Андрей

В третий эскадрон семнадцатого полка Первой конной армии, стоявший в селе Гурьевка, мы с Колей Морозовым прибыли почти одновременно. Еще не стихли смешки бойцов, глядевших, как я неуклюже сползаю с обозной телеги, когда раздался стук копыт. На улицу выехал рысью ладный красноармеец на рыжем коне.

— Стой! Кто таков? — крикнул один из бойцов.

— Здравствуйте, товарищи! Где мне найти командира эскадрона товарища Мельчука?

— Подь сюда, — отозвался с крыльца штабной избы комэск.

Красноармеец спешился и подошел к нему.

— Я командир Мельчук. Чего тебе?

— Боец Морозов, направлен в ваше распоряжение.

Комэск поджал нижнюю губу, отчего борода его прыгнула вперед, и внимательно оглядел бойца.

— Ты, Морозов, чьих будешь?

— Я… из рабочих!

«Врет!» — было явственно написано на лице бойца Морозова — лице, которое всю жизнь умывали с мылом и вытирали мягким полотенцем.

— Ага… С писарем нашим будешь квартировать, — отрезал Мельчук и махнул рукой в мою сторону.

Большинство домов было уже занято, нам досталась тесная лачуга на окраине села. Я бросил мешок на пол и поковылял в штаб — принимать бумажное хозяйство. Вернувшись к ночи, обнаружил бойца Морозова за столом с книгой. Перед ним стояла миска варёной картошки.

— Добрый вечер. Это вам, — указал боец на картошку и смутился.

— Спасибо. Давайте, наконец, познакомимся. Андрей Семёнов, — сказал я и протянул руку.

— Коля, — протянул он свою. — Коля Морозов.

Мы улеглись спать на узких лавках. Месяц сунул острый подбородок в окно, и я не удержался, спросил.

— Что вы делаете здесь, в Первой конной?

— Я? — удивился Коля. — Воюю за свободу, конечно.

Он деликатно захрапел, а я ещё долго ворочался на своей лавке и думал о разном.

На следующий день эскадрон выдвинулся из Гурьевки. Я ехал в телеге позади отряда. Следом за мной пожилой седоусый солдат гнал несколько холёных лошадей черного цвета.

— Гладкий у тебя конный состав, дядя, — заметил я.

— Ну ишшо бы не гладкий, сынок, — приосанился солдат. — Коней этих командир пуще бойца кормит да бережёт.

— Это почему так?

— Дак они непростые, с Вихровского конезаводу. Наши лошадёнки под князьями ходили, под енаралами.

— Чьи это — наши? Ты что, тоже заводской?

— А то как же, — рассудительно ответил собеседник. — Я вместе с конями служить пошел, потому им догляд нужен.

— Тут же казаков полно, отец. Разве они за конем не доглядят?

— За своим-то можа и да, — пожевал губами солдат, — своего коня казак не обидит, ничо не скажу. А за чужим кто глядеть будет? Куда им без дядь Феди, без меня тоись? Никуда.

Обоз втянулся в село ближе к вечеру. На затоптанном снегу валялись трупы в шинелях. Двое угрюмых бойца ладили на площади виселицу, оставшуюся, видимо, от белых. Вокруг них собралась толпа. Воняло порохом, дерьмом и кровью. Взволнованный Коля подошел, оглядываясь на виселицу.

— Что они делают, Андрей?

— Собираются казнить врагов революции.

— Зачем?

— Зачем-то каждая новая власть приходит и казнит кого-нибудь. Белые, зеленые, коричневые, полосатые какие-нибудь… теперь мы. Бог даст, после нас уже никто сюда не придет.

Коля оглянулся еще раз.

— Послушайте, там связанный старик и две бабы. Какие же из них враги революции?

Я пожал плечами.

— И ничего нельзя сделать?

— Коля, вы хотите повиснуть рядом с ними? Или встать под шашки?

— Нет…

— Вот и правильно. Молчите, Коля. А если вам тяжко на это глядеть — отвернитесь.

Я обнял его за плечи, и мы оба повернулись к пламенеющему закату.

Коля

Коля старался не волноваться перед боем, но получалось пока худо. Зубы у него полязгивали, а пальцы в рукавицах вспотели. Комэск Мельчук держал речь. Коля пытался слушать внимательно, но до него доносилось только «железный наш кулак… тиранят знамя революции… бить их безжалостно…» Наконец, командир крикнул: «Вперёд!», и пестрая конная лавина сдвинулась, увлекая за собой всё живое. Стук копыт слился в монотонный гул, который вскоре удвоился — это белые приблизились.

Коля даже разглядеть их не успел, как вокруг зазвенело, засвистело, зажахало. Он выхватил шашку и только потом заметил, как налетает всадник в чёрной шинели на кауром жеребце. «Руби, дурик!» — послышалось слева. Черношинельный распялил рот в крике, Коля размахнулся и рубанул наотмашь. Всадник скатился на землю. Колю понесло дальше. Он ещё размахивался и рубил, лязг металла мешался с лошадиным хрипом и человечьими криками. Усы и гривы, глаза и шашки, звезды и погоны мелькали перед глазами.

Боец на вороном коне развалил белогвардейца до пояса. Тут же со спины подскочил второй и замахнулся шашкой. Коля ринулся на помощь, но боец увернулся и снес черношинельного наземь. Затем подмигнул Коле и исчез в гуще боя. Когда всё закончилось, Коля мешком сполз с коня, упал на колени и долго блевал.

В очередном занятом селе им с писарем снова отвели жилье на окраине. Коля завел Каштана во двор, расседлал, почистил. Бросил в хату мешок, вышел на улицу и сел на лавку у плетня. Потом стянул рукавицу и начал разглядывать пальцы, задумчиво поворачивая руку перед глазами. Подошел Андрей, неуклюже сел рядом.

— Это был ваш первый бой?

Коля молча кивнул.

Рядом зацокали копыта. Коля поднял глаза и увидел того самого бойца на вороном коне, подмигнувшего. Боец подъехал ближе и улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами.

— Тебя как звать, парень?

— Коля… Морозов.

— А ты духовой, боец Морозов. Слышь, выручать меня нынче кинулся, — повернулся красноармеец к Андрею.

— А как же, ведь тот белый на вас замахивался, — смутился Коля.

— Тю! Я ж на Угольке, — похлопал красноармеец коня по шее. — С ним ни шашка, ни пуля не возьмет.

— Как это? — удивился Коля.

— Погодь, узнаешь, — боец тронул конские бока коленями и вальяжно поехал дальше по улице.

— Пойдемте в дом, Коля, зябко тут, — предложил Андрей.

— Вы идите, я посижу еще.

Внутри у Коли ворочалась тяжелая и холодная глыба, и казалось, что ноги не выдержат, если он встанет, подломятся.

— Пойдемте. Сейчас надо поесть, а лучше — выпить.

— Откуда вы знаете? — удивился Коля.

— Я же не всегда был писарем, — покосился на свою укороченную ногу Андрей.

Он оказался прав. После горячей картошки Коля, кривясь, выпил стакан самогона из выставленной хозяевами четверти. Вскоре в животе потеплело, в висках загрохотало, а глыба полегчала. Коля потянулся к бутыли, чтобы налить ещё, и Андрей перехватил его руку.

— Ложитесь, Коля, вам хватит. Водка кровавое причастие не смывает. Поспите и будет легче.

Действительно, утром Коля проснулся с пересохшим горлом, но в остальном — здоровым бойцом Первой конной. Дни покатились один за другим: марш, рубка, новое занятое село, город или станция, и опять марш. Андрей перезнакомился с красноармейцами, а следом за ним и Коля. Третий эскадрон был сборный: частью из казаков, частью из рабочих и крестьян, даже несколько матросов затесалось. Раньше Коля думал, что с простыми мужиками говорить надо просто, по-народному. Оказалось же, что красноармейцы очень уважают цветистую книжную речь. Признанным эскадронным оратором был командир Мельчук, который заворачивал яростные речи про белогвардейскую гидру, святое пламя революции и нашу победу. С ним Андрей тягаться не мог — или не хотел — зато развлекал бойцов пересказами статей наркомвоенмора Троцкого. А когда он обмолвился, что лично встречал товарища Будённого, и доказал это подробным описанием усов, амуниции и конной сбруи, авторитет хромоногого писаря пускай не взлетел до небес, но точно вознёсся высоко. Прижился в эскадроне и Коля. Его уже не выворачивало после боев, но зубы перед сшибками продолжали стучать.

Лучшие бойцы эскадрона на вороных конях держались не то чтобы особняком, но на некоторой дистанции от остальных. Нет, не то — понял со временем Коля: это остальные держатся от них на почтительном расстоянии. В бою эти всадники летели черными ядрами впереди, врывались в белогвардейский строй и рубились каждый за пятерых. Все они оставались без единой царапины. А вот после боя… После боя хоронили и поминали павших товарищей. Комэск говорил пламенную надгробную речь, над братской могилой давали залп, а потом уже всем наливали. Бойцы вспоминали, как всё было, кто рубанул, кто увернулся, и восторженно пересказывали новые подвиги этих, на вороных. А сами они почему-то помалкивали. И никто не подталкивал их локтем со словами: «Расскажи, Митьша! Как ты его, Сёмка!» Было тут что-то, не совсем Коле понятное.

Андрей

Весной Первую конную перебросили на юго-западный фронт. Пятьдесят два дня занял марш от Майкопа до Умани. Третий эскадрон пропылился, пропотел и завялился на солнце до кирпичного цвета лиц. Мой марш был не конный, а обозный, или правильно будет сказать тележный. Однако от бойцов я ни цветом, ни запахом не отличался.

На юго-западном фронте Первую конную ждали не только большие города, но и маленькие местечки, штетлы. Ждали они нас с оправданным содроганием. Мне повезло въезжать в первое на нашем пути местечко с обозом, когда всё уже закончилось. Пух из распоротых перин уже опустился и прикрыл улицы. Порубленных унесли родные или соседи. Приглушенный вой из домишек взмыл над местечком, как звуковой купол.

На улице мне встретился ошалевший Коля Морозов с прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос. Я глянул на его окровавленную шашку.

— Поросёнка зарубил. Представляешь, Андрей?

— Больше никого?

— Здесь? — Коля огляделся и сглотнул. — Здесь никого. Тебя командир искал, он на площади.

Я хлопнул возницу по плечу, чтобы тот остановился, и выбрался из телеги. Коля спешился.

— Давай провожу.

Мы медленно брели по улице. Под ногами валялись останки жалкого житья. Осколки стекла, старый башмак, разломанный стул, выбитая калитка, ещё одна… Наконец, мы вышли на тесную площадь. Мельчук говорил речь. Обступившие его бойцы внимали. Несколько человек на вороных конях, тех самых, с Вихровского завода, сгрудились отдельной кучкой.

— …наше братство рабочих и крестьян! — гаркнул комэск.

В этот момент один из вороных заржал и взвился свечкой. От него шарахнулись пешие и конные. Я успел увидеть, с каким странным лицом всадник ухватил поводья. Конь развернулся и галопом помчался из местечка.

— Куда это он? — шепотом спросил Коля.

— Знать, времечко пришло, — ответили сзади.

Я обернулся. Там стоял невозмутимый дядя Федя.

— Какое времечко пришло? — не понял я.

— Видал, ускакал чичас казак?

Я кивнул.

— Видать, накуражился он здеся до полного предела, энтот казак, — вздохнул дядя Федя. — Вот и понесла лошаденка.

Вечером мы с Колей напились.

— Зачем они так, Андрей? Мы же за революцию, мы простых людей освобождаем. Ладно бы враги какие были, белополяки. А тут даже не сопротивлялся никто.

У меня не было ответа.

Коля

Коле очень повезло. Даже дважды. Каштана рубанули шашкой наотмашь под самый конец боя, когда каша из людей и лошадей уже не кипит. Она разделяется на отдельные стычки, а тогда есть шанс, что на земле не затопчут. Кровь забила из конской шеи фонтаном, ноги Каштана подогнулись, и он лег набок — медленно и плавно, как показалось Коле. Тот успел соскочить в разбитую копытами траву и увернуться от налетевшего всадника.

Наутро Коля отправился к командиру эскадрона.

— Коня, говоришь, убило?.. — Мельчук задумчиво посмотрел на Колю и двинул ртом так, что борода покосилась вправо, будто стрелка часов. — Ты с зимы у нас, боец Морозов?

— Так точно!

— Ну-ка, айда со мной.

Командир привел Колю в эскадронную конюшню и позвал:

— Дядь Федя! Подь сюда, глянь-ка!

Из полутьмы показался пожилой солдат с пышными белыми усами, одетый в выцветшую гимнастёрку. Он подошёл поближе, прищурился и оглядел Колю.

— Справный парнишка.

— Ну?! — рыкнул комэск.

— Дак можно и дать, — ответил солдат. — Агата, например.

— Вот и выдавай, — припечатал командир, хлопнул Колю по плечу и ушёл.

Коля замер от восторга, когда увидел, какого коня выделил ему дядя Федя. Полностью чёрный, облитый мышцами жеребец прянул ушами, изящно вырезанные ноздри шевельнулись, вбирая запах незнакомого человека.

— Какой красивый… — шепнул Коля.

— То-то и оно, — веско ответил дядя Федя. — Сам вишь, лошадёнка непростая. Соответствуй.

— Я буду! Спасибо!

— С Агатом ознакомься, потом к командиру зайди, он тебе растолкует.

К командиру Коля зашёл, но тот ничего не растолковал. Сказал:

— Ты теперь, Морозов, неуязвимый боец пролетарской революции. Бей гидру в хвост и в гриву, сколько сможешь.

И Коля бил. В первом же бою Агат вырвался вперед наравне с другими вороными и понес, понес седока так, будто копыта оторвались от земли. Была первобытная простота в том, чтобы влететь на всём скаку во вражеский строй и рубить без раздумий. И в этой простоте была своя красота, понял Коля.

Андрей

Командир Мельчук послал меня в ближний городок по бумажной надобности. Дядя Федя, добрая душа, подтянул на одном седле стремя так, чтобы можно было устроить мою укороченную ногу. Коля поехал со мной. Мы неспешно рысили по разбитой проселочной дороге. Роскошный вороной жеребец казался тут неуместным.

Ехали молча — говорить не особо хотелось. Я искоса разглядывал Колю. Конечно, я и без того видел его каждый вечер в том доме, где приходилось ночевать. Я видел, как он выводит со двора Агата или вальяжно подъезжает к штабу после боя. И всё же взгляд цеплялся за фигуру всадника, искал в ней что-то. Что?

Тишину нарушил стук копыт. Я оглянулся, а Коля подобрался и плотнее обхватил бока Агата коленями. Впереди показался десяток всадников, ничуть не похожих на красноармейцев. Дела наши внезапно стали нехороши. Вдвоем против десятерых вооруженных людей никак не выстоять. Агат мог бы уйти, а моя пожилая кобыла Веточка к погоням не приспособлена. Встречные заметили нас и прибавили ходу, облачка пыли из-под конских копыт поднялись выше. Коля казался совершенно спокойным.

— Наган заряжен?

Я кивнул.

— Пока не стреляй.

Всадники приблизились, так что можно было разглядеть и польские шапочки-конфедератки, и поблескивающие сабли. Они могли бы уже расстрелять нас, но за карабины пока не брались. Судя по всему, решили потешиться и порубить нас на кусочки.

— Остановись пока здесь, — сказал Коля, тронул поводья и послал Агата в галоп.

Я не всегда был писарем. Но никогда не видел ни такой скачки, ни такой рубки. Агат рванулся вперед, врезался во встречных, и всё смешалось. Я слышал топот и звонкий яростный лязг. То одна, то другая лошадь выскакивала из схватки без всадника. Вот против Коли семеро, вот пятеро, а вот уже трое. Двое. Я смотрел вперед и не сразу заметил, что через поле ко мне скачет еще один верховой в конфедератке. Я вытащил наган и выпалил в него. Мимо! Мимо! Снова мимо! Я палил, а всадник приближался. Он выдернул саблю из ножен. Наган сухо щелкнул: патроны кончились. Всё, понял я. Конец.

В этот миг чёрное пятно мелькнуло рядом, и разрубленный всадник повалился на землю. Коля проскакал дальше, развернул Агата и двинулся ко мне.

— Всё, — выдохнул он, утер пот со лба и соскочил наземь.

Коля успокаивающе похлопал Агата по шее, вытер шашку пучком травы и вложил в ножны.

— Спасибо, — только и смог я сказать.

— Пустое, — искренне ответил он.

На следующее утро Коля расстрелял пленных. Комэск отправил взвод на разведку в соседнее село. Бойцы вернулись не одни, привели дюжину избитых поляков. Их заперли в амбаре и по очереди водили к командиру. Тот допросил их, как сумел, я записывал. Когда последнего пленного вернули в амбар, Мельчук перечитал показания и хмыкнул, скосив бороду влево. Затем вышел на крыльцо и крикнул:

— Морозов! В расход этих!

Не знаю, почему он выбрал Колю. Может быть, тот попался командиру на глаза?

— Есть! — услышал я колин ответ.

Я видел в окно, как он зашел в амбар и вышел через несколько минут, убирая пистолет в кобуру.

И что я мог ему сказать теперь, после вчерашнего?

Коля

Копыта Агата стучали, как сердце. Он скакал, и в этом бешеном полете смерть сливалась с бессмертием. Коля рубил, не помня в бою ни себя, ни кого другого. Он давно уже перестал считать, сколько их было — белых, махновцев, поляков — попавших под его шашку. Невозможно сосчитать иглы на елке. Поэтому Коля просто рубил. Он почувствовал, что строй противника поддается, проминается. Еще чуть-чуть нажать, и те побегут. Так и вышло, побежали. Опять победила Первая конная!

Гоняться за отступающими Коля не любил, да и не было в этом нужды. Без него догонят и добьют. Он осадил жеребца и начал выбираться с поля боя. Распаленный Агат дрожал и прядал ушами. Коля перехватил поводья правой рукой, а левой тронул горячую конскую шею.

— Тихо, тихо, мой хороший, — проговорил он, — поехали домой.

Агат заржал, будто понял и согласился. А может, и вправду понял? Таких умных лошадей Коля никогда еще не встречал. До села, где стоял эскадрон, езды было от силы полчаса. Коля развернул вороного в ту сторону и отпустил поводья. Агат мерно перебирал ногами. Коля едва не задремал на плавной рыси, потом встряхнулся и рассеянно огляделся по сторонам. Села не видно, значит, далеко от поля боя они не уехали. Однако вскоре Коля понял, что не узнает местность. Перед глазами простиралась бесконечная выжженная солнцем равнина, полная следов прошедшей бойни. Вперемешку лежали человеческие и конские скелеты, вздувшиеся трупы людей и ободранные лошадиные туши. Воздух над равниной загустел от удушливого запаха. Рои мух взмывали с лежащих тел темными покрывалами. Коля хотел остановить Агата, но тот скакал вперед.

— Ты что, Агат? Куда ты? — спросил Коля и натянул поводья.

Конь не послушался. Он прибавил ходу и понес Колю за горизонт, туда, где закатывалось багровое солнце.

Андрей

Коля не вернулся из боя. Я не сразу понял, что его нет, мельком оглядев собравшихся бойцов. Потом сообразил, что не хватает кого-то привычного. Не хватало Коли. Я протолкался туда, где стояли бойцы на вороных.

— А где Морозов? — спросил я ближайшего из них.

— Раз нету, значит ускакал, — равнодушно ответили мне.

— Куда ускакал? — оторопел я.

— Да кто ж знает… — пожал плечами красноармеец.

За локоть меня тронул меня тронул дядя Федя.

— Далёко он ускакал, сынок, не найдешь уж.

— Вы что такое говорите? Может, он где-то раненый лежит.

— Знамо, не лежит, — покачал головой дядя Федя.

Я кинулся в конюшню, дрожащими руками заседлал Веточку и вывел наружу.

— Куда Морозов поехал?

Мне указали направление, махнув рукой. Я взгромоздился в седло и дал кобыле шенкелей.

Когда занялся рассвет, я нашел Колю. И не только его. Сначала я увидел в поле группу всадников. Осторожно подъехал и понял, что верховые не двигаются, замерев друг против друга. Веточка замотала головой, заржала и хотела отвернуть от всадников. Те не шевельнулись, ни один. Кобыла упиралась. Я с трудом спешился, стреножил ее и пошел. По лицу пронесся ветер, но конские гривы не шелохнулись. Ни одна голова не повернулась в мою сторону. Наконец, я приблизился. Хотел заговорить и понял, что не слышу здесь дыхания, ни людского, ни конского. Я протянул руку и тронул холодный лошадиный круп. Коснулся сапога всадника — такого же холодного на ощупь, холодного и твердого, как камень.

Это и был камень. Вокруг меня стояли изваяния, красного и белого цвета. Я поворачивался и рассматривал их. Каменные кони склонили головы к траве или подняли к небу, некоторые взвились на дыбы. Каменные всадники держали поводья. Я узнал бойца из нашего эскадрона, который когда-то ускакал из села. А потом я увидел Колю. Ставший из вороного красным Агат распластался в галопе, будто очень торопился сюда. Коля в недоумении оглядывался назад. Правильно, пора возвращаться. Я шагнул к нему и хлопнул по колену.

— Поехали отсюда. Командир ждет.

Никто не отозвался. Я попытался дернуть Колю за ногу. Ничего не получилось.

— Коля! Коля! Слезай! — кричал я и колотил холодный камень.

Но только стрекот кузнечиков был мне ответом.

30.01.2025

Сообщение На Дону и в Замостье появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

1988, Денис

Катей ее звали. Когда я впервые попробовал ее имя на вкус, мне показалось, что во рту, под языком, прокатилось что-то свежее и мятное. Я даже зажмурился, а секунду спустя понял, что мята — это вкус ее темно-русых до плеч волос. Именно так: вкус, а не запах. И вкус этот именно прокатился. «Катить – Катя», — мысленно произнес я и удивился, что никогда не задумывался над такими вещами раньше.

Была Катя среднего роста, с ладно сбитой фигуркой, ясными серыми глазами и трогательными ямочками на щеках. Еще она была улыбчива и дружелюбна. А еще… Еще я влюбился в нее, если и не с первого взгляда, то, наверное, со второго.

В летнем лагере, разбитом на берегу реки Ивдель, в десяти километрах от городишки с таким же названием, мы, второкурсники Томского педвуза, работали пионервожатыми. Вчетвером: кроме нас с Катей была еще смешливая конопатая Наташка и молчаливый, скупой в движениях Ринат.

От подъема до отбоя приходилось крутиться хлеще белок в колесе, и урвать час-другой расслабухи можно было лишь поздним вечером. Лагерь затихал, и мы вчетвером садились вокруг костра, болтая обо всем и ни о чем под монотонный звон мошки.

Всякий раз, волоча к костру очередную охапку хвороста, я думал, что вот сейчас отзову Катю в сторону и скажу ей. Иногда мне удавалось связно построить в уме те фразы, что собирался сказать. Пару раз я даже, вывалив хворост, набирал в грудь воздуху и фразы эти начинал. И всякий раз, стоило Кате вскинуть на меня глаза, осекался и принимался натужно хохмить, а то и нести, запинаясь, первую пришедшую в голову чушь. Конопатая Наташка, готовая прыснуть, покажи ей указательный палец, заливисто хохотала. Ринат хмурил густые татарские брови, а Катя поправляла волосы и молча улыбалась.

Так было до тех пор, пока к нам не зачастили гости.

Глядя на Кравцовых, трудно было предположить, что они братья-погодки. Старший, Клим, — высокий, белокурый и синеглазый, с виду настоящий мажор. И младший, Толик, неторопливый коренастый крепыш, коротко стриженный, смуглый и кареглазый.

— Местные мы, — залихватски подмигнул мне при знакомстве Клим и размашисто хлопнул по плечу. — Ивдельские мы, простые, серые и заскорузлые, как те лапти.

Толик смущенно улыбнулся и робко протянул руку. Серыми и заскорузлыми братья не были. Простыми тоже. Оба учились в Свердловском университете, а в Ивдель, на родину, как говорил Клим, наезжали на каникулы. Наезжали на новенькой девятке, доставшейся от щедрот отца.

В первый свой визит братья пробыли у нас недолго, но, вернувшись на следующий день, Клим заявил, что ему здесь нравится. Из багажника Кравцовы споро извлекли походную финскую палатку, рыболовные снасти, гитару, две бутылки марочного вина и ящик с водкой.

— Для бабцов, — пояснил Клим, жонглируя винными бутылками. — А это, — кивнул он на водку, — для нас.

— Не окосеешь? — хмуро поинтересовался Ринат.

Клим не ответил, велел Толику расставлять палатку и принялся настраивать гитару.

— Как у нашего Рината взорвалась в саду граната, — выдал он.

Конопатая Наташка расхохоталась, и Клим мгновенно сменил репертуар.

— Наташа, Наташа, три рубля — и наша.

Смех прекратился, Наташка опешила. Ринат, набычившись и сжав кулаки, шагнул вперед.

— Ты чего, обиделась? — изумился Клим. — Это же частушка.

Он неожиданно отбросил гитару в сторону и, повалившись на колени, принялся колотить лбом о землю.

— Прости юродивого-о-о!

Толик, распрямив спину и смущенно улыбаясь, принялся объяснять:

— Дурачок у меня братишка. Но не полный, а так — недоумок.

— Полудурок, — поправил с земли Клим, и Наташка расхохоталась вновь.

Вечером пили водку, закусывали привезенными братьями копченостями, потом танцевали под гитару. А затем Клим отдал инструмент Толику, поднялся, подбоченился и бросил:

— Танго!

Только теперь мы поняли, что настоящий гитарист не он, а младшенький. Как Толик играл! Мастерски, с переборами и переливами, не меняясь в лице, сосредоточенно и серьезно.

Клим прошел по кругу, пританцовывая, а потом резко нырнул в сторону, выдернул из темноты Катю, привлек к себе и властно повел, закружил в ритме музыки. Сполохи света от костра падали на запрокинутое Катино лицо, и ее глаза стали вдруг шалыми, а у меня защемило под сердцем, и кто-то вкрадчивый, ехидный шепнул на ухо: «А что ты хотел? Думаешь, он сюда ради тебя приехал?»

Следующие трое суток я промучился ревностью и бессонницей. Лежа на спине, вслушивался в ночные шорохи и скрипел зубами от едва сдерживаемой злости.

На четвертый день Катя, к моей вящей радости, объявила, что от танцулек она устала, и мы, рассевшись вокруг костра, принялись по очереди травить байки. Вскоре, однако, темы истощились, и общим вниманием завладел Клим, один за другим загибая нескромные анекдоты. Наташка без устали хохотала, Катя ей изредка вторила, Ринат, как обычно, хмурился, а Толик растерянно улыбался, словно хотел сказать: «Вот такой у меня братик, недоумок, что взять».

— Надоело, — прервал я наконец Климов поток непристойностей. — Давайте о чем-нибудь посерьезнее.

— Легко, — согласился Клим. — Посерьезнее так посерьезнее. Вот, например, фильм про Фредди Крюгера кто смотрел?

Крюгером оказался маньяк, мучивший детей по ночам. От него перешли к привидениям, затем к колдунам, от них к вампирам и зомби.

Толик по обыкновению молчал, и лишь когда остальные иссякли, спросил тихо:

— Хотите, я про аномальную зону расскажу?

Рассказчиком он оказался еще лучшим, чем гитаристом. Неторопливо, детально и с выражением Толик поведал нам о чудном месте, называемом Золотыми Воротами и находящемся по сибирским меркам неподалеку — километрах в ста.

— На реке Вижай, — неторопливо говорил Толик, — каменные ворота врезаны в береговой склон. Неподалеку поселок есть, тоже Вижай. Раньше там зона была. «Ивдельлаг», — многозначительно добавил Толик, и все понимающе кивнули. — Сейчас просто поселок, работяги живут и старые манси.

— Кто такие манси? — полюбопытствовала Катя.

— Косоглазые, — встрял Клим. — Типа чукчей.

Толик с неудовольствием посмотрел на брата и продолжил:

— Говорят, кто один раз в те ворота пройдет, с тем непременно случится что-нибудь скверное, — Толик замолчал.

— Ну же, договаривай! — загорелась Наташка. — Что скверное?

— Всякое говорят. Бывает, заболевает человек. Бывает — с ума сходит. А бывает, что и того, — Толик потупил взгляд. — Насмерть.

— И что, ты этому веришь? — насмешливо спросил я.

— Верю, — Толик вскинул глаза. — Я в этих краях родился, всякое видел. И ворота те видел, только войти не посмел. А еще говорят, болезни, психозы и смерти только на первый раз бывают. А на второй — исчезает человек. Манси говорят, его духи под землю уволакивают.

— Какая ерунда, — угрюмо буркнул Ринат. — «Духи», — передразнил он Толика и покрутил головой. — Я чуть было не поверил.

— Ну, и напрасно не поверил, — сказал вдруг Клим. Очень серьезно сказал, так серьезно, как еще не говорил ни разу.

1610, Ойко

Смерти вогульского князя Ойко ждал несколько лет. Каждый месяц он камлал в своем чуме, спрашивая у духов, когда же, когда Салтык отправится в нижний мир. И вот время пришло. Три недели назад Ойко увидел в пламени костра, как старый князь проходит через камень. Наутро шаман кликнул тощую Енько и Поти-рыбака, наказал собираться в дорогу.

Быстро шли, за пять дней добрались к Вижаю. Затаились. Поти сделал маленький шалаш из лапника, там они с Енько и сидели. За камнем Ойко сам наблюдал. Забирался на дерево и смотрел, не покажется ли Салтык. Может, Поти и хороший рыбак, но в остальном простой, как ребенок. Или не узнает вогульского князя, или себя обнаружит, или еще какую глупость сделает. Про Енько и говорить нечего — та умом тронулась после того, как с лесным духом встретилась. Или не дух это был, а просто чужой человек из крови и мяса… В любом случае, вернулась Енько из леса чуть живая, а через несколько месяцев родила неживое и соображать совсем перестала. Так что Ойко сидел на дереве, сливаясь с ветвями, пока солнце не начинало клониться к закату. Ночью-то через камень никто не ходит, можно не следить.

Дождался Ойко. Как-то утром заревели дудки из лосиных костей — так вогульский шаман отгонял злых духов от камня. Рев приблизился, аж в ушах заломило. Ойко крепче ухватился за ствол. Вогульский шаман вышел из леса, остановился на берегу, сложил два костерка у камня и запалил их. Следом приковылял князь. Он был очень старый, князь Салтык. Он долго жил и славно правил. А теперь, когда нижний мир звал князя, он готовился всё передать сыну.

Ойко замер, аж дышать перестал, когда Салтык повернулся к реке спиной и шагнул в каменное лоно. Он вышел к лесу лицом, и Ойко выдохнул. Князь совсем сгорбился и медленно побрел к лесу. Когда вогулы ушли, Ойко соскользнул на землю и припустил к шалашу.

— Айда!

Втроем они тихонько выбрались на берег реки. Костры, которые запалил вогульский шаман, еще горели.

— Иди, Поти, — подтолкнул Ойко рыбака. — Выйдешь с той стороны и жди нас.

Тот безропотно шагнул вперед. А вот Енько замотала головой, а когда Ойко направил дурную бабу вперед, заскулила.

— Иди, иди, Енько, там не страшно, — увещевал Ойко.

— Бою… Боюсь… — подвывала она в ответ.

В конце концов Ойко взял придурковатую за шкирку, подтащил к камню и пихнул в проход. Енько пулей вылетела наружу, к Поти. Это ничего, думал Ойко. Всё сделано. Следующий князь и не поймет, что Поти забрал его наследство, когда пойдет через камень. А через несколько месяцев остяки двинутся войной на вогулов. И победят их, как тот лесной дух — или человек — победил Енько.

1988, Катя

Наступил последний день смены. К обеду разъехались дети, и в лагере повисла звонкая до одури тишина. Ринат с Наташкой убирали столовую, а я наводила порядок в игровой комнате. Дверь скрипнула. Денис стоял у входа и переминался с ноги на ногу.

— Давай помогу, Кать?

— Помоги, конечно.

В четыре руки мы разложили по коробкам конструкторы и мозаики, собрали кукол и плюшевое зверье, загнали в гараж под столом машинки. Мы почти не разговаривали, нам и не нужно было. Уютно и покойно, как будто… как будто мы убираем игрушки своих детей.

— Катя!

— Да, Денис?

Он сидел по-турецки на полу и прилаживал колесо к танку. Русые волосы, подстриженные ежиком, выгорели на солнце до золотистого цвета. Выгорели и брови домиком. А в серо-бирюзовых, как море, глазах плескалось что-то несказанное. Мне захотелось подойти и коснуться рукой ежика волос, так захотелось, что я уже шагнула вперед. Дверь распахнулась. В игровую вбежала Наташка.

— Вот вы где! А я уже обыскалась, бегала-бегала… — тараторила она. Я не слушала. Денис поднялся, поставил танк под стол и вышел.

Вечером, как водится, сидели у костра и обсуждали в последний раз, что взять с собой. Рассказ Толика об аномальной зоне долго не сходил с языков, и в конце концов мы условились добраться туда, к Золотым воротам, когда закончится смена. Утром явились братья Кравцовы: похожий на большого плюшевого медведя Толик и нахальный красавец Клим. Было решено идти вшестером. Толик поначалу отговаривал нас, убеждал, что это опасное дело. Куда там! Клим настаивал, что это чудо природы каждому стоит увидеть, и рвался показать чудо нам. В конце концов Толик махнул рукой, и на лице у него было написано: «Придется и мне за тобой, недоумком, присматривать».

Лес шумел, постанывал, шелестел листьями, шуршал подшерстком травы под ногами. К мошке привыкли, и надсадный звон вскоре стал привычным, как дыхание за спиной. Первым шел Клим, за ним шагала Наташка, следом за ней Ринат, потом топала я. Позади меня шел Денис, а замыкал процессию Толик.

К вечеру мы выдохлись, и когда в березняке вдруг открылась полянка, встретили ее с восторгом. На краю поляны стояли два больших тополя, растущие из одного корня — как растопыренные пальцы.

Солнце медленно закатывалось на покой; мы сидели у костра, вытянув гудящие ноги, и лениво перебрасывались репликами. Негромко булькал котелок с водой, было уютно и хорошо, но отчего-то меня не оставляло тягостное предчувствие.

Уютно и хорошо быть перестало, когда Клим в очередной раз прошелся насчет «косоглазых манси, которые чукчи».

— Еще раз скажешь про косоглазых, дам в морду, — медленно цедя слова, проговорил Ринат.

— Ты мне? — изумился Клим. — А ну, спробуй.

Ринат вскочил, оттолкнул пытавшегося его удержать Дениса и метнулся к Климу. Тот пружинисто распрямился навстречу. Положение спас Толик. Я даже не заметила, как он успел оказаться между готовыми задраться парнями.

— Извини, — примирительно улыбнулся Ринату Толик. — Язык как помело, — обернулся он к брату.

— Что есть, то есть, — легко согласился Клим, отстранил Толика и сказал дружелюбно. — Ну, давай, врежь мне по мордасам, заслужил.

Ринат хмыкнул, и вскоре мы разошлись по палаткам.

Каждое утро Ринат встречал Наташку новой беззлобной дразнилкой: то «букашка», то «простоквашка», то «промокашка». Наташка всякий раз хохотала в ответ. Этим утром Ринат нашел новую рифму.

— Наташка-растеряшка, — весело сказал он.

— Отстань, а?

Ринат оторопел, а Наташка отвернулась и заулыбалась, едва из палатки выбрался Клим.

После завтрака мы навьючили на себя чуть полегчавшие рюкзаки и двинулись вперед. Наташка, стараясь держаться около Клима, отчаянно щебетала. Ринат шел молча и даже на вопросы не отвечал.

Ночевать остановились на поляне, посреди которой стоял камень. Откуда ему в лесу взяться — здоровенному, красно-бурому, похожему на лошадиную голову?.. Ринат обошел диковину вокруг, а потом выдал нам целую лекцию по геологии. По словам Рината выходило, что камень торчит здесь едва ли не с докембрийской эры.

Денис не согласился. Его ответная тирада сводилась к тому, что каменюка не докембрийская, а гораздо моложе. Ринат возразил, и слово за слово из геологического спора вышел скандал. Красные и взъерошенные, парни орали друг на друга. Денис подскочил и схватил Рината за грудки.

И вновь, с неожиданной для плюшевого медведя ловкостью, между парой задир вклинился Толик.

— Ша, ребята, — заговорил он с комичным прононсом. — Научный спор такого азарта не требует.

Ринат помотал головой и взглянул на Дениса исподлобья. Тот медленно выдохнул.

— Ничья, — улыбнувшись, подытожил инцидент Толик.

На третье утро хмурыми были все. Толик в попытках разрядить обстановку рассказывал анекдоты, но успеха не имел. Позавтракали, собрались и двинулись по маршруту дальше. На исходе дня наткнулись на охотничью избушку, в ней и остановились ночевать. Маленький приземистый домик был почти пуст: печка-буржуйка, стол, двухъярусные нары по стенам. Мы выбрались на поляну и разожгли костер.

— Почти как избушка Бабы-яги, — сказала Наташка, указывая на домик.

— Почему? — поинтересовался Денис.

— Да так. Только курьих ножек не хватает.

Жутковато стало и показалось, будто в темноте, за спинами, кто-то ворочается и шепчет. Я передернула плечами.

— Страшно? — сидевший рядом Клим потянулся, как будто собрался обнять.

— Немного.

Я подняла глаза на Дениса. Ну что же ты?..

Денис смотрел на Клима, странно смотрел, как не видя. Ну, раз так… Я придвинулась чуть поближе к старшему Кравцову, и его рука нашла мое плечо. Ох, если бы это был Денис. Тогда можно было бы придвинуться чуть ближе и… он бы меня обнял, наверное.

— Трусиха ты, Катька, — процедила Наташка. — И зачем только с нами пошла?..

— В каком месте я трусиха?

— Я твоей анатомии подробно не знаю, — противно хихикнула Наташка.

— Ты… Ты что несешь?

— Не поняла? Бабы-яги испугалась и сразу к мужику под бочок.

Я оторопела. Подобной выходки я не ожидала, тем более от смешливой, дружелюбной Наташки.

— А ты, похоже, завидуешь, — бросила я в запале.

— Кому? — фыркнула Наташка. — Лупоглазой шалаве?

— Да ты сама шалава! Сучка конопатая!

Наверное, мы бы подрались, не выручи в очередной раз Толик.

— Вы что, красавицы? — вмешался он в перепалку. — Только женского бокса нам тут не хватало. А ну, мириться. Завтра сплавляться будем…

Поселок Вижай оказался маленькой угрюмой деревенькой: покосившиеся некрашеные заборы, бревенчатые дома, пара кирпичных зданий с обязательным красным флагом на крыше.

Река была сразу же за крайней околицей, без всякого причала — просто берег обрывался в воду. Клим с Толиком ушли и вернулись втроем с мужичонкой затрапезного вида. Клим сунул ему в ладонь несколько купюр, и тот долго, слюня пальцы, их пересчитывал. Затем закосолапил по кривой, наполовину заросшей тропе, мы гуськом двигались вслед.

Мужичонка помог столкнуть в воду две лодки, старые, с облупившейся краской. Принес весла, вновь пересчитал купюры, почесал в затылке и сказал, что всё-таки маловато будет. Клим добавил еще, затем мы наконец отчалили и двинулись вниз по Вижаю.

Действительно, стоило идти сюда три дня, чтобы увидеть: лес поднимался по берегам зубчатыми стенами, переливаясь оттенками зелени, величественный, суровый. Ребята менялись на веслах, но грести особой нужды не было: на гибкой спине реки лодки чуть покачивало и быстро несло вперед.

Весь путь занял часа два. Обогнули очередную излучину и враз увидели Ворота: скала выдавалась из берега, на ней высилась каменная арка. Грубая, не похожая на творение человеческих рук. Но и на природные камни не похожая тоже.

1998, Денис

— Заключенный Белов, Денис Андреевич.

— Я.

— К начальнику лагеря!

В кабинете начлагеря или, пользуясь терминологией контингента, в кумовской, было тепло, светло и сухо. Сам начальник, он же, по-зэковски, кум, восседал за служебным столом под портретом Ельцина, курил и, морщась от дыма, перелистывал подшитые в картонную папку бумаги.

— Садись, Белов, — кум, не глядя на меня, кивнул на табурет. — Документы на тебя пришли. Приказ подписан, через неделю выйдешь на волю. Ну так что, на свободу, как грится, с чистой совестью?

— Она у меня и здесь чистая, гражданин начальник.

— Ну-ну, — кум покрутил головой, задавил окурок в пепельнице. — Как жить-то дальше думаешь? — поднял он на меня взгляд.

Я пожал плечами. Как жить дальше, я не знал. Понятия не имел. Но одно знал точно — зачем.

На зоне, в исправительной колонии усиленного режима в четырехстах километрах от Красноярска, я отмотал десять лет. Столько определил мне самый гуманный в мире советский суд в наказание за преступление. За умышленное убийство, которого я не совершал.

За эти десять лет не было ни единого дня, когда бы я мучительно не пытался понять, что произошло тогда, на излучине реки Вижай, в месте, называемом Золотыми Воротами. Сотни, нет, тысячи раз я восстанавливал в памяти события того дня. По минутам, едва ли не по секундам.

Мы обошли вокруг причудливого каменного свода, затем спустились к реке. Девчонки глядели на арку, поеживаясь.

— Неуютно здесь, правда? — спросила Наташка.

— Красавицы, да вы что, боитесь? — изумился Клим.

Катя кивнула.

— Ну тогда смотрите смертельный номер! Проход живого человека через аномальную зону! Кто здесь не ссыкло? — взглянул на парней Клим.

И я подскочил, подбежал к каменной арке и шагнул в нее. Вышел к лесу, обернулся и победоносно помахал рукой.

На привал устроились в сотне метров ниже по течению. В сумерках, как обычно, разожгли костер. Ринат кашеварил, Клим отпускал обычные сальные шуточки, Толик растерянно улыбался, а я тонкими слоями нарезал копченое мясо и думал о том, что через три дня мы вернемся, разъедемся и, вполне возможно, я больше никогда не увижу Катю.

— Хороший у тебя нож, Дениска, — сказал, отмочив очередной анекдот, Клим. — Дай посмотреть.

Нож был и вправду неплохой: тяжелый, складной, с хищным акульим лезвием. Я купил его на барахолке у детины в потертой камуфляжке, который уверял, что нож — всамделишный десантный и вволю попил душманской кровушки.

Я дорезал мясо, убрал нож в карман и сказал Климу, что перебьется. Тот ничуть не обиделся и завернул про монашенку и гомосексуалиста. Наташка расхохоталась, Катя заметила, что никогда не видела живого гомосексуалиста, а Ринат угрюмо позвал всех ужинать.

Ели молча, даже Клим не проронил ни слова, и мне внезапно показалось, что назревает, готовится нечто скверное. Видимо, подобное предчувствие было не у одного меня, потому что сразу после ужина, едва залили костер, без слов решили не продолжать и разойтись по палаткам.

Проснулся я посреди ночи, внезапно. Рывком сел, с минуту боролся со сном, затем нашарил фонарик. Зажег, быстро провел лучом по фигурам спящих. Я помню, как ухнуло, пребольно ударившись о грудину, сердце. Свернувшись калачиком, беззвучно спал Ринат, похрапывал разметавшийся в расстегнутом спальном мешке Толик.

Клима не было, и дурное предчувствие заставило меня вскочить. Наскоро одевшись, я выбрался из палатки наружу. Минуты две стоял, дрожа на ветру и вслушиваясь в вязкую таежную тишину. Стоял до тех пор, пока не услышал вскрик, который оборвался, словно кричащему перекрыли глотку. Я замер, и мгновение спустя вскрик повторился, на этот раз совсем короткий. Подсвечивая под ноги фонариком, я бросился на голос.

На обрывающейся к берегу лесной опушке Клим прижимал к сосновому стволу Катю. Луч фонаря вырвал из темноты его перекошенное лицо и ее, бледное, искаженное. Отшвырнув фонарь в сторону, я кинулся на Клима.

Мы сцепились, повалились на землю и покатились по береговому склону к реке. Сходу вмазались в прикопанную в песок лодку. Отчаянно закричала Катя, а мы с Климом, вскочив на ноги, кинулись друг на друга. Он был сильнее, я пропустил удар в лицо, за ним другой, третий. Из рассеченной брови хлынула кровь и враз залила глаза. Не знаю, удалось ли мне хоть раз его достать, так или иначе, через минуту между нами вклинился Ринат, за ним Толик, и нас растащили в стороны.

Клим, матюгнувшись напоследок, ушел, а я, вырвавшись из рук Рината, пошагал по берегу прочь и продолжал идти, не обращая внимания на окрики оставшихся. Жутко болела голова, ныла зашибленная челюсть, а еще донимала злость на самого себя.

Какое твое дело, твердил во мне внутренний голос. Тоже мне, герой-любовник. Девчонка на тебя ни разу не посмотрела и ушла с ним сама, не силком ведь он ее тянул. И тут, откуда не возьмись, появляется мститель. Д’Артаньян хренов.

Я присел на влажный поваленный ствол и просидел так не менее часа. Затем, стиснув зубы от унижения и стыда, отправился обратно.

— Пришел, наконец, — приветствовал меня Ринат. Они вчетвером сидели вокруг костра. — Давай, присоединяйся, драчун. А второй где?

Клима у костра не было. Не явился он и под утро, и когда уже совсем рассвело. Толик с Ринатом отправились на поиски и обнаружили его в двухстах метрах от палаток. Клим был мертв.

Согласно судебной экспертизе, смерть наступила от проникающего удара острым колющим предметом в сердце. Этим предметом оказался мой нож, который и извлекли из тела. Нечего говорить, что на рукоятке обнаружились отпечатки моих пальцев. И не обнаружилось ничьих иных. Меня водворили в камеру следственного изолятора, где я и просидел до суда. А там… там, в зале, были со смесью презрения и жалости глядящий на меня Толик и с ужасом и отвращением — Катя. Так, по крайней мере, мне казалось со скамьи подсудимых.

1786, Игнат

Над Вижаем собрались толстопузые тучи, готовые вот-вот разродиться от водного бремени. Игнат глянул на небо, сплюнул. Он уже не помнил, сколько дней пробирался лесом, голодный, оборванный, со сбитыми ногами. Он почти забыл, зачем тащится к Переход-камню. Пожрать бы да выспаться в тепле…

О Переход-камне рассказала Игнату знахарка-вогулка из Конды. Лет пять назад по дороге в Невьянск молодого тогда мастерового скрутила лихоманка. Попутчики оставили Игната у знахарки и двинули дальше. Он же, выплыв из вязкого болезненного марева, лежал на лавке, пил горькие травяные отвары да вполуха слушал бесконечные вогульские сказы, на которые щедра оказалась старуха. Ничего не запомнил Игнат, одна только история о Переход-камне, на котором свою судьбу можно сбросить да новую взять, намертво вгрызлась в память. Тогда подумалось: грех это, грех и бесов искус — сменять судьбу, как шкуру змеиную. Теперь Игната не смущал такой грех: столько повисло на шее новых, своих, чужих, вольных да невольных.

Игнат Михайлов, демидовский мастеровой, смолоду был парень трезвый, даром, что не старовер. Нагляделся сызмала на отца, вот и не брал хмельного в рот больше чарки-другой по праздникам. Табачного зелья Игнат чурался, в драку зря не лез. Вот на работу молчаливый, буковатый мастеровой был и сноровист, и жаден.

У такого тихого да упертого парня завсегда сыщется думка заветная, придет время — она и явью обернется. Нашлась у Игната такая думка, как не найтись. Луша, дочь заводского мастера, лицом выдалась будто не в мать и не в отца, а в проезжего молодца. И невьянские, и пришлые парни столбенели, ее завидев. К такой девке с голым задом не посватаешься, но Игнат на заводе не штаны протирал. Набрался он духу и на святках отправил сваху к мастеру. И получил, получил согласие!

У Игната тогда в груди стиснулось, а потом закричать захотелось, на весь Невьянск. Он свахе рубль сверху дал, поблагодарил от души, но еще что-то нужно было сделать, так радость из него наружу рвалась. И Игнат зашел в кабак. Как зашел — помнил, как выпил первую чарку — помнил. А как выходил оттуда — не помнил. Очухался Игнат наутро в переулке за кабаком. Рядом с ним лежал окровавленный нож, а чуть поодаль — мертвый Митька Щелкунов. Околоточный долго не думал — чего тут думать. Заковали Игната в колодки да отправили в острог. Только дотуда он не добрался: ночью, когда колодников расковывали, выбрался из сарая, дал казаку по уху и рванул к Вижаю искать Переход-камень.

И вот теперь за спиной у Игната бежала холодная сивая вода, а перед ним торчала скала с дырой посередине, похожей на бабью… Игнат сглотнул и тряхнул головой. Была не была. Раз уж добрался, надо лезть в эту дыру, хоть бы даже на чертову сраку она походила. «От реки к лесу идти, от реки к лесу, или не возьмет и не даст», — бормотала старая вогулка. Он поднялся к скале и шагнул вперед. Вышел из каменного створа, огляделся. Ну как, все еще беглый колодник Игнашка Михайлов или уже нет?..

На мертвого Игнат наткнулся через полдня. Тот лежал, придавленный упавшей сосной, а по удивленному лицу споро ползли мелкие черные муравьи. Игнат опустился на колени и оглядел мертвеца. Заметил справный армяк, крепкие сапоги, небольшую суму за плечом, потом перевел взгляд на свое колодническое тряпье. Задыхаясь и поминутно оглядываясь, Игнат раздел мертвого донага. Потом скинул заскорузлые тряпки и выломал сук покрепче.

Беглый колодник Игнашка Михайлов остался лежать под сосной с разбитой в кровь башкой. К вогульской деревне вышел мещанин Яков Иванов. За несколько медяков — нашлись в суме — вогулы подрядились на лодке доставить его до Иркутска. Частоколом топорщились по берегам ели, вздымались каменными кулаками скалы. Когда река вывернула вбок, на берег будто выкатилась чудная скала с дырой посередке.

— Диво какое, — кивнул мещанин.

— Дурное место! — замахал руками вогул. — Нехорошо! Нельзя туда!

2003, Денис

Рината Имрекова я нашел через пять лет после выхода на свободу. Нашел в Казани, в занюханной автомастерской, где он был одновременно хозяином и слесарем.

Эти пять лет я отбатрачил на приписанном к Владивостокскому порту рыболовном траулере. Затем уволился, и меня списали на берег. Заработанных денег должно было хватить на поиски и расследование.

Ринат меня не узнал. И не мудрено: за пятнадцать лет, что мы не виделись, я сильно изменился. Из субтильного белобрысого юнца превратился в заматеревшего, битого жизнью здоровилу с обветренной рожей и намертво въевшейся в кулачищи грязью напополам с морской солью.

— Ты? — опешил Ринат, когда я представился. — А мне сказали, что ты… — Ринат осекся.

— Издох на зоне? — помог я.

— Да, Наташа говорила, что ты умер. Ей тоже кто-то сказал, не помню, кто.

— Вот как, Наташа? И где она сейчас?

Ринат насупился и замолчал.

— Она умерла, — сказал он наконец. — Погибла. Попала под машину пять лет назад.

— Понятно, — протянул я. — Мир праху.

За десять лет за решеткой я очерствел к смерти и, тем не менее, весть о том, что погибла Наташка, едва мне, по сути, знакомая, застала меня врасплох. Сам не знаю, почему.

— Ну, а как ты, Денис? — запоздало осведомился Ринат. — Как ты все эти годы?

— Потом расскажу, — не стал отвечать я. — Скажи, ты не поддерживаешь связи с Катей? Или… или с Анатолием.

— Зачем тебе они? — хмыкнул Ринат. — Оправдаться хочешь? Так ты уже вроде того. Искупил. И потом…

— Ответь, пожалуйста, на вопрос, — прервал я.

— Да пожалуйста, — Ринат снова хмыкнул. — С Анатолием связь поддерживать мне не по чину. Он высоко взлетел. А с Катей обмениваемся изредка открытками, на праздники. Она как бы при нем.

— При ком «при нем»? — вновь не понял я.

— Да при Кравцове. При Толике.

2003, Катя

Екатеринбург завалило снегом в конце ноября. Город барахтался под толстым одеялом, выпростав серые локти девятиэтажек. Я отвезла Сережу в гимназию и не спеша рулила на работу, механически глядя по сторонам. «Катин город», как называл его муж, выглядел сегодня уныло до чрезвычайности.

Строго говоря, салон красоты работой не назовешь — Толик купил его мне, чтобы не скучала. Позаботился. Заботливый, сволочь.

Пятнадцать лет назад я была ошарашена, попросту сбита с ног. Всё никак не укладывалось в голове, что из-за моей глупости один человек погиб, а второй попал в тюрьму. Зачем я тогда выбралась из палатки? Зачем пошла с Климом, обещавшим показать «такое, чего никогда не видела»? Почему не разбудила и не позвала с собой Наташку? Все это я и выложила Толику, рыдая и захлебываясь, после суда. До сих пор помню неказистое кооперативное кафе, где я елозила мокрыми рукавами по столику.

— Кать, перестань. Не виновата ты ни в чем, — погладил меня по голове Толик. Он записал мой номер телефона — чтобы присматривать — и стал появляться чаще и чаще…

Маме Толик сразу понравился.

— Видно, что основательный мальчик, не какой-нибудь дурачок. Будешь с ним как за каменной стеной, Катюша.

Я тогда ни о каких мальчиках не думала, зато была по-настоящему благодарна Толику — за то, что не дал сгинуть от вины и отчаяния. Через год он предложил пожениться.

— Мы друг другу подходим. Тебе со мной будет хорошо, обещаю.

Заканчивались восьмидесятые. Толик — единственный теперь сын секретаря обкома — крутился, открывал и закрывал кооперативы, оборачивал и приумножал. Через пару лет родился Сережа.

В салоне меня встретили с поднятыми бровями и любопытными глазами.

— Катеринапална! Там вас спрашивали, — махнула рукой в сторону коридора администратор Мариша.

— И кто спрашивал?

— Э-э… Мужчина, — как ни странно, объяснить подробнее Мариша не смогла.

Что ж, мужчина так мужчина. Посмотрим. Коридор вел в небольшую приемную, где на диване сидел…

— Здравствуй, Катя, — поднялся мне навстречу Денис.

Не отрывая взгляда, я неловко села на тот же диван.

Денис. Повзрослевший, битый и продубленный, поширевший в плечах, с первыми морщинками, не знающий, куда деть руки, неловкий — это был всё-таки Денис. Тот же мальчик, от которого звенело внутри… Потерянный навсегда за дальним поворотом.

— Пойдем в кабинет, — голос у меня куда-то делся, остался только сдавленный шепот.

Денис кивнул. Когда я открывала дверь, руки явственно тряслись. По привычке дошла до стола, села. Денис устроился напротив.

— Кофе хочешь?

— Нет, — Денис покачал головой, выдохнул. — Кать, ты… Как ты вообще живешь?

— Вот… Сам видишь…

Что я могла ему рассказать? Как тяну лямку рядом с чужим человеком, с которым обмениваюсь парой фраз в сутки? Как надеюсь каждый вечер, что Толик заночует у очередных блядей? Как ради Сережи молчу и не нарушаю конвенцию?

— Вижу, — кивнул Денис.

Я сейчас видела совсем другое. Отчетливо, как на экране, видела, что мы могли бы провести эти пятнадцать лет совсем иначе. Вместе. Рядом. Обида накатила резко, накатила и смешалась с горечью и старой злостью на себя.

— Почему так, Денис? Почему с нами так вышло? Ты… — я запнулась.

— Катя, ты веришь, что я убийца? — Денис протянул руку, будто дотронуться хотел, и остановился на полпути. Он говорил, а я смотрела на ладонь, лежащую на столе: потемневшую от загара и труда, с выступающими венами, на большом пальце шрамик, который был еще тогда… Наконец, накрыла ее своей ладонью.

Мы долго говорили. Сначала спотыкались, боялись неловко тронуть что-нибудь болезненное. Потом обвыклись друг с другом, освоились. Вспомнили лагерь и наш печальный поход. А потом договорились до того, что нужно побывать там еще раз — посмотреть на Золотые Ворота трезвым взглядом.

До Ивделя, а потом до Вижая добрались на моей машине. Оставили BMW в поселке, взяли там лыжи и двинулись к воротам. В середине дня мы были на месте. Арка высилась, прикрытая снегом, алмазно блестящая под солнцем. Вокруг было тихо — еще тише, чем летом — бело и сурово.

Мы обошли вокруг арки, потоптались в чахлом леске и ничего, конечно, не обнаружили. Встали спиной к реке и посмотрели друг на друга.

— И что нам тут делать, Кать?

— Попробуем пройти через них? — я указала на ворота.

— Ты не боишься, что можно исчезнуть?

— Я как раз не прочь исчезнуть…

Денис пошел первым. Он остановился на мгновение перед аркой и резко шагнул вперед. Я смотрела во все глаза — Денис показался с другой стороны камня. Как и много лет назад, он обернулся и помахал рукой. Я тоже подошла к воротам, сплюнула через левое плечо и ступила вперед.

1988, Денис

Я брел по лесной тропинке вслед за Катей и думал о том, какой я всё же дурак и мямля. Взять хотя бы эту идиотскую экспедицию: и как меня угораздило в ней участвовать?

«Из-за Кати», — услужливо подсказал внутренний голос. Ты отправился невесть куда и зачем, потому что пошла Катя. Внезапно меня охватило дурное предчувствие: вдруг ни с того ни с сего показалось, что поход закончится скверно. Я даже причину осознал: закончится скверно он потому, что пустился я в него не в первый раз.

Я остановился и замер. Причина показалась мне не менее нелепой, чем само предчувствие.

— Что встал? — спросил за спиной Толик.

— Да так, — я сделал вперед шаг, другой, и пришел в еще большее замешательство. Я внезапно понял, что за ближайшим березняком будет поляна, и на этой поляне непременно что-то произойдет. Нехорошее что-то.

— Эй! — звонко закричала откуда-то спереди Наташка. — Смотрите, какая прелесть!

Я заспешил на голос и через пару минут без особого удивления увидел поляну. Прелестью оказались два тополя, растущие из одного корня и похожие на распяленные пальцы. Удивительно, но я был уверен, что вижу эти тополя не впервые.

Когда стемнело, разожгли костер, уселись вокруг, и Клим по обыкновению принялся трепаться. Сейчас отпустит шутку про чукчей, вдруг понял я.

— Натуральные дикари. Взять хотя бы косорылых, — немедленно выдал Клим. — Манси, шманси, в общем, чукчей.

Сейчас будет ссора, осознал я.

— Еще раз скажешь про косоглазых, дам в морду, — медленно цедя слова, проговорил Ринат.

— Ты мне? — изумился Клим. — А ну, спробуй.

Я успел ухватить Рината за руку, но он вырвался и метнулся навстречу вскочившему на ноги Климу.

Толик вмешался через секунду после того, как я понял, что именно он не допустит драки. Так и произошло: ссора быстро утихла, а затем и превратилась в шутку.

За следующие несколько дней ощущение вторичности происходящего всё усиливалось. Я словно знал, что у здоровенного камня, похожего на лошадиную морду, я едва не подерусь с Ринатом. Как будто чувствовал, что на пути встретится охотничья изба, и в ней под дурацким предлогом перессорятся девочки. И всякий раз предвидел, что назревающий конфликт будет погашен Толиком. И всякий раз угадывал.

Когда мы добрались до убогого поселения со странным названием Вижай, ощущение стало походить на идефикс. Я предвидел чуть ли не каждое слово, едва ли не каждое движение остальных. Клим с Толиком сторговали на время две лодки у местного. В полном соответствии с моими предчувствиями местного под конец не устроила цена. Клим добавил еще.

— Катя, — решился я перед тем, как ступить в лодку. — Тебе не кажется…

— Что? — Катя вскинула на меня глаза.

— Что всё это с нами уже было, — выпалил я. — И скоро произойдет что-то плохое. Очень плохое.

— Денис, — Катя шагнула ко мне. — Тебе что, тоже мерещится?

— Эй вы, молодые-зеленые, — не дав Кате договорить, гаркнул над ухом Клим. — А ну, в лодку, живо!

Клим сиганул через борт, ловко уселся на банку и подал руку Кате. Меня пробрало ревностью напополам с неприязнью. Столкнув утлое суденышко в воду, я запрыгнул на корму.

До Ворот мы добрались за два часа. Я увидел их, едва лодка обогнула излучину. И, не удержавшись, выругался вслух. Каменная арка вросла в береговой склон и, несмотря на всю ее необычность и загадочность, я мог бы поклясться, что всё это уже видел.

Мы причалили к берегу и один за другим выбрались на сушу. Затем гуськом отправились к арке и обошли вокруг нее. Спустились к реке. Когда девчонки переглянулись, я уже знал, о чем спросит Клим.

— Кто здесь не ссыкло?

— Я, например! — выпалила Катя.

Она подскочила и взбежала к лесу. Через минуту Катя вышла из арки лицом к нам и победительно взглянула на Наташку.

Мы рано разошлись по палаткам, но сон ко мне не шел. Я лежал и прислушивался. Ветер, отдаленный плеск воды, шелест листьев, шорох спального мешка, шепот снаружи… Меня подбросило. Осветив фонариком лица спящих, я уже знал, кого не увижу. Клима не было. Я бросился на берег. К сосновому стволу прилипла нелепая сдвоенная фигура. Дернув Клима за шиворот, я размахнулся, но тут ко мне на грудь кинулась Катя.

— Денис, Денис, не трогай его, не надо! Пожалуйста!

Мне как холодной водой в лицо плеснули.

— Простите, что помешал тет-а-тету, — я аккуратно снял Катины руки с шеи и отстранился. — Уже ухожу.

— Да нет же, Денис! Это не то! Не то!.. — Катя прижала руки к горлу, будто сама себя душила.

Я развернулся и побрел в палатку. Придурок. Какой придурок… Спасать побежал, идиот. Да у них свидание там было. Амур, бонжур, тужур. Я рухнул поверх спальника и собирался дальше есть себя поедом, но вырубился моментально.

Утром Клима в палатке не было.

— Загулял наш герой-любовник, — мрачно бросил я.

Я ждал, когда же из леса покажется довольный, сытый Клим. Но он так и не появился. Толик с Ринатом нашли его на опушке леса, с перерезанным горлом. К стволу ближайшего дерева прицепился обрывок Катиного платья. Я протянул руку, чтобы снять клочок ткани, спрятать его от ветра, но тут колобком подкатился Толик и сказал:

— Стоп, Денис.

1940, Гаврош

Гаврош был не простой урка, а интеллигентный человек. Знал обхождение, понимал про антиквариат и хороший коньяк, умел слушать. На воле Гаврош красиво работал и красиво жил. Он даже погорел красиво — на бабе. Одна профессорская жена так втрескалась в Гавроша, что принялась искать его через легавых. Нашла, ах ты ж сука. Так и поехал Гаврош на севера.

В бараках «Ивдельлага» особенно красиво не жилось никому, даже честным ворам. Конечно, работали за них мужики с каэрами, конечно, с воли их худо-бедно грели, но скучно тут было — мать честная! Да и холодно. Гаврош мечтал, как выйдет отсюда, поехать в Сочи поправлять здоровье и материальное положение. Дни считал до того, как истечет его пятерочка. Дни тянулись медленно и муторно. Как-то раз, проходя по бараку, Гаврош услыхал:

— Другой человек выйдешь! Совсем другой!

Косоглазый мужичок втолковывал что-то сутулому каэру, а тот кивал, потрясая жидкой бороденкой.

— Совершенно верно, Дмитрий. В моих исследованиях как раз отражено влияние перехода на дальнейшие жизненные обстоятельства…

Гаврош остановился. Прислушался. А потом подсел на каэровские нары.

— Вы рассказываете поразительные вещи, товарищ…

— Коротков. Алексей Петрович. Статья пятьдесят восемь один.

— Оставьте, товарищ Коротков, — элегантно взмахнул рукой Гаврош. — Каэртэдэ у вас на лице написана.

Коротков невесело хмыкнул.

— Гавриленко Сергей Павлович, — представился Гаврош. — Так вы говорите, что у местных представителей коренных народов есть легенда о камне, меняющем судьбу человека?

— Я думаю, это не просто легенда, Сергей Павлович! — с жаром заявил Коротков. — Я историк, я проводил исследования. Сопоставлял архивы, старые записи, сам успел опубликовать несколько статей.

— И где же этот камень?

— Он находится неподалеку от лагеря. Вот Дмитрий, — каэр показал на мужичка, — там бывал.

— Нельзя туда идти! Нельзя! — замотал головой косоглазый.

Соблазнительная была мысль. Очень соблазнительная. Пройти через такой камушек, всё поменять, начать с чистого листа. Гаврош бы тогда… нет, в комиссары не пошел бы. Махнул бы в Париж, пока выпускали. А не понравилось — в Аргентину бы оттуда уехал. Там всегда тепло и народ простой, доверчивый. Гаврош зажмурился, будто жаркое солнце опалило ему глаза. Уходить надо с косоглазым. Он местный, все тропы знает, да и к камню приведет. «Неподалеку от лагеря» — это сколько? Нужна консерва?

Месяц Гаврош обхаживал косоглазого Митьку и в конце концов уломал. Тот согласился сделать ноги из лагеря и отвести Гавроша к нужному камню. Правда, поглядывал косоглазый хитро, будто недоговаривал чего. Ладно, с этим по пути разобраться успеется. Может, косоглазый тоже в Аргентину хочет.

Ночью Гаврош соскользнул со шконки, взял сверток с вещами и подобрался к Митькиным нарам. Протянул руку, и тут за нее кто-то ухватился.

— Сергей Павлович! — зашептал Коротков. — Я должен идти с вами.

Ах ты ж сука! Зато вопрос с консервой решился сам собой. В случае чего — будет. Втроем перелезли под колючкой, и Гаврош скомандовал Митьке:

— Веди нас к камню.

Митька помялся, затем повернулся и уверенно зашагал к лесу. Гаврош с Коротковым потрюхали за ним. Метель завывала вокруг, занося следы.

Через два дня каэр совсем стух. Он ковылял позади, падал через десяток шагов, поднимался на четвереньки и что-то шептал под нос. Затем вставал и, шатаясь, брел дальше. В конце концов Гаврош не выдержал.

— Долго еще до камня? — спросил он у Митьки.

— Ночь и день идти.

А, продержатся. Когда Коротков в очередной раз упал, Гаврош вернулся к нему.

— Сергей Павлович! Спасибо! — зашептал историк. — Я должен увидеть камень. Увидеть камень и умереть, — он зашлепал сухими губами.

— Это можно, — ответил Гаврош.

А потом присел и полоснул Короткова финкой по горлу. Тот всего раз дернулся, наверное, и не понял ничего. Не зря Гаврош был интеллигентный человек. Он слегка забросал труп снегом и пошел обратно к Митьке, который ждал неподалеку. Косоглазый ничего не сказал, сплюнул, повернулся и пошел дальше.

Следующим вечером перед ними показался берег реки. Сизое небо рвал красный кулак заката.

— Все. — остановился косоглазый. — Пришли.

— А камень где? — удивился Гаврош.

— Нельзя туда. Плохое место.

— Да насрать мне какое там место! Где камень?

Косоглазый махнул рукой вправо.

— Ищи. Всё равно не знаешь, как ходить.

Гаврош схватил его за грудки и тряхнул.

— Ах ты ж сука! Как еще ходить?

— Чтобы выйти другой. Я не скажу.

Гаврош подсек его ногой, уронил на снег, навалился сверху. Схватил за горло, придавил.

— Как надо ходить? Как ходить, мурло косоглазое?!

Митька хрипел и бился под ним. Внезапно Гаврош услышал отдаленный лай. Надавил сильнее.

— Как ходить?

Митька обмяк, а под ногой у Гавроша стало мокро. Обоссался косоглазый. Сдох. Гаврош вскочил, огляделся и кинулся бегом вправо. И увидел его! Камень стоял на границе леса и берега, и за круглым проходом светило солнце.

Лай приблизился. Гаврош метнулся вперед, к реке, к камню и услышал за спиной:

— Стой! Стрелять буду!

Всего себя Гаврош вложил в бег. Еще рывок! Он влетел в проход и выбежал к реке. Там Гавроша и догнала пуля. Он упал, перевернулся на спину и глянул вверх. В небе закатывалось красное аргентинское солнце.

2003, Денис

Я ищу. Почти половину жизни я ищу. Сначала я искал всё, что было кем-то и когда-то написано о том камне. С него всё началось. Если бы не история Толика, мы не рванули бы в экспедицию. Никто не прошел бы через камень. Клим остался бы жив. Катя не попала бы в тюрьму. А возможно… Ладно, это уже лишнее.

Я искал всё о камне. Закончив истфак, единственный со всего курса остался в аспирантуре. Написал диссертацию о легендах манси. Перелопатил тонны бумаги. Когда я нашел запись о побеге Алексея Короткова из лагеря, закончился Катин срок.

Все десять лет, каждые полгода я навещал ее. Идиот? Может быть. Я знал, с первого дня знал, что убить Клима она не могла. Хотя на суде Катя рассказала, что Клим пытался ее изнасиловать. Но почему тогда не позволила мне ударить Кравцова? Это Катя объяснить отказывалась, только раз обмолвилась: «Ты решишь, что я сумасшедшая». Это я-то, всю экспедицию страдавший от дежавю?

Итак, в девяносто восьмом я поехал встречать Катю. И обнаружил, что она вышла месяцем раньше — по амнистии. Ирония подобных решений всегда жутковата. Катя вышла и исчезла. Как сквозь землю провалилась. Я разыскивал ее пять лет и обнаружил, наконец, на кассе в занюханной «Пятерочке».

— Здравствуйте, — сказала она, скользя мимо меня взглядом. — Пакет ну…

— Здравствуй, Катя. Пакет не нужен. Нам нужно поговорить.

2003, Катя

Первым делом я испугалась. Да кто на моем месте не испугался бы? Специально сбежала от мужика пять лет тому, чтобы не напрягать его своими головняками, а он теперь стоит и заявляет, что поговорить надо. Нарисовался, не сотрешь. Он нормальный? Или псих?

Ладно, выглядел Денис вполне вменяемым, просто упрямым. Такому проще дать, поэтому я согласилась поговорить с ним. Хотя вспоминать историю с камнем и убийством Клима мне совсем не хотелось. Я сама ее обсосала до мелких косточек, всё думала, как же так вышло. А потом дошло: Толик, брат-акробат. Толик нас этой экспедицией соблазнил. Толик нас довел, следил, чтобы не перелаялись по дороге и не повернули назад. Толик остался единственным сыном большого человека. Он Клима и прирезал, некому больше. Понять я поняла, но молчала. К делу понимание не пришьешь, а доказательств никаких. Да еще это мутное ощущение, будто всё, что случилось в походе, с нами уже происходило. Только мне казалось, Денис вот-вот встрянет в какую-нибудь дрянь. Казалось-казалось, да и оказалось. Так что я бы лучше забыла это всё и жила дальше как сумею.

Еще пятнадцать лет назад я заметила, что Денис — парень основательный, но тогда я не поняла, насколько он упертый. А теперь, в гостях у него, поняла. Раскопал ведь всё про этот камень и совал мне распечатки одну за другой.

— Смотри, Катя. Вот выписки из разных этнографов. Вот статьи Алексея Короткова. Он много занимался камнем. Там всё написано. Манси верили, что этот камень дает проходящему через него новую судьбу, чужую.

— Чужую?

— Да. Он так и сработал. Ты ведь должна была прожить эти пятнадцать лет иначе.

— И как я их должна была прожить?

— Мы бы вернулись домой, в Томск. Потом… — Денис смутился. — Потом я нашел бы тебя. И начал бы за тобой ухаживать.

— А потом? — я внезапно охрипла.

— А потом у нас были бы дети. Мальчик и девочка.

— Ну нет. Мальчик и мальчик. Похожие на тебя.

Денис онемел и медленно снял очки. Кто меня за язык тянул? Ладно, на минутку я представила, что и как могло бы случиться дальше. А потом похлопала его по руке и сказала:

— Оденься.

Денис подобрался и вернул очки на нос.

— Очень интересно, как сложилась жизнь самого Короткова. В тридцатых он попал под большую чистку и оказался в «Ивдельлаге».

— Да ну?

— А потом сбежал из лагеря. Больше там никаких записей о нем нет. Обратно его не вернули, смерть тоже не зафиксировали. Думаю, он добрался до камня и прошел через него. И ушел с чужой судьбой. А свою оставил там, в камне.

Я откашлялась.

— Денис, вот ты человек образованный. Кандидат наук. И рассказываешь мне сейчас про обмен судьбами неизвестно с кем через дыру в камне?

— Да, Катя. Именно это я тебе и рассказываю.

Всё-таки он меня уболтал. На майских выходных мы поехали туда. До Ивделя автобусом, до Вижая раздолбанным уазиком, до камня на лодке. И вот он перед нами. Мы стоим на берегу и смотрим в проем. А оттуда на нас смотрит… Нечто.

— Ну как? — негромко спросил Денис.

Я пожала плечами.

— Понимаешь, там, на зоне, учишься как-то чувствовать опасность…

— Знаю, — Денис замер и поправился. — Представляю.

— И что-то в этом камне есть. Может, он и правда такой… судьбообменник.

— Помнишь сказку про ослиную шкуру?

— Что?

— Как принцесса надела ослиную шкуру и не могла ее снять, шкура приросла намертво.

— А-а… Помню.

— Катя, сейчас на тебе такая шкура. Чужая судьба. Судьба несправедливо обвиненного человека. Коротков даже срок получил такой же, как ты. Эту шкуру можно снять. Просто пройти через камень.

— И тогда она будет здесь висеть и ждать нового… носильщика?

— Можно предупредить людей. Опубликовать в интернете историю камня. Здесь щит поставить в конце концов.

— И всё равно найдется дурачок — или дурочка — который сюда полезет.

— Мы сделаем всё, чтобы их предупредить. Строители мостов несут ответственность за самоубийц?

— Нет, Денис. Но я туда не пойду.

— Почему?

— Вспомни сказку еще раз. У принцессы под ослиной шкурой всё-таки что-то было.

Мы ушли от камня, сели в лодку и не спеша поплыли к Вижаю. Денис греб, а я стянула ветровку и посмотрела на небо. Солнце пекло сегодня невероятно, как в Аргентине.

28.01.2024

Сообщение Ослиная шкура появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Утром я пришла за листовками, а Давид сказал:  

— Ривка, тебе надо уходить.  

— Что случилось?  

— Борю ночью забрали в гестапо. Сегодня-завтра тебя начнут искать.  

— Он же не предатель!  

— Ривка, опомнись. Он пацан. Четырнадцать, пятнадцать ему?  

— Шестнадцать лет.

— Всё одно. Сегодня ночью в лес уходит группа, и ты вместе с ней. Иди быстро к себе, тёплые вещи возьми, попрощ… В общем, возьми тёплое. И бегом сюда.  

Давид вспомнил, что прощаться мне уже не с кем. Брата расстреляли в Дроздовском лагере, в сорок первом. Маму с папой убили здесь, в гетто, тоже в сорок первом. Я тогда работала в самом Минске, на кожевенном заводе. Вышла утром, так радовалась — думала поменять мельхиоровые ложки на булку хлеба, договорилась с одной женщиной. Поменяла. Булку разрезала, спрятала в сапоги. Они резиновые, голенища широкие, туда ещё одна булка влезла бы, да не было. Поэтому я и возвращалась довольная, хоть и устала.  

А потом мы зашли в гетто и всё увидели.  

Я не помню, как вернулась в тот день домой. Помню, как сняла сапоги и вытряхнула хлеб на пол.  

В комнате, где мы ютились в прошлом году тремя семьями, был только старенький пан Бельский. Он в тридцать девятом перебрался с детьми и внуками из Польши, когда туда заявились фашисты. Думали, что к нам Гитлер не сунется, что в Советском Союзе безопасно. Сейчас внуков у пана Бельского не осталось. И детей не осталось, одна невестка.  

— Ты вернулась, Рива, деточка? — прокряхтел из своего угла пан Бельский.  

Разговаривали мы с ним на идише, потому что русского пан выучить за три года не успел, а я не знала польского.  

— Да. Ненадолго.  

Я вытянула края простыни из-под тюфяка и складывала на неё тёплые вещи. Не забыть сапоги.  

— Я вижу, деточка, что ты нас покидаешь, — снова прокряхтел пан Бельский.  

— Нет, что вы. Понесу менять вещи.  

Ни к чему пану Бельскому знать, куда я иду. Невестка у него дура дурой. Сболтнёт где не надо, что Ривка Файзман ушла в лес. А так — отправилась меняться и пропала.  

— Деточка, мои старые глаза ещё что-то видят. Ты ведь идёшь искать смерти.  

Я подошла к пану Бельскому и присела около его кресла. Старик протянул руку и погладил меня по голове.  

— Не говори ничего, Рива. Возьми лучше… Сейчас…  

Пан Бельский размотал цветастый шарф — ему и летом было холодно — и вытянул из-под рубашки тонкую цепочку, на которой висел тёмно-красный камень размером с лесной орех.  

— Да что вы, это вам самим пригодится, — отпрянула я.  

— Не пригодится, детка. Нам здесь уже ничего не пригодится. Надевай.  

Камень был тёплый.  

— Это не просто украшение, — сказал пан Бельский, сбросив с плеч шарф. — Когда рядом смертельная опасность, камень остывает. Слушай его, Рива. Обещаешь мне?  

Конечно, я пообещала. Спрятала камень под одежду, связала простыню узлом, обула сапоги и ушла.  

Когда стемнело, Давид отвёл меня в дом Фитерсонов на Шорной, как раз на границе гетто. Фитерсоны, все семеро, жили сейчас на кухне. Там же собрались трое парней, уходящих сегодня — Лёва, Берл и Миша. Линялой занавеской был отгорожен угол, откуда доносилось сопение и храп с присвистом.  

В час ночи Арон Фитерсон скатал домотканый половик, под которым открылся люк. Арон поднял крышку и сказал:  

— Симочка, пора.  

Сима, племянница Фитерсона, девчонка лет двенадцати на вид, ловко нырнула в люк. Мы спустились туда следом за ней. Впереди виднелась тёмная кишка подкопа. Когда мы выбрались за ограду гетто, Сима шепнула:  

— Идите за мной по одному.  

Она шмыгала по переулкам спящего Минска, мы шагали следом. Я уже перестала понимать, где нахожусь, когда Сима поскреблась в калитку небольшого дома. Открыл здоровенный мужик в ватнике.  

— Хто тут?  

— Мы, Николай Сергеич.  

— Ну, проходьте. Ты, Симка, в хату, а вы в сарае пока сховайтесь, — махнул рукой вправо мужик. Потом осмотрел нас придирчиво, — Совсем тощие у вас партизане пошли.  

Тощие. Зато мы живые. У нас, молодых, была работа и паёк — миска жидкого супа и кусок хлеба в день. А у скольких в гетто ни того, ни другого не было? У скольких к зиме закончились последние более-менее ценные вещи для обмена? Сколько тысяч человек в первую же зиму умерло от голода? А мы — просто тощие.  

Ранним утром мы улеглись на подводу, сверху Николай Сергеич набросал соломы, каких-то мешков и двинулся из города, к лесу. Я даже задремала, слушая поскрипывание колёс. Проснулась от крика:

— Стой!  

В груди у меня внезапно похолодело.  

— Куда едешь?  

— К сватье, в Рубцовку, — буркнул Николай Сергеич.  

— Что везёшь?  

— Мешки да солому.  

— Зачем?  

— В город перебираться будут, там жрать совсем нечего.  

Потом Николай Сергеич щёлкнул поводьями, и колёса снова заскрипели. Видимо, полицай молча махнул и пропустил нашу подводу. Холод из груди ушёл, как не было. Я снова задремала.  

Николай Сергеич высадил нас за деревней. Кроны берёз почти смыкались над дорогой.  

— Туда дуйте, хлопцы да дивчина, — указал наш проводник, хлестнул лошадку поводьями и вскоре скрылся за поворотом.  

А мы пошли в лес. Как же тихо там было! Партизанская застава — трое парней в латаных гимнастёрках — встретилась через несколько часов. К ночи мы добрались до отряда.  

— Кого ведёшь, Сашок? — крикнули сверху.  

— Пополнение из Минска!  

— К Воронову их тогда!  

В землянке нас ждал худой лупоглазый мужчина с крючковатым носом, похожий на ощипанную сову.  

— Здорово, хлопцы… и девчата. Я Воронов Иван Семёнович, командир партизанского отряда. Рассказывайте, кто такие, откуда, что умеете-можете.  

Лёва, Берл и Миша до войны были студентами, туристами-походниками. Умели стрелять и ориентироваться в лесу. Химик Миша умел делать взрывчатку. Командир кивал, слушая.  

— Ну а ты? — повернулся ко мне Воронов.  

— Файзман Рива Иосифовна. Член партии с сорокового. Учительница.  

— Делать что умеешь, учительница?  

— Занималась партийной работой, могу быть комиссаром, умею стрелять.  

Воронов хлопнул обеими руками по бёдрам и коротко хохотнул: 

— Ну ёшкина вошь, комиссарша явилась! К прачкам нашим пойдёшь.  

К прачкам! С грязными портянками воевать! Я потупилась и выдавила:  

— Как скажете.  

— Не «как скажете», а «есть», боец Фрайман.  

— Файзман, товарищ командир.  

Уже утром я поняла, чего стоит война прачек с грязными портянками. Носить воду, греть её котле, скрести бельё золой, отмывая пятна от пота, крови, гноя — тяжёлая работа. Но делать её кто-то должен. Так что моя обида на Воронова не то чтобы совсем прошла, но несколько потускнела. Руки у отрядных прачек, дебелой Светы и щупленькой Люси, были красные почти до локтей. А я к обеду натёрла первые волдыри.  

— Смотрите, девочки, Терехов идёт, — мечтательно вздохнула Люся.  

К командирской землянке шагал высокий, жилистый, светловолосый мужчина. В латаной форме, как и остальные, но более подтянутый.  

— А кто это? — поинтересовалась я.  

— Командир одной боевой группы, — ответила Света. — Из окруженцев.  

— Ужасно интересный, — добавила Люся.  

— Люська, не то тебе интересов мало? — хмыкнула Света.  

— Эти не такие, — повела плечами Люся и наклонилась к стирке.  

Дни в отряде текли однообразно, пока не поступил приказ сниматься и переходить на другое место. Четверо суток мы пробирались табором по лесу. Наконец вышли на поляну и начали обустраиваться. Мы уже откопали землянки, когда Сашок привёл из леса двоих.  

Один был постарше, седой и низкорослый. Второй высокий, черноволосый. Оба грязные как черти, оборванные и, даже издалека было видно, голодные. Незнакомцы стояли и с опаской глядели на Сашка.  

— Вы кто такие? Откуда?  

— Борисов, — донеслось до меня. — Борисов. Гетто.  

А потом незнакомцы продолжили, мешая идиш с русским. Гетто. Голод. Рвы. Расстрел. Дети, старики, беременные женщины, мужчины, девушки. Лицом вниз, как сардины. Шевелящаяся земля. Побег…  

Сашок переводил взгляд с одного пришлого на другого и, похоже, понимал не всё.  Я встала и подошла к ним.  

— Шолом алейхем.  

— Хоть кто-то нас здесь поймёт! — отозвался старший.  

— Мы живём в лесу, недалеко… — начал младший.  

— Если это можно назвать жизнью, Ицл! — перебил его старший.  

— Смотри, Палпетрович, как наша жидовочка со своими чешет!  

Я не заметила, как подошли Воронов с Тереховым, и сейчас обернулась к ним.  

— Иван Семёнович, разве не интернациональный у нас отряд? — удивлённо спросил Терехов. — Социалистическое братство народов?..  

Воронов слегка поморщился.  

— Братство, братство… переведи-ка нам, боец Фрайман, что твои братья говорят.  

— Они живут здесь, в лесу.  

— Сколько их там?  

— Нас сто двадцать восемь человек, — вставил старший.  

Воронов присвистнул.  

— Ёшкина вошь! Что ж они жрут там?  

— Чем вы питаетесь? — перевела я.  

— Тем, что найдём в лесу, выпросим или отберём в деревнях, — ответил младший.  

— Подножный корм и снабжение из деревень, — перевела я Воронову.  

Командир помрачнел.  

— Ладно, пойдём поглядим на их кагал. И ты с нами давай, Фрайман, переведёшь там.  

Я давно уже не плакала, но сегодня вечером чувствовала: не удержусь. Мешать соседкам не хотелось. Я отошла к краю лагеря и устроилась под сосной. Но покоя там не нашла.  

— Ты представь, ёшкина вошь! Представь только! — закричал неподалёку Воронов. Я замерла.  

— У них бабы там, старухи, ребятня. Пищат, верещат. Мужики в деревни ходят, жратву реквизируют. Когда их захотят найти — это вопрос короткого времени, Палпетрович. А когда после этого найдут — вообще не вопрос. Они нам мешают.  

* * *

Приказ по Белорусскому штабу партизанского движения  

Использовать разрыв в линии фронта противника, на стыке групп армий «Север» и «Центр» между населёнными пунктами Велиж и Усвяты (Витебские ворота) для перемещения партизанских формирований и организованных групп гражданского населения за линию фронта.  

* * *

Я ни разу не бывала в командирской землянке после первой встречи с Вороновым. Что мне там делать? Поэтому приказ «Ривка, иди к командиру!» произвёл в нашей прачечной фурор. Света ревниво нахмурилась, Люся начала строить предположения, а я просто молча встревожилась.  

В землянке меня ждали Воронов с Тереховым.  

— Ну что, боец Фрайман, хотела быть комиссаршей?  

Я кивнула.  

— Так будешь теперь, ёшкина вошь!  

— Как это?  

— Объявляю вам с капитаном Тереховым приказ. Вывести за линию фронта сто двадцать восемь мирных советских граждан. Ты, Палпетрович, назначаешься командиром этого отряда. А ты, боец Фрайман, комиссаром.  

Кажется, я поперхнулась.  

— Куда за линию фронта, Иван Семёнович? — спросил Терехов.  

— В Витебские ворота пройдёте.  

— Там только по прямой почти триста километров. А лесами все пятьсот наберётся.  

— По двадцать пять километров в день — и за три недели дойдёте. А обратно вдвоём, там за две недели доберётесь.  

— Они же не дойдут! — выпалила я.  

— Значит здесь, в лесу, от голода дойдут. Так лучше будет, ёшкина вошь? Ты же сама у них вчера была, боец Фрайман. Сама видела, как они живут.  

— Да как мы их вдвоём поведём? — возмутился Терехов.  

— Ещё троих сопровождающих могу вам выделить. Но не больше.  

Терехов открыл рот, и тут Воронов хлопнул ладонями по столу.  

— Приказ получен, приступайте к выполнению. Вернётесь — всех к наградам представлю.  

Мы вышли из землянки и переглянулись.  

— Ну что ж, товарищ комиссар, пойдёмте организовывать отряд, — невесело усмехнулся Терехов.  

В конце августа мы двинулись в путь. И если не в первый, то на второй день стало понятно: за три недели нам не дойти. Терехов выбил у Воронова две телеги припасов. Похоже, убедило командира только то, что с продуктами мы быстрее сможем убраться от партизанского лагеря подальше.  

Стройной колонны не получилось: люди шли семьями, по двое, трое, четверо. Маленьких детей несли в мешках. Да что детей — каждого нужно было нести в мешке. Одни отощали до остроты костей, другие опухли от голода. В лесу, там, где жили беглецы из Борисова, почти не осталось травы: её съели.  

Терехов распределил припасы на всех взрослых — сто пять человек — и строго-настрого приказал не жевать в пути, есть только на привалах. Он шёл первым. Я шагала в середине горе-колонны и по-комиссарски приглядывала за порядком. В сопровождающие Воронов выделил тех самых Лёву, Берла и Мишу, которые пришли со мной из Минска. Они шли последними.  

Через неделю закончилось всё продовольствие. А ещё закончилась партизанская зона, по которой мы вольготно шли днём, особо не скрываясь.  

— Пора в деревню, товарищ комиссар, — сказал Терехов и провёл пальцем по переносице, как будто поправил очки.  

Село Княжицы издалека казалось игрушечным: побеленные дома, ровные плетни, зелень садов. Мы с Тереховым вышли из леса и шагали через поле, изредка переговариваясь. Человеческое жильё манило меня как собаку.  

— Красиво тут, — сказал Терехов.  

Вдруг по груди разлился небывалый холод.  

— Стой, командир, — тихонько сказала я.  

— Что такое?  

— Стой. Давай присядем на всякий случай.  

Партизаны, даже самые интеллигентные, люди суеверные. Терехов сел в колосья вслед за мной. А я понять не могла: в чём дело, что за холод, почему…  

— Оп-па… — пробормотал Терехов.

Я обернулась. Послышался гул, а потом из-за поворота лихо вывернули два мотоцикла. Они подкатили к самому большому из виднеющихся домов. Мотоциклисты в касках по-хозяйски вошли во двор. Мы сидели в колосьях и наблюдали.  

— Как ты их услышала, Рива? — спросил Терехов.  

— Сама не поняла, как… — пожала я плечами.  

И в этот момент поняла. Вот что дал мне пан Бельский! Вот как остывает камень!  

Когда немцы уехали, мы зашли в село и выпросили немного продуктов. Немного для ста тридцати человек. В лесу Терехов долго изучал карту.  

— Выходим вечером. Двигаться теперь будем по ночам, соблюдая тишину! — объявил он отряду. Я перевела.  

— И как мы, по-вашему, сможем это сделать? — возмутился пожилой Минкин, тот самый, который приходил в партизанский лагерь. — Думаете, у нас есть специальные ночные очки?  

— Знаете что, товарищ Минкин? У немцев тоже ночных очков нет. Зато дневных автоматов… много, — кое-как сдержалась я.  

Конечно, полной тишины не получилось. Люди молчали, но кто-то шумно дышал, у кого-то хрипело в груди, кто-то постанывал. Мы медленно шли вслед за Тереховым — еврейские старики, дети, мужчины, женщины. Одна за другой мелькали между деревьями фигуры. Шаг за шагом мы пробирались к Витебским воротам, но они были ещё так далеко.  

На пятую ночь Минкин провалился в яму, глубоко расцарапал ногу и захромал. Лёва числился у нас фельдшером: как-никак, три курса мединститута за плечами. Он наложил Минкину повязку, но это не особо помогло. Нога распухла и сочилась гноем. Терехов сумрачно выслушал Лёвин доклад.

— Такие раны можно лечить жжёным сахаром. Но у нас его нет, — пожал Лёва плечами.  

Утром Терехов отправился в деревню, взяв с собой Берла и Мишу с винтовками. Они принесли пять мешков продуктов и стакан сахара.  

Лёва собственноручно растопил его в котелке.  

— Это зверство! — кричал распластанный на поляне Минкин, которого держали сразу четверо. — Я буду жаловаться!  

— Как доживёте, так жалуйтесь на здоровье, — запихнул ему в рот платок Лёва. А потом вылил кипящий сахар на рану.  

Ночью Минкин присвистывал от боли, однако шёл. Через несколько дней нога совсем зажила. Правда, к этому времени снова закончилась еда. Сутки мы пробирались по лесу голодными. Даже грибов не было. Терехов с Мишей и Берлом пошли в очередную деревню. Вернулись они быстро и с пустыми руками.  

— Уходим отсюда. Соблюдаем тишину, — негромко сказал Терехов. — Немцы в лесу.  

Люди встали, закинули на плечи грязные узлы, усадили детей в мешки. Все молчали. Терехов махнул, и мы двинулись за ним. Тихо было, только под ногами шуршали листья.  

Впереди меня захныкал ребёнок.  

— Уймите его, Софа, — донёсся сердитый шёпот.  

Легко сказать: уймите голодного ребёнка в лесу, на ходу! Я слышала, как Софа Вайсберг тихонько бормочет колыбельную. Хныканье продолжалось.  

— Софа, ваш сын всех нас погубит! — снова зашептали из колонны.  

И это тоже была правда. Детский плач не похож на другие лесные звуки. Услышат его — и всех нас найдут. И всех перестреляют.  

Ребёнок не умолкал. Я увидела, как Вайсберги вышли из колонны и переговариваются, тихо, но отчаянно. Софа протягивала мальчика мужу, сапожнику Хаиму.  

— Не могу, Софа! Не могу!  

Я тоже вышла из колонны.  

— Вы что, Вайсберг, сына понести не можете?  

Хаим оглянулся, оскалившись.  

— Не понести, Рива Иосифовна! Здесь оставить!  

Меня прошибло стыдом и потом. Мы стояли, глядя друг на друга, когда подошёл Терехов.  

— Что у вас тут?  

— Плачет…  

— Давайте сюда, — буднично сказал Терехов.  

Вайсберги с ужасом посмотрели на меня, потом на командира, и протянули сына. Терехов взял мальчика одной рукой, пристроил его голову себе на плечо и молча зашагал к началу колонны. Ребёнок замолчал.  

Не помню, сколько мы ещё шли, не помню. Однажды в лесу стало шумно. Миша, он был самый шустрый, ушёл на разведку. Прибежал бледный.  

— Там полицаи. Идут цепью, прочёсывают лес.  

Терехов сел, привалился спиной к дереву, выдернул карту из планшета. Провёл пальцем по переносице.  

Я тоже села. Ноги перестали держать. Посмотрела вправо и увидела… Я сама не поняла, что вижу и как. Как в кино — но мы же в лесу! Терехов лежал, уткнувшись в землю, залитый кровью. Я шла впереди колонны, оборачивалась и кричала на них. Люди вязли в болоте, падали и не поднимались. Наконец всех, и меня тоже, посекли очередью.  

Я потрясла головой, зажмурилась, открыла глаза. И «кино» началось снова. Теперь во главе колонны шёл Терехов, один. Он тоже оборачивался и кричал. Люди молча брели следом. Сначала по лесу, потом по деревенской улице. Потом все сгрудились на площади. Минкин сел прямо на землю и захохотал.  

Я посидела ещё немного, поднялась и на тяжёлых ногах пошла к Терехову:

— Нужно оставить группу прикрывать отход.  

— Знаю, — он убрал карту в планшет и с усилием встал. — Лёва, Миша и Берл.  

— И я тоже.  

— Рива?..  

— Если я пойду, то в дороге не помогу им ничем. А если останусь, то хоть что-то сделаю.  

Терехов перекосился, как будто зуб болел, а потом кивнул. Командир, кадровый военный, сам всё понимает. Так уж нам сложилось.  

— Товарищ командир!  

Терехов обернулся. Я вытянула из-за ворота камень, сняла цепочку.  

— Паша… Ты надень это на себя, пожалуйста. Когда будет опасно, он похолодеет.  

Терехов взял талисман одной рукой, а второй притянул меня к себе. Не знаю, сколько мы так простояли. Затрещали выстрелы.  

— Идите, — сказала я.  

И они ушли. А мы вчетвером залегли в маленьком овражке, больше похожем на канаву.  

За деревьями показались первые фигуры в сером. Краем глаза я увидела, как целится Берл. Один упал! Второй! Третий! Отдача била в плечо, и больше я ничего не чувствовала. Серые прибывали, мы стреляли и стреляли в них. Не сразу я заметила, что слева стало тихо. Лёва лежал на боку, открыв рот, а на виске у него была раздавлена клюква. Я подтянула к себе его винтовку. Серых вокруг стало больше. Мы переглянулись.  

— Шма, Исраэль! Адонай Элогейну, Адонай эхад… — начал молитву Берл.  

Он успел закончить. А потом вскочил Миша.  

— Хер вам! Ам Исраэль хай! — заорал он и швырнул гранату.

* * *

Вечером двадцать четвёртого сентября в деревню Пудоть вошли сто двадцать девять оборванных незнакомцев. Шаркая ногами, они дотащились до площади и сгрудились у дома культуры. Некоторые сели там же, где стояли. Один, в драной красноармейской форме, сказал что-то остальным и направился к партизанскому штабу.  

— Докладывайте! — скомандовал румяный майор с цепкими глазами.  

— Капитан Терехов, семьдесят восьмой партизанский отряд имени Ленина.  

Майор взглянул на карту, поднял брови.  

— Как же вы здесь, если можно так сказать, оказались?  

— Вывел по заданию командования группу мирных советских граждан.  

— Коммунисты? Партактив?  

Терехов мотнул головой.  

— Что же это за граждане такие особенные, если можно так сказать?  

— Беженцы из гетто. Дети, женщины. Старики.  

Майор снова поднял брови.  

— Хорошо, давайте документы.  

Терехов полез в планшет и почувствовал, как за пальцы что-то зацепилось. Вместе с приказом он вытащил наружу цепочку с камешком, которые остались от Ривы.  

— Интересная какая у вас вещица, — протянул майор.  

— Это комиссара отряда. — Терехов прокашлялся. — Она погибла.  

— Так-так. Посмотреть можно?  

Терехов подвинул украшение через стол. Майор взял камень и принялся разглядывать на свет.  

— Что ещё у них взял? — не поворачиваясь к Терехову, спросил он.  

— У кого — «у них»?  

— У евреев. У беженцев твоих.  

Горло у Терехова перехватило.  

— Я их не за плату сюда вёл.  

Майор повернулся, положил камень с цепочкой на стол и прищурился одним глазом.  

— Ладно, ладно, не за плату. А отблагодарили чем?  

* * *

Справка начальнику разведотдела БШПД подполковнику Н. Скрыннику.  

20 августа 1942 г. на основании приказа командования 78 партизанского отряда имени В. И. Ленина П. П. Терехову было поручено вывести за линию фронта в тыл СССР 128 человек мирного населения. От зам. нач. 2-го отдела т. Ященко поступило сообщение о том, что в пути следования П. П. Терехов собрал от сопровождаемых гражданских лиц большое количество золотых и серебряных вещей. Собранные ценности по прибытии на территорию СССР П. П. Терехов никому не сдал.  

Н. А. Косый. 

* * *

Солнце иерусалимское палило нещадно. На горе Памяти оно всегда жжёт огнём. В Саду Праведников собралось несколько десятков человек. Плотный мужчина сорока с небольшим лет опирался на лопату.

— Копай, Натанчик, — предложила ему пожилая женщина.

— Софа, куда вы торопитесь? Нужно сказать речь, — возразил усохший, как щепка, старик.

— Ицл, какие речи говорить про Павла Петровича, если мы здесь? А могли бы лежать в лесу.

— Был бы сам капитан тут… — донеслось из круга.

— Капитана убило в Берлине прямо у меня на глазах, — махнул рукой Ицл. — Я его узнал, хотел подойти, но снайпер успел раньше. Попал прямо в голову.

— Да я с ним в одной очереди на реабилитацию стоял! — выкрикнул другой старик. — И голова была у Палпетровича целая, не считая зубов. Вот их совсем не осталось.

— Ну что вы такое говорите? Помните Сёму Когана? Он в пятьдесят восьмом году в Твери делал нашему капитану две пломбы в собственных зубах. И всё мне в письме написал.

— Копай, Натанчик, сынок, — снова предложила Софа.

Комья рыжей иерусалимской земли полетели из-под лопаты. Получилась ямка, в неё налили воды, поставили тонкий саженец и опять присыпали землёй. Рядом воткнули табличку с надписью «Терехов Павел Петрович — праведник мира».

— А помните девочку, которая с нами шла? Комиссара? — спросил кто-то из круга.

— Девочку помню. Только как её звали?..

— Рива. Рива Иосифовна.

— А фамилия?

— Боря, вы много фамилий помните через сорок лет? Хотя бы своих соседей?

— Файзман, — отозвался Ицл. — Файзман, это точно.

Надо же — они помнят. А ведь я могла стереться из людской памяти ещё тогда, там… Там в лесу, когда Миша швырнул гранату, на какое-то время стало очень тихо. Я подумала, что вот мы и умерли, но тут грохнул взрыв, а потом затараторил пулемёт. Берл сложился пополам и упал. Опрокинулся на спину Миша. Меня сильно ударило в грудь и потащило наверх, высоко, так высоко, что я увидела, как скрывается в лесу последний человек из колонны.

17.10.2023

Сообщение Моисей появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.