Ситуативное сообщество начинается с невольной мечты. Из желания сделать Чемпионат поэзии[1] чем-то бо́льшим выросла сначала маленькая «Летняя школа», собранная из лоскутков последних сил после грандиозного полугодового марафона, а через пару месяцев — основательно подготовленная, сложная, серьезная «Осенняя школа»[2]: в конце октября в течение двух недель в Москве в Библиотеке № 76 им. М.Ю. Лермонтова проходили лекции, поэтические практики и семинары. Это был уже третий образовательный эксперимент за три года существования библиотеки. Казалось, что новое пространство, в котором библиотека временно оказалась из-за ремонта, не сможет вместить такое количество людей, лекторов, знаний, казалось, что стены лопнут от напряжения, сотрудники растворятся от усталости, сотрутся о стены, пытаясь всё успеть и всем помочь. Но, как обычно и случается, ничего не произошло. Точнее, очень даже произошло: Школа успешно состоялась и была завершена торжественными чтениями, на которых выступили все участники семинаров, некоторые лекторы и преподаватели. Подборки нескольких участников и одного из лекторов Школы были опубликованы в седьмом номере журнала «НАТЕ».

На лекции мог прийти кто угодно, а для участия в семинарах был проведен предварительный отбор и распределение по группам. За единственный день совместной работы с мастерами не могло произойти никакого чуда единения, не могло родиться стилевое единство. Ни к чему подобному никто и не стремился. Однако так вышло, что даже в мимолетном взаимодействии, через лекции, постлекционные дискуссии, разговоры в перерывах, произошло поверхностное сцепление, пусть небольшое и неявное, но достаточное для того, чтобы заметить его в некоторых стихах, рожденных в процессе работы.

Подборки участников школы «прилипают» друг ко другу, но не потому, что в течение школы они выварились в единый сироп. Поэты выбрали прийти и совпали друг с другом в этом выборе.

Помимо общих тем любви, судьбы, снов, религии, вечно волнующих поэтические сердца, можно обратить внимание на то, как в своей поэтике участники школы общаются друг с другом, отвечая на вопросы, заданные кем-то в споре семинара, за чаем, в ожидании начала лекции.

У Евгения Гаврилина (псевд. Лесс Нилберг) в представленных текстах главное переживание — время, а главный орган — глаза. Время проникает через глаза, в глазах существуют память и представление:

«находить осколки писем застрявшие

в памяти глаз»

и

«луна за стеклом балкона

в расфокусе.

<…>

в дыхании. в выдохе на

ударе секундной стрелки»[3]

В цикле «Несколько отрывков из прожитой жизни. Памяти Лесса Нилберга» в каждом отрывке, кроме второго, глаза принадлежат не совсем собеседнику, они — внешние, чужие:

«из моих глаз

ты смотришь слезой»,

«и снег превращается

в слёзы на другой стороне

глаз»[4]

Кажется, что Лесс Нилберг владеет тайной строгой и прямой нежности, как рыцарь, играющий с котенком. Чему с повышенной степенью духовной откровенности созвучна подборка Нурии Гайнутдиновой. С первого стихотворения задается общая интонация, не ослабевающая до последнего: «тихая твоя радость бережность осиновая спасение»[5]. Вся подборка существует в пределах восхищения чудом. Это осторожное восхищение, аккуратная попытка не спугнуть колебаниями поверхности бытия его необъяснимое существование:

«тихо – тихо

бережно – бережно

нежно – нежно»

В строфах Нурии происходит возвращение к древней лирике, атмосфере псалмов Давида или суфийской поэзии. Строчки из этих подборок можно зашивать в подол свитшота, как оберег, или носить на шее в коробке́.

Обережная культура является частью народной религии. Она — в той простоте восприятия священного, как переходящего, гомеопатического свойства. Обереги — это заговоры, закрепленные в веществе.

Настоящие заговоры пробрались в поэзию «Осенней школы» через подборки Александры Мишаниной и Полины Ходорковской. Особенно явственно они проступают там, где в поэтику прорываются присказки, пестовки, скороговорки, — всё то, что обычно относят к фольклору материнства и детства. Обе поэтессы работают с детством, возрастом, который приносит человеку и базовую защищенность, и первые страхи. Надо отметить, что работа над детским способом разрешения всех конфликтов «мирись, мирись, мирись» относится к работе на одном семинаре, и именно подходы к вшиванию идентичных элементов в текст позволяют подсветить их различия. Обе поэтессы — сказочницы. Так, у Полины среди прочих волшебных существ своего близнеца находит черепаха, живущая в Библиотеке поэзии. Но в обращении к детству Полина Ходорковская работает с цветными и живыми воспоминаниями, которые так сильны, что трава ощущается ярче, а воздух — свежее:

«мы станем понемногу отлеплять

шестиконечные фигуры

мокрые лучи

морские ласточки

из точки большого наблюдаемого времени

равняя слух на клёкот здешних птиц

искать в траве уменьшенные копии

знакомого колодца»[6]

Александра Мишанина говорит о детстве, которое отстоит от нее во времени, смотрит на условные черно-белые снимки, хотя, вряд ли действительные фотографии детства сейчас такие. Потускневшее прошлое, до которого не дотянуться, отплывает всё дальше, как будто за границу века:

«на солнце смотрю сквозь фантик

конфеты „Васильки“,

вижу каждую смятую жилку,

а язык мне говорит: это так невкусно

фантик вырывается ветром,

кружится-кружится,

а упав на землю,

глядит в гранитное

исчезающее лицо человека»[7]

Иван Сорокин смотрит так на настоящее. Оно существует за плексигласом, с которым мы успели сродниться за ковидные времена:

«доступность развлечений по витринам

кривую качества услуг

блестят сегменты сочленений

щуришься

но разглядеть не успеваешь»[8]

Его отстраненность не равна бесчувственности: она эмоциональна, но издалека, в приглушенности. Происходящее, наблюдаемое здесь и сейчас существует во временно́м постоянстве. Оно такое есть и будет. «Москвич» — машина и москвич человек, Марс — планета и лазертаг, «птица задохнулась не сегодня» — и мир в целом уже отпечатан где-то. Всё, что остается поэту, — стоять за стеклом, наблюдать, как мир движется вокруг него, предстает то в виде Тверской, то Балашихой, то засором:

«с утра был мутный цвет засора

я вызвал техников

и сидя на коленях ждал

пока почистят

я подмечал как постарели лица

в отраженья рябь».

Выделяется среди остальных, пишущий совершенно иначе, существующий в другом пространстве в первую очередь на формальном уровне Кир Неброский. Его подборка, как и каждое стихотворение в отдельности, не позволяют говорить о внутренней цельности авторского языка. Проскальзывая через строки, можно зацепиться за удачные слова и работающие образы:

«В полумхе

полутьмы

горемычный свет»

или:

«одежда земли на веревке морей»

В его поэзии, мимикрирующей под певца баллад, слышен сильный поэтический голос, ищущий наиболее удобный для автора способ артикулировать собственную мысль.

Завершить этот краткий и весьма пристрастный обзор будет логично обращением к произведениям одного из лекторов осенней школы, Петра Кочеткова. Кажется, что в них присутствуют элементы всего, что так или иначе нащупывается у упоминаемых выше поэтов: обилие библейских отсылок (неотвратимость контекста христианской культуры), работа с памятью и временем, фотофиксация. Немногословная, но очень насыщенная поэтика, в которой, при всей вариативности форм, существует одна тональность речи, один звук. Это звук буквального пространства, разговора напрямую, это ясность повествования:

«Неопалим куст

горения

печали

Но

необратимо

Тление

впечатления

в печати»[9]

Хотя в программе школы был запланирован всего один семинар, некоторым преподавателям и участникам понадобилось больше времени на то, чтобы завершить обсуждения. Группа семинаристов Ники Третьяк встречалась еще раз перед заключительными чтениями, а группа Ростислава Русакова превратилась в регулярные встречи на площадке Библиотеки поэзии с поэтическими практиками.

05.02.2024

[1] Чемпионат поэзии им. Владимира Маяковского. Москва см.: Чемпионат поэзии им. Маяковского (poetlib.ru)

Петербург см.: Чемпионат поэзии (majakovsky.ru)

[2] Подробнее см.: Поэтические интенсивы (poetlib.ru) (дата обращения: 30.01.2024).

[3] Евгений Гаврилин. В ожидании узнавания // Полутона. — URL: Евгений Гаврилин — в ожидании узнавания — полутона (polutona.ru)

[4] Евгений Гаврилин. Несколько отрывков из прожитой жизни. Памяти Лесса Нилберга // НАТЕ. — URL: Несколько отрывков из прожитой жизни — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[5] Нурия Гайнутдинова. Невидимое присутствие // НАТЕ. — URL: Невидимое присутствие — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[6] Полина Ходорковская. Частности рождения // НАТЕ. — URL: частности рождения — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[7] Александра Мишанина. Я мирюсь // НАТЕ. — URL: Я мирюсь — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[8] Иван Сорокин. Между моей водой твоей воды // НАТЕ. — URL: Между моей водой твоей воды — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

[9] Петр Кочетков. голод-взгляд // НАТЕ. — URL: голод-взгляд — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Сообщение Расходящиеся лучи появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

То, чем мы занимаемся на Литреформе[1] — это не вполне литература. Литература — это когда ты сидишь один, перед тобой текст, и ты общаешься с ним напрямую, без посредников. Важный компонент, который дистанцирует Литреформу от литературы и в то же время определяет ее суть, — это люди. Не люди вообще, ведь люди есть везде и нигде они не хуже, а люди конкретные, влагающие свою нить и тянущие ее, иногда сообща с остальными, иногда не особо замечая других, но по итогу все вместе натягивающие ту общую паутину, которая и есть — Литреформа. Поэтому, говоря о Литреформе, я не могу не говорить о людях, не могу не называть конкретных имен. Я постарался сократить их список и не упоминать всех-всех, потому что мы всё-таки пока не закрываемся и это не эпитафия на камне проекта: вклад каждого человека продолжает цвести, а это важнее любого упоминания.

Администратор «Библиотеки поэзии» Кирилл Марков не так давно сказал мне, что Литреформа сейчас — самое популярное серьезное регулярное московское мероприятие, на котором люди читают свои тексты. Здесь очень много слов-ограничителей, чтобы было полегче залезть на площадку первенства, но эта фраза хотя бы дает мне понять, почему мой опыт может быть важен, почему статья об истории Литреформы может быть интересна.

Когда люди создают литературные проекты, они обычно что-то понимают в современной им литературе. Литреформа появилась, когда я только поступил на первый курс Литинститута в 2021-м году. Перед собеседованием в Лит я в панике читал рассказы прозаика Сергея Носова, потому что мой приятель, поступивший двумя годами ранее на заочку, обрадовал приемную комиссию, сказав, что знако́м с его творчеством. Таким образом, если бы меня спросили, кого из современных авторов я читал, я бы назвал Сергея Носова, Крапивина и отца моих друзей Станислава Божко. Хорошо, что не спросили. Когда через два месяца после этого я начинал Литреформу, мои познания оставались примерно на том же уровне, поэтому неудивительно, что началось всё как бы случайно. Нарочно просто не могло начаться, пока я не разобрался бы хоть как-то в том, что происходит вокруг. А дело было вот как.

У моей мамы, художницы Лолы Лонли, должно было состояться закрытие выставки, и родители предложили мне организовать литературную программу. Я и подумал, что вполне могу позвать выступать моих однокурсников. Тем более, что тогда был дистант, мы друг с другом почти не были знакомы, а общаться хотелось. Пару раз уже проходили сходки нашего курса, и этот вечер должен был сойти за одну из таких, но и, конечно, было интересно послушать, кто что пишет. Я вслепую позвал прозаиков, кто был тогда в Москве, и тех поэтов, что показались мне наиболее уровневыми. Всё прошло отлично, администратор клуба имени Джерри Рубина, где проходило мероприятие, написал: «Это был лучший поэтический вечер на моей памяти». Называлось всё это действо «Неолиты», но потом оказалось, что так уже тридцать пять лет именует себя какой-то народный поэтический коллектив из Снежинска, поэтому для дальнейшего существования пришлось искать новое заглавие. Я был тогда мало всем этим озабочен, да и вообще у меня вечная беда с тем, чтобы придумывать названия, поэтому их предлагал мой отец. Литодром, Литнеформат, Литподполье — такие, например, назывались варианты, но всё решилось следующей за ними цепочкой из четырёх сообщений:

Он: Литреформа
Я: Можно
Он: Что именно?
Я: Можно в этом ключе над названием подумать

Видимо, думать в этом ключе мне было лень, и так мы стали Литреформой.

Клуб имени Джерри Рубина приютил нас. Благодарить за это, а значит, и за дальнейшую жизнь проекта следует Тимофея Ляховского, того самого администратора, которому понравился вечер тогда еще не Литреформы, а Неолитов. Он обеспечил нам место в расписании: одна пятница в месяц. Тимофей старательно пиарил наши вечера, иногда советовал, кого можно позвать выступать, но главное, всегда поддерживал проект. А когда на Литреформе появилась музыка, то клуб предоставил нам аппаратуру, и звукорежиссеры помогали проводить мероприятия.

Проект был востребованный: в конце концов, институт еще долго продолжал сидеть на дистанте, и мы теряли время живого общения с близкими по интересам сверстниками. А теперь все знали, что раз в месяц можно прийти в клуб и поближе познакомиться с теми, с кем ты, вообще-то, учишься вместе. Да, и почитать свои тексты, послушать других, конечно, но, думается, что тогда это было для многих второстепенно. С другой стороны, это точно добавляло благородства нашим встречам. «Вы молодцы, что так собираетесь, вот мы друг друга трезвыми никогда не видели», — так высказался о Литреформе один тогда еще второкурсник: они тоже начали свой путь с дистанта и на живых парах не бывали.

Не вполне трезвыми явились второкурсники и к нам. Тогда был второй вечер Литреформы — первый под этим названием, и потонуть мы могли уже в самом начале. Если вы приблизительно следите за нашим проектом, то знаете, что мы никогда (за редкими исключением) не оглашаем заранее состав выступающих, и эта традиция берет начало именно отсюда. Тогда в посте с афишей значилось: «радовать своими выступлениями вас будут следующие авторы» и ниже следовал список из десяти человек, из которых четверо впритык к вечеру отказались выступать по самым разнообразным, местами космическим причинам. Ситуацию пришлось спасать имеющимися силами, и некоторые не анонсированные авторы вышли на сцену — в частности, вышеупомянутые второкурсники, которые были даже более опасны, пока сидели в зрительном зале, потому что из-за их шума, звона и реплик в адрес выступающих мероприятие было перманентно на грани срыва. А еще сам вечер получился очень, очень так себе.

Но, даже несмотря на все проблемы, первый опыт наметил одну важную линию: вольность литературных форм. Выход за рамки просто поэтических чтений был осуществлен уже на первом мероприятии, а теперь мы вышли и за пределы чтений поэтически-прозаических: на сцене был сыгран драматический этюд. А еще, случайно, непреднамеренно, вот так сразу был нарушен важный принцип Литреформы: что выступать на ней могут только люди с нашего курса. Тогда он немного скорректировался: только люди из института. Черт знает, зачем нам было это нужно: возможно, мы хотели ощущать какую-то закрытость и элитарность, но, когда мой друг с детства Григорий Санников сказал, что хочет выступить, ответом ему было: «Нельзя. У нас выступают только люди из Лита». Впрочем, мое сопротивление было сломлено, и уже на третьей Литреформе, то есть на следующей, Гриша читал свои стихи.

Картины Лолы Лонли прижились на Литреформе и стали постоянным сопровождением мероприятий, тем более что именно с них всё и началось. На некоторых вечерах художница даже рисовала фейс-арт на лицах желающих выступить, но это выстрелило лишь пару раз и не стало постоянной особенностью вечеров. А вот картины как фон для выступающих сохранились до сих пор: побывав на других литературных вечерах, я понял, что Литреформу выгодно отличает в том числе визуальное сопровождение, одновременно ненавязчивое и осмысленное. Вообще, визуальная составляющая — это как раз то, в чем я менее всего был силен: ведь недостаточно просто поставить картину, чтобы оформить пространство вечера, кроме того, за пределами мероприятия есть афиши, фотографии, видео. Всё это постепенно получило заметное улучшение, когда к проекту, уже во втором сезоне, присоединилась Настя Чиркашенко, которая теперь отвечает за визуал на Литреформе и занимается выстраиванием фона, света, большинством афиш — в общем, всей красотой. Говоря о продакшне, нельзя не упомянуть, что Литреформе очень повезло с фотографами. Григорий Санников, Вацлав Болдырев — в первом сезоне проекта, Настя Чиркашенко — во втором сезоне и далее, а также другие, иногда появлявшиеся и представлявшие свой уникальный фотовзгляд люди, обеспечили Литреформе высококачественную, живую картинку, достойно аккомпанирующую выступлениям.

Кстати, об аккомпанементе. Пока мы были в клубе, отдельной линией через вечера проходила музыка. На Литреформе выступали как авторы с песнями под гитару, так и полноценные музыкальные группы — правда, со временем эта традиция прервалась: разошлись людские дороги.

Ах да, на новом месте. Возможно, вам известно, что Литреформа уже долго-долго проводится в Библиотеке Поэзии[2], и вы слегка в недоумении, какой клуб имени Джерри Рубина[3] и о том ли проекте вы вообще читаете. Вот только даже на момент, когда выходит эта статья, мы всё еще провели в Библиотеке меньше мероприятий, чем в клубе, то есть, по логике цифр, Литреформа всё еще скорее мероприятие клуба. Поэтому давайте поговорим о том, как состоялись наши последние вечера там, и о том, что происходило дальше.

В какой-то момент стало понятно, что проект ждет скорая гибель. В сентябре 2022-го года Литреформа с радостью приняла обширный поток первокурсников Литинститута, паблик пополнился новыми подписчиками, а вечер собрал рекордное количество зрителей. Пиарилась Литреформа среди первокурсников под заголовком «Учитывая, что нам продлили дистанционку, это отличная возможность увидеться с одно-…» и так далее. Однако выход на очное обучение неминуемо приближался, и становилось понятно, что именно оно — главный конкурент Литреформы в будущем. Началась активная работа над повышением качества преподносимых текстов. Нам предстояло выйти «в большой мир», стать не просто локальной тусовкой, а более-менее серьезным литературным проектом. Тем более, многие «свои» ходили на Литреформу всё реже, и локальность привела бы к гибели проекта. Не все участники проекта оценили ставку на расширение: кто-то при ужесточившемся отборе перестал попадать в список выступающих, а для кого-то суть Литреформы кардинально изменилась в негативную сторону.

На вечере в ноябре 2022-го одиннадцать из тринадцати выступающих появились на нашей сцене впервые. Именно тогда к проекту присоединились Степан Самарин, Филипп Мохов, Ян Пальх. Одна из ревнительниц Литреформы от самого начала и до сих пор, Тамара Жукова, съездила в «Липки» и привезла оттуда Кирилла Моргунова и Александра Сараева. Несмотря на то, что уровень работ, представленных участниками, различался, остаточное впечатление от мероприятия было положительное: хорошие выступления полностью перетянули на себя внимание гостей.

Дистант закончился, но в новую реальность Литреформа шагала уверенно. Следующим логистическим шагом было привлечение старших курсов. Они либо вообще не слышали о Литреформе, либо считали ее чем-то сомнительным, не побывав при этом ни на одном вечере. Тем не менее, нам удалось собрать некоторое количество интересных авторов-старшекурсников (правда, в основном они приглашались вслепую: у некоторых я даже не спрашивал тексты, потому что был в отчаянии: после ноябрьского фонтана авторов фонтанировалка сломалась, и с вечера сливались даже завсегдатаи проекта). Кстати, это была не единственная фонтанировалка, которая сломалась: над клубом имени Джерри Рубина за неделю до нашего мероприятия прорвало трубу, и его затопило, причем пробоина была аккурат над студией звукозаписи: аппаратуру еле спасли. В панике подыскали другое место, на один вечер, — библиотеку, в которой выставлялись картины моей мамы (это помогло быстро договориться с руководством). «В январе тогда возвращаемся в клуб!» — написал я Тимофею Ляховскому, администратору клуба имени Джерри Рубина. В январе мы в клуб не вернулись. Собственно, мы туда больше никогда не вернулись.

Надеяться на скорое исправление ситуации было бы опрометчиво: ремонт в клубе жилищник не окончил до сих пор, и даже сейчас никто не знает, насколько еще это может затянуться. Несмотря на сочувствие клубу и посильную, хотя и, видимо, бесполезную помощь в виде рекомендательных писем в нужные инстанции, проект должен был двигаться дальше. Семён Абрамов, поэт, выступавший еще на самой первой Литреформе и впоследствии сопереживавший проекту, посоветовал мне обратиться за приютом к Кириллу Маркову: они дружили (и дружат), и Семён даже рассказывал уже прежде Кириллу кое-что о нас. Кирилл радушно принял Литреформу. Так мы и оказались в Библиотеке Поэзии.

Но необходимо сейчас отмотать время немного назад, где-то между прорывом трубы и попаданием в библиотеку было кое-что еще. В истории Литреформы был спин-офф, альтернативный путь, что-то, что могло начаться, и почти началось, но не случилось. Ксения Пройдисвет — не только активная участница проекта, но и его, можно сказать, идейная батарейка, как-то разговорилась с литературным критиком и куратором Алексеем Масаловым. Она завела беседу о Литреформе, и дошли до проблемы: Литинститут в современном литературном мире представлен слишком односторонне, ему не хватает многополярной репрезентации. Литреформа могла такую репрезентацию обеспечить. Был организован совместный вечер, на котором основные представители нашего проекта читали вместе с авторами и авторками «Красных чтений». Мероприятие, вроде как, всем понравилось: произносились воодушевленные речи — но на этом наше сотрудничество сошло на нет. Хотя, было кое-что еще. Алексей Масалов спросил меня: «Что такое хасл?» Точнее, он спросил: «Что ваш проект сообщает людям и миру, кроме стихов, общения и т.п.?», точнее, он не спросил, а сказал, что это необходимый компонент для того, чтобы проект мог интегрироваться в сообщество. Конечно, к такому я не то чтобы был готов. В ответ признался, что четких тезисов у нас нет, но есть некая идея «…важности личностного присутствия автора в творчестве при общей разнородности и, вместе с тем, сплоченности авторов проекта…» Вот такой хитрой демагогией я попытался запутать Алексея Масалова, но он не повелся, и сказал, что авторская индивидуальность — это основа основ, а не отличительная черта. Так и поговорили.

Почему же не получилось превратить Литреформу в официального посла Литинститута в литпроцессе? С одной стороны, уже тогда мы были не вполне литинститутскими: у нас выступали авторы и из других литературных краев — с другой стороны, сам Литинститут не особо хотел, чтобы мы его представляли. Сотрудничество со Студсоветом как-то сразу не заладилось: рекламировать Литреформу в ее тогдашнем виде они не хотели, а я не хотел предлагать им участие в организации проекта в обмен на пиар, потому что боялся давления извне. Несмотря на это, у меня еще оставалось желание убедить и Студсовет, и других студентов Лита в значимости проекта, впечатлить их. Доброжелатели советовали мне с этой целью проводить вечера не каждый месяц, а раз в два, чтобы отбирать состав более строго, репетировать мероприятия. Я не принял этого совета, потому что решил, что это заберет у Литреформы живую энергию, которая помогает ей двигаться дальше, привлекать новых людей. Тогда Доброжелатели спросили меня: а зачем мне, собственно, нужна поддержка студсовета? Чтобы что? Это было мудро.

Но желание сделать что-то грандиозное не исчезло — и хорошо. Литреформа вошла в Библиотеку с триумфом и собрала рекордное количество зрителей. Было много хороших выступлений и много отличных выступлений, так что переполненный зал был оправдан. Мы остались в Библиотеке.

Потом было много всего, но уже не так событийно, или, может, просто в голове еще не уложилось в книжную картинку — с тех пор прошло не так много времени. Теперь возникает вопрос: а что делать дальше? Если говорить формально, многие наши авторы ищут той самой «реформы», которая так долго скрывалась от нас в нашем же названии. Обычно в ход идет проектор, и многие придумывают что-то с ним, делая свое выступление многоплановым. Как никогда серьезно приходится задумываться, в чем же заключается смысл Литреформы. Сперва тусовка однокурсников, затем схватка за выживание — вот две ипостаси, которые знал наш проект, и когда однокурсники больше к нам не ходят (смотреть и слушать — всего три человека, больше — редко), а на жизнь Литреформы больше не покушается литературная среда, остается воевать только с последним, самым страшным врагом — устареванием проекта. Его симптомы видны всегда, подобно тому, как симптомы человеческой старости видны в любом возрасте, потому что наличие тела — уже симптом. Остаются только попытки успеть сделать как можно больше. И, опять же, что подразумевается под словом «больше»?

Не так давно я понял, что сколько сил и времени ни вкладывай в Литреформу, при любом раскладе проект будет приносить больше пользы руководителю, чем остальным его участникам. И теперь, после осознания этого факта, мне кажется важным направить все свои силы на то, чтобы польза проекта была в равной степени ощутима для всех, кто так или иначе с ним соприкасается.

Что нужно участнику Литреформы? Зрителям (вне зависимости от степени погруженности в лит процесс) — ходить на хорошие литературные вечера, которые приносят, в первую очередь, удовольствие от соприсутствия. Неизвестным авторам — поле, в котором они могут быть услышаны, публика, которая поддержит их желание расти над собой. Отметившимся авторам — возможность высказаться в новом формате, встряхнуть себя, расширить аудиторию. На пересечении этих векторов и воплощается идея Литреформы.

Может сложиться впечатление, что этот разговор происходит уже после конца времен. Но на самом деле Литреформа только вступила в фазу силы. В ранние годы проект лишь учился быть собой, а чтения были делом для настоящих героев, готовых даже в слабых моментах видеть хорошее. Это редкое умение наших зрителей помогло нам вырасти в то, чем мы являемся сейчас.

05.02.2024

[1] Страница проекта: Литреформа (vk.com) (дата обращения: 30.01.2024)

[2] Библиотека № 76 им. М.Ю. Лермонтова, г. Москва. URL: Библиотека Поэзии — медиаплощадка на базе Библиотеки №76 им. М.Ю. Лермонтова (poetlib.ru) (дата обращения: 30.01.2024)

[3] Подробнее см.: Клуб имени Джерри Рубина (vk.com) (дата обращения: 30.01.2024)

Сообщение Сходящиеся лучи появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Не вина, но беда современной русскоязычной поэзии в том, что она, дойдя до некоего предела формальных и стилистических экспериментов, «страшно далека от народа» — как никогда прежде. Говоря по-маяковски, у нас много «поэтов для производителей» и мало «поэтов для потребителей». Чтобы читать современную хорошую поэзию, человеку необходимо обладать недюжинным читательским опытом, знать контекст, кой-какую теорию и историю литературы… Думается, в этом и кроется одна из причин нынешней непопулярности стихов и мизерных тиражей поэтических книг: люди либо не читают стихов вовсе, либо потребляют что-то страшное сетевое, к поэзии имеющее крайне опосредованное отношение. Зато понятное и доступное.

Впрочем, это отдельный большой разговор. Сегодня же хотелось бы рассказать о пяти поэтических книгах 2023 года. С одной стороны, речь пойдет о настоящих стихах, написанных самыми настоящими поэтами, а с другой — это книги для читателей, а не для других писателей, критиков и литературоведов.

Эдуард Лимонов. Зелёное удостоверение епископа, сложенное вдвое // Альпина. Проза, 2023. — 152 с.

Как быстро летит время! Эдуард Лимонов умер в 2020 году — кажется, совсем недавно. При этом в последние три года издано столько его книг (и такими тиражами), сколько не издавалось в последние лет пятнадцать. Продолжаем мы открывать и Лимонова-поэта: в издательстве «Питер» выходит его полное комментирование собрание сочинений (включающее архивные и неизвестные тексты), а «Альпина. Проза» выпустила последний лимоновский сборник, своего рода поэтическое завещание Эдуарда Вениаминовича — «Зелёное удостоверение епископа, сложенное вдвое».

«Я живу во всех измерениях», — вторит Лимонов Летову в предисловии к «Зелёному удостоверению…» Какой должна быть книга прощания поэта, знающего о собственной скорой смерти? Может быть, Лимонов «подвёл итоги» или, прости господи, с чем-то «примирился»? Ничего подобного. Его стихи по-прежнему колючие и шероховатые, злые и неуютные. Он продолжает противоречить великим отбывшим на тот свет: например, если свидригайловская Америка Достоевского — это смерть, то Америка Лимонова — всамделишный ад («В Соединённых Штатах»). Или если брюсовские Помпеи со змеями на площадях символизируют забвение, то у Лимонова развалины древнего города — долгожданное отдохновение от глобалистской пестрой пошлости («Всё также дают Оскаров…»). Он продолжает видеть всё по-своему, не так, как принято — как и в былые годы. Как и всегда.

Есть в этом вызывающе хлестком письме поперёк и трагично человеческое: неуемная жажда жизни во всех ее проявлениях. Лимонов воспевает еду, вино, женщин, пряную экзотику, приключения, ратные подвиги, дерзость и вызов. Никакого смирения и умудренности прощания: это сборник для борцов, людей сильных и одиноких. А это — вневременное, внепространственное, вечное.

Нет. Оно не главное. Главное — другое.
Мы щемяще временны. Далее нельзя.
Что за безобразие, это что такое?
Кто тебя послушает, временем скользя…

Андрей Добрынин. Богомол // Лира, 2023. — 288 с.

8 октября 2023 года умер Великий Приор Ордена Куртуазных Маньеристов Андрей Добрынин. В последние годы он чурался всего близкого «официальному литпроцессу», а его сборники выходили малыми тиражами либо в небольших издательствах, либо самиздатом. В 2023 году в петербургском издательстве «Лира» был подготовлен сборник «Богомол», включающий в себя добрынинские стихотворения 2021 –2023 годов. К сожалению, подержать свою бумажную книгу в руках поэт не успел.

В «Богомоле» Добрынин периодически снимает свою любимую лирическую маску — этакого мудрого и добродушного гедониста. И перед нами на мгновения предстает, кажется, сам автор — человек бесконечно сложный и стоический. Впрочем, читателя Добрынин всё-таки жалеет, красок не сгущает — и со страниц снова льется энергичная, умная и по-хорошему хулиганистая поэзия с ее обаятельным и веселым лирическим героем. А сам сборник по прочтении оставляет нежданное поначалу послевкусие — подлинной мужественности и достоинства:

И сумерки плывут, как в море,
В ветвях зеленых.
Дверь хлопнула. Я оказался
Во всех сезонах.

Татьяна Стоянова. Контур тела // Inspiria, 2023. — 160 с.

Пусть не сбивает вас слово «тело», вынесенное в название сборника: пресловутой «телесности» в современном приземленно-горделивом поэтическом понимании здесь нет. Тело и его бытование, впрочем, наличествуют — как судьба храма. То торжествующего, как сама мать-природа, дающего жизнь, то оставленного и разрушенного (самая пронзительная тема сборника — тема нерожденных детей).

Стихи Стояновой очевидно рождены путем старого-доброго проживания реальности с оголенными нервами и содранной кожей: дело опасное, но для поэзии по-прежнему — самое то. Недаром кое-где проглядывает эмоциональное цветаевское начало (и образ «святой блудницы» в одном из стихотворений). И недаром в сборнике есть посвящение тому же Лимонову: последний тоже стихи не писал, но проживал.

Поэзия Стояновой — это несколько наивное, но убедительное сошествие в мир первого человека и постепенное осознание им глобальной несправедливости, несовершенства и безысходности. И сам мир глазами автора — будто трагический впервые. Но это лучший довод за то, что всё рано или поздно обязательно изменится:

Сегодня с утра рассказал, что всегда во сне
Он видит висящим тебя на сухой сосне.
Ему отвечала я: Боженька наш — живой.
Но сын все молчал и покачивал головой.

Екатерина Малофеева. Бездомные звёзды // Эксмо, 2023. — 160 с.

Сборник Екатерины Малофеевой — это магический реализм, сбежавший от презренной прозы к поэзии. Знакомый каждому быт здесь не просто поэтизируется — он открывается новыми, совершенно неожиданными гранями. И при этом, что удивительно, стихотворения остаются убедительными, прочно стоят на лирической почве, не улетая в эскапистские бестелесные небеса.

Темы сборника — от познания собственного материнства до различных оттенков расставания — тоже, на первый взгляд. привычны и знакомы любому читателю. Однако вспыхивающие там и сям поэтические чудеса способны осветить всякую, даже самую, казалось бы, «обыденную» тему:

Мирись–мирись и больше не дерись.
Мир кончился, а нам и не сказали.
Внимательно за нами смотрит рысь
И светит с ветки жёлтыми глазами.

Дина Дабришюте. Несезон // Наш Современник, 2023. — 58 с.

Сборник псковского поэта Дины Дабришюте не броский, но странно притягательный. Как неразличимые непривычным глазом цветовые оттенки позднеосеннего Петербурга. Есть в «Несезоне» что-то от японской поэзии в сеттинге вечной русской зимы. И тематически, и стилистически — меланхолические чеканные формулы. Один из контрапунктов сборника Дабришюте — дорога и вид на нее. Что ж, наблюдать за движением — возможно, лучшее из созерцательных удовольствий.

Сверхзадача автора — копить, собирать, преумножать впечатления и детали. Мир Дабришюте зыбкий и призрачный, и единственное, чему все мы можем доверять — взгляд внимательного наблюдателя:

теперь у меня
нет ничего
только собственный голос
мой ли?

05.02.2024

Сообщение Стихи для нас и не только: пять поэтических книг 2023 года появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Облако всех» — маленькая литературная усадьба, открытая Евгением Кремчуковым где-то между детством и взрослым сегодня. Добираться до нее нужно через Смоленск, Питер, Ясную Поляну и еще пару красивых и сердечно дорогих пунктов. Можно проще: через литературно-облачные залы его новой поэтической книги.

Женя — хранитель созданного им самим и, главным образом, для себя ретро-пространства. Всё, что связано с памятью, хранением личной и культурной информации, — его тема, любовь и творческая миссия. В «Облаке…» он создал поэтическое движение, и эти переходы от поэзии к медленной прозе еле уловимы. В недавнем «Волшебном хоре» Евгению нужна была жесткая прозаическая сетка, строки, заполняющие страницу от и до. Там, где он ее рвал, получалась мощная поэзия — поэзия громкого голоса. Что вообще для Жени-поэта не свойственно. Он негромкий, когда в поэтическом потоке.

«Облако всех» — это три иммерсивных зала, в каждом из которых мы останавливаемся, чтобы рассмотреть реальные интерьерные конструкции (в каком-то булгаковском измерении — то расширяющемся, то сжимающемся), предметы, акварели, альбомные листы под стеклом, фотографии. Хранитель, смотритель, он же экскурсовод-поэт обо всём расскажет мягко, в мягких же полусумерках. Ни в одном зале не будет слепящего солнечного или лампового яркого света: так задумано. Так память спокойнее и точнее. В таком освещении предпочтительнее появляться поэтам, друзьям. Тем, кем строки вдохновлены или кому посвящены.

…Зал первый, «Полароид». Название подсказано (придумано) предметом-образом из стихотворения «Колесо обозрения»:

         <…>

          в чей свет на взрослый полароид

          мой детский мир запечатлён

Мгновенный отпечаток мелькнувшего мгновенья — странный синтез сверхпоэтичности и гиперпрозаичности. Фотоаппарат сразу, без раздумий, выдал снимок новейшей прошлой жизни. Для этого понадобились только правильно соединенные детали и плотная бумага. Без магии.

У поэта есть возможность и с полароидом оставаться немного магом. К примеру, в «Тридевятом царстве» можно сделать многоснимков из окна. Но приложи любой к метели — и он подойдет по контуру. Метель в феврале — она такая: метет во все пределы, оставаясь всё той же. Поэт К. послушен метели пушкинской, булгаковской, пастернаковской:

у камина у плиты

посидим в тепле

мне одна осталась ты

в этом феврале

свет ли выключим — в метель

в тереме светло

если тридевять земель

мелом замело

Ретрофевраль на черно-белых снимках — хорош и как реплика по поводу прежних (знаменитых) февралей, и как сам по себе мир для двоих, которые не спят.

«7.11» — очень нежная и печальная история, обращенная к себе, замученному ноябрем. Или к кому-то, кто с ноябрем не справляется. Нежная, несмотря на «пьянь/хрень/дрянь». Перенести бы этот речевой живой экспонат в другой зал («Примечания к календарю»)! Но в конце появляется очень важный именно для первого зала кадр — сказочный, утешающий:

иди широко и зло

глядишь ввечеру Сверчок

отсыплет немного слов

что семечек в кулачок

Мудрый Сверчок — юному поэту Буратино: и слова в дар, и успокоение («за печкою поет сверчок…»).

И в этом же зале запечатленных мгновений, игр очарования и разочарований хранятся зеркала. Без них пространство безлико и неисторично. Вот одно из них:

загляни за мной в прабабкино зеркало

довоенной запотевшее ощупью

<«Верь мне…»>

Оно влечет в прошлое (в комнату с играми) и манит к настоящему, взрослому уже герою:

заходи ко мне останься

со мной

Многопредметность («таинственный хлам»-клад) первого зала прозрачна и не пыльна: декоративна, магична и памятна. И всё же пройдемте в следующий зал («позвольте всё же залу…»). Там многое договорено. Хоть и не всё сказано.

…Зал второй, «Примечания к календарю». Пролистываем месяцы и дни. Узнаем пушкинское аи из «Тридевятого царства» в январском послании «К ***».

В каждом примечании — секрет, любезность календарного листа. Или просто росчерк, подтверждающий, что лист прожит:

«так! утром первого становишься поэтом»

«я с мартом уже сторговался»

«пока еще сентябрьское тепло / последнюю являет благосклонность»

«в легких чертах его юность и май»

«и юные майские люди / по птичьему праву живут»

«тем и окончить — началом зимы / тема раскрыта скрываемся мы»

Этот зал справедливо сравнить с альбомом: где на стенах будто строки на память и карандашные рисунки, где ноябрьские офорты и кто-то «отлитый в латыни», где «дагерротип исчезнувшего века» и сонные крылышки мнемозины-бабочки (да, и Набоков…)

Зал «Примечаний» более мемориальный, чем зал «мгновенных снимков». Вспоминается больше, когда неподалеку женщина. Ее присутствие навевает забытые мотивы (ненастные онегинские, высветленные апрелем гамлетовские: «Я вышел в утра замысел прозрачный…»). Автор позволил легким шагам и легкому дыханию быть здесь… В этой зале…

В зале «Сообщения» поэт строже и пристальнее — к себе. Не эгоизм: то иго (или голос) призвания. Вот он, вновь погружаясь в романный гул «Волшебного хора» с приглушенным «я-voce», исследует в себе нелегала:

Не всякий раз но иногда с утра

я появляюсь до конца не разобра

в которое из собственных имён

сегодня погружён

<«Нелегал»>

А прощаясь с залом, признается себе в своем единственном (верном, слышащем, оберегающем) читателе:

живёт он в своей избушке-однушке

все эти годы

и все эти годы

мы играем в четыре руки

в единственное стихотворение

<«Единственный читатель»>

Так, интимно и «одно и то же», можно играть только божественно бесконечного Шуберта. Такой музыкально-общительный ключ подобрался к поэзии придуманного Евгением Кремчуковым «серебристого» века, в последнем зале «Облака…»

05.02.2024

Сообщение «Пройдемте в следующий зал…» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«В детстве я считала, что война и мир — противоположные по смыслу слова. Тем не менее я жила в мире, пока Вьетнам полыхал, и познала войну лишь после того, как он сложил оружие. Мне кажется, что на самом деле война и мир — неразлейвода и смеются над нами. Порой они видят в нас врагов, непредсказуемо, без причины, и им все равно, какими видим их мы, какую отводим им роль. Наверное, не стоит полагаться на внешность, выбирая, на кого из них направить взор».

Люди в лодках. Это словосочетание могло стать названием живописного полотна или кинокартины, возможно, песни или стихотворения. Но в середине прошлого века стало определением вьетнамских беженцев времен трех Индокитайских войн. Во время одной из них, в 1978, в такой лодке оказалась десятилетняя Ким Тхюи. Сначала она побывала в Малайзии — в лагере для сотен тысяч таких, как ее семья, затем уже в Канаде. Ей было 7 лет. На рефлексию ушло довольно много времени: повесть «Ру», основанная на коллективном опыте, вышла лишь в 2009, за ней последовали другие тексты, написанные на французском языке и получившие сначала национальные, а затем уже международные премии. С 2012 книги Ким Тхюи переводят на другие языки, в 2023 в петербуржском издательстве «Поляндрия No Age» вышли две повести под одной обложкой — «Ру. Эм».

Ким Тхюи не осталась незамеченной в Новом Свете: травмирующий опыт вьетнамских войн Соединенные Штаты осмысляют до сих пор; Канада до середины 1980-х приняла больше сотни тысяч беженцев; по данным ООН, к 1989 году насчитывалось немногим менее 930 тысяч людей в лодках, и около 250 тысяч из них погибли, так и не добравшись до спасительного берега. Нельзя сказать, что было легко тем, кто сумел ступить на твердую землю. Новоприбывшие не знали языка страны, куда их переместили из лагеря, с резидентами Северной Америки их разделяли культурные и религиозные различия. Не говоря уже о психологических последствиях гуманитарной катастрофы. Впрочем, было одно следствие и коммерческого толка. Вставшие на ноги беженцы открывали маникюрные салоны, своеобразную примету нового времени: читая книги и смотря сериалы, вряд ли многие из нас задумывались, почему кабинеты таких услуг принадлежат в основном азиатам.

Перечисленные выше факты из Википедии, дополненные цифрами реальной статистики, встречаются на страницах этой книги и не выглядят искусственными вставками. Парадоксальным образом они словно усиливают ужас, переданный автором отстраненно, почти в арт-хаусном ключе. Повести объединены затейливой манерой Тхюи, темами войны как таковой — не хронологии, стратегии и размеров контрибуций, а эндогенного процесса, затрагивающего все сферы существования втянутых в нее людей, — и постоянного проживания этого единственного осязаемого опыта, не отпускающего и десятки мирных лет спустя. Автор не облегчает задачу читателю, ожидающему, что его проведут по прямой из точки А в точку Б. И «Ру», и «Эм» сложно назвать классическим повествованием. И всё же эти тексты довольно разные.

Дебютная «Ру» автобиографична, но хронотоп здесь нелинеен, хотя главные точки однозачны: война, семейные трагедии, побег, лагерь в Малайзии, новая страна, снова переезд, вроде бы взрослая относительно спокойная жизнь на несколько стран, но рождение ребенка-аутиста неожиданно замыкается на прежний опыт, так и не отпущенный до конца, и нарратив даже не закольцовывается, а движется по спирали, просто подхватывая на каждом витке новое рассуждение, озарение или воспоминание.

«Эм» дробится на множество историй, зачерпывая тот период, когда Вьетнам был каучуковой колонией. Герои этой повести как будто всегда немного на войне, даже если боевые действия уже далеко позади или еще не докатились грозовым эхом до их домов.

Персонажей обоих текстов объединяет чуть нарочитая обезличенность — даже когда у них есть имена и раскрыт некоторый бэкграунд. Все они жертвы скопления чудовищных обстоятельств, хотя некоторые из них выступали с позиции насилия. У Тхюи нет стокгольмского синдрома, она не оправдывает ни одну из сторон — ни политиков, ни стратегов, ни фигуры солдатиков, расставленных сильными мира сего на карте, где мирное население и военные силы изначально воспринимаются как некая аморфная масса. Но автор четко артикулирует идею: пришедший со стороны силы, потерявший ориентиры, работающие в мирном поле, тоже искалечен. И ни попытки искупить прежние дела, ни эскалация жестокости не поможет. Отдельная страта — дети войны. Не только те, кого пытались уберечь родители, отправляя в разные эвакопункты, чтобы спасся хоть кто-то. Но и рожденные от чужеземцев, зачатые чаще всего поневоле, брошенные на улицах оккупированных городов.

Целые поколения оказались в центре нескольких дихотомий: запад и восток, нападающий и жертва, мужчина и женщина, взрослый и ребенок, преодолевший и сломавшийся. Причем переход из одной категорию в другую и обратно для многих из тех, кого затронули описанные Тхюи трагедии, стал цикличным. Все эти смыслы она вложила в плотные, но лапидарные в формулировках тексты, где отсутствие выразительности компенсируется яркими образами, нанесенными четкими, стремительными штрихами, и языковой игрой на стыке вьетнамского и французского — непростая задача для переводчиков, справлявшихся у автора о толковании тех или иных фигур.

«Ру. Эм» — беспощадная и одновременно нежная книга, манифест самой жизни и высказывание о принятии себя в любых обстоятельствах. Пребывание в нескольких культурах, по мнению автора, не гарантирует полного отрыва от корней. Благополучное разрешение побега с облитого напалмом клочка суши не обеспечивает бестрепетную жизнь на новых берегах. Рождение ребенка не обещает непрерывности рода. Ким Тхюи пишет так, что кажется, будто это изложенные в экспериментальной манере автофикшен и социальный манифест. Но на самом деле обе повести суть арт-объекты, изучение которых может вызвать у неискушенного читателя почти физический дискомфорт. А значит, автор задел нужные струны.

05.02.2024

Сообщение Случайная жизнь появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Неосторожно взяв почин

впредь обходиться без личин,

склеить пытаюсь два словца

от своего лица.

Битые сутки с тяжким лбом

сиднем сижу, гляжу в альбом.

Что до словес — язык не враг,

Что до лица — никак.

(Щербаков)

Вот бывает у людей типаж любовников, а у писателей — определенный круг персонажей, из текста в текст одних и тех же с небольшими вариациями. Есть соблазн сказать, что механизм-то, в сущности, один, но это будет всё-таки слишком большим допущением. Типаж в известной степени зависит от самой истории, от моды, от… ладно, не будем углубляться в дебри плохо пересказанного учебника по литературоведению.

Элтанг живет на отшибе, не показывается на публике и в принципе есть лицо полумифическое. И это в наш-то дотошный интернетный век. Ее нельзя обвинить в приверженности модам, и тем интереснее разобраться, чем сходны между собой ее книги и как отличить в пестрой литературной толпе элтанговских персонажей от прочих. Здесь самое время вспомнить, где она начала печататься.

Лет двадцать назад, когда смиренный автор этих строк ходил пешком под стол, было такое издательство Амфора. Лев Данилкин однажды шутливо обвинил редакцию Амфоры в черной магии, когда они отгадали с десяток нобелиатов подряд — покупают права на какого-то слабо известного в России автора, издают, и через полгода он получает Нобелевку. А из отечественных авторов в Амфоре подвизался родоначальник городского фэнтези, тоже знаковая фигура и уникум Макс Фрай, который однажды и придумал импринт «Фрам»: ФРай и АМфора, а еще — слово «вперед» по-норвежски и корабль Амундсена. Для большей убедительности Фрам начал с переиздания Борхеса. Утопически эскапистские эксперименты, побег в башню из слоновой кости, бесконечная очарованность формой и увлеченность игрой — вот что это было. «Фрамовцам» красное словцо и личная золотая сказка были дороже высоких проблем большой литературы, и так они оказались ровно между молотом и наковальней. Слишком осыпанные пыльцой фей для «боллитры», слишком заумные для аудитории романов вроде «Простушка между драконом и некромантом». Аудитория Фрая шла к ним за атмосферой легких приключений в другом мире, вроде той, что была в невероятно кассовых «Хрониках Ехо», а получала тоску метамодерниста по берегам Валинора и в ужасе оттекала искать что-то «под Фрая» в других местах.

Кто же они, кроме Элтанг, о которой до нынешнего года мало кто вспоминал?

Линор Горалик[1] и Татьяна Замировская (Смерти.net), к примеру. Имена теперь довольно громкие. Заслуга ли это всё-таки Фрама, или не может укрыться светильник под спудом, не до конца понятно, однако первый же роман Элтанг, «Побег куманики», номинировали на премию Андрея Белого практически сразу после выхода.

Затем последовала долгая неизвестность, практически заточение под холмами: книг Элтанг почти нельзя было найти в магазинах, о них не говорили (по крайней мере, широко). Что-то выходило в Corpus, что-то — в АСТ, но за пределы премиальных списков Большой Книги и НОСа не высовывалось. Малочисленная аудитория, скупавшая небольшие тиражи почти мгновенно, как будто договорилась не распространяться о своей прелести дальше. Возможно, их напугал феномен Мариам Петросян, которая со своим «Домом, в котором» отлично вписалась бы в серию Фрама, сложись обстоятельства чуть иначе. Лавина восторженных и часто не вполне адекватных фанатов «Дома» — хорошее пугало для любого тревожного эскаписта. Они (то есть мы) — публика нежная, невротическая, с мрачной решимостью оберегающая от тупой, бесчувственной толпы свои не вполне законные пристрастия.

Нынче «Альпина.Проза» без устали собирает и популяризует то, что с поздних девяностых поставляло озарения во внутреннюю жизнь русского интеллектуала. Здесь надо заметить, что русские интеллектуалы — племя пестрое и многогранное. Собирая поклонников Мамлеева, Иванова, Лимонова и да, Элтанг в одной комнате, рискуешь получить громкую потасовку. Но сохранять значимый срез культурной жизни во всём ее многообразии для потомков как-то надо.

Но что же такое, наконец, проза Элтанг, и на что она читателю в двадцать четвертом году? Это интертекст, перенасыщенный, как соляной раствор. Опустишь ложечку — на ней начнут расти кристаллы цитат. Это сеть метароманов, где автор, читатель и персонажи мерцают и взаимопревращаются почище гадов из восьмого круга дантова ада. Это на все сто отвлекает от мрачной действительности. Вернее, ставит над действительностью и сует в карманы волшебное зеркало и калейдоскоп. Хочешь — прямо в калейдоскоп смотри, а хочешь — отвернись и зеркало приставь.

Единой общепризнанной точки входа в это зазеркалье нет: любой холм, поросший ежевикой, любое тисовое дерево, любой мост над текущей водой… То есть, простите, любая из недавно переизданных книг работает: «Радин», «Картахена» (2022), «Побег куманики» (2023), «Каменные клёны» (2024). Влезайте, где хотите. Задача этого текста — наметить между ними связь и очертить отличия, а не устанавливать порядок чтения.

Главные приметы авторского метода — отрывочность и ненадежность. Все четыре вышеупомянутых текста — связки лоскутков. Письма, дневники, захлебывающаяся скороговорка внутренней речи, случайно подслушанные разговоры, — ни с одним персонажем читателю не удастся побыть дольше десяти минут подряд.

Притворимся, что первым попался «Побег куманики», недалеко, так сказать, убежал. Этот роман — самый старый из вышеперечисленных по дате публикации, но не первый на условной линейке внутреннего времени, общего, по крайней мере, для нескольких романов Элтанг. Речь в нем идет одновременно об аукционном оценщике старых рукописей, ведущем нелегальные раскопки где-то на островах Средиземного моря, и о сумасшедшем студенте в психбольнице где-то в Испании (всё правильно, оттуда родом один великий сумасшедший, значит, — прекрасное место для литературного сумасшествия). Студент по имени Морас (Moras по-испански — куманика) рассказывает о раскопках с оценщиком так, будто он и сам там был. Но — можно ли верить сумасшедшему, о котором известно, что как минимум одного героя своего рассказа он придумал; можно ли считать подлинными прямые письма участников этой копательной экспедиции, если ни на одно из них нет ответа; и можно ли, наконец, верить свидетельствам доктора, которая постоянно слушает истории Мораса, если и на ее письма нет ответа? Кто из них там настоящий, кто кого выдумал, кто очевидец, кто автор, кто читатель, и чем на самом деле увенчался алхимический ритуал — тот еще вопрос. Что за ритуал? Всё просто: оценщик рукописей нашел обрывок, на котором один монах эпохи Великих Географических Открытий жаловался, что его отправили от папского престола в глушь стеречь некое сокровище. Оценщик рукописей решает найти сокровище и использовать по назначению: это зловещий перечень предметов, исполняющих любое желание того, кто владеет главным из них. Чтобы заставить сокровище работать, нужно провести ритуал и принести жертвы. Оценщик думает, что правильно определил ключевой предмет, но алхимические трактаты — самая запутанная штука в мире. Так что нас заставят подозревать: сумасшедший Морас всех их выдумал; Морас — просто случайный свидетель, не все догадки которого правда; Морас — персонаж, который случайно получил главный предмет, загадал стать настоящим и сбылся единственный из всех; и наконец что главный предмет действительно поделили оценщик и следователь, поэтому ритуал не сработал, все смерти — череда жутких случайностей, и выжившие следователь Петра и свидетель Морас — просто пешки, выведенные авторским произволением за скобки исключительно ради того, чтобы морочить читателю голову и обеспечивать связь с другими романами. Один усик этого ползучего растения тянется в «Каменные клёны»: на столбе у входа в эту гостиницу сидит саламандра из «Побега Куманики», а для любителей пропускать очевидное добавлен еще один, более заковыристый намек: один из главных героев, Луэллин Элдерберри, в прямом ботанико-мифологическом родстве с сумасшедшим Морасом. Какая, спрашивается, связь между бузиной и куманикой? Прямая. Талиесин виноват, легендарный кельтский бард, и его замечательная «Битва деревьев». В битве принимали участие двадцать четыре важнейших растения. Из любви к триадам кельты поделили эти двадцать четыре на восемь троек, фэд. Фэда Mwin (му́ин), то есть, семья ежевики, включает в себя бузину. Но какая связь между ежевикой и куманикой? Ботаническая. Это один род, Rubus. Кстати, Луэллин Элдерберри сменил фамилию для звучности (и чтобы войти в уважаемые двадцать четыре талиесиновских растения, он же у нас эпический герой, как-никак). Так-то он был Стоунберри, костяника. Тоже из того же самого ежевичного семейства.

Зачем городить такие сложные, полупризрачные связи? Может быть, затем, что и Морас, и Луэллин, — альтер-эго автора, или вечный образ творческого человека, или такие ключевые рассказчики. На это намекает родство Мораса (по месту заточения!) с выдумщиком Дон Кихотом и родство Луэллина (по незрячему глазу и способности видеть мертвых) с отцом поэзии Одином. Весело, правда?

Идем дальше и тянемся из «Куманики» в «Картахену». Там нас встречает прошлое Петры, еще не следовательницы, только студентки. У нее погиб брат. Следы ведут в гостиницу «Бриатико», которая одновременно — родовое гнездо. Подождите-ка. «Клёны» тоже — гостиница и родовое гнездо! А еще, как будто нам всего вышеизложенного мало, в «Картахене» есть забавный персонаж по имени Садовник. Он тоже потерял близкого, и это тоже связано с гостиницей. Брат Петры погиб около воды и был брошен в соль. Ее история движется в настоящем. Возлюбленная Садовника погибла от огня и воздуха, его история поднимается из глубин прошлого. Запутанная и неверная вещь — алхимия! Не доверяйте алхимикам, особенно если они писатели! После чехарды костяники, бузины и куманики читатель, кажется, уже обязан с подозрением относиться ко всем, чье прозвище хоть как-то связано с растениями. Садовник тем более подозрителен, что писателей в последнее время стало модно делить на архитекторов и садовников — тех, кто конструирует сюжет от начала до конца, и тех, кто бросает семя истории и смотрит, куда разрастётся. Имя Садовника, которое он ненароком обронит в самом конце романа, — Константин. Как зовут писателя Радина в последнем романе, действие которого происходит лет через восемь после событий «Картахены»? Правильно!

Получается такая, простите очевидную игру слов, постоянная преемственность персонажей-рассказчиков. Один из героев «Царь велел тебя повесить» — опять Константин. Здесь впору вступить на очень скользкую дорожку домыслов (как будто мы ближайшую сотню строк по ней не катились) и предположить: Константин потому, что Элтанг — Лена. Вторая часть иконки-складня, сын, закрепивший созданную матерью историю о Кресте.

И весь этот калейдоскопический ужас — только одна ниточка в сложном узоре связей, пронизывающих романы Элтанг и сплетающих разные тексты в один большой орнаментальный куст. Наверное, ежевики. Искать, где кончается одна ветка, и начинается другая, — хорошее развлечение и прекрасная защита от реальности. Кстати, все элтанговские герои — внутренние эмигранты, садовники, возделывающие похожие заросли совпадений и соответствий, эндемики лесов мировой культуры, которые без воздуха, звенящего от щебета и гомона отсылок быстро вянут. Может, именно эта их уязвимость обеспечивает им странную долговечность, потому что пройдут века и падут царства, как пала Византия, а какая-нибудь горстка чудаков продолжит бродить в литературных лесах, путано размышляя об именах, приличных розам.

05.02.2024

[1] Признана иноагентом.

Сообщение Рассказчик в саду расходящихся тропов появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.