Автор: Евгений Барановский

* * *

ПРИНЦИП

§103 — Ложь [lie]. Ложь — искажение, создающее иллюзию [illusion] внутри частной реальности, и создающее иллюзию границ [limit] воспринимаемого субъекта [subject]. Ложь порождает ложь. Ложь порождает путаницу [tangle] в происходящем [reality] для воспринимающего. Действия [action] воспринимающего ложь, искажают причинно-следственную связь [causal relationship]. Действующий и воспринимающий равно актант [actant]. Актант, порождающий ложь, теряет идентичность [identity]. Жизнь — процесс избавления от лжи/искаженного восприятия, растянутый во времени.

Смысл [meaning]. Усилие [effort] во времени, направленное на выявление [indentification] и фиксацию [fixation] смысла [truth], — это путь. Искаженные ложью путь [way] и действия [action] уничтожает актанта. Включенность [involvement] и присутствие [presence] осмыслено. Плохое [misery] — вектор. Опциональное обоснование [acquittal] и фиксация негативной/позитивной оценки [grade] определяет границы суждений [ambit], в категориях истинное [true]/ложное [lie]. Жизнь — процесс определения смысла/бессмысленности, растянутый во времени.

Страх [fear]. Выявление степеней страха [dread], определение его центра, аксиометрия категорий [predicament] и уровень степеней защиты[guard]. Страх — это вектор преодоления инерции [inertia]. Страх равен иллюзии. Жизнь — процесс избавления от страха/иллюзии, растянутый во времени.

I

НАЧАЛО ПУТИ

Каждый день Полунин проходил мимо бесконечных рядов стеллажей и полок с тоннами папок и досье. Резкий режущий свет был ему привычен и уже давно заменял солнце, окрашивая его кожу в бледную синеву загара. На своем пути Полунин иногда встречал подобных ему сухоньких худощавых людей, изредка ронявших свое краткое «здравствуйте», «до свидания», «извините». Кто-то из этих живых мумий торопился, кто-то вдумчиво оглядывал каждую полку, выискивая нужную папку или фиксируя в электронном планшете номера, имена или еще какие-то данные. Время от времени кто-то улыбался и, схватив нужную папку, опрометью мчался туда, где над горизонтом возвышается огромный щит с надписью «комната уединенного изучения». Работа Полунина заключалась в том, чтобы выискивать и фиксировать информацию о небольших поселениях, которые раньше назывались — «ЗАТО». Закрытые Административно-Территориальные Образования. Они были раскиданы по всей когда-то существовавшей стране. Сложность заключалась в том, что информация о них не была общедоступной, ведь в этих местах часто находились военные базы, склады, тренировочные полигоны и прочие элементы существовавшего ранее военного государства. Иван Полунин ощущал себя тем человеком, который постепенно вырисовывает на общей карте несуществующее: границы поселения, численность проживающих, социальные объекты, здания, дороги, транспорт. Все это Полунин делал в надежде, что необходимые параметры сойдутся, и он сможет поставить высшую категорию, и тогда богом забытому городку будет дан второй шанс. Полунину приятно было думать, что своим росчерком он даст начало новой жизни, и на заброшенных улицах снова появится людская кутерьма.

Эта скучная и однотипная работа постепенно стала для Полунина замещением его собственной вялотекущей жизни, в которой не было ни понятной ему цели, ни логики. Полунин в принципе и не жил вовсе, он скорее был функцией, программой, придатком к своей работе. У него не было ни семьи, ни жены, ни детей. Однотипный день сменялся такой же однотипной ночью, и так продолжалось уже долгие-долгие годы.

* * *

Иван Полунин сидел в темном зале, в углу длинного ряда пластиковых стульев. Спереди маячил субтильный человек, на вид лет шестнадцати, но по плавными угловатым движениям было очевидно, что это игра подслеповатых глаз Полунина, и говорящий был намного старше. На нем был широкий комбинезон, через который пробивались острые локти и плечи говорящего. Волосы на голове были светлые и коротко стриженные, а черты лица миниатюрные и как бы нарисованные лишь штрихами. В целом он был каким-то нелепым и отталкивающим. Когда Полунин на него смотрел, внутри что-то нарастало. Какой-то внутренний безосновательный гнев.

Человек ходил взад-вперед на небольшой площадке перед рядами и монотонно и гнусаво зачитывал новые правки.

— Главный инструмент, который вы можете использовать для анализа того, «что происходит в системе», — это журнал регистрации. В числе прочего он регистрирует факты изменения данных. То есть можно узнать, кто и когда изменил данные вашего объекта. Но его возможности в обсуждаемой области на этом и заканчиваются, потому что по журналу регистрации нельзя понять, какой именно реквизит был изменен, какое было его предыдущее состояние, отсюда вытекает невозможность, в силу данных обстоятельств, наделить его новым значением…

Полунин недовольно ёрзал на месте. Видимо из-за своей внутренней неудовлетворенности противясь услышанному, он никак не мог воспринимать эту вязкую речь целостно и постоянно уходил в свои мысли. В очередной раз поймав себя на том, что никак не воспринимает этот набор звуков и бессвязных слов, Полунин припомнил старое упражнение на концентрацию, которому выучил еще на стажировке.

— Раз, два, три… — Он сфокусировал внимание на вдохе и закрыл глаза.

— И уж тем более нельзя с помощью журнала регистрации восстановить предыдущее состояние реквизита или всего объекта и понять, насколько он соответствует необходимой категории…

Четыре, пять, шесть, семь… Мысли Полунина вяло пробивались через его давно установленные границы, стремясь зацепиться за любые всполохи эмоций. Разгоняя их. Вот стоишь ты передо мной и думаешь, что научишь меня жизни. Да я сам кого угодно научу жизни. Я работал здесь, когда у тебя еще настоящего-то не было, а я уже создавал прошлое, дорисовывая мир. И ты жил в этом мире, сопляк. Полунин снова сделал вздох и закрыл глаза.

Сотни лет назад великие буддийские медитаторы изучали связи между нашим умом, телом и внешней реальностью. Они помогли понять, что люди могут регулировать чрезвычайно тонкие психологические и физиологические процессы. Мы можем контролировать нашу систему кровообращения и нашу нервную систему, наше настроение и наши мысли. Мы можем воспринимать то, что происходит в наших умах и телах, и то, что происходит во вселенной вокруг нас. И не тебе, молокосос, учить меня. Это сложный механизм, которым я обладаю, а ты иди куда подальше, со своими глупыми советами.

— Восемь, девять, десять…

Давно было обнаружено, что ключом к трансформации ума и тела является дыхание. Дыхание — это связующее звено между разумом и телом. Дыхание — один из очень немногих физиологических процессов, который функционирует как добровольно, так и непроизвольно. Другими словами, мы можем сознательно контролировать дыхание, если захотим, а если не захотим, то дыхание продолжится автоматически. Если осознано сбить ритм дыхания и приложив усилие выстроить новый непривычный ритм, то через какое-то время привычное восприятие начнет изменяться. И вот ещё один вдох и я уже где-то далеко. И чем глубже я вдыхаю, тем я дальше от этого места и этих слов…

— Одиннадцать, один, два , три…

Это уже было третье собрание за месяц, и Полунин ощущал дикое напряжение. Было очевидно, что грядут перемены, но он никаким образом не хотел признаться себе, что в случае сокращения такого закостенелого консерватора, как он, срежут в первую же волну. «Как же достали эти выскочки», — пробубнил под нос Полунин, сбив дыхание и настрой. Перед глазами прошла разноцветная волна. Полунин облокотился о стену и снова сконцентрировался на вдохе-выдохе.

1 2 3 4 5

1 2 3 4 5 6

1 2 3 4 5 6 7

1 2 3 4 5 6 7 8

1 2 3 4 5 6 7 8 9

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

* * *

Когда свет зажегся, выяснилось, что Полунин мирно посапывает в своем углу. Стажеры, посмеиваясь, стали подносить к его лицу свои планшеты и фотографировать. Но это развлечение быстро их утомило, и они разошлись, ничего не сказав ни куратору, ни охраннику. Они тихонько прикрыли дверь и через какое-то время выключился и свет, погрузив всё пространство в темноту.

Когда Полунин проснулся, в зале было темно и пусто. Он в удивлении оглянулся и, врезаясь и опрокидывая стулья, начал пробиваться к выходу. Дверь была закрыта. Полунин развернулся и пошел в противоположную сторону — к электронному щитку и попробовал включить свет. В пустом пространстве щелчки выключателя эхом отражались от стен, но свет так и не загорался, видимо был выключен центральный распределитель.

В темной комнате Полунин подошел к большому зеркалу, висевшему на стенке. Оно было холодным и черным, отражавшим лишь разные градиенты окружающей темноты. Полунин стал вглядываться в свое отражение, но практически не различал его. Он слегка прикоснулся к стеклу, и рука будто бы прошло сквозь него докоснувшись до самого времени. Как только это случилось, страх и недовольство исчезли. Полунин неожиданно осознал, что вселенная пытается ему что-то сказать — на долю секунды ему показалось что стоит он в огромном зале и стены вокруг дрожат, а стекла осыпаются осколками под его ноги. И из окружающих звуков собираются еле различимые слова: «Multas curas sequuntur somnia». Где-то он уже слышал эту фразу… Но вот где? Полунин осторожно опустился на колени перед зеркалом и снова стал вглядываться в свое лицо. Но перед ним была непроницаемая темнота, все то, что он так избегал. ведущая куда-то внутрь, в его бездну и неопределенность, будто вокруг восторжествовало смерть всего существующего, и только он в секунду вспыхнувшего разума ловит этот момент. Полунина охватило странное состояние единства с местом и временем, в котором он был. Он осознал, что это пространство и темнота в зеркале — это очередная точка в его пути. Метафора жизни. Он снова мечется в темном и пустом зале, где даже его собственное отражение — неопределенное темное пятно. Непроявленное. Смазанное. Полунин тяжело вздохнул, встряхнул головой и оглянулся — комната снова казалась обычной, и зеркало всё так же отражала темноту и непроницаемость. Он достал планшет, высветив наконец в темноте свое лицо. Затем кое-как поднялся и рухнул на первое попавшееся сидение. Полунин стал прокручивать плейлист, в поисках нужного видео. Он давно коллекционировал артефакты прошлого и фиксировал все находки в своей видео-картотеке. Полунин нашел сохраненную запись и включил воспроизведение. В ушах забубнил монотонный женский голос:

Раньше по улицам ходили скрипящие чудища-трамваи и рогатые троллейбусы. Двигало ими не электричество, а магия. Она заключалась в счастливых билетиках, которые можно было вытянуть из рук контролера. Обычный, криво оторванный билетик пророчил юному уму будущее увлечение алхимией, потаенной литературой, нумерологией. Робкие попытки сложить цифры сулили победу над современным миром: обладание счастливым билетиком меняло все: это был знак, что ты прибыл в этот мир не зря, что ты избран и впереди ждут подвиги. Но система не может допустить исполнения чьей-либо мечты. Все чаще вместо красно-черного билетика пассажиру отстегивается рекламная агитка, призывающая купить электрическую плиту или съездить к морю. И больше нет в руках волшебного билетика, чьи цвета отдают архаизмом. Нет больше загадочной нумерологии — вместо нее предлагается вставить пластиковые окна или вызвать такси. И даже проездные числа, чью символику раньше можно было долго разгадывать, ныне либо исчезли, либо забились в уголок, задавленные чьим-то офисом. А всё для чего? А всё для того, чтобы у человека не было счастья.

Утром Полунина нашел охранник. Удивительно, что, когда он отсканировал его штрихкод пропуска, раздался сигнал отказа. Пришлось всё равно идти к проходной, отмечаться. Но привычная нормированная схема сбилась, и теперь Полунина не могли найти в базе. По регламенту программа автоматически счищала ошибку и, увидев отхождение от нормы, счистила данные Полунина. Пришлось пробираться к внутренним систематизаторам, чтобы доказать, что он всё еще в списках.

Систематизатор пробил штрихкод и начал заново вводить данные.

Адрес, возраст, взгляды, должность и, наконец, имя.

Программа снова подвисла, и вышедший из себя Систематизатор никак не мог прописать имя Полунина и оставил одну фамилию. Полунину пришлось от руки писать объяснительную и потом монотонно надиктовывать ее флегматичному старичку лет семидесяти.

Вечером Полунина вызвал к себе глава отдела. Это была первая и единственная встреча с ним за более чем 20 последних лет.

Когда Полунин зашел, он сразу ощутил размер зала. Пространство давило не просто какой-то формой. Весь опыт Полунина, все прошедшие годы словно сконцентрировались в одной точке и навалились на него. Никогда прежде он не общался с высшим звеном центрального архива. Несмотря на неудачу прошлой ночи, Полунин считал, что определенно существует нечто, что привело его сюда. Что-то происходит, и он элемент этого.

Глава отдела катал в руке несколько металлических шариков. Ему приятно было ощущать холодный металл в своей сухой руке и представлять, что каждый шарик — это правила, нормы и законы. Он переставлял их так и сяк в зависимости от окружающей ситуации, как бы подтасовывая реальность под то, что ему было нужно. Где-то соврать, где-то недоговорить. Чередуя шарики в руке, он чувствовал, словно сам спасается, перекладывая ответственность за происходящее на холодный металл.

— Почему ты обратил на себя внимание?

— Я считаю себя важной формой систематизации.

— Для чего тебе эта систематизация?

— Для того, чтобы существовать в этом мире осознанно.

— Зачем тебе существовать в этом мире осознанно?

— Потому что слишком много времени я блуждал в потемках. Я способен собраться в цельную фигуру.

— Что ты хочешь?

— Я хочу найти свое место. Свой дом.

— Ты хочешь найти место для нового города?

— Это станет тем местом, где и я найду свой дом. То место, которое позволит мне наконец успокоиться.

— Зачем?

— Потому что нет ничего другого, к чему я бы стремился. Я собираю мозаику прошлого, и я очень хочу, чтобы будущее было лучше настоящего. Я должен вспомнить всё, чтобы не врать ни себе, ни миру. А для этого нужна опора.

— Ты много врешь?

— Я постоянно живу в иллюзиях. А значит, я вру себе. Я не понимаю себя, и я не могу понять, что со мной происходит, пока не отыщу то место, откуда все началось. Я должен отбросить иллюзии и воспринимать происходящее без замещений и страха.

— Это правда важно.

ОДИН ИЗ ДНЕЙ

В очередной, так похожий на все остальные день Полунин проснулся раньше будильника. На часах было 5 утра, и солнце уже пробивалось через рябящую занавеску. Заснуть не получалось, и Полунин поднялся. Походив кругами по комнате и покрутив в руках розовые квитки просрочки по квартплате, он подошел к небольшой деревянной тумбе, оставшейся после смерти недоотца. Так он его привык называть, они так и не смогли сблизиться. Этот строгий, но добродушный человек научил Полунина молчаливой поддержке и сопричастности. Сейчас он понимал, что подсознательно искал в его словах одобрение и даже уважал его. Полунин прошелся по тумбе тыльной стороной ладони и вспомнил, как после похорон ходил кругами по пустой родительской квартире, где прошла его юность, потом взвалил себе на плечи эту тяжеловесную дубовую тумбу и, сгибаясь под ее тяжестью, тащил ее до своего дома, находящегося в противоположной части города. Он вспомнил, как, дрожа всем телом и истекая по́том, перевалился через порог своей квартиры, рухнул на пол и потерял сознание. Полунин со скрипом отворил дверцу и достал из тумбы небольшую бутылочку. Он приподнял ее и посмотрел через мутную жидкость на свет восходящего солнца. Солнце бликовало, расходясь искрами по стеклянной стенке. Полунин открыл пробку и сделал несколько глотков. Для него это уже давно было нормой. Утренним ритуалом. Несмотря на всеобщий запрет, он знал, где достать эту горькую жидкость. Небольшое ее количество бодрило и отгоняло дурные мысли. После глотка Полунин поковылял к балкончику и сел на пластиковый стул, стоящий на крохотном, похожем на ракушку балконе. Правой рукой он нашарил пачку сигарет где-то под стулом и вытащил одну из них. Порывшись в кармане, он достал блестящую бензиновую зажигалку и закурил.

Эти дурные привычки хоть как-то возвращали ему ощущение полноты жизни. Правда, на очень краткие моменты. В такие утренние мгновения он мог просто сидеть и смотреть на восходящее солнце, и легкая затуманенность сознания дарила ему всполохи безмятежности и счастья. Только в такие мгновения, казалось, он и живет. Полунин наблюдал за небольшими ярко раскрашенными машинками, снующими по дороге, за редкими сонными людскими фигурами. Они пока что не раздражали, и в целом окружающее казалось гармоничным и умиротворяющим потоком. Полунин сидел на пластиковом стуле и без остановки щелкал крышкой своей зажигалки, подарком его научного руководителя после окончания университета. Казалось, с того момента прошло лет сто. «У тебя будет большое будущее», — говорил тот, поглаживая Полунина по плечу. Зачем он это делал? Будто котенка, которого снисходительно ласкают перед тем, как утопить.

Полунин заметил соседку с этажа ниже. Она так же, как и он, сидела на своем крохотном балкончике, рассеянно глядя перед собой, и не спеша водила пальцами по квадратам своей юбки. Что-то загадочное было в этих движениях; казалось, от ее пальцев тянутся невидимые тонкие нити, из которых сплетается само время. Полунин зажмурился, и в наполнившей глаза темноте забурлили водовороты. Они появлялись и беззвучно пропадали. Откуда-то доносилась тихая музыка, и голос пел «Все реки сольются в одну». Песня была создана одной из тех нейросетей, которые были так популярны лет 30 назад. Полунин не улавливал общего смысла песни, но отчетливо слышал одно: «мы должны выйти за границы…» — ему лишь слышалось что-то необычайно привлекательное. «Интересно, что же там, за границами?» — подумал он. Полунин снова посмотрел на соседку, она, наконец, неспешно выпрямилась и ушла с балкончика в темный проем двери.

Полунин проваливался в воспоминания, пока, неожиданно расфокусировав взгляд, не увидел всю окружающую панораму целиком: вдоль тянущейся до горизонта дороги десятки машинок синхронно повторяли одни и те же действия, как в безумном танце, люди спускались в подземные переходы и выходили из них в одних и тех же местах, а у конца дороги возвышался треугольник «Центрального архива», над которым поднималось ярко-красное солнце. Ощущение четкой системности, жесткого алгоритма, внутри которого существовало не только его окружение, но и он сам, нахлынуло на Полунина. Он поднял глаза на солнце, несколько секунд немигающим взглядом пялился на эту ослепительную белизну, и в конце концов ему стало казаться, что солнце начинает темнеть, будто паяльником выжигая роговицу. В теле нарастало непонятное волнение, глаза слезились. Полунин закрыл их и увидел себя стоящим в центре огромного зала. Пространство давило. Стоял он неподвижно и больше походил на памятник, вокруг которого суетились люди. Понять, что это за памятник, было невозможно. Полунин встряхнул головой, отгоняя наваждение, затем поднялся, взял с прикроватной полки свой электронный планшет и включил запись:

Если отбросить свидетельства нашего внутреннего разума и предположить, что либо сами мы, либо наши предшественники содействовали в создании государства, то нам придется не только признать утверждение о том, что «государство — это аппарат насилия в руках господствующего класса под немое одобрение большинства», но и увидеть его логическое продолжение. Из этого тезиса вытекает, что мы могли бы в своем мнимом созидании сформировать государство с иной формой управления и, возможно, даже добиться изменения формы государственной структуры, если бы скоординировали свои усилия. Однако, в условиях, когда индивидуумы объединяются «под властью» государства, становясь его «принадлежностью», видно, что переформирование системы управления является задачей невероятной сложности; они — и мы в том числе — не способны полностью избавиться от уже привычной государственной структуры, которая, в сущности, является мертвой, потому что не существует новых философских концепций, конструирующих принципы равенства людей с учетом современных реалий.

Практически невозможно модифицировать механизм государственной власти, а на практике даже невозможно уничтожить государство, поскольку в данном контексте мы, без сомнения, признаем свою относительную бессильность. Анализируя вопрос формирования государства, научные и политические подходы, мы сознательно и добровольно ограничиваем нашу свободу: стремясь избежать непрекращающихся межличностных конфликтов и беспощадных угнетений, мы постепенно, но верно передали государству право на использование физической силы, ведь там, где сила, там и право. И в конечном итоге оказываемся под опекой закона, который также является лишь симулякром действительных законов, который служит лишь для сохранения власти тех, кто ею обладает. Те, кто выбирал или выбирает путь вне этого контракта, оказываются на краю общества, становясь в некотором смысле изгоями.

Полунин считал, что на его плечах лежит какая-то миссия и что не может он быть простым работником архива, каждый день ходить на работу, есть в столовой концентраты и ждать новый день. Полунин сделал еще один глоток из бутылочки. «Ну, хватит», — сказал он себе и отложил бутылочку в сторону. В любое мгновение от лишнего глотка это его состояние могло перевернуться на противоположное. Полунин поднялся и убрал бутылочку обратно в сервант, и оттого, что не знал, чем себя занять, решил пойти на работу. Он надел щербатые очки, натянул прокуренный полиуретановый комбинезон и вышел на улицу, решив пройтись пешком пару остановок.

* * *

Город раскрывался своими ровными поверхностями, через окружающую серость пробивались яркие вывески и указатели, и стерильная чистота была давно привычной. Полунин неспешно шел по вымытой до блеска дороге и думал о погашении задолженности за квартиру. Плечи его опадали и руки болтались вдоль тела, тяжелый комбинезон давил и тянул к земле. За квартиру Полунин забывал заплатить уже второй месяц подряд, и теперь обязательно набежит что-то сверху. «Да и черт с ним», — думал он. Полунин иногда терялся в днях и совершенно забывал о своих бытовых обязанностях: еще нужно зайти в супермаркет и закупиться соевым мясом и «кит-катом». Полунин давно полюбил эти шоколадные батончики, погружавшие его в редкие воспоминания о счастливых моментах беспечной жизни. Еще нужно починить замок от входной двери, съездить на распродажу и прикупить новый комбинезон, не такой тяжелый. Полунин тонул в своих мыслях, пока что-то не заставило его остановиться. Перед ним на покатом и кристально чистом пластике дороги топтался цветастый комочек — это был птенец, он чирикал и молотил лапками по земле, пытаясь бежать, поднимался, но, сделав несколько шагов, спотыкался и падал. Так происходило снова и снова. Полунин нагнулся, взял птенца на руку и поднес к глазам, рассматривая. Птенец смотрел на него с ладони то одним глазом, то другим. Полунин пошевелил пальцами, пытаясь ощутить на руке вес теплого комочка, птенец был невесом. От движения пальцев внутри птенца что-то заклокотало, он как-то нелепо пошатнулся и, перекувырнувшись, соскользнул с руки. Полунин даже не сделал попытку поймать комочек: птенец упал на дорогу и, забивши крылышками, затих. Очистительная машинка, получив сигнал, повернулась в сторону Полунина. Он оглянулся по сторонам и ускорил шаг. Затем остановился и, повернувшись, наблюдал, как тельце птенчика было сметено в ковш. К горлу подступала тошнота. Полунин, нахмурившись, повернулся и уже без остановок быстрым шагом дошел до работы. Он всячески избегал смерть и всё с нею связанное. Смерть отчего-то преследовала его. Так он, по крайней мере, считал. «Это знак», — решил Полунин. Но что он может означать?

Полунин включил наушник и стал слушать:

Румынские орнитологи обнаружили в дельте Дуная одну птицу с красными перьями, поведение которой казалось необъяснимым. Лиса каждый год воровала у нее яйца и клала вместо них в гнездо камни, которые птица потом целое лето высиживала, не замечая, что это камни. Чтобы спасти вид от угрозы исчезновения, орнитологи прогнали лису. Но птица, к удивлению ученых, которые наблюдали за ней издалека в полевые бинокли, впала в необъяснимую истерику. Она разбивала яйца клювом, била их крыльями и танцевала вокруг них, как безумная. Что происходило с ней? Какой мрачный инстинкт толкал ее к самоуничтожению? Почему она не хотела больше жить? Никто не знал. Природа приговорила красную птицу к смерти, и никому не было под силу отменить ее приговор.

* * *

Новые родители недолго радовали Полунина своим присутствием в его жизни: появившись нежданно-негаданно, они так же быстро исчезли. Скончались еще до того, как Полунину стукнуло 30. Сначала отец, затем мать. Родители никогда особо не занимались его жизнью, погрязнув в работе, быте и прочих попытках доказать, что их жизнь прошла не бесцельно. Они так и не смогли ни дать приемному сыну ощущение того, что он любим, ни научить его самого этому сложному и непонятному чувству. Несмотря на то, что в основном Полунин был предоставлен сам себе, интернатский опыт с преподавателями и психологами накладывался и на родительские фигуры. Родительская тень всегда маячила где-то за спиной: когда он не так заправлял кровать, оставляя выглядывающими края простынки, когда не домывал чашку, оставляя блеклый полукруг кофе, или просто проваливался в свои мысли и зависал где-нибудь перед стендом в супермаркете. Поэтому, когда родителей не стало, Полунин будто бы даже ощутил какую-то легкость. Будто бы груз чего-то неопределенного, но постоянно давящего на него наконец был скинут. После была еще череда смертей: лучший друг, тетя, сосед, владелец его любимого кафе, черепашка — и вот совсем недавно умерла сестра. Конечно, официально она не была его сестрой, но он привык именно так ее называть и через это слово действительно ощущал какое-то родство. Она уснула в ванной с подключенным к розетке телефоном в руке. Как-то раз, еще подростками, в период беспечного и плавящего реальность лета они, как припадочные, носились по пригороду и, забежав в заброшенный сарай, стали дурачится и параллельно раздеваться. Что-то типа: «Эй, лава плавит стенки этого сарая, о нет, моя кофта начинает гореть», «и моя тоже», «мои ботинки тоже горят, огонь начинает бежать по брюкам…» Раздевшись, они старались не смотреть друг на друга и обыгрывали происходящее в понятную лишь им странную игру, результат которой, впрочем, был очевиден. Раз в полгода Полунин навещал сестру, они пили кофе, иногда — что-то из запрещенки — и смеялись, обсуждая очередную глупость или жалуясь на все подряд. Они были одиноки и в конце встречи непременно снова начинали дурачится, как бы оказываясь в том самом сарае, где лава сжигала не только их одежду, но и их самих. Смерть сестры стала последней каплей, после которой Полунин постепенно отгородился от всех, стал мрачным и малословным, полностью и без остатка погружаясь в свою работу и погребая себя за тонной информации из, казалось бы, несуществующего прошлого.

* * *

Полунин подошел к большому кирпичному зданию. Над дверью крупными буквами горела надпись «Мы создаем прошлое». Когда-то здесь был крупный завод, а теперь его ангары использовались для архива. Часть ангаров — для информационных серверов, но большая часть информации была на бумажных носителях: во всех этих папочках, тетрадочках, ежедневниках — общем, во всем том, что так любило общество, существовавшее до «великих перемен». Полунин топтался на крыльце, дымил сигаретой и без остановки щелкал крышкой бензиновой зажигалки. Так он готовил себя к новому рабочему дню.

Сухо поздоровавшись с женщиной, сидящей на проходной и вечно играющей на планшете в какие-то игры, Полунин приложил свой указательный палец к холодному пластику турникета и зашел внутрь. Он шел по длинному коридору. Мыслей никаких не было. Абсолютная пустота. Такое происходило каждый раз, когда он приходил на работу. Какое-то время он даже предполагал, что на работников воздействуют какими-то микроволнами или чем-то подобным. Но, скорее всего, это была просто инерция, привычное состояние. Полунин взял из ящика свой планшет, наконец зашел в свой ангар и, отметившись, приблизился к новому стеллажу из своей таблицы. Скорее машинально он стал пролистывать в картотеке новые данные, помечая численность населения за последние десять лет. Взяв стилус и приготовившись наносить пометы, Полунин вдруг обнаружил, что папка пуста. Лишь на первой странице была краткая пометка: Саби Дабуров. Работает гробовщиком. В скобках: копает могилы. Полунин посмотрел номер поселения: 124УДЭ. Один человек. «Один человек. Что ж, отлично», — прошептал он еле слышно. Полунин открыл запись в планшете и проверил расположение остальных папок с таким же номером за прошлые годы. Они лежали рядом. Вот 2011 год — восемьсот человек. Вот 2012 год — один человек. Полунин хмуро просматривал данные. Как это может быть? Наверное, ошиблись в статистике. Написали не ту цифру или запятую.

Засунув папку под мышку и взяв планшет, Полинин пошел в «Комнату уединенного изучения». В комнате витал сладковатый запах, а детектор дыма был заклеен пластырем. «Как же достали эти стажеры: не пойми чем занимаются», — бурча от недовольства, Полунин сорвал пластырь и, открыв настежь дверь, включил выдув на максимум. Усевшись за рабочий стол, обдуваемый ветром, он вбил в поиск 124УДЭ и сформировал новый запрос на более подробную информацию. На экране появился циферблат с временным отсчетом: 11 минут. «Черт бы вас побрал», — пробубнил себе под нос Полунин. Он поднялся и пошел к небольшой темной комнате в конце коридора.

* * *

Это была местная курилка с висящей над головой огромной вытяжкой, с шумом затягивающей дым.

— Как ты, мужик?

Полунин вздрогнул. В углу комнаты стоял статист из другой бригады. Коренастый парень лет сорока. Надоедливый и глупый.

— Ничего. Без изменений.

— Хмурый ты какой-то. Случилось что?

— Нет. Все как всегда… — скорее машинально проговорил Полунин.

Ему меньше всего хотелось ввязываться в беседу, и он решил просто отойти в сторону, как бы показывая, что не настроен на болтовню. Затянувшись и глядя на огонек сигареты, он задумался: «Кто вообще мог без моего ведома рыскать в моем квадрате и запираться в комнате, прокуривая стенки?» Переведя взгляд на статиста, Полунин заметил, что тот продолжает пялиться на него из своего угла. Глаза парня блестели из темноты. Повисла такая тишина, что было слышно, как тлеет сигаретная бумага. Через какое-то время статист с лязгом открыл контейнер, кинул туда стик от своей «пароварки», как ее называл Полунин, и вышел. Еще какое-то время он стоял в пустой курилке и слушал удаляющиеся шаги в коридоре, втягивая тот же самый сладковатый дым, что был в его комнате. «Интересно, что этот кретин делает тут в такую рань?» Полунин поднял сигарету чтобы затянуться в очередной раз и неожиданно замер. «Он же наверняка хочет первым в отделе поставить высшую категорию… Поэтому ищет днем и ночью, и не только в отведенных ему квадратах». Полунин вспомнил, что в своем квадрате недавно нашел свидетельство недавнего присутствия. «Ну уж нет. Меня он точно не сдвинет». Полунин затянулся, но огонек сигареты уже дошел до фильтра. Полунин сжал в руке фильтр и, открыв жестяной контейнер, бросил его в зловонное отверстие.

Быстрыми шагами Полунин шел по коридору, движения его были порывистыми. Он рывком отворил комнату и зашел внутрь. На экране теперь мигала зеленая эмблема: «доступ получен». Полунин сел и нажал на клавишу «принять». Перед ним раскрылась таблица с номерами, обозначениями, датами. Выбрав нужный год, Полунин нажал на клавишу «перейти к текстовым документам». Небольшой вытянутый ящик издал дробный звук. Подскочив от неожиданности, Полунин извлек из ящика несколько матерчатых папок и разложил их вдоль края вытянутого стола. Внутри были фотографии, карты, планы. Полунин еще какое-то время возился с механизмом кресла, настраивая его под себя, и наконец облокотился на спинку и, слегка покачиваясь, приступил к изучению. Молчаливо обдумывая увиденное и пытаясь сопоставить прочитанное с уже известными ему фактами, Полунин еще не раз выходил в курилку.

* * *

По найденным материалам Полунин собрал такую историю: после смерти некой пятнадцатилетней девочки, утонувшей в местном водохранилище, в поселке 124УДЭ  началась череда смертей. Сначала по одному в день, затем, как бы разгоняясь, количество смертей постепенно увеличивалось, и дошло до того, что ежедневно умирало с десяток местных жителей. Первой мыслью Полунина было, что это, возможно, какая-то эпидемия. Но информация о проведении медицинской экспертизы ничего не выдала. Полунин еще раз запросил дополнительные данные по смертям. И снова ему прислали несколько сухих списков. Полунин начал углубляться в детали и с удивлением обнаружил, что, согласно записям, каждый житель погиб как-то не вполне естественно: кто-то утонул, кто-то в результате домашней ссоры, кто-то неудачно упал с балкона, подавился фиником, попал под машину, забыл выключить газ, проглотил стекло, просто уснул и не проснулся. Если бы всё произошедшее растянулось лет на 50, никто бы ничего и не заподозрил. Но время, судя по архивным записям, словно сжалось и ускорилось. Тут определенно была какая-то ошибка или осознанное нарушение логики статистики. Скорее всего, перепутаны даты смерти, года или черт его знает что.

— Что же произошло в этом поселке? — пробормотал Полунин. — Наверное, что-то совершенно неоднозначное.

Несколько дней Полунин пытался найти какое-то логичное объяснение случившемуся: ошибку в датах, упоминания в смежных архивах и записях — ничего не сходилось. Он даже направил запрос на имя Саби Дабурова и через несколько дней с удивлением обнаружил, что тот до сих пор живет в поселке и каждый месяц отмечается в электронной картотеке местного кладбища. Там же он и работает. Город обладал отличной инфраструктурой и расположением. Полунин проверил по остальным параметрам, и они сходились с постановлением №3205. Полунин, не веря глазам, вывел список, в котором практически под сотней параметров стояли плюсы. Какое-то время он обдумывал свое решение и наконец понял, что, возможно, именно к этому моменту он шел долгие-долгие годы. Он должен сам отправиться к военному городку 124УДЭ и все проверить. Где-то внутри Полунин тешил себя надеждой поставить этому месту высшую категорию и стать божеством новой жизни в месте, где царствует смерть.

ДОРОГА К ДОМУ

Итак, Полунин взял отпуск и оплатил доставку по платной трассе в беспилотном таксомобиле. Это был самый короткий путь, таксомобиль позволял преодолеть более тысячи километров за сутки, а отсутствие водителя давало возможность избежать бессмысленных разговоров. Всю дорогу Полунин не сомкнул глаз от какого-то внутреннего нарастающего азарта. Последний раз подобное он ощущал, когда от института получил направление в центральный архив. С внутренним волнением Полунин смотрел на проносящиеся пейзажи. Он достал планшет и включил запись.

Некоторые города в СССР обладали уникальным статусом, что объясняется легко: под строжайшей секретностью там происходило все, от научных испытаний с вирусом лихорадки Эбола до рождения первой советской ядерной бомбы. Звучит страшно, но на деле жизни населения закрытых городов в СССР можно было только позавидовать.

Просто так в закрытый город заехать было невозможно — только при наличии разового пропуска или командировочного предписания, которые проверяли на пункте КПП. Постоянные пропуска имели лишь лица, прописанные в закрытом городе или поселке. Нумерация автобусных маршрутов, домов и учреждений в ЗАТО велась не с начала, а продолжала введенную в областных городах, к которым относились ЗАТО. Население городов с охранным патрулем на въезде, за колючими проволоками и стенами, высота которых зависела от степени секретности города, было вынуждено конспирироваться, приписываясь к ближайшим областным центрам.

Распространяться о месте своего проживания жители ЗАТО тоже не могли: они давали расписку о неразглашении, и ее нарушение могло привести к ответственности вплоть до уголовной. За пределами города жителям предлагалось немного искажать реальность в общении с другими гражданами с помощью собственной «легенды». Например, если человек жил в секретном Челябинске-70 (ныне Снежинск), в ответе на вопрос о месте жительства он отбрасывал несущую в себе тайны цифру и, можно сказать, практически не врал.

За терпение и выдержку хранителям гостайн полагались определенные бонусы в виде льгот и привилегий. Звучит неплохо для того времени: дефицитные товары, недоступные для остальных граждан страны, 20% надбавки к окладу независимо от сферы деятельности, процветающая социальная сфера, медицина и образование. Повышение уровня жизни компенсировало неудобства.

Слушая, Полунин начал клевать носом и наконец провалился в сон. Ему казалось, что он висит над своим балконом и никак не может дотянуться до отцовской тумбочки, которую зачем-то надо открыть. Впрочем, ощущение сна длилось недолго, не дольше минуты, и, как показалось Полунину, быстро прервалось. Раздался громкий и настойчивый сигнал. Полунин открыл глаза и оглянулся. Перед ним была побитая временем остановка, вся испещренная надписями. Выйдя из таксомобиля, он приложил палец к терминалу капсулы, и со счета списалась почти вся его месячная зарплата. За цифрами на экране Полунин наблюдал хладнокровно. Деньги были для него скорее обузой: у него их особо никогда и не было, а когда появлялись, Полунин не умел ими рационально распоряжаться. Таксомобиль, издав протяжный сигнал, отъехал в сторону и отправился дальше по маршруту.

Полунин пошел в сторону опустелых пятиэтажек и покосившихся домов. По пути он достал из кармана «кит-кат». Солнце только поднялось, освещая каждый уголок поселка. Улицы казались пустыми. Посёлок был не запущенным, не заброшенным и покинутым, а именно пустым, ненастоящим, словно это была декорация для какого-то фильма про апокалипсис. Полунин, жуя батончик, открыл планшет и проложил пеший маршрут до кладбища, которое было всего в нескольких километрах. Согласно данным, именно там, в охранном домике рядом с кладбищем, жил Гробовщик.

* * *

Полунин шел через лес, пробиваясь через заросли травы. Дорога практически заросла, и не привыкшему к грязи и высокой траве путнику приходилось прилагать немало усилий, чтобы не сбавлять темп. Несмотря на то, что всё вокруг заросло, под ногами иногда попадались вкопанные бетонные плиты. Кое-где даже виднелся выдолбленный серийный номер части. Дорога постепенно пошла на подъем, и идти становилось всё сложнее и сложнее. Полунин включил наушник и, слушая монотонный бубнеж, стал продолжил путь:

Традиция звать на похороны людей, которые будут горевать о покойном, берет начало еще в древности. Например, в Древнем Египте, где похоронные практики играли большую роль, образ плакальщицы связывали с горюющей по Осирису Изидой. Для похорон нанимали специальных плакальщиц: две из них выступали от имени богинь Изиды и Нефтиды. Плакальщицы несли цветы, еду и масла, некоторые могли нести мебель и одежду, которые должны были оставить в гробнице.

В Ассирии также было принято бурно выражать скорбь по умершим: плакальщицы, которые открывали похоронное шествие вместе с музыкантами, рыдали и посыпали голову пеплом, как и все члены семьи. Похоронные обряды с музыкой и надгробным пением существовали также в Древней Греции и Риме.

На языческой Руси огромную роль в погребении сородича и прощании с ним играли женщины-вопленицы. Они демонстрировали странное, бесноватое поведение, которым оповещали всех о горе.

Вопленица не только была «рупором» горя присутствующих и помогала «провести» умершего в мир мертвых — также она выполняла роль распорядительницы ритуала, где у каждого было свое место и своя роль.

Хорошая вопленица должна была обладать даром слова, актерскими способностями, иметь сильный голос: в плачах применялись особые дыхательные техники. Призванных плакальщиц, которые славились особым талантом, приглашали из других деревень, но денег они за это не просили: занятие воспринималось как миссия, а не как работа. Впервые попричитав о ком-то из мертвых, женщина как бы проходила инициацию, после которой могла решить, причитать ли только об умерших членах семьи или же стать известной плакальщицей, которую зовут на похороны соседей. Сегодня культура плакальщиц отмирает.

Традиционные ритуалы остались в прошлом, и современным людям приходится куда сложнее: в самые тяжелые моменты жизни они оказываются практически беззащитны. Отсюда неуверенность, неловкость и смущение из-за незнания, как справиться с оглушающими чувствами.

Проявление негативных эмоций в современном мире не принято выставлять напоказ, но непрожитая боль остается внутри, из-за чего человек может сталкиваться с ней снова и снова. Традиции, связанные с похоронами, наоборот, помогают проживать боль «легально», не стесняясь своих чувств.

Возможно, именно по этой причине в некоторых странах плакальщики и плакальщицы встречаются и сегодня. Жители Ганы ради роскошных похорон родственника нередко влезают в колоссальные долги. Церемония проходит с участием поп-певцов, пританцовывающих носильщиков гроба и, конечно же, плакальщиц: ведь чем больше людей, выражающих показную скорбь, тем выше социальный статус покойного. Плакальщицы, обычно вдовы, похоронившие своих мужей, имеют очень приличный заработок.

Современные китайские плакальщицы и плакальщики — это труппы артистов, которые, рыдая и простирая руки к покойнику, изображают горе через песни и танец. Церемония выстраивается таким образом, чтобы, создав в начале мрачную атмосферу, которая поможет родственникам покойного выплеснуть горе, затем утешить и успокоить их.

Переживание утраты у всех происходит по-разному: здесь нет верных и неверных способов. Кому-то громкое оплакивание и даже молчаливые слезы у гроба могут показаться неуместными, а кому-то, напротив, помогут. Тема исчезающей традиции похоронных плачей — повод подумать, как практики, помогающие пережить утрату, могут быть отстроены в современном мире. Главное, чтобы отношение к горю и смерти в целом не оказывались в списке запретных тем.

Потратив больше времени, чем предполагал, Полунин наконец поднялся на небольшой холм. Отдышавшись после подъема, он снял запотевшие очки и тщательно протер линзы краем комбинезона. Теперь, когда основная часть пути осталась позади, он мог, наконец, перевести дух и полюбоваться видом поселка, протянувшегося у подножья холма. Видна была и заброшенная военная часть, и старый стадион с лавками по периметру. Рядом что-то зашелестело. Полунин обернулся и увидел олененка, который обжевывал ветки молодого кедра. Полунин замер. Зверь тоже уставился на него. Какое-то время они смотрели друг на друга. Полунин очень осторожно достал планшет в надежде сделать фотографию. Но олененок, подняв уши, резко бросился в сторону. Фотография получилась смазанной и неразборчивой. «Надеюсь, ты — это самое опасное, что тут живет», — пробубнил Полунин и, оглянувшись, открыл карту, чтобы свериться с маршрутом. Немного скорректировав направление, он продолжил путь и через пару сотен метров увидел потемневшие от времени черные кресты.

Вся территория кладбища почему-то было перекопана рвами и канавками. Полунин пошел вдоль одной из них и вскоре заметил сухонького старика, быстро орудовавшего лопатой на дне ямы. Полунин остановился, достал сигарету и, позвякивая зажигалкой, подошел к краю.

— Добрый день! Не тяжело вам такое проворачивать? — Полунин взглядом показал на перекопанные рвы.

Старик замер и хмуро уставился на него из ямы.

— Пойдет.

Старик, опираясь на лопату, полез наверх. Его длинные черные волосы были грязны: слипшиеся патлы, падающие на плечи, напоминали длинные перья. Выбравшись наверх, старик закинул в рот кусок смолы и принялся, причмокивая, ее пожевывать. Его глаза были так же черны, как и волосы. Пожалуй, они были самой необычной частью его лица. Один косил. Второй смотрел прямо на Полунина, от этого немигающего взгляда становилось не по себе. Не выдержав, Полунин сбивчиво заговорил:

— Я работаю в центральном архиве и заметил тут ошибку. Я думаю, это опечатка. Но таких опечаток я прежде не встречал. Поэтому я и решил собрать кое-какую информацию. По поводу произошедшего тут. А так как вы тут единственный, кто есть, я решил уточнить о произошедшем в 2011 году…

Старик молчал, изучая гостя. Затем медленно двинул желваками и произнес:

— Пройдем за мной, — и пошел вперед.

Несмотря на довольно дряхлый вид, старик шел быстрым шагом, ловко перебираясь через канавки и поваленные стволы деревьев. Полунин поплелся следом. Напротив одной из заросших могил старик остановился. Имени нигде не было видно: из земли торчал деревянный, такой же, как и в других местах, потемневший от времени крест. Перед крестом лежало несколько свежих розочек.

Старик смотрел на могилу и молчал. Затем медленно произнес:

— Все вопросы к этому пареньку…

Достав фляжку и отхлебнув, старик протянул ее Полунину. Тот помялся с ноги на ногу, но все-таки взял и, понюхав, сделал глоток. По телу разлилась теплота, а голова наконец обрела легкость.

19.12.2023

[1] Начало см.: «Нате» №6 2023: Терпилы • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Виктор Михайлов

Глава 14. Мой дедушка умер

Учеба шла своим чередом. Быть первым учеником было для меня привычкой и не доставляло никакого удовольствия. Учить уроки мне было легко. Разнообразие в мою жизнь внесло появление Светы. Эта девочка, жившая на Заводской улице, проникла в наш сад через ту же потайную щель, что когда-то и Тамара. Так же, как и Тамару, я поймал ее за поеданием малины. Но только она нисколько не смутилась, а просто сказала:

— Ну что же, я уйду, если хочешь.

— Нет, не уходи, я рад тебе. Кушай малину, сколько хочешь. Я скажу Петру, что ты моя гостья.

Свете было 11 лет. Она училась в гимназии, всего на один класс старше моего. Девочка она была умная, очень развитая, хотя мать ее была прачкой. Мы подружились. Я наказал Петру-садовнику, чтобы он разрешил ей бывать в нашем саду и лакомиться фруктами. Петр был очень недоволен этим наказом, но выполнял его. Каждый день после обеда я шел в сад с желанием повстречаться со Светой, но приходила она не часто, поскольку должна была помогать матери. Никому дома я о Свете не говорил, даже Ирочке, которая приходила к нам каждое воскресенье. Мы говорили со Светой о Любе. Я показывал ей Любины письма, мы вместе старались угадать, что кроется под тем или другим выражением. Письма были строгие, без сентиментальностей, и походили, скорее, на отчет о прожитых днях. Я же писал ей письма, полные нежности и любви, вкладывая в них всё, что было на душе, — писать иначе я не умел.

Дружба Ирочки была твердой, надежной, и никаких упреков она не высказывала за то, что я переписывался с Любочкой. Конечно, своих писем к Любочке я Ирочке не показывал. Так прошла зима, по существу, не ознаменовавшаяся никакими событиями. Только вот паводок этого года был особенно сильный и даже немного подмыл с угла нашу подпорную стенку, но дедушка сейчас же отремонтировал ее и даже сделал в этом месте выступающий бок. Зимой, когда сад освободился от листвы, он уже выглядел не так красиво, и мы ходили туда реже — главным образом, в беседку или на набережную. Поэтому встречи со Светой стали редкими и непродолжительными. Я узнал у Светы ее фамилию и номер дома, чтобы не потерять ее так же, как когда-то Тамару.

Приближалась весна, и мы начали обсуждать перспективу летнего отдыха. Мнения расходились. Я предлагал ехать на взморье, полагая, что туда поедут Татьяна Васильевна с Любой. Вера стояла за Кисловодск. Папа предлагал ехать на Балтийское море в Карлсбад. Мама не имела четких намерений, но говорила о Сухуме и о нашем там имении. Возможно, что ее желания были самыми правильными: пора было взглянуть на плантации под табаком. Однако никакого решения вынесено не было. Обо всем этом я написал Любочке, спрашивая, куда собираются ехать они и не правильнее ли было бы нам всем ехать в одно место. Ответа не было, между там, через месяц предстояло закончить курс второго класса в гимназии и перейти в третий. Я учился на круглые пятерки, и школьные дела меня нисколько не беспокоили. Теперь я больше бывал в саду, наблюдая, как набухают почки на деревьях и зеленеет трава. Иногда помогал Петру в подметании аллей. Их было много, и это был тяжелый труд.

Однажды, когда я был в саду, прибежала Люля и позвала меня домой. Я был удивлен, потому что еще было рано пить чай и я совсем недавно ушел из дома. На мой вопрос Люля ничего не сказала, но я видел, что она страшно обеспокоена и ее глаза мокрые от слез. Я всполошился, но Люля ничего не говорила, только твердила: «Скорей, скорей…» Дома никого не было. Младшие дети — Сережа и Коля — были в детской со своей няней (старушкой, приставленной к ним мамой). Люля привела меня в столовую и велела сидеть и никуда не выходить.

— А где же Вера? — спросил я. — Что случилось, Люля, почему ты мучаешь меня и ничего не говоришь? Это жестоко! Я не знаю, что и подумать!

— Мама наказала мне ничего тебе не говорить, — сказала через силу Люля, — но я не в силах молчать. Знай же: дедушка умер.

И она зарыдала, громко всхлипывая и размазывая кулаками слезы на лице. Сначала я опешил, ничего не понимая, потом зарыдал и начал кричать:

— Я хочу к дедушке! Я хочу быть около него! Он любил меня больше всех. Он хотел, наверное, чтобы я был с ним, около него, когда он будет умирать!

Я вскочил, намереваясь бежать к дедушке, но Люля схватила меня и стала удерживать силой. Я, рыдая, старался вырваться и бежать, сам не зная куда.

— Да погоди же ты, — выкрикивала Люля, — некуда тебе бежать. Дедушка умер. Ты ничем помочь ему не можешь. Сейчас его обмывают и ставят на помост. Скоро принесут цинковый гроб, и его туда уложат. Умер дедушка мгновенно от удара, и, наверное, даже не осознавал, что умирает. Да, это большое горе, но ты уже мужчина и должен перенести утрату мужественно… Посиди! Поплачь. Слезы облегчают боль.

И я плакал навзрыд, и никак не мог успокоиться, и слезы текли из глаз. От меня уходил любимый, обожаемый, боготворимый мной человек, и я не мог смириться с этой утратой. Пришла Вера, вся заплаканная, с красными глазами, обняла меня, и мы продолжали плакать вместе.

— Вера, — спросил я, — ты видела дедушку? Какой он? Он не сердился, что я не попрощался с ним?

— Нет, родной, меня к нему не пустили. Только маму и папу. Сказали, чтобы Люля пришла с чем-то помочь.

Люля услышала, что сказала Вера, и сейчас же побежала туда. Вскоре привезли цинковый гроб и понесли его в гостиную. Нам наказали сидеть в Вериной комнате и никуда не выходить. Маму я увидел только поздно вечером. Она взяла меня за руку и повела в гостиную — самую большую комнату нашей квартиры. Дедушка лежал весь в цветах: Петр принес из оранжереи лучшие и сам украсил гроб. А дедушка был как живой, только глаза его были закрыты, и руки сложены на груди, держа золотой крест. Мне захотелось поцеловать дедушкину руку, и я сказал об этом матери. Она разрешила. Я наклонился и припал губами к дедушкиной руке. Рука была холодная и пахла цветами. А я продолжал целовать, целовать и целовать такую дорогую мне дедушкину руку, пока мама не подняла меня от нее.

— Довольно, — сказала она, — не тревожь дедушку, ему теперь нужен только покой.

А у самой глаза полные слез. Невозможно было удержаться, и я зарыдал опять, вытирая глаза кулаками. Я устроился на скамеечке у ног дедушки. Слезы все текли и текли… Когда близкий бывает долго больным и затем умирает, утрата его не так мучительна. Но ты, дедушка, которого я видел здоровым еще утром, теперь лежишь в гробу мертвым. Зачем ты нас покинул? И я рыдал, не в состоянии успокоиться. Люля насильно отвела меня в спальню, сказав:

— Мама наказала тебе сейчас же ложиться в постель и спать. Все и так измучены, не растравливай живую рану. Ничего не поделать: дедушка был уже старенький, ему пришло время умирать. А что делать тем, к кому смерть приходит в 20 лет? Вот когда приходит настоящее горе… Ложись и спи.

И я лег в постель, но заснуть никак не мог. В глазах стоял гроб с дедушкой, таким близким и утерянным навсегда. Везде — в домах, им построенных, в аптеке, им созданной, в саду, им выращенном — живет его душа, его воля… Как же мы будем жить без него? И, уткнувшись в подушку, я лил слезы и промочил ее всю: переворачивал с одной стороны на другую, пока не заснул.

Проснувшись утром, я вновь осознал огромную утрату, которую мы понесли, но слез больше не было, и, сжав губы, я молча натянул на себя одежду и вышел на балкон.

Все колонны, поддерживающие веранду, были обтянуты черным крепом. Это, наверное, папа потрудился, чтобы отразить общую печаль. Во дворе было много народа: они входили во двор, о чем-то говорили шепотом, качали головами и уходили. В Кутаиси все давно знали дедушку, слышали о его благотворительности. Многим, у кого не было денег, он отпускал лекарства бесплатно. Приходили во двор знавшие его, приходили и не знавшие — потому, что он был в Кутаиси почетным человеком. Я об этом никогда не задумывался, и только сейчас во всем убедился сам:

«Дедушка, любимый, милый мой дедушка, — обращался я к нему мысленно, — не только для нас, твоих близких, тяжел твой уход… Смотри, как грустят люди, которым ты помогал, и те, которые только слышали о тебе. Мир праху твоему! Знамя добра, которое нес ты, теперь за тебя понесем мы».

Люля провела меня в гостиную к гробу, и я стоял там, в то время как в комнату входили незнакомые мне люди, клали цветы, смотрели дедушке в лицо, крестились, что-то шептали и потом уходили. Их место занимали новые. Пришли священник с дьяконом и начали панихиду. Люля сказала, что панихида будет совершаться три раза в день. Похороны назначены на послезавтра на новом кладбище. Хоронить дедушку будут вместе с его женой, останки которой перенесут со старого, уже закрытого кладбища. Дедушка и бабушка будут похоронены вместе. Мне было совершенно непонятно, как это можно откапывать, переносить и вновь хоронить человека, умершего восемь лет тому назад. Но такова была воля дедушки, которую он неоднократно изъявлял маме и папе. В этот день и в последующий я в гимназию не ходил. Питались кто как мог, в неустановленные часы. Кушали приготовленное поваром, который ходил во всем черном и иногда смахивал с лица слезу. Он очень любил дедушку, как и вся прислуга.

На следующий день мы поехали откапывать бабушку. Больше всех волновался папа. Ведь когда хоронили бабушку, на нее надели дорогие золотые украшения: серьги, кольца, браслеты. Окажется ли это все в истлевшем гробу? Папа нанял рабочих, которые производили откапывание бабушкиного гроба. Мы все стояли наверху. Новый гроб, украшенный цветами, стоял тут же. В него должны были переложить останки бабушки и сейчас же его заколотить. Откапывали медленно. Когда ломы и лопаты застучали по чему-то металлическому, стало ясно, что это цинковый гроб, в котором хоронили бабушку. Папа кричал рабочим, чтоб откапывали гроб со всех сторон и вытащили его целиком наверх, что рабочие получат за старание 100 рублей. Это в те времена составляло 100 золотых рублей, и рабочие старались. Наконец гроб целиком подняли наверх. Все-таки цинковые гробы — весьма прочная штука. Загремели молотки, и крышка гроба отлетела с треском в сторону. Из гроба пахнуло тленом. Мне страшно хотелось заглянуть в гроб, но взрослые оттеснили меня в сторону. Все застыли, только было слышно шуршание рук рабочих, которые перекладывали кости бабушки в новый гроб. Увы и ах! Никаких драгоценностей не было. Рабочие были надежные, да и действовали прямо на глазах папы, мамы и Люли, и ничего скрыть было нельзя. Да! Сокровища исчезли полностью. Старый гроб был осмотрен тщательно и надежно: сокровищ не было и в помине. Папа очень разволновался и кричал на рабочих. Рабочие переминались с ноги на ногу, топтались и молчали. Тогда вмешалась мама и сказала:

— Василий Иванович, чего ты так волнуешься и кричишь? Золото выкрали либо при погребении, либо ночью потом, раскопав могилы без свидетелей. Ты же сам говорил дедушке, что это безумие — класть в гроб золото и драгоценности. Мы тоже это знали и предупреждали. Чего теперь волноваться и кричать на безвинных рабочих? Вынимай 100 рублей и плати. Им это полагается. Пусть только сначала забросают могилу землей. Нельзя же так ее оставлять.

Папа сник, замолчал и затем велел забрасывать могилу землей. Рабочие обрадовались, быстро засыпали могилу и утрамбовали землю. Папа дал им 100 рублей, и они с благодарностью посмотрели на маму: ведь это она нашла выход из положения и наградила рабочих по-царски. Рабочие подняли гроб, и вся процессия направилась к новому кладбищу, где гроб с бабушкиными останками должен был простоять до утра. На всякий случай священник приставил к гробу чтеца, который заунывным голосом пел псалмы в течение всей ночи. Мы же поехали домой: надо было успеть на панихиду по дедушке. Я снова начал плакать, но Мама строго посмотрела на меня и сказала:

— Слезами горю не поможешь, перестань плакать. Дедушка оттуда рассердится на тебя. Перестань, говорю.

И я силком заставил себя успокоиться и умолкнуть. Слезы высохли у меня на глазах, и я спокойно смотрел по сторонам. На панихиду пришло много народа, знакомые и незнакомые. Поместить в зале всех не удалось, открыли дверь в папин кабинет, столовую и детскую комнату. В этот день нас уложили спать, как только стемнело. Спать не хотелось, и я начал думать, что и как будет дальше.

«Наверное, на похороны приедут завтра Бялусские и Апели — всего 12 человек. Кто их будет встречать, кто устраивать? Надо будет держаться бодро и не плакать. Пусть плачут женщины: таков уж их удел. А будут ли плакальщицы? Здесь это принято, но ведь мы культурные люди и не должны подчиняться старинным обычаям?»

Так, лежа в постели, я постепенно заснул и утром проснулся чуть свет. Встал, оделся и побежал в столовую чего-нибудь поесть. Здесь уже были Вера и Люля. Они наспех пили чай. Папа поехал встречать теток Лелю и Аню с детьми и, наверное, с мужьями. Похороны были назначены на 10 часов утра, но уже сейчас весь двор был полон людьми. Люди стояли на улице и ждали выноса гроба. Папа заказал духовой оркестр, и музыканты сидели в подъезде.

К 10 часам прибыли наши родственники из Тифлиса и Батуми. Их приехало не 12, а 10 человек. Они возложили цветы на гроб дедушки. Кроме того, это они попросили папу заказать огромные и дорогие венки, которые уже лежали на гробу. Места для венков у гроба уже не было, и венки стали устанавливать в кабинете и столовой. Все были в глубоком трауре. Женщины плакали. Мужчины стояли суровые и молчаливые. Священник с дьяконом отслужили заупокойный молебен и прочитали последнюю молитву. Затем открытый гроб, крышку гроба и бесконечное количество венков вынесли на улицу, установили на катафалк и тронулись в путь. За ними в фаэтонах двинулись и мы. Наверное, для Кутаиси это было самое грандиозное погребение: вся Кутаисская знать следовала за гробом дедушки.

И вот мы приехали на кладбище, дедушкин гроб внесли в часовню и поставили рядом с гробом бабушки. Отпевали покойного долго, помянули и бабушку. Прощались с дедушкой все. Сначала подходили мы, члены его семьи, наклонялись, крестились и целовали руку. Я тоже надолго приник к его руке, пока папа не оторвал меня.

— Прощай, дорогой, любимый дедушка. Если я стану писателем, то напишу о тебе всё: от твоей молодости, когда ты украл себе в Англии красавицу-жену, до последних дней твоей жизни, когда ты со слезами на глазах на берегу Риона рассказывал нам о своей молодости, о своей дорогой Диночке, которая будет покоиться рядом. Хорошо ты жил — и умер, наверное, легко, никого не обременив уходом за тобой. Я же буду бережно сохранять созданный тобой столь прекрасный сад и все дома. Спи спокойно! Я буду продолжателем твоей воли, я вырасту сильным, стану знаменитым и всегда буду говорить, что во мне воплотился дух моего знаменитого дедушки.

Наконец прощание закончилось, гробы дедушки и бабушки герметично закрыли и понесли на кладбище. Здесь была вырыта большая глубокая могила, обрамленная каменной кладкой. Один за другим оба гроба на канатах опустили в могилу и сверху уложили четыре тяжелых плиты, затем могилу засыпали землей. Говорили, что памятник будет готов через месяц, и его сразу установят, что гробы надежно защищены тяжелыми камнями-плитами. Памятник будет сделан из какого-то редкого чистого мрамора: за него заплатили несмертные деньги. Папа говорил потом, что похороны дедушки буквально разорили маму. Но это были пустые слова. Дедушка оставил завещание, по которому львиная доля его богатства досталась маме, его любимой дочери, которая, выйдя замуж, не покинула его, а осталась при нем, скрашивая его старость.

После себя дедушка оставил кутаисские дома с нашим садом, аптеку в Кутаиси, сухумские земли под табаком и наличные деньги в банке — маме; дом в Батуми, аптеку в этом доме, дачу на Зеленом мысу — тете Леле; участок земли под рощей за новым кладбищем в Кутаиси, аптеку в Баку — тете Анне.

Здание кутаисской драмы дедушка завещал городу Кутаиси; завещал городу и известную сумму денег на расширение и благоустройство городского бульвара. Он хотел, чтобы городской бульвар был отделан и ухожен с такой же тщательностью, как и наш сад.

Похороны были окончены, теперь избранные люди города и все близкие и знакомые должны были собраться в ресторане гостиницы «Колхида» на поминки. Папа твердил, что — языческий обряд, противный культурному обществу, но мама была непреклонна. Она дала на поминки 5 тысяч рублей и, конечно, поступила правильно, поскольку сохранила расположение губернатора, полицмейстера и других начальников города. А без этого содержать в центре города такой сад, как наш, было бы совершенно невозможно. Нас на поминальный вечер не взяли: на нем были только взрослые. Но мама мне все подробно рассказала — и что сказал губернатор, и что говорили начальники и попечители города. В конце концов, папа согласился, что поминание было необходимо: имя и деятельность дедушки в угоду и славу города были закреплены и записаны в сердцах всех жителей. В память дедушки на следующий день в газете был помещен некролог и дано описание вечера и выступлений отцов города на панихиде. Отдельно было сообщено и о его посмертной воле сделать пожертвования для Кутаиси, чем он и завершил свою жизнь.

Наш домашний врач Топоров удивлялся, что могло вызвать, как он выразился, «инсульт». Он осматривал дедушку и выслушивал его буквально за несколько дней до смерти и ничего подозрительного ни в сердце, ни в легких, ни в кровообращении не нашел. Пульс, давление, дыхание были нормальными. Он думает, что нечто неизвестное сильно дедушку взволновало, давление крови внезапно сильно поднялось и сердце не выдержало… Так или иначе, смерть пришла внезапно, что стало дедушки лучшим выходом.

Мама была взволнована еще и другим. Завещание дедушки было написано за год до смерти, и она хорошо понимала, что распределил дедушка свои богатства неравномерно. Самым несправедливым, по ее пониманию, было то, что ей он оставил почти половину своего состояния. Как восприняли это ее сестры Леля и Анна? Поймут ли они дедушку или же вообразят, что мама как-то повлияла на него? Ведь ничего такого на самом деле не было. Папа уверял маму, что она зря волнуется, что ее сестры прекрасно знали, что дедушка, как и бабушка Дина, свою первую дочь любили особо сильно. Леля и Анна же, как вышли замуж, сразу же уехали от него, хотя и жили в Кутаиси в его доме богато, со всеми удобствами, и дедушка ни в чем им не отказывал. Успокоилась мама, только когда узнала, что ее сестры довольны полученным наследством, а большего и не ожидали.

Так или иначе, жизнь скоро вошла в свою колею, однако мама твердо решила наступающее лето провести дома в Кутаиси, каждые три дня посещая могилу своих родителей. Люба с матерью уехали отдыхать в Сухуми — наверное, они полагали встретиться там с нами, но судьба решила иначе. По существу, я не очень этому огорчался и большую часть времени проводил в саду, встречаясь со Светой, которая, естественно, никуда летом не выезжала. Я с нетерпением ждал необычайного события — появления кометы Галлея. Об этом много было уже написано ранее, но надо и здесь упомянуть, что я усиленно занялся космографией, чтобы встретить это событие вооруженным научными знаниями; тем более, что комета будет видна в полном ее блеске, так как пройдет над нами вечером при темном летнем небе. Все произошло так, как и ожидалось. Комета со своим роскошным хвостом занимала половину неба и была хорошо видна: стоило только поднять голову и посмотреть на небо.

Жители наших домов стояли кто во дворе, кто на балконе, устремив взоры вверх. Я же ходил от одной группы к другой и рассказывал про размеры кометы и особенности ее полета: что к земле она опять приблизится только через 76 лет, когда нас уже не будет в живых[2].

Вскоре мы пошли в гимназию. Я — теперь уже в третий класс. Верочка и Ира были в пятом классе и начинали смотреть на меня покровительственно, хотя я не мог понять, почему: ростом я был уже выше их, развит и начитан был, несомненно, сильнее.

Что касается моей переписки с Любой, то она продолжалась по-прежнему. Люба посылала мне подробные отчеты о своей жизни: с кем встречается, как совершенствуется в музыке и пении, кто за ней ухаживает, как она (это было ею подчеркнуто красным карандашом) ни на кого не обращает внимание и много читает. В конце маленькая приписка: «Знай, что тебя я не забываю и жду встречи».

Мои письма были совсем иными: они были полны пылких признаний в любви и дружбе и уверений в том, что я во всем сильно стараюсь ее нагнать. В чем именно — я и сам не понимал, ведь возраст другого нагнать нельзя. Мои излияния шли от сердца, Света в нем места ни занимала никакого. Просто с ней мне не было скучно. Я питал надежду, что в следующем году летом мы с Любой обязательно проведем отдых вместе. Об этом я неоднократно говорил с мамой, и она поддакивала мне, но, видимо, машинально. После смерти дедушки на нее легли разные финансовые заботы, в которых папа принципиально не хотел принимать никакого участия.

А трудности заключались в следующем: приехал управляющий сухумского имения и заявил, что оно в этом году дало убыток, кажется, 32 тысячи рублей, и их надо выдать ему сейчас же наличными. Мама была поражена, однако была принуждена выдать чек, хотя Люля уверяла ее, что управляющий жулик и никаких денег выдавать не следует. Аптекой некому было управлять. Помощник дедушки все время тянул деньги — конечно, не такие большие, как сухумский управляющий, но тоже немалые. Квартиранты выплачивали квартплату не аккуратно. Все это очень беспокоило маму. Счет в банке таял не по дням, а по часам. Я жалел маму, но что я мог сделать? Ведь я ничего не понимал в денежных делах, да меня все равно и не стали бы слушать.

Глава 15. Происшествие в Карлсбаде

В конечном итоге мама решила продать сухумское имение и попросила это сделать Никодима Антоновича Бялусского. Дядя Никодим охотно взялся за это дело. Он поехал в Сухуми и быстро нашел хорошего покупателя, который согласен был заплатить за имение 280 тысяч рублей. Дядя писал, что имение стоит больше, но надо ждать случая. Если же мама с предложенной суммой согласна, он оформит купчую теперь же. Кроме того, он писал, что управляющий жулик и обманул маму, сказав, что имение дало убыток. Дядя проверил все расходные книги и убедился, что имение дало не убыток, а прибыль 42 тыс. рублей, которые ей перечисляются. Что касается денег, которые мама выдала управляющему, то эти деньги, наверное, пропали, поскольку управляющий заявил, что получил их от мамы в поощрение за хорошее управление имением. Дядя уволил его, но отдать его под суд не удалось: трудно было доказать, что мама без документов, лишь по просьбе управляющего, дала ему наличными такую сумму. Дядя просил маму больше никогда не выплачивать крупных сумм без согласования с ним.

Мама написала дяде, что она не требует от управляющего никакого возврата денег. Он служил дедушке более 15 лет и, наверное, его не обманывал. А, если он обманул такую дуру, как она, то поделом ей. Жаль, что ее муж не хочет ей помогать. Однако наличных денег в сумме с деньгами, поступившими из Сухуми, хватит с лихвой на всю жизнь. Бедная мама! Как глубоко она ошибалась и как быстро ее деньги в банке обесценились! Но об этом позже.

Следующим летом мы поехали, как советовал папа, в Карлсбад (теперь Карловы Вары). Татьяна Васильевна с Любой поехали на взморье, поскольку ехать на курорт под Ригу им было не по средствам, а на приглашение мамы приехать в гости на нашу большую двухэтажную дачу, снятую на весь сезон, Татьяна Васильевна ответила категорическим отказом. Я решил написать Любе свое личное мнение на этот счет: наша дача уже снята и проживание гостей у нас не вызовет у мамы никаких трат, а Татьяне Васильевне придется потратиться только на проезд по железной дороге. Если на даче будет больше народа, мы лучше и организованнее проведем свой отдых… Однако на это письмо Люба ответила, что ее мама больна и просит написать, что принять приглашение они не могут. От себя Люба писала, что они ни при каких условиях не могут жить за чужой счет. Одно дело гостить 3–5 дней, и совершенно неприемлемо для них быть приживалками несколько месяцев: «Тебе, Витенька, это должно было бы быть очевидным. И как бы мне лично ни хотелось провести лето с тобой, обстоятельства не способствуют этому». Далее первый раз за всю нашу переписку Любочка созналась, что очень по мне соскучилась, хотела бы быть вместе со мной, но, увы, все сложилось иначе. Во всяком случае, ее отношение ко мне осталось по-прежнему сверхдружеским.

Я перечитал эти строчки много раз, стараясь понять, что обещают они в будущем, но все было не очень ясно, ведь и себя я еще по-настоящему не понимал. В ответном письме я написал Любе, какую папа снял для нас дачу (по существу, это была не дача, а небольшое поместье, резко отличающееся от расположенных вокруг уютных домиков курорта).

«Наша дача — двухэтажный деревянный, обшитый деревянными украшениями дом. Поднимаясь по нескольким ступенькам, входишь на широкую веранду, опоясывающую дом с трех сторон. Боковые части веранды застеклены и представляют собой небольшие гостиные — приемные. Прямо через открытую часть веранды попадаешь в большой холл, с обоих сторон которого расположены трехметровые скрипучие лестницы, ведущие на второй этаж, где находятся спальни и одна комната с бильярдом. Внизу — несколько комнат. Мы устроились так: мама, Вера и я заняли комнаты наверху, папа и Люля заняли по комнате внизу. Одна комната наверху и две внизу остались свободными для гостей. Кухня и посудная комната находятся в пристройке, соединенной с домом галереей. В холле мы устроили столовую. На территории усадьбы, находящейся в сосновом лесу, уютный пригорок, на нем — беседка и маленькая площадка для детских игр. Так видишь, Люба, как много места, сколько лишних комнат! Я откровенно удивился тому, что папа, такой всегда бережливый, вдруг размахнулся и снял такой большой дом. Я не преминул спросить его об этом. Он ответил, смеясь, что сделал это, чтобы мама скорее растратила свои деньги, потому что не хочет, чтобы мы были барчуками. Оказывается, этот дом принадлежал какому-то графу, который приезжал сюда с компанией женщин и все время проводил в кутежах. Потом он разорился, умер, а жену оставил без денег. Вот ей и приходится сдавать в наем этот дом.

На даче я научился играть на бильярде, стал заправским бильярдистом. Видишь, как неправильно поступили вы, отказавшись от нашего приглашения! Но надо кончать письмо. Прими мои уверения в дружбе и пылких чувствах и моей преданности к тебе. Твой навсегда, Виктор».

Итак, я остался на все лето без друга. Вера со своим умением быстро сходиться со своими сверстницами скоро нашла девочек–соседок, с которыми стала проводить время. Но меня, как ни странно, они не заинтересовали. Я все свободное время проводил с папой, который на этот раз поехал отдыхать вместе с нами. Мы очень сблизились с ним и, если так можно выразиться, подружились. Я осознал, как мало знал своего отца и как мало его понимал. Мы ходили с отцом на берег купаться. Ходили на прогулки в Бильдерлингсгоф (ныне Булдери), в Дуббельн (ныне Дубулты), в Майоренгоф (ныне Майори) — курортные города близ Балтийского моря (теперь они слились в единый курорт).

Как-то раз поехали мы все вместе под предводительством папы из Майори по реке Аа (ныне река Леилупе) на пароходе в город Митаву[3]. Осматривали старинный таинственный замок. В одной из комнат были сложены кости и череп одного из старых владельцев замка. В череп был вбит огромный костыль. Это жена барона — владельца замка — убила своего мужа. С костылем в голове его и похоронили, замаскировав голову каким-то убором. Убийство вскрыли дети и покарали свою мать. Всё было так интересно и загадочно! Назад вернулись также пароходиком поздно вечером, переживая увиденное и удивляясь жестокости людей.

Самое главное, что я приобрел на даче в Карлсбаде[4], — это дружбу отца. До сего времени я как следует не знал, кто были его родные, где его близкие, чем занимаются и почему никто из них никогда не приезжал к нам в Кутаиси. Всё это было неизвестно даже маме, но ее это не волновало, она вся отдавалась своей семье и в ней была счастлива.

Папа рассказал мне:

«Отец мой был егерем, потом стал лесничим богатого лесными угодьями края Сибири. И в этой должности состоял до самой смерти. Мать моя была домашней хозяйкой и сторожила дом, когда отец уходил в далекие лесные объезды, ведя опасную борьбу с браконьерами и беглыми каторжниками, которых в тайге было много. Работа у отца была опасная и требовала большого мужества. У меня было два брата, я старший. Средний брат стал юристом и служил в суде, младший — студент, за революционную деятельность был сослан куда-то еще дальше в Сибирь, откуда и не вернулся. Что с ним стало — ни я, ни мой брат, так и не узнали».

Мой отец имел среднее образование и всю жизнь служил в акцизе, был настроен революционно, но никакой политической деятельности не вел. Поэтому он был на хорошем счету у начальства. Когда появилась вакансия начальника акцизного управления в Кутаиси с окладом в 500 рублей чистым золотом (это был очень высокий оклад по тем временам) он, недолго думая, поехал на Кавказ — отдаленную окраину царской России. Я уже писал, как познакомился папа с моей матерью, как влюбился в нее и добился согласия дедушки на брак. Но всегда с неодобрением относился он к шикарной жизни мамы, в распоряжение которой дедушка давал столько денег, сколько та хотела. Папа же свои 500 рублей отдавал матери и считал, что этих денег вполне достаточно, чтобы жить безбедно. Мама смеялась над причудами отца и совершенно с ним не была согласна. Это, конечно, его огорчало.

Однажды я спросил отца:

— Папа, скажи мне, только правдиво и серьезно, и не сердись на меня за вопрос. Считаешь ли порядочным отказывать маме в совете и помощи в ее финансовых трудностях? Ты прекрасно знаешь, что она испытывает большие неудачи в денежных делах! Никодим Антонович, который помог маме в ее делах с сухумским имением, тебя осуждает и даже говорит, что считает твое поведение по отношению к маме подлым предательством. Я еще маленький и многого не понимаю, но все представляется мне очень странным. Можно подумать, что ты сознательно делаешь зло жене и своим детям. Папочка, ты не сердись на меня за этот вопрос, но он мучает меня уже давно. Ведь я люблю тебя и хочу думать, что ты лучший из отцов!

Папа долго молчал, ничего не говорил. Но было видно, как подрагивает одна его бровь. Он вынул из кармана платок и вытер им лицо, хотя было совсем не жарко и на лице его не было видно и следа испарины. Наконец он сказал:

— Витюша, родной мой сыночек. Ты уже совсем взрослый. Это мама виновата, что ты вдвое старше своих лет по мышлению, по знаниям и по необычайным своим способностям. Я не знаю, в кого ты уродился. В моем роду таких не было. Я не вижу их и в семье Виктора Антоновича. На твой вопрос не так просто ответить. Ты, наверное, знаешь, что я долго-долго думал, когда собирался жениться на маме: могу ли я на это пойти, вправе ли я, обычный служащий, жениться на богатой невесте? Дедушка, давая согласие дочери на брак со мной, настаивал на большом приданом для мамы. Я от приданого наотрез отказался, хотя никто этот мой поступок не поддержал. Все называли его никчемной причудой и даже глупостью. Однако во мне все восставало при мысли, что кто-нибудь может подумать, что я женился на приданом. В душе я всегда надеялся, что источник доходов мамы иссякнет и я стану кормильцем семьи. Однако, что бы дедушка ни предпринимал, какие бы акции он ни покупал, он богател все больше и больше. Продавал он акции при их наивысшем курсе, и затем со временем они падали в цене или совсем обесценивались. Установилось даже такое мнение среди знающих дедушку людей, что когда он покупает какие-либо бумаги, их надо покупать немедленно, когда продает — надо их немедленно продавать. И так дедушка богател, а мои надежды на самостоятельность угасали и угасали. Когда мама осталась без отца, ее дела, которых она не знала и знать не могла, пошатнулись, но я твердо не вмешивался не  только потому, что рассчитывал, что деньги при ее безалаберности сами собой улетучатся, но и потому, что я сам никогда не был дельцом и вряд ли сумел бы что-либо посоветовать путное. Однако с сухумским имением я, безусловно, переборщил, и Никодим Антонович был вправе судить меня за это. Я сам себя осуждаю за то, что разрешил маме выплатить столь большую сумму по первому, ничем документально не подтвержденному заявлению управляющего. Это верх доверчивости! Да, наверное, он сам не ожидал такого! Да, в этом я виноват и перед матерью, и перед вами, моими детьми. Обещаю, что с этого момента я буду зорко следить за мамиными тратами и постоянно их проверять. Витя, ты знаешь правду. Ты уже достаточно большой, чтобы разобраться в этом важном для нашей семьи деле.

К этому разговору мы больше не возвращались, и как будто всё было забыто. Но морщинки между бровями отца не исчезли, и я понял, что он мучается и переживает. К матери он стал еще более внимателен и нежен. Теперь много времени я уделял бильярду. Даже не знаю, откуда взялся парень, с которым я резался в американку и в пирамиду! Он научил меня играть в малую пирамиду с 15 шарами, когда набор 76 очков означал выигрыш, и с 20 шарами (15 основных плюс из 4 желтого плюс 1 красного цвета), когда набор 236 очков приводит к выигрышу. Молодой человек играл только на деньги и постоянно выигрывал, но я не протестовал, ведь он учил меня играть! Под конец я стал выигрывать, и тогда игра стала по-настоящему серьезной. Играли, конечно, по маленькой, так что проигрывал я немного, а под конец вообще игра шла с переменным успехом. Я был очень признателен моему партнеру, который так здорово меня выучил играть.

Еще задолго до нашего отъезда домой в нашем окружении произошел трагический инцидент, оставивший тяжелый след в моей памяти. Мы и девочки, подруги с соседней дачи, часто ходили гулять за полотно железной дороги в чистый сосновый лес, бродили по нему до берегов Леилупы. На этот раз, взяв с собой закуски, мы отправились в лес в сопровождении взрослых. Мы собирали ягоды, купались в реке. На обратном пути решили нарвать цветов. Чтобы связать цветы в букет, нужна была веревка. Все куски веревки от закуски были длинные, и надо было веревку разрезать. И вот две девочки растянули веревку, а третья взяла нож. Держащие веревку девочки смеялись и, продолжая растягивать веревку, как бы шутя пытались убежать от третьей. И вдруг на бегу третья девочка, наиболее миловидная из всех, взмахнула ножом снизу вверх и ткнула лезвием ножа по своему правому глазу. Никогда я не слышал такого дикого крика. Из глаза полилась кровь, залившая все лицо и белое платье девочки. Она схватилась за глаз, но кровь сразу полилась сквозь пальцы, все больше заливая кровью ее платье. В момент несчастья я бежал почти рядом с ней, хотел отнять у нее нож. Разве можно бегать по лесу с ножом! Кругом ямы, кочки, и я опасался, что она поскользнется. Когда произошло несчастье, я догнал девочку и схватил ее за плечи, иначе бы она рухнула на землю. Я был весь обрызган кровью, а она текла и текла… Все растерялись. Я скинул с себя новую чистую белую шелковую рубаху, разорвал ее на полосы и, как мог, перевязал глаз. Надо было выбираться из леса и искать больницу. Но где она находится, никто не знал. Больная стонала, плакала и истекала кровью. Наскоро из двух веток молодой дикой груши я соорудил что-то вроде носилок. Ножи (их было два) оказались к тому же еще и тупыми.

Мы положили несчастную девочку на эти импровизированные носилки и почти бегом направились в Майоренгоф, центр курорта. Однако настоящей больницы, да еще с глазным отделением, на курорте не оказалось. Надо было везти раненую по реке Аа в Митаву. За это взялись родные девочки. В Майоренгофе ей сделали только перевязку и остановили кровотечение. Я был потрясен случившимся до глубины души, меня трясла лихорадка. А если глаз вытечет? Подумать только, молодая девушка, почти ребенок, и вдруг останется без глаза на всю жизнь! Когда я рассказал отцу о случившемся, он спокойно ответил:

— Ты зря так остро переживаешь чужие несчастья. Мир устроен так, что человека на каждом шагу подстерегают неприятности, неудачи и потрясения. Душа у тебя впечатлительная и сердце доброе. Это хорошо! Но не принимай всё так близко к сердцу: твоего сердца на всех не хватит. А бедную девочку, конечно, жаль… Но посмотрим, что сделают ей в больнице. А ты иди мойся. Ты весь в крови. Маму не расстраивай и не рисуй всё в мрачных красках. Она скоро придет.

Я привел себя в порядок. Пришла мама. Она, конечно, очень расстроилась, хотя рассказал я ей обо всем спокойно. Она тотчас же побежала к соседям, чтобы выразить соболезнование и, главное, спросить, не нужны ли им деньги, что у нее есть лишние и она может ими поделиться. Вернулась она очень грустная. Отец и мать девочки уехали в Митаву и будут там до тех пор, пока девочка находится в больнице. От денег старшая сестра девочки отказалась. На даче у нас стало грустно и тревожно. Все ждали вестей из Митавы.

Мы с папой продолжали ходить купаться. У него кончался отпуск, и он должен был вскоре покинуть нас. Мне это казалось невыносимым: я так привык к нему, что не представлял себе, что буду делать после его отъезда. Папа уехал, и я остался с Верой, которая не могла сопровождать меня в плавании, поскольку боялась заплывать очень далеко от берега. Балтийском море холодное и мелкое, дно опускается волнами так, что только поплывешь, как уже опять мелко, по колено… И так дальше всё одно и то же, пока не очутишься далеко в море. И только здесь нет дна. Поэтому мы больше лежали с Верой на береговом песке — бело-желтом, твердом и чистом. Большим развлечением было собирать после морского волнения янтарь. Местные жители говорили, что янтаря стало очень мало и он скоро совсем исчезнет. Чтобы собрать немного янтаря, надо было встать очень рано и идти в сторону Тукумса[5], далеко вдоль берега. Все же мы сумели собрать небольшую коллекцию неплохих камней, несколько камней было довольно крупных.

С Верой у меня по-прежнему большая дружба. Она посмеивается надо мной, удивляется тому, что на этот раз здесь, в Карлсбаде, ни одна из ее подружек мне не подошла. Говорит, что я старею и погрязаю в трясине одиночества. И правда, ни одна из них мне не понравилась. Я скучал по Любочке, наконец, по Ирочке, они были далеко. Приходилось терпеливо коротать одиночество. Но зато книг я перечитал прямо уйму. Запас, таким образом, литературного материала для рассказов был в избытке. Наконец приблизилось время отъезда домой. К этому времени из Митавы вернулась девочка с порезанным глазом. Зрение этим глазом она потеряла полностью, но внешне глаз остался целым. На веках еще имелись свежие шрамики, поэтому она надевала черную повязку. Я с особым вниманием и предупредительностью стал относиться к ней. Я исполнял каждое ее желание и каждый день ходил на рынок за букетом красивых роз для нее. Мама специально давала деньги, чтоб я покупал ей самые красивые цветы. Девочка первое время была в недоумении, что же со мной случилось: прежде, до ранения, никакого внимания я ей не оказывал, а теперь, поди ж ты, превратился в поклонника. В это время я имел вполне привлекательный вид: высокий, с хорошей выправкой и совершенно светлыми волосами. На вид мне можно было дать 14 лет, а не 11, как это было на самом деле. А мое развитие — литературное, музыкальное — и умение в совершенстве говорить по-французски и неплохо по-немецки делали меня несомненно интересным для девочек. Девочка заинтересовалась мной. А когда я начал рассказывать ей разные истории, стала проявлять несомненную привязанность, которая, откровенно говоря, была мне вовсе не нужна. Однако с необыкновенной настойчивостью я продолжал оказывать ей всевозможные знаки внимания. Я научил ее игре на бильярде, и мы резались в американку буквально часами. Я старался доказать ей, что и с одним глазом можно целиться и метко класть шары в лузы. Наверное, это особенно на нее подействовало: у нее появилась уверенность, что и без глаза можно жить и даже преуспевать. Я говорил ей, сидя на береговом песочке у самого края прибоя ленивых, искрящихся на солнце волн, следующее:

— Матильда, мы скоро уезжаем, но дай слово, что будешь мне писать о своей жизни, о своих друзьях, о всем сокровенном, о чем друзья говорят друг с другом. Обещаешь?

Матильда пристально посмотрела на меня и потом сказала, но совсем не о том, о чем я ее спрашивал:

— Витя, скажи мне, только правду, зачем ты ходишь со мной, так заботливо печешься обо мне? Я же вижу, как охотно и быстро ты стараешься исполнить всякое мое желание… Зачем ты это делаешь? Из жалости к одноглазой девочке? Вчера вечером, когда ты ушел, я никак не могла заснуть, всё думала о тебе. Ты казался мне таким дорогим, близким, хорошим. Наверное, я влюбилась в тебя! Мама говорит мне, что это мне вовсе ни к чему: во-первых, рано еще влюбляться, во-вторых, я тебе совсем чужая. Вы, богачи, нам не компания. Разве тебе не ясно, что у меня нет будущего? Умоляю тебя, скажи мне, зачем ты делаешь всё, чтобы я в тебя влюбилась?

От таких слов мне стало не по себе, даже неловко и страшно. Я взял Матильду за руку, нежно ее погладил и сказал:

— Дорогая Матильда, я еще мальчик. Всему виной эта моя взрослость. Все девочки, подруги моей сестры, привязываются, привыкают ко мне, как будто я одного с ними возраста, а на самом деле я на три года моложе. Есть во мне такой недостаток: я быстрее схожусь с девочками старше меня возрастом, чем с мальчиками одного со мной возраста. Не знаю, почему так получается, ведь ничего женственного во мне нет. Но это так: девочки нравятся мне больше мальчиков, и в дружбе с ними я и нахожу свое счастье… Когда ты поранила глаз, мне стало так больно, что я не знал, как помочь тебе. Ночь я не спал, все думал: наверное, мы все виноваты в твоем ранении, и я думал о тебе, болел за тебя. Следующие дни я тоже думал о тебе, мысленно говорил с тобой, утешал тебя, и ты становилась все ближе мне. Главным моим желанием было, чтоб ранение не оставило бы на твоем лице каких-либо шрамов или следов. И вот, когда тебя привезли из Митавы и я узнал, что глаз твой остался таким же красивым, как и был, я понял, что успел мысленно привязаться к тебе, пока тебя не было рядом. И вот я перед тобой — большой твой друг. То, что ты говоришь, будто влюбилась в меня, это вздор. Я тебе друг, как и ты мне. Я могу делиться с тобой самым сокровенным, что живет во мне. Верь мне: дружба — это самое великое в нашей жизни, и то, что ты видишь во мне друга, которого любишь, радует меня ужасно.

Я говорил и даже не замечал, что держу всё время руку Матильды в своей. Я прижал ее руку к своей щеке. В глазах Матильды стояли слезы. Одна из них скатилась мне на руку. Боясь, что я наговорю чего-нибудь не к месту, я продолжил:

— Иногда я говорю не очень понятно, ты не придавай моим словам большое значение. Ты должна быть уверена, что во мне ты всегда найдешь друга, который сделает для тебя всё, что только может. А сейчас пойдем поплаваем немного?

И мы поплыли, как всегда, до пятого замеления, где глубина была уже по горло. Дальше дна достать было нельзя. Балтийское море холодное. Но в этом году оно было теплее обычного, и можно было не торопиться к берегу. Каждый раз, когда я плавал с Матильдой, я что-нибудь рассказывал ей из бесконечного запаса прочитанного. На этот раз я пересказал историю индийской девушки, полюбившей англичанина. Обычно такие истории кончаются тем, что англичанин бросает девушку и уезжает, забыв свои обещания навсегда. Но в этой истории описывалась другая развязка. В девушку был влюблен молодой индус. Он страшно ревновал англичанина и негодовал. Всеми силами он старался разлучить влюбленных, и однажды на охоте на диких зверей в джунглях он завел англичанина в непроходимые дебри джунглей и потихоньку смылся, оставив иностранца беззащитным и потерявшим всякую ориентировку, не понимающим, в какую сторону надлежит ехать, чтобы выбраться из логова зверей.

Но девушка была начеку, она не верила индусу и ожидала от него самого плохого. Когда она узнала, что индус вернулся с охоты один, сказав, что потерял англичанина из виду и что он думал, что англичанин давным-давно дома, то, не задумываясь ни на одну минуту, она попросила двух своих старших братьев отправиться на поиски любимого. Приближалась ночь, но девушка требовала незамедлительного выезда. Сама она тоже села на гнедого коня, и все помчались в джунгли, вооруженные до зубов. И вот, преодолевая все препятствия и опасности, они обнаруживают англичанина в деревянной заброшенной хижине, осажденной львами. Только яркими кострами удалось отогнать львов от хижины. Львы отступили, и все вместе с англичанином благополучно вернулись в город. Убедившись в любви молодой индуски, молодой англичанин женился на ней и увез ее на родину в Великобританию.

Матильда слушала меня, затаив дыхание. Когда я окончил, она плыла некоторое время молча, потом сказала:

— Где ты научился так образно и интересно описывать любовные истории? Ведь когда тебя слушаешь, кажется, что истории происходят у тебя на глазах.

Мы вышли на берег и легли греться под ласковыми лучами солнца, оно уже было не знойным, а очень приятным. Лежа, я чуть было не задремал, но очнулся вовремя. Девочка лежала с закрытыми глазами, казалось, что она спит. Разглядывая ее, я удивился, как это раньше, до трагического случая в лесу, я не замечал, насколько эта она была хороша собой. Я принимал ее за дурнушку — вернее, я не смотрел на нее вовсе. Но сейчас, лежа на песке, я внимательно изучал черты ее лица. Прямой нос, красивый изящный рот с ярко красными губами. Тут я вспомнил, какая яркая и обильная была ее кровь, вытекающая из раны. Я помнил цвет ее глаз — лазурно-голубые. Кожа лица гладкая, нежная и очень светлая. Только у правого глаза еще не зажившие порезы выделяются некрасивыми рубцами. Волосы каштановые — такие же, как и густые-прегустые брови. Но особенно красивы были у нее ресницы. Такие ресницы наклеивали женщины себе на веки в Вене, стараясь придать лицу выразительность и красоту. Но у Матильды длинные ресницы были свои. Матильда открыла глаза и улыбнулась.

— Ты что так уставился на меня? Думаешь, что я заснула? Нет, я не спала, а притворялась.

— Ты очень красивая, Матильда! Удивляюсь, как это я до сих пор не понял, какая ты красивая! Наверное, тебя в жизни ждет большое счастье. Я хочу, чтобы это сбылось.

Заканчивались последние дни нашего пребывания в Карлсбаде. С Матильдой мы договорились писать друг другу по одному подробному письму в месяц. Она настаивала на более частой переписке, но я был неумолим: кто знает, будет ли оставаться свободное время.

Провожать нас пришли многие знакомые матери, меня пришла проводить Матильда. Она была грустной, едва сдерживала слезы. Подошел дачный поезд, и все бросились помогать нам с посадкой: состав стоял всего три минуты. Главная посадка нас ждала в Риге: туда с нами отправились двое мужчин, чтобы помочь. В последний раз я посмотрел на Матильду, затем обнял и на глазах у всех крепко, крепко поцеловал. Матильда плакала, поспешно вытирая платком глаза. Я еще раз обнял и поцеловал бедную девочку, а она заплакала навзрыд. Я поспешно вскочил в вагон, и поезд тронулся.  Мама с лукавой улыбкой сказала провожающим нас мужчинам:

— Наш Витенька не может не завести себе подружки, куда бы мы ни приехали. Но девочка действительно очень красивая…

— Мамочка, — вдруг вылезла Вера. — А когда мы приехали, Витенька ни на кого не смотрел, никого не замечал. Однако, конечно, не выдержал. А то я уже было перестала его узнавать: ведь он ни одной моей подруги не пропускал!

Я рассердился на Веру: чего это она вылезла со своими разъяснениями? Что подумают обо мне посторонние? Но раздражение скоро улеглось, и я стал думать о Любочке. Когда же ее увижу? За последний месяц я получил от нее два письма, но не написал в ответ ни одного. Дорога промелькнула быстро и незаметно. И вот скоро мы будем дома. Рион — последняя остановка перед Кутаиси. Здесь у нас пересадка на другой состав.

В Рионе нас встретила Ирочка! Нарядная, веселая, улыбающаяся, она лукаво посмотрела на меня и позволила чмокнуть себя в щечку.

— Представляете, за всё лето он не написал мне ни одного письма, ни одной строчки! Наверное, упивался обществом веселой девочки! Но ты мне ведь всё-всё расскажешь? А Вера подтвердит правильность твоего рассказа.

— Дорогая Ирочка, мы дружим с тобой уже пять лет, и я непременно обо всём тебе расскажу. Однако, боюсь, ты будешь разочарована: в Карлсбаде у меня была лишь одна знакомая — красивая, как картинка, но, конечно, не красивее тебя!

19.12.2023

Главы 1–4 см. «Нате» №3: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 5–8 см. «Нате» №4: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 9–11 см. «Нате» №5: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Главы 12–13 см. «Нате» №6: Жизнь в борьбе • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Предисловие М.В. Михайловой: Яркая жизнь • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[2] Витя Михайлов ошибся: он увидел комету Галлея еще раз. — здесь и далее прим. М.В. Михайловой.

[3] Митава (ныне Елгава) — город в Латвии.

[4] Название c 1827 по 1918 г. курортного поселка Меллужи, ныне Юрмала.

[5] Город в Латвии. Расположен к западу от Риги в историко-культурном регионе Курземе.

Сообщение Жизнь в борьбе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.