«Дети в гараже моего папы» Анастасии Максимовой — книга, во время чтения которой возникает много вопросов. От очевидных сюжетных пересечений с «Кислородом» Саши Наспини до непонимания, почему в центре повествования — переживания только одного героя, когда ключевое событие произведения влияет на жизнь многих персонажей. Но в конце романа этих вопросов не остаётся: автор предлагает нам увидеть происходящее с нескольких сторон.

Егору шестнадцать лет. Он главный герой романа Анастасии Максимовой, и он узнаёт, что его отец — убийца и педофил. Как Лука, герой романа Саши Наспини «Кислород», узнаёт, что его отец — маньяк. И Егор, и Лука — жертвы происходящего, несмотря на то что они не подвергались тем ужасам, что жертвы преступления. Лука хочет знать, как сложилась судьба узницы его отца — и он следит за ней. Случай Егора более трагичен: Тани Галушкиной, которую изнасиловал отец Егора, в живых не осталось. Пусть и далеко не сразу, но главный герой романа «Дети в гараже моего папы» тоже начинает собирать информацию о жертвах преступления и их родных. Несмотря на подобные сюжетные пересечения, идейное содержание романов различается.

В «Кислороде» Саши Наспини утверждается мысль о том, что преступление маньяка масштабнее, чем кажется на первый взгляд. Оно разрушает жизнь не только того человека, против кого направлено, но и всего его окружения — семьи и друзей, а также становится клеймом на близких преступника. Герои «Кислорода», для которых после страшных событий остановилось время, учатся жить заново. Каждый по-своему.

«Дети в гараже моего папы» Анастасии Максимовой — роман о взрослении и замкнутости человека на самом себе и своём состоянии из-за обрушившейся на семью беды.

После ареста отца Егор остаётся с матерью, а ещё к ним периодически приезжает его старшая сестра, чтобы посильно помочь родным. Что чувствуют люди, которые его окружают? Мать беспросветно курит, сестра перестаёт есть. Егор поначалу хочет проявить к ним внимание, но останавливается. Такое происходит в случае с матерью: «Свет на кухне так и горел всю ночь. Несколько раз Егор порывался встать и проверить маму, но так и не решился. Он не знал, о чем с ней говорить». Или его останавливают, как в ситуации со сестрой: «Как ты вывозишь? Только честно, Лен? У тебя что, никто ничего не спрашивает? Или ты не думаешь: а почему папа? <…> А я не вывожу, ответила она. С чего ты вообще взял, что я вывожу? Я просто все время что-то делаю, не останавливаюсь», «Тебе делать нечего, надо докопаться до меня? <…> ко мне в душу не лезь, пожалуйста».

Примечательно, что мы видим других героев глазами Егора и узнаём, к каким выводам он приходит по поводу них. В связи с чем возникает вопрос о режиме повествования в произведении. В романе «Дети в гараже моего папы» повествование идёт от лица всезнающего рассказчика, которому известно, что происходит с каждым персонажем. При этом бо́льшую часть книги нам приходится довольствоваться лишь точкой зрения главного героя. Почему бы тогда не рассказать эту историю от первого лица? Ответ, из которого следует, что сам Егор не может быть надёжным рассказчиком, находим в тексте: «Он плохо рассказывал — не в смысле сейчас, а в смысле всегда плохо рассказывал, в школе писал самые отвратительные изложения: вечно сбивался, не мог отличить важное от неважного». Но ощущение, что такого ответа недостаточно, по-прежнему остаётся.

Страшные события не сплотили семью Егора, а наоборот — разобщили: «Без папы семья развалилась, все друг от друга отделились: отсырел клей, который их соединял, или контакты отошли». Затем от Егора отвернулись его друзья и одноклассники: «Егору отвели странную роль — сумасшедшего бомжа в вагоне метро. Все сидят и делают вид, что вот этого мужика, который спускает штаны и матерится, не существует», «В столовке за его столик подсел Стас и сказал, что дела плохи, Егора намерены выдавить. Типа либо Каргаев один свалит, либо полкласса». Даже его девушка Эля придерживается противоположных взглядов. «Ну, меня бы на твоем месте волновала жертва», — говорит она, но Егор не может её понять: «При чем тут семья Тани, когда это его семья разрушена?» Таким образом, Егор остаётся с бедой и со своим восприятием беды наедине, подобно тому, как «он остался наедине с измазанной дерьмом дверью».

Помимо того, что в романе Анастасии Максимовой «Дети в гараже моего папы» мы часто встречаем бытовые образы и детали (Например: «Тела всплывших пельменей надорвались, показалась серая внутренность. Белесая кожа подрагивала. Он взял плоскую поварешку с дырками и глубокую миску (пять минут назад помыл — прям жалко!) и выловил пельмени»), в нём много гиперреалистичных описаний: «Что-то вспухало в Егоре, раздвигало внутренности, заполняло полости, как будто внутри надувался воздушный шар <…> Все тело было наполнено песком, тяжелое, малоподвижное, тикающее каждой клеткой. Хотелось разрядиться. Егор пошел на кухню, схватил нож, поводил по рукам — ничего <…> Достал спички, зажег и затушил о запястье сразу несколько там, где кожа тонкая. Одна, две, три — полегчало». С одной стороны, такие подробности заставляют нас содрогнуться, а с другой — мы всё сильнее верим в происходящее с главным героем.

Описание первых нескольких недель после ареста отца Егора занимает бо́льшую часть романа. Мы узнаём о том, что Егор чувствует на протяжении каждых прожитых суток. В главах обозначено время. Такой ритм повествования становится привычным. Складывается впечатление, будто мы попадаем в мир, где герой учится жить с последствиями произошедшего. У читателя, который пережил что-либо тяжёлое (необязательно то же, что и Егор), появляется надежда увидеть, как другой человек, герой романа, живёт с болью и как через неё проходит. Надежда оказывается ложной: ритм повествования вмиг меняется. В главах по-прежнему обозначено время, но дистанция между последующими событиями увеличивается. Их разделяет не ночь — год, а затем и десятилетие. Это наводит на мысли о том, что в романе Анастасии Максимовой не только рассказывается о переживаниях человеком последствий страшных событий, но и раскрываются другие смыслы.

Егору шестнадцать лет, пусть и по паспорту лет на десять больше. За это время он сменил имя и два города, а затем и направился в третий. Его физические перемещения наводят на мысль о том, что прежде всего он хочет убежать от себя. От самого себя, который единственный из всей семьи за это время не успокоился: «У всех отболело. Мама продолжала упрямо верить в невиновность отца <…> Ленка — та отрезала и выбросила <…> Только с ним самим было что-то не так».

Несмотря на то, что Егор «давно живет в Москве, что у него нормальная работа, новая фамилия и ничто не связывает его с “сибирским Гейси”, все равно каждое утро после того приема у психотерапевта он начинал с фантомного ковра из прошлого, который медленно опускался на него». Егор так и остался в том дне, когда узнал, что он — сын убийцы и педофила.

Когда арестовали отца, мир главного героя «сыпался так быстро, что Егор не успевал найти место, куда поставить ногу». Он долгое время не мог поверить в произошедшее: «Может, это не о нем? Дебильная мысль, что папу перепутали с кем-то из соседей, засела в голове». А затем «поймал себя на том, что думает о нем так, будто он уже умер». Когда он перестаёт отрицать виновность отца, его отношение к нему меняется: ««Убил»-то в этой истории не самое страшное. Как продолжать любить человека, который трахает детей, а потом убивает их и прячет тела в лесу?».

Со временем он всё же дистанцируется от отца. Это проявляется не только на сюжетном уровне, но и в том, как он Егор его называет, когда думает о нём. В одни моменты он — папа: «Папа был нормальным! Не без закидонов, но нормальным», в другие — отец: «отец мог быть убийцей», в третьи — Каргаев: «Мама вот убедила себя, что Каргаев — безвинно осужденный мученик».

Егору важно не быть похожим на своего отца: «Просто у него было правило: не оставаться с детьми наедине и не прикасаться к ним. Никогда. Егор не знал, в какой момент отца переклинило и что такое сломалось у него в голове, что заставило его насиловать и убивать детей». Каждый раз он приходит в ужас, когда узнаёт в себе его черты: «Это было омерзительно до тошноты, но Егор никак не мог прекратить. Им владела нехорошая одержимость, возможно родственная той, которая охватывала Каргаева <…> Иногда Егор пугался того, что жило у него в голове». А в голове у него жил его отец — о чём мы узнаём только в конце романа: «Михаил Каргаев обитал внутри него».

Егору шестнадцать лет — почему именно он стал главным героем? Если «Дети в гараже моего папы» Анастасии Максимовой — роман о взрослении, то какие уроки получает Егор?

Уроков несколько, и о них в романе сказано напрямую: «Вот так, значит, только когда приходят за тобой или твоими родными, ты обращаешь внимание на ужас и несправедливость», «Что я могу сделать, чтобы скинуть это с себя? Чтобы перестать уже себя грызть? <…> Ты неправильно задаешь вопрос, Егор. Надо так: «Что я могу сделать, чтобы это больше никогда не повторилось»?»

Всё начинается с ареста отца Егора — благодаря этой ситуации и её последствиям автор романа не только говорит о времени и о взаимоотношениях героев, но и затрагивает сразу несколько универсальных тем. От мысли о том, что Егор «никогда не выбирал себе отца», до вопросов о предательстве и потере. Егор в силу возраста и так подвержен одиночеству, но произошедшее его только усиливает. Сложно не проникнуться сочувствием к главному герою и не начать сопереживать ему. Однако неприятное подозрение, что Егора в романе слишком много не оставляет.

Ближе к концу романа Егор на время возвращается в родной город и его круг общения расширяется. Всё больше рассказывая разным людям о том, что его беспокоит в течение десяти лет, он получает практически одну и ту же обратную связь. «Соберись уже как-то сам, Егор, идиотская идея перекладывать на всех вокруг ответственность за свою жизнь», — говорит Егору человек, потерявший своего брата от рук его отца. «Мы когда встречались, я все никак не могла понять, что не так: ты вроде эмпатичный и всегда спрашивал у меня, как дела, но все разговоры все равно сводились к твоим проблемам», — говорит ему Эля, спустя десять лет разлуки.

Возникает следующий вопрос: нам в очередной раз, но уже на новом витке спирали, рассказывают о том, что весь мир против Егора, или предлагают отказаться от сострадания к герою, которого мы жалели во время чтения, и посмотреть на события с другого ракурса? Может ли читатель одновременно придерживаться двух противоположных позиций? Может, если окажется над сюжетной ситуацией. А это не так-то легко, ведь сама ситуация актуальна для современных реалий и глубоко социальна. Выбрать одну из точек зрения проще: «Каждый сам решает, в какую иллюзию упасть» — эта цитата из произведения применима и к читательскому восприятию. Вероятно, режим повествования от третьего лица в романе выбран и потому, что автор нам даёт возможность взглянуть на произошедшее в произведении издалека.

С какой бы позиции мы ни смотрели на события романа, одно остаётся неизменным и не озвученным напрямую. В произведении немного сказано о других людях. Однако только благодаря их словам (нравятся они Егору и нам или нет — неважно). Мысль героя, а вместе с тем и мысль читателя получает новое направление — главному герою, получившему из-за страшных обстоятельств право страдать, предлагают взять ответственность за свою жизнь и свои чувства. Замкнутый на себе Егор без взгляда других людей до этой мысли бы не дошёл.

В конце романа Егор дотрагивается до ребёнка: «Она показала глазами на сползший с ноги ребенка носок. Егор поправил». А ещё нам сообщают о том, что Егор больше не бежит: «Но у Егора есть правило: он больше не бежит» — эта фраза рифмуется со словами о прежнем правиле главного героя относительно детей.

Все сюжетные линии, в том числе и вероятное досрочное освобождение отца сводятся к тому, что Егор — на пороге нового периода жизни. Но финал романа остаётся открытым — вместо будущего нам предлагают надежду на него. Сбудется ли она и сможет ли так быстро повзрослеть Егор лишь после нескольких разговоров с людьми из прошлого? На этот вопрос ответит читатель себе сам в зависимости от того, с какой позиции смотрел на происходящее в романе «Дети в гараже моего папы» Анастасии Максимовой.

22.01.2025

Сообщение Замкнутость на самом себе беспощадна появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Прочитав аннотацию романа Саши Наспини «Кислород», мы узнаём о похищении Лауры (её четырнадцать лет держали взаперти), а также о том, что обвиняют в этом профессора Карло Мария Балестри, у которого остался сын Лука. Логично предположить, что нас ждёт история о расследовании преступления и о взаимоотношениях маньяка и его жертвы. Однако уже в начале первой главы нам становится известно, кто виноват в случившемся, а познакомившись с книгой полностью, мы понимаем, что жизни Лауры в контейнере посвящена лишь одна глава.

Обращает на себя внимание режим повествования. Если перед нами история, где право голоса получают сразу несколько персонажей, закрадывается мысль о том, что ситуация в романе настолько неоднозначная, что одного рассказчика недостаточно. А значит, нам предложат взглянуть на неё с разных ракурсов. Отчасти это так. Ведь жертвой маньяка оказывается не только Лаура. Так или иначе пострадало всё ее ближайшее окружение. Вспоминаются слова одного из персонажей: «Я появился на свет благодаря пересечению множества дорог». Похищение Лауры тоже точка пересечения нескольких судеб. Однако герои рассказывают не о том, что случилось, а о том, что происходило дальше.

«Кислород» Саши Наспини — история о людях, в жизни которых из-за страшного события остановилось время. Есть ли у этих людей будущее?

Интересно, что этот вопрос раскрывается в романе на трёх уровнях. Во-первых, из содержания романа следует, что Карло Мария Балестри задерживают на глазах у его сына. Лука фактически является продолжением своего отца. Но после произошедших событий он совсем не хочет быть на него похожим. «Человек, который породил меня и которого я знал всю жизнь, принадлежит прошлому», — говорит Лука. И это для него не меньший удар, чем осознание того, что его отец — «монстр с побережья». Если Карло Мария Балестри, образ которого изначально устремлён в прошлое (ведь даже научные интересы профессора сводятся к изучению истории всех вещей и явлений), условно выходит из игры, его сыну необходимо строить будущее. И это ему дается нелегко: «Я не делаю ничего плохого. Я воображаю себя ангелом-хранителем девушки, которую мой отец держал в заточении, потому что это помогает мне выжить».

Во-вторых, вопрос о будущем персонажей решается на уровне формы. Кто эти люди, от лица которых идёт повествование? Сын маньяка, Лаура, мать Лауры… Иными словами, это жертвы произошедшего. Права голоса лишён только профессор. Это наводит на мысль, что рассказчиками становятся только те герои, у которых есть будущее. Как они себя в нём осознают? — это уже другой вопрос. Но каждый из них продолжает жить и учится это делать заново.

Несмотря на то, что мы не слышим го́лоса похитителя, в нашем воображении воссоздаётся его образ. Так происходит благодаря тому, что сын профессора Лука рассказывает, каким был его отец до ареста. Не раз в романе подчеркивается, что Карло Мария Балестри — профессор антропологии, преподаватель в университете и известный ученый. А значит, похищение девочки получает статус не только преступления, но и страшного эксперимента.

Кроме того, в главе о жизни Лауры в контейнере повествование идёт от третьего лица, а не от лица самой Лауры. Чем это мотивировано? Вероятно, в этой ситуации писатель выбирает такой режим повествования в том числе и затем, чтобы показать поведение похитителя с нейтральной стороны. Штрихами к его портрету становятся высказывания персонажей из других глав. В главе, где рассказчиком является мать Лауры, читаем следующее: «Он выбирал девочек, чьи отец и мать не имели родных и друзей, а по уровню достатка располагались по середине между средним и бедным классом», потому что «люди с ограниченными средствами — слабые противники».

А что мы узнаём о героях, которые сами рассказывают о своей жизни? Существование Луки сводится к тому, что он либо выслеживает Лауру, либо пытается проанализировать своё прошлое. Так он, будучи физически на свободе, оказывается в плену у прошлого. Перед Лаурой же, которая четырнадцать лет провела в ошейнике, в четырёх стенах и без доступа к внешнему миру, открыто информационное пространство. Она читает и пишет статьи на разных языках, пользуется интернетом: «Лаура — свидетель всемирной революции. Она наблюдает за ней будто из ямы в центре земли». Это приводит к тому, что Лаура становится для профессора источником информации: «…если она остановится, остановится и он, и отсюда вопрос: кто кого держит в клетке?»

Подобная мысль звучит и в главе, где слово берёт мать Лауры и делится своими чувствами о возвращении дочери: «Лауру вызволили из клетки, но она заперла в клетку нас». Дело в том, что после похищения Лауры мир её матери полностью рассыпается, и она собирает его заново. Когда Лаура возвращается, в жизни её матери вновь всё меняется — образ будущего, которое она возводила у себя перед глазами, разрушается: «…мое прошлое постучало в дверь и растоптало все наши надежды».

Рассказчиком в главе «Куклы» становится подруга Лауры. Но она не произносит своего монолога. Мы слышим её разговор с мужем, который убеждает её отказаться от проблем прошлого: «…хватит этих причуд <…> завтра пойдем к специалисту». Она на каждую его реплику отвечает: «ладно», даже в те моменты, когда с ним внутренне не согласна. Получается, что, с одной стороны, её не отпускает прошлое — она постоянно ощущает присутствие своей подруги — а с другой стороны, она ведёт себя как жертва рядом с человеком, который прокладывает перед ней дорогу в будущее.

Следовательно, будущее формально есть у героев, которым дано право рассказать свою историю: они на свободе, их жизнь после произошедшего продолжается. Однако они себя в этой жизни не находят.

Наконец, вопрос о будущем в романе раскрывается на иносказательном уровне. Идея «ребёнок — символ будущего» в романе «Кислород» получает неожиданную трактовку. В том, что писатель обращается именно к ней, не остаётся сомнений. Название заключительной главы — «Прообраз будущего» — тому подтверждение. Получается, что, читая роман, мы в той или иной степени наблюдаем за представителем каждого поколения семьи профессора Карло Мария Балестри. Казалось бы, образ ребёнка навевает мысль о продолжении. Другой вопрос: о продолжении чего? Одно дело, когда страшные слова произносит учёный-экспериментатор, похититель девочки, а совсем другое — когда те же слова повторяет ребёнок, личность которого только начинает формироваться. Несмотря на то, что в финале романа мы видим ребёнка, круг событий замыкается.

Примечательно, что подруга Лауры, когда рассказывает свою историю, ждёт ребенка. Если родится девочка, она хочет назвать ее Лаурой. Иными словами, своему будущему героиня готова присвоить имя из прошлого, ведь её имя Лаура дала кукле, «которая с ней делила одиночество четырнадцать лет».

Образ куклы тоже символичен. Кукла как знак человека, как его образ-символ. Когда Лаура, находясь в контейнере, разговаривает с куклой, во-первых, возникает вопрос о соотношении живого и неживого, а во-вторых, мы проводим параллель между Лаурой и куклой: Лаура в руках похитителя — та же кукла.

Ключевым же образом-символом романа становится дорога: «…если оглянуться, ты заметишь дорогу от прошлого к настоящему». Если с прошлым и будущем героев всё понятно, что происходит в их настоящем? Точнее — в настоящем тех историй, которые герои рассказывают.

Вернёмся к началу романа. В тот вечер, когда профессора арестовывают, между отцом и сыном — «обычный поединок: кто первый не выдержит и заговорит с другим». Чуть позже узнаём, что, оказавшись взаперти, Лаура страдает не только от состояния несвободы и одиночества, но и от молчания: «…девушка утверждает, что за четырнадцать лет заключения твой отец не сказал ей ни слова». Когда Лаура возвращается домой, её мать признается: «В первые дни я не могла говорить с ней. Приходилось заставлять себя <…> словно выблевывать камни».

Настоящее в романе — это слово сказанное или недосказанное. Молчание и тишина сравнимы с тем же отсутствием свободы. А в слове и его выражении герои находят освобождение. Будучи в заточении, Лаура «читает книгу вслух, и этим хочет показать, что существует». «Когда дождь перестает, слышно, как падают редкие капли, снаружи слышатся удары, похожие на крик. Вот чем ты была когда-то», — говорит о себе Лаура. Показателен эпизод, когда её находят полицейские: «<…> затем происходит что-то невероятное — к Лауре кто-то прикасается». В романе «Кислород» физическое прикосновение сравнимо с прикосновением слова. Жест полицейского говорит о возвращении Лауры к жизни. Подобное происходит с матерью Лауры, когда она слышит речь другого человека: «Иногда я останавливала какого-нибудь прохожего, спрашивала: „Который час?‟ Так я спасалась от паники. Видела лицо человека, обменивалась с ним взглядом, слышала его речь».

Написанное же слово становится посланием и символизирует в романе мольбу о помощи. Сын профессора, будучи подростком, писал письма своей подруге и делился в них переживаниями в надежде, что она его поймёт и поддержит. Лаура же писала статьи на разных языках, но в них «послание всегда одно и то же: „Помогите! Меня похитил Карло Мария Балестри‟».

Примечательно, что истории персонажей обрываются на полуслове. Создаётся впечатление, что мы узнаём о произошедшем фрагментарно. С одной стороны, это удивляет, потому что не возникает ощущения завершённости, которое обычно сопутствует окончанию главы того или иного произведения. А с другой — возникает вопрос: могут эти герои-рассказчики, пережив те события, говорить менее сбивчиво? «Мы постигали темную сторону жизни, еще не умея объясняться на этом новом для нас языке», — говорит мать Лауры.

Похищение Лауры для героев-рассказчиков становится точкой отсчёта. У них есть будущее. Они ищут новый язык. Они понимают, что «два одиночества не суммируются в свободу». Но вместо того, чтобы двигаться дальше, они продолжают решать вопрос: «Так кто кого запер?» — снова и снова возвращаясь в своё прошлое.

15.08.2023

Сообщение Будущее, застрявшее в клетке прошлого появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Анастасия Лобацкова

«Это не лечится» Анны Лукияновой — история, где нет ярких событий, испытаний и смертей. Читателя не раскачивают на эмоции. Зато есть Аня. Ей семнадцать лет. Как и ее ровесники, она учится в одиннадцатом классе. Но, в отличие от них, Аня «болела мыслями» и всякий раз, чтобы успокоиться, пересчитывала предметы, которые ее окружают.

Мы знакомимся с Аней в переломный момент ее жизни. Вот-вот она окончит школу. Вот-вот закончится ее детство. И она уедет из дома.

Анин дом — это мир. Мир внутренний, где живут выученные наизусть слова из словаря Ожегова, тревоги за всё и вся и мысли о людях, ведь «о себе Аня думала мало, а о других много». И мир внешний — образцовая семья, однако, как оказалось, «образцовость никак не влияет на счастье или несчастье, она просто есть как красивая побрякушка». А ещё школа, окна которой выходят на кладбище. Аня как раз сидит у окна, за одной партой с Вадиком, одержимым вопросами о смерти. И родной Киров, где «везде можно только пешком», а вдоль его улиц — пятиэтажки «швами наружу». При этом Аня чувствует себя девочкой из ниоткуда и на происходящее зачастую смотрит будто со стороны.

Казалось бы, если главная героиня всё видит и воспринимает иначе, задача писателя — показать нам её изнутри. Однако Анна Лукиянова выводит нас за пределы внутреннего мира главной героини, при этом реальность, воссозданную в повести, читатель видит её глазами. Такой эффект возникает потому, что о событиях мы узнаем от всезнающего рассказчика, но писатель использует приемы, характерные для режима повествования от первого лица.

Например, источником истории об учительнице химии становится разговор, который некогда подслушала Аня, а точнее, «разобрала перешептывания на кухне». Возникает вопрос: если рассказчик и так всё знает, почему он доверяет словам ненадежного нарратора, каким могла бы стать Аня, если бы повествование шло от ее лица? Стирается ли граница между рассказчиком и героиней?

В таком случае интересно понаблюдать за тем, как в повести решается вопрос о будущем и прошлом героев. Во-первых, Аня часто фантазирует, причем не только о том, что ждет ее дальше, но и о том, как будут вести себя люди из ее окружения: «Вот [Аня] пишет по ночам плачевные стихи о сердце, которое кровит. Вот Вадим случайно находит одно из таких стихотворений, ему, разумеется, ничего из этого не надо». То, о чем Аня не знает, она додумывает: «Аня вдруг представила, как бывшая Гущева жена душит его вот этим неизбывным: ты на мне женился или на своих походах?..» Благодаря чему, с одной стороны, мы замечаем, что у Ани развито воображение, а с другой — образы второстепенных персонажей становятся более объемными.

Во-вторых, рассказчик периодически забегает вперед и сообщает о том, как сложится судьба героев спустя несколько лет. Так об однокласснице Ани он говорит, что «на диетах она научится сидеть через пару лет».

Иными словами, писатель дает нам возможность услышать Аню, погружает нас в её мир, но при этом сохраняет необходимую дистанцию, чтобы главную героиню мы увидели со стороны. Возможно, поэтому Анна Лукиянова не заостряет внимание на особенностях главной героини, связанных с ее ментальным расстройством. Подобно тому, как у семьи образцовость «просто есть», эти цифры и бесконечное мытье рук у Ани тоже просто есть.

С первых глав мы привыкаем и к Ане, и к ее видению мира. И к самому миру произведения с его ощутимыми метафорами, близкими к метафорам в романе Даши Благовой «Южный Ветер». В повести «Это не лечится» мы не встретим «пижамных» и «костюмных» людей из «Южного ветра». Однако по улицам Кирова «все шли упакованные в капюшоны», продавщицы на рынке «вросли в свои прилавки», а сама Аня — «в черном брюхе толстовки, проглоченная одиночеством».

Подобное уже воспринимается как данность. Зато от главы к главе перед нами открываются новые грани внешнего мира произведения. Для чего это делает писатель: чтобы раскрыть образ главной героини или, наоборот, чтобы показать ту среду, в какой взрослеет Аня? Учитывая режим повествования и структуру, которой придерживается писатель, можно предположить, что описание среды оказывается более важным.

А значит, стоит несколько слов сказать о структуре повести. Читая «Это не лечится», мы наблюдаем за тем, как неспешно осень сменяет лето, затем наступает зима, за ней — весна. Время движется циклично. Перед нами — один год из жизни Ани. Но практически в каждой главе появляются новый персонаж со своей историей и новый объект инфраструктуры города.

Так мы встречаем учителей из Аниной школы, где «мужчин был дефицит». Особенно сильно это сказывалось на «не только незамужней и, что самое обидное, даже неразведенной завучихе». Знакомимся также и с нетипичной старушкой-физкультурницей, убежденной в том, что «человек начинается с боевого духа, а не с мышц», и с учительницей химии, которую Аня представляла в образе заколдованной невесты.

А еще в течение школьного года мы вместе с Аней оказываемся и на рынке, и в поликлинике, и в больнице. Пространство продолжает расширяться, а вопросы становятся всё серьёзней: «если любовь к родине выстлана мертвыми птицами, на что смотреть сперва на любовь или на птиц?»

В повести «Это не лечится» писатель буквально выворачивает наизнанку мир провинциального города. Главная героиня из-за своего обсессивно-компульсивного расстройства отделена от окружающего мира, но и одновременно находится внутри него. Но вот экзамены сданы. Аня сходила вместе с классом на выпускной. Вот-вот «эта школа продолжит жить дальше без нее».

Обратной дороги в детство нет. «Из дома уехать невозможно», — к такому выводу еще в самом начале книги приходит Аня. Но время сделало круг, и она — вновь в поезде, только вот «поезд будет битком, а она нет». С Аней останется только тот мир, который она держала в себе «лет с пяти, он помещался в маленькую головку <…>, а потом мир начал расти быстрее, чем сама Аня».

Прочитав эту повесть, кто-то из нас узнает в Ане себя, кто-то в описаниях Кирова увидит свой родной город. А если этого не произойдет, неужели эта книга кого-то оставит равнодушным? Не оставит.

Ведь, обнажая внутренний и очерчивая внешний миры главной героини, писатель делает всё, чтобы мы почувствовали примерно то же, что и Анина мама после того, как она в одном из эпизодов повести излила душу: «когда прячешься от других кажется, что с тобой всё не так, а вывернешься наружу, посмотришь за угол — там у каждого свое аномальное <…>, в этом отклонении от нормы и есть человеческая норма».

15.08.2023

Сообщение Мир, вывернутый наизнанку появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.