An instantaneous and strong impulse moved him to battle with his desperate fate. He would pull himself out of the mire; he would make a man of himself again; he would conquer the evil that had taken possession of him. There was time; he was comparatively young yet[1].

O. Henry, «The Cop and the Anthem»

Теперь и я не могу запомнить своего лица.

Человек, который зачал меня, жена которого родила меня и затем ушла от него из-за его тревожности, при мне (если мне не изменяет память) всегда был веселым и понимающим — если сравнивать с другими. Он, как и я, не мог назвать кого-либо дальше к себе или ближе. Когда кому-то из нас вдруг становилось очень тяжело, другой из нас слушал и давал наставления, меня всё это раздражало, оскорбительная ссора, и некоторое время спустя кому-то из нас вдруг становилось очень…

Скучно любить того, кто не создает неудобств. Чувства наши взаимны. Один из его частого круга умер, про того одного рассказывали (я внимательно слушал), он выкрикивал бредовые мысли и фразы, когда еще был жив, а в день своей смерти оказался мирным и таким с открытыми глазами и уснул, а затем умер. Я не знаю, зачем пристал с этой смертью, как не от разлуки. Жёны общих знакомых при моих повторах становились как будто заводными, их мужья незаметно для всех оставались в себе, и кто-то обязательно сначала смеялся от мема (понятного еще только ближайшим коллегам), кто-то еще спрашивал, первый отвечал, и новый разговор разрастался. Оставались нетронутыми моими словами только он и я.

Должен сказать, что не считаю этого человека хуже меня. Тем же вечером он предложил мне блогера, с юмором обозревающего новости[2]. Я вернулся на съемную квартиру предельно трезвым, подготовил всё ко сну, как посмотрю, помылся, вытер голову, открыл окно и перешел по ссылке к последнему выпуску новостей. Непомерная гордость, хорошо подкованный язык, шутки плоские и переходы между новостями, типа, смотрите, как могу. Где откровенность, а где юмор — непонятно, отношение ко всему приходится самому выбирать. Я не заметил, как скоро закончилось видео, и до звонка первого будильника осталось только пять часов. Проснулся с ватой вместо горла и позвонил человеку, который зачал меня, чтобы сказать, что заболел. Он сказал, что тоже.

Болезнь (что мне не свойственно) я переносил тяжело. На фото и видео с путешествий человека, который зачал меня[3], отвечать были силы только реакциями: огонь, класс, сердечко. Но занятия мои продолжались. Я требовал от учеников не выключать камеру и сам придерживался этих слов, затем цепь ответов и вопросов, «Oh, I am so sorry!..» или «I hope you’ll recover soon!», и остальное. Значимая часть времени уходила на заваривание чая, внебодрствование, выпивание чая, лекарства, и по ночам, иногда, я видел, как он лежит мертвым, я все говорю и говорю ему, и сон заканчивается, когда я, поднимая голову, обнаруживаю напротив себя скулящую дворнягу.

Скоро я снова мог чувствовать себя правда неплохо, я мог бы вернуться домой, но во внезапных подъемах мы совершаем всё. По словам того человека, я наисчастливейший. Ощутив в себе как будто невесомость, я написал друзьям (которые уже долго предлагали), и через несколько дней мы снимали вулканы Камчатки с вертолета[4]. Совершенно внезапно случись извержение из самых недр, нас бы ничто не спасло. Там одна подруга (которая считала непрекращающийся риск «лучшей формой стабильной жизни и настоящего успеха») сделала мне предложение: она предложила мне эмигрировать в Штаты и вести блог о правде жизни. Я попросил время подумать.

Есть древнекитайская практика самомумификации. Давным-давно один японский буддист узнал о ней, перенял ее, она распространилась и на другие азиатские страны, а в один момент дошла и до России. Я узнал о трех тысячах днях от бывшего военного, теперь русского язычника (и не только) и дальнобойщика. Суть сокусимбуцу (говорил он) в том, что ты доводишь себя до состояния, при котором никогда не разложишься из позы лотоса. Много кто пробовал, удалось двадцати четырем.

Еще не совсем вечер и, тем более, не сумерки. Нас остановили на бывшей научной станции, в скромном деревянном домике, принадлежавшем уже умершему метеорологу. Размещались, готовились к обедоужину. Мой дальнобойщик курил у машины и смотрел в сторону сине-розового моря. Я подошел к нему.

— Можно с вами?

— Спрашиваешь!

Он протянул мне черную пачку «Космоса» и дал огонька.

— Ох-х, я говорил Андрею, дальше нужно.

— А что тут не так?

— Да вот… — он махнул рукой в сторону дома. Флюгер, торчащий из угла двускатной крыши, то замедлялся, то ускорял свое движение. — А что говорить!

— Можете объяснить подробнее тот способ…

Как будто внезапно он сразу понял всё, и просто, спокойно, но рассказал[5].

[1] «Немедленный и мощный импульс вынудил его бороться с безнадежной судьбой. Он бы вытянул себя из трясины, он бы снова сделал из себя человека, он покорил бы зло, которое им овладело. Время было, он был сравнительно молод еще». (— Примечание автора.)

[2] Автор не посчитал необходимым называть имя, потому что не запомнил. До этого описанного момента он был знаком с похожими каналами, и когда мы их обсуждали, он вечно путался. Но его видение всегда звучало так естественно, что становилось страшно попытаться перебить. (— Примечание друга автора.)

[3] В этот период болезни автора мы много списывались о его чувствах. Он часто думал о том, что его родитель намеренно совершает то, чего сам автор никогда бы не стал делать. И хотя с моей стороны никакие разубеждения не помогали, он как будто забыл свои слова и вскоре сам начал собираться на Дальний Восток. (— Примечание друга автора.)

[4] Тут автор имеет в виду своих покровителей. Заработавшие достаточно денег, те люди находили в авторе рупор своей интуиции. Почти как и я, они очень любят его. Какая-то женщина предлагала пересечь их и отцовский маршруты на Курилах, но к тому моменту его телефон уже болтался течениями, а автор каждый раз одинаково бесстрастно отвечал: «У меня нет номера». (— Примечание друга автора.)

[5] За два дня до исчезновения автора отец ему написал: «Привет. Не могу дозвониться». Первые тысячу дней автор питался орехами, ягодами, древесной корой и прочим от леса. Вторая тысяча дней прошла на коре и корнях. Третья тысяча дней прошла в питии чая из сока лакового дерева. Он много потел и вырывал. Когда прошла последняя тысяча дней, он сел в каменный склеп в позу лотоса. От дальнейшего лучше воздержусь. (— Примечание.)

28.01.2024

Сообщение 3000 появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

апельсины и гранаты, цветки апельсина и жасмина; аметист и изумруд; тюльпаны; летучие мыши; сахар, засахаренный мираболан; смоковница; дыни и огурцы; брелоки и конфеты; зонт; камешки; помада; миндаль; лимонный сок; инжир; мед; малина; розовое масло; вода, сладкий пар от воды; весь он состоит из сахара и молока (гюльхенруз).

ты вылитый скрипичный ключик.

она ведет одинокую жизнь, она ведет одинокую жизнь. когда она проснулась в свете позднего утра и ее день только-только начался, она открыла глаза и подумала: «о, что за утро! этот день не для работы, это день, чтобы загорать».

плюсы пожить одной:

можно спать без одежды (особенно ценно в июне). отпустить цыпочки, просыпаясь рано — некого будить. забыть, где лежат наушники.

люди, общение с которыми могло продлиться без тошноты не долее двух недель: неопознанный объект, кто-то.

темы для разговоров: истграм, пиво, флакон, японские сигареты, андрей аствацатуров, отчисление из литинститута, деньги — всё самое надоевшее.

испуганные глаза, требующие от меня ответа:

1. синяя гирлянда, «может, тебе скорую вызвать?», водка с блю кюрасао, опухшее соленое лицо, захлебывания.

2. двор с лавками буквой «П», на земле пыльная банка лёвенброя с вытекшей пеной, отвернулась от них, но не могу не трястись, они делают вид, как будто не знают, почему я, но они знают.

3. женщина наискосок в сидячке, пытаюсь сдержаться, но они сами катятся, извините, это так невежливо, скоро показывать паспорт.

в левом ухе пульсирует, как тикали часы у бабушки и дедушки в квартире, надо было пытаться спать детским дневным сном и ощущать что-то похожее на жажду, и отвращение, и что всё вокруг чужое. когда пыталась спать детским дневным сном, дома ощущала то же самое и подглядывала, щуря глаза на оранжевые шторы, и изучала волны, которые образуются от сборок штор на гардине, от этого чувство только усиливалось. во взрослом возрасте ко мне часто приходили эти состояния из детства и не только связуясь со сном, но уже давно такого не было.

куст шиповника во дворе бабушки и дедушки мне не нравился, и сам шиповник есть я не любила. я любила есть боярышник в своем дворе. а еще вишню. бежать от собаки

срезаю пленки с кролика. когда мне было немножко, мама с папой приготовили кролика и сказали, что это курица. потому что кролика мне было бы жалко, а курицу не жалко. я сказала: странная курица

детские сексуальные удовольствия: ромбы, конфеты «капри», девочки с волнистыми волосами.

детский наркотический опыт: нажимать на закрытые глаза ночью, чтобы увидеть цветные геометрические фигуры и калейдоскопические узоры. вращаться в черной в красный крупный горох юбочке сколько выйдет, пытаясь не упасть, чтобы сесть потом на серый ковролин, опереться ладошкой и терпеть головокружение.

если я буду поступать правильно, я должна буду получить вознаграждение, — ошибка доступа. прекращай такое, это неправильно. за эту правильную мысль я тоже должна буду получить вознаграждение.

запихивать одеяло в пододеяльник малышкой было тяжко, но с возрастом пришло наслаждение бытом

жизнь состоит из дел, которые надо делать как надо и когда надо. вести себя нормально, даже когда устала, сохранять лицо, не отвечать людям слишком недовольно

спала четыре часа, недовольна

писала текст, недовольна

увидела свое отражение в стекле в метро, недовольна

мама говорила: лицо попроще

да она курить просто бросает

че

зачем

нет карандашей, кроме простого

выход из рутины, купить одежды на тридцать тысяч

белый чай с питахайей на вкус, как несладкая жвачка из чупачупса. в штуках с начинкой, начинки всегда мало.

уборщица драит коридор, пахнет, как в шесть лет турция сиде хаммам банное мыло аквапарк

признаки романтического интереса / наличия в жизни солевого никотина:

портится настроение. море волнуется раз, море волнуется два

туда доходит осмелившийся, не осмелившийся не доходит

закрой глаза открой рот.

может, если я сделаю это или сделаю то, то.

за оказанную милость надо испытать благодарность, а не желать большего. вообще-то

мне снится сон, где ты спрашиваешь: «ты что, кошек боишься?»

промывать рис, используя дуршлаг, или не промывать.

ему не нравится моя серая шапка, а ей нравится. а ему больше нравится зеленая с розовым.

он говорит серая странная.

она реально странная.

надень сегодня странную шапку, ты же странная.

расскажи им смешную историю, ты же смешная.

да ладно, не высказывайся, конечно, ты же молчаливая.

купи йогурт на эритрите, ты же не ешь сахар.

согласись пойти на оппенгеймера, ты же живешь в фильме всегда говори да. поехать на рынок — нет.

если они ругаются на улице — топать мальчонкой, пялясь в снег под ногами и шмыгая носом. если они ругаются в метро, она периодически ищет меня глазами, чтобы я не отставала. если они ругаются у нас в комнате — идти к холодильнику за третьей порцией сладкого, сидеть в телефоне, периодически отвечая, как я интерпретирую то, что сказал он или она или делал ли кто-то из них это или то. иногда продираться сквозь текст, пытаясь игнорировать звуки. на лекциях это делать проще — мне всё равно, что говорят на лекциях и на лекторов всё равно.

потом они ласкаются и дурачатся, как крошки. никто больше не анфан террибль

она моет полы, я выкидываю мусор. мы подкармливаем друг друга. я не выгляжу старше, но умею сбивать градусник. уменьшительно-ласкательные суффиксы захватывают мою речь. обретаю девочковость

бесценная информация:

кто с кем спал на курсе.

с прилизанными волосами и пучком, открытыми ключицами — будто нагая.

мятную жвачку покинула сладость, жжет язык. некуда выплюнуть

была бы фруктовая какая-нибудь, начала бы растворяться во рту — это хуже

два хвостика или две косички

у меня всегда есть вода

салфетки

прокладки

тампоны

портативка

провод тайп си

конечно, бери, не за что, конечно, бери, не за что, конечно, бери, не за что

я хранитель и официальное лицо детской воды светлячок

олесь, дай попить

когда-нибудь попросит неприятный человек, выкину баклажку после пары. а пока целуюсь с ними, красивыми, добрыми, через бутылку 1,5 литра нежно, любя.

олесь ты по срле прям умная. можно у тебя самостоялку списать? называть институт школкой, ждать столовки на большой переменке. они просят жвачку, я даю, под партой он подставляет руку, она выдавливает ему из пачки белую с редкими розовыми крапинками шайбочку. она пишет мне скучно. мне тоже скучно, и мы начинаем баловаться. после урока она забывает телефон, и я ворую его в карман пуховика. скажи ракета скажи сундук

самая тупая, заняла нашу парту

быть в ссоре, не разговаривать — что-то детское. потрясающе, что взрослые люди вокруг меня так делают

она открывает дверь и говорит мне

тут скользко, аккуратно

она рассказывает мне про мужика, который в доме, где хинкальная, сбивает сосульки на прохожих, и говорит мне

так что будь аккуратна

в плацкарте отчитываю старшеклассников за шум в два часа ночи

то, что способствовало расшатыванию детской психики: чрезмерный просмотр телепузиков, чрезмерный просмотр абвгдейки; реклама тайда с владимиром епифанцевым; лицезрение заляпанного после резни двора на улице бара́шева; походы в крытую часть центрального рынка, где мясо, кровь и сладкий запах и надо смотреть только вниз, на мокрую, в грязи и следах от ботинок плитку; некоторые папины знакомые и их жаркие квартиры

первая часть фильма «я, ты, он, она» очень близка к телу, но мне так тяжело его смотреть. отопления нет. мне нельзя иметь выходные, я распоясываюсь. стопроцентное пюре из яблочка и голубики. тремор после сна, я проливаю воду.

морщины носогубные

лоб

готовка половина дня, мытье посуды половина дня

раскладной стол из красного дерева, бордовая скатерть, заляпанные бежевые обои с флер-де-лисом

реклама сока фруктовый сад 2005, музыка из рекламы фруктовый сад 2005

я не стала женщиной — не научилась зимой ступать взрослой, гордой, уклюжей походкой. я шагаю по сугробам, как ф, заваливаюсь

неликвидная

нежидкая, проверила свою вязкость

мама обводила губы темно-коричневым

я тоже обвожу

когда было десять, мы с самым первым другом сидели на вишневом дереве у футбольной коробки и слушали ильяну на моем черно-синем слайдере самсунг. когда было тринадцать, вышел сериал молодежка, и особенно сильно ощутилось противостояние двух женских лагерей. те, кто считают, что самые привлекательные — футболисты, и те, кто за хоккеистов. я всегда выбирала футбольчик. самые привлекательные — те, кто ходил в музыкалку, или те, кто ходил в художку. конечно, в музыкалку. спасибо, полина татьянина, но женский футбол+музыкалка это неправильная комбинация.

влюбленность в карие глаза невыносима, влюбленность в светлые глаза неизведанна

причины:

французский язык делает со мной это, потому что в детстве было

C’est pas ma faute,

Et quand je donne ma langue au chat,

Je vois les autres

и

C’est sa vie

Le rhum au mambo

Embouteillage

Il est comme ça

немецкий язык делает со мной это, потому что в детстве было

Sie will es und so ist es Brauch

Was sie will bekommt sie auch

Tiefe Brunnen muss man graben

wenn man klares Wasser will

воздушный рис, конфеты часики, конфеты малибу, конфеты шипучка.

она у вас такая бледненькая, проверьтесь на анемию

да не

она у вас такая послушная

да не

она у вас такая умная

да

она у вас такая красивая

да

карминовая консервированная вишня на розовом пирожном в кокосовой стружке. зонтик на трех шариках мороженого в стеклянной вазочке. клубничный молочный коктейль с воланами взбитых сливок.

с двоюродным братом в детстве мы играли в сегу, собирали колорадских жуков, воровали на огороде у соседей кукурузу и арбузы, чипсы в сельпо, смотрели эротику ночью по рен-тв и порноролики, которые качали на тегосе, ели макароны с кетчупом и курицей, слушали кемикал бразерс. потом братик вырос дебильным

йодная сеточка, пипетка, марганцовка

я зрею, я вяжу шарф, а потом делаю чек ап в инвитро, покупаю корень барбариса и расторопшу, пью таблетки, и пью таблетки, и пью таблетки, и пью таблетки

анкета для девочек

знак зодиака: козерог

знак восточного гороскопа: дракон

любимый фрукт: мандарин

любимый цвет: голубой

любимый школьный предмет: биология

28.01.2024

Сообщение последний раз плакал, когда умер авичи появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Одним зимним, но уже предвесенним утром я проснулась с мыслью о том, что мне необходимо связаться с Ксюшей Агаповой

Ксюша Агапова — моя бывшая одноклассница. До девятого гэ класса мы вместе с ней учились. Но были мы чем-то большим, чем просто одноклассницами. И мне очень не хватало такой вот «больше, чем просто одноклассницы» в это почти что весеннее утро.

Ксюша была из Воронежа. Впрочем, как и я. Ксюша говорила гэ, как будто она правда из Воронежа, — глубоко фрикативно. Я не любила фрикативные гэ, так же, как и не любила весь Воронеж. Вот только в то утро начала скучать именно я.

Мы с Ксюшей жили в разных сторонах от нашей квадратной школы. Она жила справа, а я — слева в доме для старух, воняющих псиной. В моей стороне не жил никто из нашей школы. Потому что те, кто жил слева, должны были ходить в Школу номер, я же училась в Лицее номер. В Лицей номер я попала, потому что мой отец учился в Школе номер. И ему там не понравилось.

Я всегда завидовала школьникам с правой стороны от моего Лицея. Они целой толпой настоящих друзей умели весело идти из школы или даже не менее весело — в нее. Поэтому, чтобы не надоедать себе грустью, мне после школы хотелось затеряться где-нибудь на левой половине улицы.

Большинство наших ребят из школы обитало там, на площадке у Ксюшиного дома. Я регулярно уговаривала Ксюшу, чтобы мы с тобой, Ксюша, пошли к тебе в гости сразу после школы. Я так хочу пообедать с тобой сардельками и запить их борщом с майонезом, который я ненавижу больше, чем рак. Ксюша в основном сначала отнекивалась, но потом поддавалась моим уговорам, и мы шли в гости.

На улице долго задерживаться мы не любили. Так, Ксюша поздоровается со своими дворовыми, я постою рядом, и пойдем в падик. Ксюше после школы никогда не хотелось гулять. Для нее эти все дворовые мальчишки были так — суета. Она любила гулять только в Боево, там было много парней на тачках, там было кого любить и кем быть любимой, не то что здесь. Здесь — некого.

Моя комната в моем доме находилась на восьмом этаже, на котором ничего, кроме неба и птиц, не видишь. В Ксюшиной первоэтажной квартире я любила смотреть в окно. Каждый одноклассник, каждый дворовый пацан оказывался на моей ладони. Я наконец-то могла пялиться на них так сильно, как мне на самом деле того хотелось. До лопающихся сосудов глаз и до холодного пота. Я исследовала каждое их движение, проникала во все уголки их необъятной сути. В этот момент Ксюша обычно аккуратно нарезала нам бутерброды с толстой колбасой, параллельно рассказывая, как она в очередной раз каталась на ладе калине с Димой, и как он положил ей руку на колено, и какой он был пьяный и смелый, потом они долго целовались, а потом он должен был высадить ее у дома Любы, потому что отец не должен был знать об их связи, потому что ее отцу не понравилось бы узнать, что его дочь спит с двоюродным братом, пусть и которого любит сильнее всех прочих.

Когда мне надоедало смотреть в окно, я шаталась по кухне и рассматривала огромное количество магнитиков из всяких там. Мне было интересно узнать: была ли ты, Ксюша, в Турции? Не была. Была ли ты, Ксюша, в Италии? Не была. Была ли ты, Ксюша, в Анапе? Yes, I did. А откуда у тебя магнитики из всех этих мест, интересно узнать. Это всё Наташка. Сестра Ксюши, но не родная и не двоюродная. Она досталась Ксюшиной маме в качестве дочки после смерти чьих-то родителей. Судя по кружке МТС, в которую мне наливали сладкий черный чай, и судя по ручке с логотипом МТС, которую я до сих пор не вернула Ксюше, кто-то здесь работал на МТС. И это была definitely Natasha.

Потом мы шли в зал. Это комната, где обычно на диване спала Ксюша с мамой. У Наташки была отдельная комната с модерновым белым пушистым под какого-то игрушечного зверька ковром. Там мы только иногда могли очень сильно смеяться над общими знакомыми и падать спиной от смеха на ковер, совсем не чувствуя боли от приземления.

С Ксюшей мама обращалась строго. Ласки никакой не давала. Она работала поломойкой и ничего не понимала. Не понимала тенденции этой Ксюшиной ездить каждые выходные к папашке в Боево. А еще у нее был рак. Все, кроме Ксюши, об этом знали, весь двор и все одноклассники. Нас просили не рассказывать ей. И тогда я сделала запись в дневнике, где написала «рак» самыми маленькими буквами, чтобы Ксюша никогда не узнала.

Моя мама раньше каждый раз говорила мне, когда встречала Ксюшину маму в магазине или в аптеке. Просто говорила факт видения Ксюшиной мамы. Сейчас мама уже давно мне ничего о ней не говорила. Думаю, она просто забыла, что об этом надо говорить. А я зачем-то не забыла.

«Ужасно, когда люди нужны друг другу, а за окнами разные города». Так было написано на странице Ксюши Агаповой. И это было не про нас. Но мне очень захотелось прижаться к ней и громко заплакать. Чтобы она простила меня за то, что я называла ее Агушевой, хотя ей и очень это не нравилось. Чтобы я хныкала, а она отвечала на мой вопрос «как дела» не скрывая ни одного постыдного места, только в простых предложениях, только с самыми интимными подробностями, только о том, о чем обычно не рассказывают первым встречным. I need you, Ksusha. А ты совсем нет.

28.01.2024

Сообщение Одним зимним, но уже предвесенним утром я проснулась с мыслью о том, что мне необходимо связаться с Ксюшей Агаповой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Всё лишь бредни шери бренди, ангел мой.

Так и не удалось влюбиться, но успокоилась.

Сосите со своим Москоу сити.

Сижу с Элей, пью лимонад абрау дюрсо. Мультик на прошлогоднем полу цветом неба. Неба над москоу сити. Uberlin. Der himmel uber.

Новому врачу веду себя так, чтобы быстрее стало понятно, что я за человек. Не хочу замуж, говорю, совершенство только у бога, я на его роль не посягаю, говорю, симметричное некрасиво, теперь слушаю музыку вслух голосом, как и договаривались, говорю. Итак, себя люблю достаточно, как личность люблю достаточно, мне в себе всё внутри любо, говорю еще

Раз

Который день мне не пыкчет солнце в центр виска и не весело отражает белое в окно ночью. Все мои подружки — дуры, особенно Соня, потому что сообразить пора, что надо до, а не после узнавать про ВИЧ. Очередной Мальчик пишет, что я удивительный нежный комочек, и я думаю, что он, наверное, тяжелый тупой идиот, и я ему совсем не верю и сразу думаю, что я его умнее и лучше.

Бог не отвечает на молитвы, не подключает блютусом наушники к телефону и отравляет мне дорогу домой.

Таракан лезет к шоколаду без сахара, от которого я за две недели отъела две дольки.

Ссаный булгур почти закончился, и остались нормальные, обычные, нисколько не хитровыебанные каши, и я перехожу теперь на диету из просто воды и яиц.

Составляю на столе композицию из всяких разных каплей, и пшикалок в горло, и антибиотиков, и муколитических средств, ставлю рядом убиралку кошачьей шерсти сметать вековую пыль углов, которые я не приберу сегодня, и завтра я тоже ничего не приберу.

Нахожу тапки, которые купил Саша в самом начале коронавируса, и шорты, которые Саша тогда купил, и они стерлись настолько, что ткань сыпется от прикасания, и вспоминаю еще, как казалось, будет здорово нам всем закрыться от страшного дома у Саши, и набрали полную корзину сыров и киндеров, а Саша смешал водку с метадоном, и мы уехали в ту же ночь, не вышло отсидеть карантин.

Я разбрасываю по комнате вещи и ощущаю песок между пальцев, я общаюсь с людьми, я много чего делаю и думаю написать Алле Валентиновне о том, что кажется, вот она сказала, что будет ждать меня, как Пенелопа Одиссея, и что вот она дождалась: Одиссей не справился и вернулся, и я вернусь, но я боюсь

Мне хочется, чтобы включилось радио на таком моменте, после которого я подумаю: да, вот это те сантименты, ради которых я читаю Шкловского, то самое, и я еще подерусь немного с бетоном моей осознанности и позволю себе грубить другому человеку.

Пока грублю только себе.

Зачем-то кричу на маму и снова ругаюсь на реабилитацию, говорю, что оттяпали годик моей чудной жизни, взяли и оттяпали. Как могли? На папу кричу заслуженно абсолютно, или не кричу, не крик это, а злой интенсивно натянутый голос, у меня таким голосом только не уметь ругаться, не уметь ругаться, а хотеть

Обидеть

Всех обидеть

И бежать в сторону госпиталя, мы там раньше залазили, дети, на танк, мы были дети, и лезли на танк, и были выше, чем были до танка, и видно было далеко и долго, и было радостно как-то и легко, а потом качаться на качели и думать: вот я, такая маленькая девочка, качаюсь, и никто за мной не смотрит, я тут есть, а где-то в другом месте другие такие девочки качаются в этот же самый момент на других, может, по цвету таких же, по сути, качельках, и думают девочки маленькие о том, что вот они качаются сейчас одни на качельках, а где-то в мире, может, сотни единовременно таких же девочек качаются, и я ищу

Предчувствия любви

И я смотрю на

Маму

Папу

И мне не жаль их нисколько и только тошно от того, какая я злая, и катю я обидела, и машу, я на всех накричала, и ни в качельке, ни в госпитале любви нет ни секунды, и хочется, чтобы просто где-то толика жалости во мне или вовне, и я мечтаю обнять бабушку, я ведь очень люблю бабушку, и я достаю телефон и набираю, а папа говорит, говорит, что бабушки нет больше и некому набирать,

и я тогда хочу, чтобы мне разрешили последний разговорчик

В этом, где все дураки и нет любви, все дураки, представляете, и тогда ощущаю необратимость произошедшего и как жестоко все-таки, бога нет, жестоко со стороны бога не дать мне умереть раньше всех, не дать мне поговорить с бабушкой

Смыкается глотка, и падает обратная сторона глаза перестает мочь дышать, я открываю веки, и мне жаль. Сажусь на кровать, придвигая колени к лицу, и повторяю, что сон, конечно, что сон, конечно, мне всё приснилось, и я проснулась в туда, где никто еще не умер, никто не умер, и я, конечно, не злая и не могу то тем им

— Знаешь, мне такой ужасный сон приснился — Ууууу, котек((((

28.01.2024

Сообщение Похороны появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Следующая станция — Нагатинская. Я быстро уселся и принялся смотреть на людей, не успевших занять места. Женщина в синей куртке повисла над мужчиной в очках, очень увлеченным чтением какой-то книжки. Кричала ему что-то в ухо, а он делал вид, что не слышал. Она повторила, но громко гудел поезд. Она повторила громче, но всё еще не понятно. Она повторила опять и уже даже я услышал. Мужчина — глухонемой, наверное. «Болит нога, — говорит, — мужчина, уступите, пожалуйста, не могу стоять уже, — говорит, — ехать еще долго». А он всё не слышал. Уже осуждающе засмотрели соседние пассажиры: и кто стоял, и кто сидел. Я и сам подумал: а чего бы и мне не уступить? Но не до меня же домогаются. Мужчина же недвижим. Несчастный — застыл, и женщина, что над ним нависла, и весь вагон, и даже дети, что вопили в другом его конце, — всё недвижимо. А поезд двигался, будто сопротивляясь этому. Когда я зимой ходил по Чертаново и глядел, что вот идет снег — снег как будто двигался. А потом очень долго лежал, а следом уже и таял, и на его месте ничего особо не оставалось. Но когда я был совсем маленьким — одного нюанса не понимал. Снег падает — снег лежит — снег самоудаляется. И больше его нет. И казалось, что это навсегда. Если что-то происходило — оно оставляло последствия. А когда снег выпадал через год — я удивлялся. В это же время, когда я удивлялся, я часто ходил к соседскому мальчику на участок, чтобы позвать его гулять и валяться в снегу. Мы обычно представляли себя строителями подземелий, землеройками, всякими подземными лазутчиками или какими-нибудь спецагентами, пробирающимися через окопы и катакомбы. Я всегда подходил к воротам его дома и всегда заставал его одним и тем же: колющим дрова. Еще совсем маленьким он поднимал над своей головой толстый колун и ударял им что есть силы по чурке. Он всегда потом тяжело выдыхал, а через пару секунд сила как будто возвращалась, и он вновь замахивался. Увидев меня в окно, выходила тетя Наташа, кричала мне: «А папка твой дома?» А я ей отвечал: «Папа на работе». И потом отпрашивал уже сам Сашку Соколова пойти со мной гулять. Тетя Наташа мамкала и папкала постоянно, а мне на это было и ответить-то нечего: как-то неловко. Вот, позовут попить чаю, а мне и входить даже не хочется, потому что дома у Соколовых орет ребенок и постоянно накурено. Мы куда-нибудь пробежимся с Сашкой, подальше от наших участков, и там уже что хотим, то и делаем. Белобрысый веснушчатый дурачок — так я его называл у себя в мыслях. Он был глуповат, но зато фантазия просто отменная. И мы с ним иногда ходили и тоже думали, что вот снег — он такой подвижный и движимый, он ведь никогда не кончается. У него есть такое свойство — возвращаться в исходную точку и лежать на всё тех же дорожках, деревьях, на нашем крыльце, на крыше, иногда заваливая нас так, что входную дверь не открыть и нужно откапывать. И Сашка Соколов сидел и думал, что снег — это такая форма души у воды. Вернее, снег и есть выражение этой души. Что вот она меняется и в ходе своих перерождений меняет свою форму. А потом возвращается к исходному. И я тогда радовался, что мы так хорошо друг друга с Сашкой Соколовым понимали. Но мы, конечно, и значения души-то не понимали. А потом Сашку Соколова забрали в другую школу — в моей он на второй год остался в первом классе. А уже в моем втором Сашка Соколов меня позвал в гости и, пока никого дома не было, показал мне свои диски с порнухой. Но было это конечно всё так же неловко, тем более, в доме было всё еще накурено, а в соседней комнате орала младшая. В то время он потихоньку рос и начал драться со своим папкой. Папка постоянно буянил — а тетя Наташа его не могла усмирить. «У папки, — говорила мне бабушка, — в башке только Чечня его и осталась». К пятому классу мы с Сашкой Соколовым перестали общаться — я видел его иногда, но только когда он колол дрова. Вот — зима, а я опять его встречаю за этим делом. Еще через год — снова. И всё так происходило зимой и только зимой, что уже в десятом классе, под новый год, когда он давно забыл о моем существовании, я снова проходил мимо его участка, и через небольшую щель в воротах увидел, как он колет дрова. Я не видел его больше ни в одном другом состоянии — только за топором в руках. С всё тем же тяжелым замахом и выдохом. Потом, как я узнал, со временем, он уже не мог усмирить своего папку и просто зарубил его во время очередного скандала. Списали за самозащиту, наступила холодная зима, и Сашка Соколов стоял, такой же белобрысый и веснусчатый, колол дрова. С одинаковым выражением лица, с одинаковым замахом — только в росте изменился, стал здоровенным лбом — в потолок. Сестра его осталась на второй год в первом классе. Тетю Наташу я уже десять лет как не видел. Сашка уже успел сходить в армию и вернуться оттуда, чтобы колоть дрова. Я на него смотрю издалека, думаю, помнит ли он, сколько разных форм душа принимает у воды, становясь снегом, льдом или паром. Сдвинулось ли что-то у него, недвижим ли он. Я не знаю, начал ли он гнать самогон с мужиками, начал ли за кем-то ухаживать. Он как памятник. А Новосибирское в один большой монолит срослось уже с Чертановским. Здесь никто уже не колет дрова, но здесь — следующая станция — Нахимовский Проспект. А мужчина, кажется, переспрашивает у женщины, что ей от него нужно. Она надрывается — он задается вопросом: «А почему именно я?» И он прав, на самом деле. Но встает с озлобленным выражением лица и чуть слышно говорит: «Вот и мне черт подает гроши». Останавливается поезд, люди переходят в другое состояние: кто-то испаряется, кто-то конденсируется, кто-то снова застыл.

28.01.2024

Сообщение Движимый-недвижимый появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.