карман джинсов. И достал оттуда маленький забавный смайлик — наклейку.

«Да, Танька, — думал я. — Тогда я не дописал свое письмо. Я уехал в экспедицию и не вернулся».

— А это что? — спросил Макс, глядя на желтый смайлик.

— Так, глупости. Нашел там, в подвале.

Когда-то этот смайлик наклеил на монитор я. Я сам. Это был Танькин монитор, и мне хотелось ее порадовать.

С тех пор техника сильно обновилась. Но этот глупый желтый кружочек так и оставался на ее столе. Пока не был выброшен в подвал вместе с монитором.

— Что-то голова кружится, — сказал Макс.

Его лицо пошло красными пятнами. Зря он пил водку, подумал я.

— Мне нужно выйти, — пробормотал он. Как школьник.

— Туалет знаешь, где? — спросил я. — Там, налево по коридору, где красная лампочка.

— Я найду, — прошептал он. Едва не споткнулся. И скрылся за дверью.

— Что это с ним? — спросил Борис, возвращаясь. — Что-то я его никогда таким не видел.

— Выпил лишнего, — пояснил я.

Борька покивал.

— Там уже немного осталось, — сообщил он. — На час, не больше. Вы бы отдохнули немного. А я пока попробую капсулу утеплить. За бортом минус двадцать.

Покачав головой, я понял, что реальность очень даже существенно плывет перед глазами. Будто мы уже поднялись в небо на аэростате.

— А может, всё обойдется? — думал я. Кажется, вслух. — Может, ветер облака разгонит? Выйдем мы утром, а там всё кончилось. Снова лето, и птички поют.

Борька вздохнул и отвел взгляд.

— Мне жена звонила сейчас, — сказал он. — Они с дочкой тоже в подвале прячутся. А в городе паника. Желтый снег, — говорят, — желтый снег…

Вернулся Макс; его лицо горело лихорадочным румянцем, на губах блуждала улыбка.

— Странно, — произнес он. — О чем мы говорили? Ничего не помню.

Он утерся разъеденным кислотой шарфиком. Болезненно скривился.

— Ах, да, — сказал он. — У нас же там апоклип… апокалипсис. Просьба сохранять спокойствие. Пока Перескочина нет, я оформляю всем отпуск. В этот… э-э-э… Гринвич. После нашей победы.

*  *  *

Шар сносило к югу. Под нами проплывали бесформенные световые пятна и целые геометрические фигуры, в которых угадывались городские кварталы. Светало. Над рекой клубились облака пара. Капсула вертелась и раскачивалась на ветру, но мы все поднимались и поднимались.

— Может, пора? — крикнул Максим прямо мне в ухо.

— Не ори, — я пихнул его локтем. — Рано еще. Надо выше. Будем подниматься, пока можно.

Мы лежали рядом на дне гондолы, вцепившись в леера. Мы не глядели друг на друга. Я чувствовал, как он дрожит от холода. В конце концов, он был обыкновенным менеджером из будущего. Он никогда не поднимался в воздух на аэростате. Его жизнь была ровной и безопасной, как транспортный виадук, по которому он летел на своем модном джипе — всё в гору да в гору.

— Макс, — позвал я.

— Что?

— Зачем ты полетел? Как тебя твоя девушка отпустила?

— Мы расстались, — отрезал Макс.

Я догадывался, что он говорит правду. Он был настоящим сыном своего века. Без семьи, без детей, без привязанностей.

— А для чего тогда? — спросил я снова.

— Не знаю. Нужно же что-то сделать раз в жизни. Или хотя бы попытаться.

И он снова уткнулся в шарф.

Мне показалось, что я понимаю, о чем он хотел сказать.

Часто самый главный шанс дается человеку в первый и последний раз. Да еще так, чтобы никто этого не заметил. По-тихому, без пафоса. Без всякой надежды на чужую благодарность.

Вот так взять да и спасти мир. Кашляя и сморкаясь. Город проплывал под нами, безмолвный и безжизненный, в клочьях мертвенно-бледных облаков. Взглянув вверх, я испугался. Слой ядовитого тумана нависал над нами, похожий на грязное лоскутное одеяло — желтое с зеленым, какого-то мерзкого, сопливого цвета. Туман казался плотным, но я знал, что это иллюзия.

Внутри желтого облака стало трудно дышать.

— Давай, — крикнул я Максу. — Трави потихоньку.

Он не понял. Я помог ему открутить вентиль. Со своим баллоном сделал то же. Где-то внизу зашипел реагент, вырываясь сразу из двух шлангов.

Налетел порыв ветра, и тогда с окружающей реальностью тоже начали происходить трансформации: воздух завертелся и завихрился вокруг нас, и у меня закружилась голова. Казалось, гондола пляшет, как поплавок в бурлящем море, и у меня оставалась безумная надежда, что всё обойдется.

Пространство внизу свернулось в тугую воронку, словно из расплавленного металла. Было видно, как стенки этой воронки крутятся с бешеной скоростью, в центре — быстрее, по краям — медленнее. Катализатор начал действовать, и теперь реакция всё ширилась, требуя всё больше реагента, как костер требует все больше топлива. Еще немного — и всё зловредное химическое облако соберется в эту воронку, закрутится там и сгорит ко всем чертям.

Цепляясь за борта, Макс тоже поднялся на ноги.

— Всё будет хорошо! — крикнул он. — Ты всё правильно рассчитал! Перескочин с Лившицем — трусы и сволочи. А ты — мой друг. Понял?

— Понял, — отвечал я.

А что мне было еще ответить? Что я никак не могу быть его другом, потому что в этом времени, если по-честному, мне должно было стукнуть лет семьдесят пять, и мы должны были бы посиживать на одной скамеечке с его бабкой, которую когда-то… то есть, которую и теперь зовут Таней?

Нет. Пятьдесят лет назад я решил с ней расстаться, потому что она хотела ребенка от меня, а я боялся. Я был трусом и сволочью.

Глотнув ледяной воздух, я закашлялся. Вытер слезы кулаком.

— Смотри, — крикнул мне Макс. — Солнце восходит!

И правда: вокруг становилось все светлее. Восток заалел, и желтая муть стала отступать. Эта ночь тоже кончалась. Если бывает конец света, то бывает и его начало, почему-то пришло мне в голову. Что-то приближалось, что-то накатывалось на нас, и я чувствовал это, и Макс тоже.

— Сейчас всё кончится, — упавшим голосом сказал я. Но он расслышал — и крепче сжал мою руку, будто вдруг всё понял.

— Я не хочу, — сказал он. — Не уходи, Кирилл.

— Мы еще увидимся, Макс. Только всё будет по-другому. Это будет иное будущее, и в нем мы снова встретимся. И мы не будем делать ошибок, понимаешь?

— Да, но…

Он не успел договорить. Мгновенная вспышка заставила меня зажмуриться; горячий ветер налетел, мои пальцы разжались, и в это мгновение аэростат с треском лопнул, и всё распалось.

*  *  *

Когда я открыл глаза, в окне мерцало и переливалось всеми цветами северное сияние. Это было чертовски красиво. Это завораживало.

В углу монитора светилась иконка мессенджера.

Gabrielsson: слыхал про аномалии со временем?

KirLat: нет.

Gabrielsson: на работу никогда нет времени. это аномалия.

KirLat: смешно

Volos: нажми Home + Delete, и станешь бездомным. шутка. только что прислали

Gabrielsson: все смеются.

KirLat: иди в жопу.

«Таня», — набрал я в другом чате. И остановился.

«Таня, — решился я снова. — Я сейчас удалю последние сообщения. И у тебя тоже. Забудь, что в них было».

Я пошевелил пальцами в воздухе.

«Я тут подумал: когда у нас будет ребенок, назовем его Сергеем. Тебе нравится это имя?»

Вздохнув, я нажал на enter сразу двумя пальцами. Сообщение улетело по адресу.

Я отыскал на столе колпачок от ручки, аккуратно привинтил на место. Нарисовал смайлик на чистом листе бумаги. Предыдущий лист, густо изрисованный синими драконами, смял и кинул в корзинку.

Оставалось помочь Вовчику обработать входящие данные. А потом мы вместе пойдем к Власову пить пиво.

KirLat: я тут подумал если нажать End + Pause, конец света будет отложен.

Gabrielsson: я нажал. и ничего.

Volos: ого. уже работает

19.12.2023

Сообщение Ясный день, легкий ветер появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Вообще-то, во всем был виноват Достоевский. «Преступление и наказание» был единственным большим романом, который Костя прочитал в школе. Почему — он и сам не знает, но верит, что это судьба. Чем-то зацепил его этот изможденный мужчина с куцей бородой, даже рука не поднялась дорисовать ему синие рожки или партак на лице. Елена Александровна, русичка, твердила что-то про искупление, про фигуру Сони Мармеладовой, но Костя не слушал. Соню эту, конечно, было жалко, но ведь она была сама виновата. Зачем помогать отцу-алкашу, которому ничего в жизни больше не надо, кроме как утопить всё в бутылке?

Костя не понаслышке знал этот тип людей, у него пил отец, пил страшно, а потом лил горькие слезы, и даже от слез этих, кажется, несло спиртом. В детстве ему было жалко отца, когда тот после очередного запоя стоял перед ними на коленях и вымаливал прощения. Мать ревела, ревел и Костя, мелкий Егор еще ничего не понимал, но тоже ревел, за компанию. Спектакль этот повторялся так часто, что Костя устал. Ему было лет тринадцать, когда впервые на очередной отцовский скулеж он послал его и на несколько дней ушел из дома, лишь бы не видеть эту красную рожу. Казалось, если не уйдет, накинется на отца и будет лупить, пока не свалится без сил, по удару в лицо за каждое обманутое обещание. Домой его вернула пахнущая корвалолом мать. Мать ему тоже было не жалко. Могла бы уйти от этого алкаша и найти нормального мужика, чтобы с хорошей машиной и дорогими подарками, как отчим Юрки из параллельного класса. Не уходила, значит ее все устраивала, а значит, чего ее жалеть. Жалко было только Егорку, худенького мальца в Костиных обносках. Костя мечтал заработать много денег и увезти Егора из этого ада.

Раскольников с бабкой-процентщицей мягко устроились в подготовленной сложным детством почве Костиного разума. Заданная по программе книга пряталась на открытой полке советской стенки, уютно примостилась в объятиях «Анжелики» и «Скарлетт». Дома книг уже давно никто не читал, они пылились на полках обломками прошлого с претензией на культурность. Желтоватые страницы были в пятнах и пахли сладковато-пыльно. Костя начал читать, сначала с непривычки глаза скакали по строчкам и всё путалось, хотелось отложить книгу и пойти во двор, но что-то Костю держало, Федор Михайлович затянул в свой желтый Петербург.

Костя тонул в страницах, смутно сочувствовал Свидригайлову, восхищался Дуней, считал Разумихина «нормальным пацаном», а Раскольникова, как ему казалась, понимал полностью. Впервые в жизни Костя принял участие в обсуждении на уроке литературы, Елена Александровна даже на мгновение замерла, не поверив своим близоруким глазам. Костя, утверждавший, что вся трагедия Раскольникова в том, что он оказался «тварью дрожащей», вызвал бурное обсуждение. Обычно тихие отличники вскакивали с места, твердя заученные из учебников трактовки, Елена Александровна с хором подпевал-активистов твердила про свое искупление, втянулись даже те, кто роман не читал. Костю поддерживал только дохленький Игнат, с которым они с детства дружили. Игнат, смутно представлявший, о чем вообще речь, на весь класс заявил, что Раскольников — холодец, потому что он тварь дрожащая, и тем самым перетянул коллективное негодование на себя.

Непонятый Костя только больше убедился в своей идее. Они не принимают его, потому что всё это стадо и есть твари дрожащие, все они, твердящие про милосердие. А раз он отличается от них, то он имеет право. Оставалось только это проверить, и тогда, утвердившись, он станет наконец нормальным человеком. Костя знал, что убивать плохо, и имел свои почерпнутые из массовой культуры представления о морали. Он спасал дворовых щенят от побоев, всегда кидал мелочь в стакан бабушке у перехода, мечтал стать героем и спасти какую-нибудь красивую девушку, и чтобы она обязательно в него влюбилась. Все они, слабые, были в его картине мира невинными и безвредными. А если есть вот какая-нибудь вредная бабка-процентщица, так не станет ли лучше без нее? Костя верил, что станет.

Но действовать тогда он не решился. Ушел из школы после девятого, кое-как сдав экзамены. Поступил на автомеханика, с учебой у него было плохо, и даже мать говорила, что он у них «неумненький», зато, что называется, с руками. Как-то раз даже оживил отцовский жигуль под верным руководством дяди Вовы из соседского гаража. Дядя Вова и посоветовал Косте идти в местный техником, говорил, у Кости руки откуда надо руки растут, даром что сын своего отца. В колледже жизнь закрутилась-завертелась и стала какой-то правильной. Отец все так же пил, мать всё так же его прощала, но Костя всё реже появлялся дома, проводя время с новыми друзьями. В новый коллектив он влился: здесь не было богатеньких деток с отцами на дорогих машинах, не было очкастых зубрил и учительских подпевал. Костя, немного стыдясь своих мыслей, думал о себе, как о гадком утенке из сказки Андерсона, который наконец нашел своих. Вполне справедливое сравнение, будь гадкий утенок задиристой шпаной.

Косте нравилось под руководством дяди Вовы ковыряться в чужих машинах. Дядя Вова разбирался не только в авторемонте, он рассказывал Косте про женщин, про Афган, про то, как быть мужиком, что в жизни важно. Пил он не меньше Костиного отца, но умудрялся после пьянок уже на следующий день в семь утра работать в гараже или мчать свою внушительных размеров жену Наташу на дачу.

Даже учиться Косте нравилось: здесь он хотя бы понимал, зачем это нужно, не то, что в школе. Со школьной пары в памяти сгустком злокачественных клеток остался только Достоевский, Костя не часто его вспоминал, но сгусток этот тихо вызревал в раковую опухоль. Курсе на втором он вдруг увидел дома у однокурсника увесистый томик «Бесов», взял почитать, но не одолел и ста страниц, Степан Трофимович вконец его утомил. Тогда Костя до поры до времени совсем забыл про Федора Михайловича.

В общем-то, для полного счастья ему не хватало только девушки. Женщину он познал еще на какой-то вписке в девятом классе, да и потом время от времени ему перепадало, но настоящей девушки у него не было до четвертого курса.

И тогда появилась Ника. Второкурсница с экономического, она выступала в составе танцевального клуба их училища. Ее стройные ноги обтягивали черные лосины, длинные светлые волосы были стянуты в тугой хвост. На сцене в причудливых манящих позах изгибалось двенадцать девушек, но Костя смотрел только на нее. Через несколько дней он подсел к ней в столовой, угостил пиццей и компотом. Чувствовал он себя, как в американском фильме про школьников. Не верил, что у него есть шанс с такой красивой девушкой, но она согласилась пойти с ним в кино. Через неделю они уже курсировали по коридорам училища за ручку и жались среди пропахших куревом курток в гардеробе.

Костя наконец был счастлив. Счастье его омрачил прилетевший в затылок обломок кирпича. Он даже не успел дать отпор, потом только увидел в темноте три удаляющиеся фигуры. Забрали барсетку, а в ней зарплату за неделю с подработки грузчиком и новый телефон, глянцевый смартфон, наконец сменивший предыдущий с пятнистым от ударов экраном. В больнице поставили сотрясение, рядом крутилась Ника с пакетами фруктов. Костя ершился от жалости во взгляде и прогонял ее, они даже впервые поссорились. Костя чувствовал себя слабым и униженным, больше всего ему хотелось избить своих обидчиков, но он даже лиц их не видел. В полиции разводили руками: сделаем все возможное, но вряд ли, вы же понимаете. Из больницы выписали, с Никой они помирились, и все вроде бы стало как прежде, но собственная слабость грызла Костю изнутри.

В это же время и всплыло предложение от однокурсников — открыть вместе автосервис. Особенно предприимчивый Витек рассчитал все и даже составил бизнес-план. С каждого нужно было по сто пятьдесят тысяч. Мысль о собственном автосервисе грела Костину скупую душу. Ему всего двадцать, а уже будет собственный бизнес, а там и от родителей съехать можно, Егорке помогать, жениться на Нике, лет через пять начать детей рожать, быть совсем серьезным человеком, не то что отец. Вот только где взять сто пятьдесят тысяч? Копить он будет, в лучшем случае, год, столько ждать не будут.

Костя верил, что всё за него решила судьба. Он ждал Нику около подъезда, но стоял чуть в отдалении, возле куста сирени, соперничал с ее благоуханием своими дешевыми сигаретами. На лавке у подъезда спиной к нему сидели две бабки. Одна крупная и широкая, в шерстяной жилетке поверх какого-то цветастого балахона, грязно-белые волосы стянуты в тугой пучок на макушке. Вторая почти в два раза меньше, на коротко остриженных бордовых волосах выделяются седые отросшие корни, так что издалека кажется, будто у нее плешь.

— Родственников была-то тьма, у нее ж куча детей, внуков, все пришли. И все в квартире, в тесноте, а младшая дочь еешняя беременная глубоко, ей плохо стало, — из своего сиреневого укрытия Косте хорошо был слышен их разговор, тем более та, что поменьше, кажется, была глуховато и говорила слишком громко.

— А ма, Зин. И что, даже скорую вызывали? — та, что побольше, поближе склонилась к своей подруге.

— Нет, сама отошла, полежала немного. На сносях уже совсем, да и давно пара, тридцать лет бабе, а только за первым пошла.

— Такие они щас, да. У меня Ленка тоже не хочет, двадцать пять, ни детей, ни мужа, только знай работает. А про Димку уж и говорить нечего… Сидеть ему еще.

— Да…

— А чего же ресторан какой не сняли? Были б поминки как поминки, а то чего там в этой Вериной двушке, не продохнуть.

Костя докурил и кинул окурок в кусты. Завибрировал телефон, Ника обещала выйти через пять минут, вечно опаздывает, но ради такой, как она, Костя готов был ждать.

— Кто ж их знает? Столько народу, а на бабку денег потратить жалко, зато за квартирку то, наверное, драться будут. А денег-то она на похороны не собирала, думала, вечно будет жить.

— Да чай надеялась, что дети-внуки не обидят.

— Нарожала, а что толку?

— Нет, Зина, надо самим о своих похоронах думать. Я вот как на пенсию вышла, так собирать начала.

— Ты у нас женщина мудрая, Лид. А сколько ж уже насобирала?

Лида оглянулась на всякий случай, нет ли кого рядом, но стоящего позади них в нескольких метрах Костю она не видела. Она нагнулась и на ухо Зине громко прошипела сумму. Костя ничего не расслышал, глуховатая Зина тоже.

— Сколько? Глухая я, Лид.

— Сто пятьдесят тысяч.

У Кости что-то рухнуло внутри, а затем страшно запульсировало в висках. Не бывает таких совпадений.

Из подъезда выплыла павой Ника. Светлые волосы ее переливались на солнце, ветер кокетливо играл с ними. Ника поздоровалась с бабками и, цокая каблучками, подошла к Косте. Всё еще не придя в себя, он рассеяно чмокнул ее, взял за руку и молча повел в сторону парка.

— Погода какая, да? Наконец-то тепло, можно не напяливать сто одежек.

Постепенно приходя в себя, Костя только сейчас заметил, что на Нике сегодня приталенная кожаная курточка, в ней она была совсем стройненькая. Хотя Косте Ника нравилась любая, хоть в пальто, хоть в огромном зимнем пуховике.

— Видел бабок у подъезда? Та, что побольше, Лидия Петровна, моя соседка. — Ника продолжала щебетать, не дождавшись ответа. — Терпеть ее не могу. Вся такая из себя статная, а дома у нее срач. Куча старых вещей, газеты стопками. Знаешь, как по телеку показывают, такие больные собиратели, забыла, как их называют…

— Скопидомы.

— Точно! Вот, это она. И воняет, и от нее тоже воняет, подруга эта ее ничего не чувствует от старости уже, наверное. Хотя Зинаида Ивановна эта нормальная, со мной в детстве сидела иногда. Но самое страшное знаешь, что? Тараканы! — Ника выпучила глаза и вздернула вверх руками, так что ее маленькая ладошка выскользнула из большой и грубой Костиной. — У нее там просто мрак, она никого к себе не пускает, мы случайно видели, когда у нее дверь была приоткрыта. Даже днем бегают, представляешь? И от нее к нам. Мы их травим, но все бесполезно, от нее все новые приходят. Хоть вешайся, блин.

Хорошенькое Никино личико перекосилось в гримасе злости. Костя поймал ее ладошку и чмокнула аккуратные пальчики с новым маникюром. Ника немного успокоилась и улыбнулась.

— А ничего нельзя с ней сделать? Подать всем домом жалобу там, не знаю. Не только вы же, наверное, от этого страдаете.

— Пробовали, но ни-фи-га. Она тут сто лет уже живет и никуда ее не денешь. Плохо так говорить, но поскорее бы она померла.

Той ночью Костя не спал. Перед глазами у него была широкая покатая спина Лидии Петровны и ее стянутые в тугой пучок седые волосы. И еще, почему-то, Достоевский. Костя думал о Раскольникове и его топоре. Спроси он на уроке литературы, почему Родион выбрал именно топор, ему бы непременно сказали, что он что-то символизирует.

Костя не знал, в какой момент принял решение. Может, когда Ника стала жаловаться на соседку и в сердцах пожелала ей смерти. Или когда услышал про заветные похоронные сто пятьдесят тысяч. А может, еще тогда, на уроке литературы. Но той ночью он уже знал, что сделает это, вопрос был только в деталях. Как и где? Раскольников был трус. Из-за своих нервов не смог сделать так, как надо, но Костя на этом не попадется. Все должно было произойти в квартире, чтобы исключить случайных свидетелей.

На следующий день Ника позвала к себе, родители уехали на выходные на дачу. Ника приготовила курицу в духовке и испекла яблочный пирог, Костя окончательно решил, что все у них серьезно: никто, кроме матери, раньше для него не готовил. Пока она мыла посуду, он фантазировал об их будущем. По лицу невольно поползла глупая улыбка, а потом кто-то застучал по батареям, и Костя вспомнил про Лидию Петровну. Ника потащила его в спальню, но то ли из-за полного желудка, то ли из-за мыслей о Лидии Петровне, ничего у него толком не получилось. Ника пошла в душ, а недовольный собой Костя вышел покурить на балкон.

Сомнений не было: чтобы жить дальше, нужно разобраться с Лидией Петровной. Чем раньше, тем лучше. Костя вернулся в комнату и заметил на комоде связку ключей. Не Никины, наверное, ее родителей, свои она вещает на крючок в коридоре. Недолго думая, Костя спрятал ключи в карман джинсов. Не своровал, позже вернет, но пока они могут ему пригодиться. Сама судьба помогала ему, раскидывая подсказки.

Однако как Костя ни располагал в голове детали плана, идеальная картинка не складывалась. Он видел бесконечные «если» и понимал, что любой талантливый следователь его раскусит. Но понимал он так же, что жизнь — не сериал с НТВ, и полиция вряд ли будет слишком усердствовать в поиске убийцы какой-то очередной бабки. Он решил действовать просто и быстро, подстраиваясь под обстоятельства.

Он выбрал день, когда Ника была занята до самого вечера, чтобы ненароком с ней не пересечься. Заранее достал костюм газовщика — бывший отцовский, работал там, пока не выгнали. Костюмчик был маловат, но для прикрытия годился. В ящик с инструментами запрятал купленный на рынке топор. В карман сунул строительные перчатки. Не зря смотрел с мамой сериалы: нельзя оставлять никаких следов.

Несколько дней следил за бабками у подъезда: они собирались после обеда и расходились часам к пяти, боялись пропустить очередную серию любимого сериала про несчастную бедную девушку из деревни. Иногда появлялись вечером, но Лидия Петровна — никогда. Костя заметил, что она вообще была нелюдима и общалась в основном только с Зинаидой Ивановной, которую он и видел в прошлый раз.

В половине пятого он подошел ко двору, но держался в отдалении, наблюдая за возней у подъезда. На лавках сидели Лидия Петровна, Зинаида Ивановна и еще две бабки, имена которых он не знал. Костя был в обычной одежде, всё нужное — в плотном пакете. Камер в старых дворах не было, но даже если бы и были, всегда можно сказать, что ждал Нику, забыл, что она сегодня занята.

Без двадцати пять бабки разошлись. Костя выждал еще десять минут и пошел следом. В подъезд вошел, воспользовавшись Никиными ключами, на площадке никого не было, никто его не видел. Пока ехал в лифте, натянул куртку газовщика, кепку, распаковал из пакета ящик с инструментами.

Перед квартирой внезапно заволновался. Никина дверь притягивала взгляд, как что-то родное и приятное, но Костя отвернулся. Сначала Лидия Петровна. Он боялся, что та окажется слишком бдительной и не захочет никого к себе пускать. Пару дней назад он на всякий случай распечатал уведомление о проверке и подкинул ей в ящик. Если она догадалась позвонить в газовую компанию, то на этом всё и закончится. В дверь он постучал как-то неуверенно. Сначала тишина, потом — шаркающие шаги.

— Кто?

Знакомый скрипучий голос. Костя знал, что бабка сейчас рассматривает его в глазок, поэтому выпрямился и сделал, как ему казалось, приятное выражение лица.

— Здравствуйте, проверка газового оборудования!

Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка. В щель высунулось недовольное отекшее лицо.

— А соседей почему не проверяете? К Зине в шестого никто не приходил!

— Всё индивидуально, у Вас подошел срок проверки оборудования. Когда придет срок, и к соседям Вашим приду.

Бабка втянулась обратно в квартиру и закрыла за собой дверь. У Кости свело живот, казалось, дверь закрылась навсегда. Но задребезжала цепочка, а потом Лидия Петровна распахнула дверь, чуть не сбив Костю с ног.

— Заходите!

Костя снял обувь и прикрыл за собой дверь. Пахло сыростью, лекарствами и какой-то тухлятиной. К горлу поступила тошнота. Прямо в коридоре стояло несколько покосившихся стопок макулатуры, везде громоздилась мебель, и Лидия Петровна перемещалась по коридору бочком, чтобы ненароком не сбить чего могучими бедрами.

— Ходите все, ходите, людей беспокоите…

— Газ всё-таки вещь опасная. Слышали про взрывы? А вот проверяли бы вовремя, ничего такого не было.

Угроза взрыва на Лидию Петровну подействовала, нахмуренное ее лицо вытянулась, и больше она ничего не сказала, только пошла на кухню. Костя двинулся за ней, пытаясь подобрать удобный момент. Топор в ящике, нужно открыть и незаметно достать. Делать этого в коридоре он не решился: даже ящик этот здесь ставить было некуда. Ему показалось, что он видел какое-то движение в углу, может, Ника права, и у этой бабки тут и правда везде тараканы. Хотелось скорее уйти и помыться.

— Вот, стоит, не жалуется, — Лидия Петровна кивнула головой в сторону плиты. На ней стояла огромная алюминиевая сковородка, вся в масле и шкварках, какие-то кастрюли с подтеками застывшего варева. Сама кухня была не лучше. Даже издалека Костя видел, что столешница липкая, на ней был рассыпан сахар, всё заставлено коробками и пакетами, здесь же стоял тазик с тестом. По косяку пробежал таракан.

— Можете, пожалуйста, убрать посуду, чтобы я мог осмотреть плиту?

Лидия Петровна стала недовольно переставлять кастрюли. Костя воспользовался этим, чтобы открыть ящик и достать топор, тот чуть не выпал из скользких пальцев. Лидия Петровна гремела сковородками, пытаясь найти для них место. Косте показалось, что из коридора донесся какой-то звук: наверное, дверь скрипнула от сквозняка.

Действовать надо было сейчас или никогда. Костя занес руку, прицеливаясь к седому затылку. Рука замерла. Костя не знал, дышит он или нет, не знал, идет ли еще время, или он влип, завяз и останется еще одним мусором на этой кухне. Весь он стал вдруг этой рукой, которая дрожала, но не желала опускаться.

Раздался глухой и влажный звук удара. Резка боль пронзила затылок. Костя увидел себя как бы со стороны: вот он всем телом, вместе с непослушной рукой, опадает вниз. Мелькнула перед глазами желтая дверца кухонного шкафа, вся в коричневых подтеках. Кто-то кричал. Над ним склонилась Лидия Петровна — лицо перекошено — и какой-то мужик средних лет. Всё, что отпечаталось в сознании, — «Димка» и «убил» — но и эти слова мгновенно потеряли смысл, обратившись в пустой набор звуков. В голове пронеслось: «Всё-таки тварь дрожащая…» А потом стало темно.

19.12.2023

Сообщение Холодец появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Буся, расскажешь мне сказку?

— Про что ты хочешь сказку?

— Про море-океан, большую рыбу и чудеса.

— Про чудеса?

— Про много-много-много чудес.

Зимой мы решили отправиться в путешествие. Ехали налегке: мы не любим чемоданы, они тяжелые, громоздкие, в них куча вещей, которые вообще, на самом деле, никому не нужны. Долгая дорога одновременно утомительна и приятна: час до аэропорта, два часа — в нем, пять с половиной — самолет, еще четыре — автобус. Пересадка на машину, сорок минут в пути — и ты на месте.

Пятнадцать часов почти полного выпадения из прямолинейного полотна реальности. Никакой точки А словно бы и не существовало: возможно, кому-то когда-то она мерещилась — но вот он проснулся, протер глаза и через секунду совсем забыл о ней. Точку Б еще не придумали: когда-нибудь кто-то случайно о ней вспомнит — и она обязательно появится. Но сейчас волноваться об этом точно не стоит.

Птица, быстрее ветра мчится,

не машет крылом, но летит,

угадай, любимый, 

куда.

Прикрываешь глаза. Самолет попадает в зону турбулентности. Автобус трясет на бездорожье. УАЗ подпрыгивает на каждой льдинке. Ты думаешь о бабушке, ты вспоминаешь, что когда-то она рассказывала тебе про Море-Озеро: «Оно огромное-преогромное. И там все еще живет волшебство».

— А почему, буся?

— Место такое самое по себе.

— А там можно увидеть русалок?

— Русалок вряд ли.

— А фей?

— Фей тоже, наверное, нельзя.

— А что же там тогда волшебного?

— А вот давай ты вырастешь, поедешь туда сама и узнаешь!

— Ну буся, этого так долго ждать!

— А вот и нет, это тебе только так кажется.

Лед похож на гигантское зеркальное полотно. Он искрится, встречая нас, он очень рад, что мы наконец приехали, он тянет к нам свои морозные руки, щупает за щеки и нос, приветствует. Наш проводник Володя говорит, что льда тут выделяют около 50 разновидностей: колобовник, торос, сало, шуга, сокуи… И каждый из них хочет рассказать свою историю: если прислушаешься, почувствуешь: место гудит. Это льды тараторят, перебивают друг друга, стараясь привлечь твое внимание.

Первый встреченный на рассвете

мне слово сказал одно,

угадай, любимый,

живое или мертвое.

Пока мы едем до Острова, Володя ни на секунду не замолкает:

— Я родился, и мне батя сразу домкрат в руки дал. Я вам говорю: если на лед неподготовленным выехать, и потом вдруг что случится, а у тебя ни кола, ни хера — кому угодно на берег звони: никто не приедет тебе помогать. Скажут только: «Сам ты, лошара, виноват, иди домой пешком, будет тебе уроком». Вот такие вот у нас тут правила.

Он рассказывает про свою прабабушку: она была шаманкой, а после смерти стала онгоном, одним из духов рода. Пока была жива, люди из близлежащих деревень и городов постоянно приезжали к ней лечиться. Володя говорит, что сам он тоже проводит ритуалы — но так, мелкие: на мир в доме, на здоровье, на урожай, на благополучие. Он говорит, что за священный очаг у него дома отвечает зона барбекю, и все обряды он проводит там.

— И харкнуть туда никто не смеет, и бычки выкинуть в мой барбекю тоже, — добавляет Володя после минутной паузы. — Кстати, девочки, а в наши края в это время вы вообще зачем пожаловали?

Мы со Светой переглядываемся:

— Не знаем, просто так, наверное, почему бы и нет…

— Может быть, чтобы поверить в чудеса ваши, — добавляет тихонько Света.

— А какие же тебе чудеса нужны?

— Света молчит, пожимает плечами.

— Эх вы, зеленые совсем. Ну ладно, будут вам чудеса, вы только не сомневайтесь. И не бойтесь ничего. Если почувствуете, что ходит кто рядом, может трогает — это духи наши. Они в основном миролюбивые. Не делайте главное ничего плохого.

* * *

Вечером мы выходим из бани. Тут практически нет фонарей, и поэтому всё небо усыпано толстыми масляными звездами. Снег хрустит громко, вдруг — скользко, мы со Светой хватаемся за руки. Вокруг тишина. Тишина режет воздух и проникает в уши чем-то звонким.

— Слышишь, там, среди деревьев, чьи-то шаги? Что это?

— Да нет, тебе кажется, тут кроме нас никого нет. Посмотри, вокруг вообще ничего!

— Не знаю, я точно слышала шаги.

— Лисы может? Ну, или волки?

Лицо румяное, глаза блестящие,

полные слез,

угадай, любимый,

горьких или радостных.

Ночью я плохо сплю. В номере душно, воздух плотный и колючий. Я ворочаюсь с одного бока на другой, утопая в мягком матрасе. С соседней кровати слышится размеренное дыхание Светы, мне хочется, чтобы ей снилось что-то хорошее. За окном ярко светит луна, и на полу появляются кривоватые тени от нашей мебели: округлый шкаф, изгибающиеся кровати, косой стул. Два мира встречаются в одной точке. Я протягиваю руку, ей тут же машет такая же, но совсем чужая рука из мира другого. Кто-то стучит в окно, и по комнате разливается тонкий дребезг стекла. Там — никого. Стук становится настойчивее. Кто-то начинает дергать ручку двери, затем распахивает ее и стремительно залетает внутрь. Это тень. Она склоняется надо мной, у нее появляются очертания — но они слишком нечеткие, чтобы уловить портрет.

— Это ты? — шепчу, не осознавая, кого именно я имею в виду.

— Это я, — отвечает тень.

Ответ тени почему-то меня успокаивает, глаза сами собой закрываются.

Громкий вой за окном,

угадай, любимый,

это ветер или волк,

что схватит и утащит за собой

в самую чащу леса.

Утром Володя нам рассказывает, что на дне Моря-Озера есть бездонная пропасть, ведущая в Северный Ледовитый океан. Там скитаются все души, которые не смогли уйти в другой мир.

— Грешники? — спрашивает Света.

— Грешники и не только.

— А кто еще?

— Те, кто остался тут из-за каких-то слишком сильных привязанностей и привычек, те, кого не отпускают оставшиеся тут. Проклятые, колдуны, работавшие с нечистой силой — вариантов много, на самом деле.

Подо льдом медленно проплывает что-то большое и темное. Я знаю, что это тень, которая приходила ко мне ночью. Я знаю, что сейчас она смотрит прямо на меня.

— А можно всё-таки как-то помочь этим застрявшим душам уйти?

Володя чешет макушку:

— Ну, допустим…

* * *

Ночью тень приходит ко мне снова. Она опять стучится в окно, распахивает дверь и летит к кровати, тянет ко мне свои руки. Я протягиваю руки в ответ, мне хочется ее обнять, но тело наливается тяжестью, и я проваливаюсь в сон. За окном ревет метель, но мне уже снится жареное солнце пустыни, из которой нас когда-то изгнали. Все призраки остаются ждать за окном, они всё равно уже давно не чувствуют холода.

Волосы пахнут холодом,

на вкус они соленые,

угадай, любимый,

где я была и кого видела.

Мы встаем до рассвета, хотим развести костер и встретить солнце. Пахнет лесом, пахнет костром, пахнет можжевельником, пахнет чем-то далеким, почти забытым и родным, пахнет почему-то детством и папиной пеной для бритья, пахнет мамиными духами Кензо с листом черной смородины. Накануне вечером Володя сказал, чтобы мы приготовили угощения для костра: его надо камлать. У нас есть всё, что любит костер: финики, круглый рис, молоко и молочная водка. Володя говорит, что тут мы можем просить костер о чем угодно: «Только о порче нельзя просить. Нет, конечно, можно, но грех на душу себе такой брать не надо. Вы же потом под эти льды после смерти вернуться не хотите?»

Костер нам рад: он с удовольствием принимает всё, что мы ему предлагаем, шипит, раздувается, протягивает свои языки и просит еще. Особенно ему нравится молочная водка.

Когда восходит солнце, наступает время просить костер.

Ночью костер камлала,

водкой и молоком поила,

а на рассвете 

два слова сказала,

угадай, любимый,

какие.

— И ни в коем случае не тушите костер, — повторяет весь вечер Володя, — он должен сам уйти. Не заливайте его водой, не засыпайте песком, ничего не делайте. И, конечно, попрощайтесь с ним. Поблагодарите и попрощайтесь. Не забудьте этого сделать.

* * *

Тень больше ко мне не приходит. Она не стучит в окно, не распахивает дверь, не проглядывает сквозь толщу льда, не ищет меня в отражениях. Тень меня забыла.

— Буся, как с костром попрощаться?

— Спой ему песню.

— Буся, как с костром попрощаться?

— Прошепчи ему свой секрет.

— Буся, как с костром попрощаться?

— Поплачь да попричитай.

— Буся, как с костром попрощаться?

— Расскажи ему сказку.

— Нет, буся, лучше ты расскажи сказку мне. 

— Про что ты хочешь сказку?

— Про темное-темное небо и мудреца, которого оно отвергло.

— Про что ты хочешь сказку?

— Про неподвижные камни и насекомых.

— Про что ты хочешь сказку?

— Про много-много-много чудес.

19.12.2023

Сообщение Сказка для тех, кто не видит Солнца появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.