Но при всей кажущейся простоте — сядь, да и напиши! — интенция бегать только на малые дистанции обманчива. Умение писать рассказы — способность, не растекаясь мыслью, упаковать некий мгновенный опыт в случай из жизни, подсмотренный эпизод, микроскопический опыт, который даже не демонстрирует эволюцию героя.

Однако одной интенции, желания сказать как можно красивее, надев все лучшие эпитеты сразу, даже банальной начитанности бывает маловато. Может, поэтому не все авторы романов и повестей берутся за рассказы столь охотно — давайте уже признаем: эффект замерзшего момента далеко не всем удается. Наверное, поэтому мастерская рассказа стала точкой пересечения двух амбиций: писательской и преподавательской. Нельзя же за пять-семь семинаров найти волшебную кнопку. Но можно попытаться помочь слушателям приучить себя замечать яркую акцентную деталь, подбирать единственно верное слово, восстанавливать нарушенные связи, тренировать наблюдательность, чуть выворачивая наизнанку обыденность.

Рассказ, как кто-то уже говорил до меня, — это ещё и школа жестокой редактуры. Учишься жертвовать любимым ради главного. Вычеркивать лишнее, чтобы накатила суть. Умение выстроить нарратив о себе, о проекте, об идее — одно из ключевых не только в литературе. И наконец, рассказ — это акт сопротивления хаосу. Из разрозненных событий мы создаём порядок, находим причину и следствие, вкладываем смысл. Это в большинстве случаев не для медных труб, но про огонь и воду: кто-то закончится паром, где-то запустится генератор.

Всё это самую малость про здоровую толику нарциссической натуры: чтобы обрести голос в общем шуме, зафиксировать ускользающее. Чтобы после нас осталось не просто время, а история. Мы ведь всю жизнь учимся рассказывать истории, потому что наша жизнь и есть цепочка тех самых эпизодов, маленьких драмеди повседневности. Просто не всем удается научиться именно записывать: вытаскивать из воображения образы, переплавляя их в графические символы. Слушателям этого потока школы Band, на мой взгляд, удалось.

Анастасия ШЕВЧЕНКО[1]

20.10.2025

[1] Анастасия Шевченко — редактор, литобозреватель, продюсер книжных проектов в издательстве «Альпина.проза», поэт, прозаик и, хотя не любит в этом признаваться, — блогер. Родилась на юге, перебралась в Подмосковье. 20 лет работала преподавателем и немного занималась литературой. Последние годы много занимается литературой и немного преподает. Панк — потому что нарушает правила, чтобы все было правильно. Меланхолик, постмодернист, батыр-апа.

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Широко известный в незаслуженно узких фантасти-ческих кругах Алексей Лукьянов в литературе не новичок — как минимум «Глубокое бурение», «Жены энтов» и «Высокое давление» приобрели почти культовый статус среди взрослых и очень взрослых читателей. А между тем автор — и фантаст, и сказочник: например, пару лет назад в издательстве «Розовый жираф» вышла его детская книга «Один маленький поросенок и одно большое свинство», правда, под псевдонимом Иван Семенов, в минувшем году там же — ироничная «Собака сутулая, или несколько дней из жизни Кассиопеи Кирпичниковой» для аудитории постарше, и вот уже в августе 2025 года издана повесть с маркировкой 16+ «Ты мне веришь?», ранее известная как «Большое космическое путешествие».

Боря Воробьев рано потерял мать: она просто исчезла. Отец замкнулся, но не опустился, братья-близняшки легко приняли новую женщину, которая, конечно, милая, но не заполнит всех лакун, и только Боре нет покоя. Живущий в канонически глубинном провинциальном Лопаеве, он вдруг узнает в увиденной по телевизору американской астронавтке пропавшую мать. И его письмо в «Пионерскую правду», вернее, не очень грамотная записка, которую через всесоюзно влиятельную детскую газету Боря просит передать символу согревающейся Холодной войны Саманте Смит, чтобы та, в свою очередь, связалась с астронавткой Салливан, запускает электрическую цепь невероятных событий, сшивающих будущее и прошлое, между которыми провисает обычное Борино настоящее — с проживанием горя, школьным буллингом, гормональным отрочеством и экзистенциальным одиночеством. Читатель ждет уж рифмы «розы»? На, вот возьми скорей шпионские многоходовки и непредсказуемый человеческий фактор — они гарантированы обманчиво простым сюжетом о надвигающемся международном скандале с предполагаемым участием сбежавшей от режима советской ученой, пробравшейся в NASA. И модным нынче региональным нарративом.

В каком бы регистре Лукьянов ни писал, его проза отличается особой экономией выразительных средств при прицельной психологической точности метафор и неожиданных конвергенциях: пощады не будет ни героям, ни читателям, смешное, как водится в жизни, крепко сплетено с трагическим, а реализм бесшовно сцеплен с фоновым ощущением кафкианского сюра, даже когда речь идет о теплом ламповом советском детстве.

Первый слой этой повести, по плотности смыслов претендующей на небольшой роман, — взросление Бори, неуловимо напоминающего одного из лучших литературных, правда, эпизодических малышей: деловитого гайдаровского Федора с мокрыми штанами из «Голубой чашки». Впрочем, постепенно Боря вырастает в каверинского Саню из «Двух капитанов» — еще одного любимого советского персонажа, последовательно нравственного на свой лад, не отступающего и не сдающегося.

Второй слой — не революционный, но рабочий прием, в котором большая эпоха отражается в маленьких людях: 1980-е, СССР и США делают осторожные шаги навстречу друг другу, пока бодрый, говорливый и неприлично молодой относительно прочих генсек собирается разогнать Перестройку, школьница Саманта Смит — та, что переписывалась с великим и ужасным Андроповым, вот-вот погибнет в авиакатастрофе, а знаменитая Кэтрин Салливан выходит в открытый космос. Космос, к слову, здесь не столько будоражащее среднестатистического землянина той поры лиминальное пространство, сколько аллегория внутреннего мира ребенка, проходящего собственный путь героя, продираясь через идеологические конструкции, бытовые установки, муки самоидентификации и поиски себя в хаосе нестабильных взрослых настроений. Стоит отметить, Лукьянов не дает оценок, не демонизирует одних за счет приукрашивания других — его герои неполярны, порой чуть убоги, решительно неидеальны и, в то же время, фольклорно добры и наделены пропповскими функциями. Автор радушно позволяет персонажам быть такими и будто заранее любуется произведенным на читателя эффектом.

Третий слой — тот самый фантастический элемент, чудо-тайна-достоверность по Стругацким: Лукьянову не нужно добавлять в повесть звук бластера, «Звезду Смерти» и близкие контакты третьей степени, чтобы повернуть историю не столько вспять, сколько в нужную ему сторону. Едва читатель осознает, что все это время находился в альтернативном позднем СССР, автор, хмыкнув, захлопывает капкан. Потому что…

…есть еще и четвертый слой — дискретный, составленный не столько из стыдных Бориных воспоминаний, сколько из ощущений, похожих на острые осколки зеркала Снежной королевы, из которых Боря с детства до полного возмужания будет пытаться составлять собственный вариант слова «вечность». Именно из-за этих осколков, буквально с помощью пары сцен и одного предложения, как будто нарочито наивная подростковая повесть о не самом простом, но не самом дисфункциональном детстве обрастает жесткими вневременными коннотациями: проблемой идеологических подмен (Исчезновение матери — побег или сознательный выбор? Повседневная забота мачехи — искреннее участие или рутинная включенность в быт? Верить в государство или доверять своим интенциям?) и определением детства как динамической структуры, состоящей из изменяющихся знаний и суждений, по сути, эпистемологического проекта.

Лукьянов умело балансирует между утрированной ностальгией и дискурсом циничного отчуждения прошлого. Несмотря на заявленный подростковый порог, финал остается открытым, предоставляя читателям возможность самостоятельно интерпретировать будущее как главного героя, так и альтернативной России (Европы? Нового Света? Земли?), и с этой возможностью каждый знаком исключительно внутри собственных представлений, аллюзий и иллюзий. Вообще вопросы соотнесения и дихотомии частной и коллективной памяти, персонального и общественного, реального и кажущегося — сквозная тема этой небольшой вещи.

Возможно, некоторые эпизоды покажутся затянутыми, а диалоги схематическими или оборванными, но это фичи системы, а не баги, как будто намеренно вшитые автором не для вылавливания подтекстов, а для резонанса с его замыслом. В запутанной на первый взгляд, но довольно стройной при ближайшем рассмотрении космологии Бориной масштабной вселенной сосуществуют вселенные мировоззрений — его персонального, принадлежащих каждому из его окружения, фонового, продиктованного государственной идеологией и глобального, базирующегося на искаженно транслируемых обстоятельствах. И это большое путешествие в глубины космоса взрослых конспирологических интриг останавливается для читателя в очень частной, сугубо человеческой точке.

01.09.2025

Сообщение Космос как аллюзия появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«В детстве я считала, что война и мир — противоположные по смыслу слова. Тем не менее я жила в мире, пока Вьетнам полыхал, и познала войну лишь после того, как он сложил оружие. Мне кажется, что на самом деле война и мир — неразлейвода и смеются над нами. Порой они видят в нас врагов, непредсказуемо, без причины, и им все равно, какими видим их мы, какую отводим им роль. Наверное, не стоит полагаться на внешность, выбирая, на кого из них направить взор».

Люди в лодках. Это словосочетание могло стать названием живописного полотна или кинокартины, возможно, песни или стихотворения. Но в середине прошлого века стало определением вьетнамских беженцев времен трех Индокитайских войн. Во время одной из них, в 1978, в такой лодке оказалась десятилетняя Ким Тхюи. Сначала она побывала в Малайзии — в лагере для сотен тысяч таких, как ее семья, затем уже в Канаде. Ей было 7 лет. На рефлексию ушло довольно много времени: повесть «Ру», основанная на коллективном опыте, вышла лишь в 2009, за ней последовали другие тексты, написанные на французском языке и получившие сначала национальные, а затем уже международные премии. С 2012 книги Ким Тхюи переводят на другие языки, в 2023 в петербуржском издательстве «Поляндрия No Age» вышли две повести под одной обложкой — «Ру. Эм».

Ким Тхюи не осталась незамеченной в Новом Свете: травмирующий опыт вьетнамских войн Соединенные Штаты осмысляют до сих пор; Канада до середины 1980-х приняла больше сотни тысяч беженцев; по данным ООН, к 1989 году насчитывалось немногим менее 930 тысяч людей в лодках, и около 250 тысяч из них погибли, так и не добравшись до спасительного берега. Нельзя сказать, что было легко тем, кто сумел ступить на твердую землю. Новоприбывшие не знали языка страны, куда их переместили из лагеря, с резидентами Северной Америки их разделяли культурные и религиозные различия. Не говоря уже о психологических последствиях гуманитарной катастрофы. Впрочем, было одно следствие и коммерческого толка. Вставшие на ноги беженцы открывали маникюрные салоны, своеобразную примету нового времени: читая книги и смотря сериалы, вряд ли многие из нас задумывались, почему кабинеты таких услуг принадлежат в основном азиатам.

Перечисленные выше факты из Википедии, дополненные цифрами реальной статистики, встречаются на страницах этой книги и не выглядят искусственными вставками. Парадоксальным образом они словно усиливают ужас, переданный автором отстраненно, почти в арт-хаусном ключе. Повести объединены затейливой манерой Тхюи, темами войны как таковой — не хронологии, стратегии и размеров контрибуций, а эндогенного процесса, затрагивающего все сферы существования втянутых в нее людей, — и постоянного проживания этого единственного осязаемого опыта, не отпускающего и десятки мирных лет спустя. Автор не облегчает задачу читателю, ожидающему, что его проведут по прямой из точки А в точку Б. И «Ру», и «Эм» сложно назвать классическим повествованием. И всё же эти тексты довольно разные.

Дебютная «Ру» автобиографична, но хронотоп здесь нелинеен, хотя главные точки однозачны: война, семейные трагедии, побег, лагерь в Малайзии, новая страна, снова переезд, вроде бы взрослая относительно спокойная жизнь на несколько стран, но рождение ребенка-аутиста неожиданно замыкается на прежний опыт, так и не отпущенный до конца, и нарратив даже не закольцовывается, а движется по спирали, просто подхватывая на каждом витке новое рассуждение, озарение или воспоминание.

«Эм» дробится на множество историй, зачерпывая тот период, когда Вьетнам был каучуковой колонией. Герои этой повести как будто всегда немного на войне, даже если боевые действия уже далеко позади или еще не докатились грозовым эхом до их домов.

Персонажей обоих текстов объединяет чуть нарочитая обезличенность — даже когда у них есть имена и раскрыт некоторый бэкграунд. Все они жертвы скопления чудовищных обстоятельств, хотя некоторые из них выступали с позиции насилия. У Тхюи нет стокгольмского синдрома, она не оправдывает ни одну из сторон — ни политиков, ни стратегов, ни фигуры солдатиков, расставленных сильными мира сего на карте, где мирное население и военные силы изначально воспринимаются как некая аморфная масса. Но автор четко артикулирует идею: пришедший со стороны силы, потерявший ориентиры, работающие в мирном поле, тоже искалечен. И ни попытки искупить прежние дела, ни эскалация жестокости не поможет. Отдельная страта — дети войны. Не только те, кого пытались уберечь родители, отправляя в разные эвакопункты, чтобы спасся хоть кто-то. Но и рожденные от чужеземцев, зачатые чаще всего поневоле, брошенные на улицах оккупированных городов.

Целые поколения оказались в центре нескольких дихотомий: запад и восток, нападающий и жертва, мужчина и женщина, взрослый и ребенок, преодолевший и сломавшийся. Причем переход из одной категорию в другую и обратно для многих из тех, кого затронули описанные Тхюи трагедии, стал цикличным. Все эти смыслы она вложила в плотные, но лапидарные в формулировках тексты, где отсутствие выразительности компенсируется яркими образами, нанесенными четкими, стремительными штрихами, и языковой игрой на стыке вьетнамского и французского — непростая задача для переводчиков, справлявшихся у автора о толковании тех или иных фигур.

«Ру. Эм» — беспощадная и одновременно нежная книга, манифест самой жизни и высказывание о принятии себя в любых обстоятельствах. Пребывание в нескольких культурах, по мнению автора, не гарантирует полного отрыва от корней. Благополучное разрешение побега с облитого напалмом клочка суши не обеспечивает бестрепетную жизнь на новых берегах. Рождение ребенка не обещает непрерывности рода. Ким Тхюи пишет так, что кажется, будто это изложенные в экспериментальной манере автофикшен и социальный манифест. Но на самом деле обе повести суть арт-объекты, изучение которых может вызвать у неискушенного читателя почти физический дискомфорт. А значит, автор задел нужные струны.

05.02.2024

Сообщение Случайная жизнь появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Будем откровенны: за ежегодным аттракционом «О, боги! Выйдет ли новый роман Пелевина?» следят преимущественно свидетели Пелевина ещё докарбоновой, пользуясь его же термином, эпохи. Одни заранее недовольны, другие заблаговременно в восторге. Большинство из всех высказавшихся, скорее всего, не прочитает новинку, но нехитрый трюк проворачивается снова и снова: даже если вы видите публикацию с заголовком «Что читать, если не хочешь читать Пелевина?», тот, чьё имя пока ещё можно называть, получил дополнительное упоминание — примерно как Дьявол в исполнении Тома Уэйтса в гиллиамовском «Воображариуме доктора Парнаса» даром получал выигранную душу. И, чтобы как-то оправдать два культовых имени в одном абзаце, привяжу их к сабжу. Виктор Пелевин — тоже покрытая патиной постмодернистская рок-звезда и одновременно сам себе культуртрегер: просветитель, развлекающий поклонников ежегодным разжёвыванием повестки, и — в исходном значении — империалист-колонизатор, принудительно, но с добрыми намерениями инсталлирующий в иных из нас фрагменты культурного кода года эдак с 1989-го. И в кои-то веки наш неофициальный классик перестал играть в попытки говорить наравне с текущим поколением, а обратился к тем, кто следил за распуханием вселенной «Виктор Олегович Пелевин» (в дальнейшем именуемой ПВО) если и не с самого первого явления принца Госплана Саши Лапина, то хотя бы с того момента, как тот стал Александром Серым — оборотнем в погонах и в качестве камео возникал то в одном романе, то в другом, мелькнув призрачной тенью и в последнем по времени цикле (мы ведь не думаем, что ПВО ограничится трилогией?). Но справедливым будет заметить, что девственным в смысле читательского опыта новоприбывшим автор делает огромную юбилейную (роман-то двадцатый по счёту) скидку: текст на удивление сюжетен и не просто плотно набит самоцитатами. «Путешествие в Элевсин», по сути, — интерактивный путеводитель по позднейшему периоду пелевинского творчества со сжатым пересказом предыдущих серий: «Empire V», «Batman Apollo», «t.» «iPhuck 10», «Непобедимое солнце», «Искусство легких касаний», «Transhumanism Inc.», «KGBT+». Всем прочим будет подмигивать то один старый знакомый, то второй. Россыпь культмассовых цитат, финальные коды хитов второго ряда и перекличка смыслов главных книг русской литературы — традиционно в комплекте. Вопреки ожиданиям, ПВО обратится не к буддистской философии, а древнегреческим мифам, римской и шумерской мифологии — но и так он уже поступал в том же «Непобедимом солнце».

О сюжете большинство читателей слышало даже из утюга, особенно если в него встроено радио, как это было модно во времена выхода истории, в которой Порфирий из «iPhuck 10» был ещё простым литературно-полицейским алгоритмом, раскрывавшим преступления и оформлявшим отчёты в виде романов. Спустя N лет (и несколько книг) он (Порфирий, не утюг с радиоприемником, ведь у нас уже есть мультиварки с вайфаем) возвращается эволюционировавшим лингвоботом, обосновавшимся в симуляции RОМА-III, — римским императором: «На девяносто процентов его деятельность состоит из генерации вербальных сообщений, с помощью которых управляется империя. Остальные функции — личный разврат, борьба с заговорщиками, различные увеселения и интриги — это, если разобраться, тоже отработка вербализаций».

Поскольку давно очевидно, что словом можно убить, уже и алгоритму понятно, великая русская литература — зло: «Вы слышали, наверное, про агрессивные имперские метастазы, излучаемые русской классикой. Логос в штатском, так сказать. Именно эти тексты имели в первоначальной тренировке Порфирия приоритет, потому что он был спроектирован именно как русскоязычный алгоритм. Мы считаем его имманентно опасным». Противостоять кровавому диктатору, собранному из фрагментов великих классических произведений, будет служба безопасности корпорации Transhumanism Inc., отвечающей за качество жизни тех, для кого симуляция Рима, как и другие виртуальные пространства, была создана.

 А теперь флешбэк. Тем, кто не знаком с посткарбоновым миром будущего, описанного в «Transhumanism Inc.» и «KGBT+», стоит знать, что уэллсовская идея элоев и морлоков у Пелевина несколько вывернута наизнанку: маргиналы и плебеи населяют земную поверхность, в подземелье устроено глобальное многоуровневое хранилище церебральных контейнеров с плавающими в них мозгами представителей элит. Ну и их обслуги тоже. Например, Маркуса Зоргенфрея — сотрудника службы безопасности, внедрённого в древнеримскую симуляцию, где он должен будет втереться в доверие к Порфирию и выяснить его коварные планы. Ах да, люди, возможно, не казались бы искусственному интеллекту такими ненадёжными и неприятными, если бы не подавили бессмысленный и беспощадный нейросетевой бунт «Мускусная ночь», названный так в честь баночного пророка Илона, не доверяющего ИИ: «Высадите группу людей на остров, дайте им винтовки — а язык сделает все остальное, объяснил в свое время Робер Мерль (или известный под этим именем лингвобот)». Много тогда полегло. И боярышнику цвести не пришлось — впрочем, это не единственный намёк на произведения Александра Дюма, мировую историю и медийную персону. Если угодно, вот ещё и рекурсивная отсылка в отсылке: упомянутый Робер Мерль, автор т.н. реалистичной фантастики, писавший, кроме прочего, статьи о великой русской литературе, нередко назывался «Дюма ХХ века». Так и раскрывается знаменитый метод ПВО — «аллюзируй это!» (Ладно, я его лет 15 назад придумала. Но если вы его не видите, это не значит, что его нет).

Теперь про Элевсин. Собственно, ПВО всегда даёт подсказки в названии, эпиграфах и хэштегах к тексту. В Элевсин когда-то удалилась расстроенная похищением Персифоны богиня жизни Деметра. В это время наступала зима, а чтобы Аид Персефону отпустил наверх, к родителям, проводились тайные мистерии с обрядами и употреблением веществ, расширяющих сознание. Туда инкогнито и отправляются император Порфирий и его доверенное лицо — агент под прикрытием Маркус.

Читать Пелевина — всё равно что переходить по бесконечным гиперссылкам в Википедии. Каждый текст, словно пакет с пакетами, предлагает читателям дайджест ключевых событий и трендов прошедшего года: военные и гражданские конфликты (мобилизация, эмиграция, внезапно снова BLM и подсчёт социального капитала на основе лайков в сетях), новые законопроекты, угасающие мемы («Люциферы и Иблисы»); обсуждаемые персоналии и их поступки; прямые и косвенные цитаты из лучших образцов мировой классики (например, закольцовывая шекспировские и римские мотивы, как и в первой части цикла, в «Путешествии…» автор обращает внимание читателя на портьеру, за которой прятался Полоний, а до этого — Клавдий, друг императора Калигулы). В закамуфлированных эпизодических персонажах будут угадываться критики, журналисты, возможно, политики и, вероятно, коллеги по писательскому цеху (было ли в псевдониме Маркуса «Забаба Шам Иддин» зашито имя известного татарского писателя или узбекистанского литератора, пишущего худлит под затейливым псевдонимом в переводе означающем «Диалоги Платона», а может быть, иногда Забаба — это просто Забаба, один там шумерский царь — решаем каждый самостоятельно). Благосклонность автора не всегда считывается позитивно, но узнавшие себя скорее порадуются и напишут об этом в своих уютненьких жежешечках (ок, бумеры… тележеньках с говорящими ихтиологическими названиями). В «Путешествии в Элевсин» ПВО не особо маскировал тех, кому хотел передать ехидный привет. Впрочем, называя автора мизогином, никто не удивится воспоследующей привязке к Фрейду и теории о зависти женщин к тому, чего у них нет, но что можно заменить нейрострапоном.

Эти отсылки можно замечать, можно и не: одни лежат на поверхности и вложены в уста персонажей, подобно шпильке печальной рыбы-литературоведа о мобилизованных старушках и топоре петербургского студента и перехлёсте этой истории с дневниками Гумберта. Другие притоплены чуть глубже, как Mirabile futurum, в котором не все милленниалы признали гимн советскому детству «Прекрасное далёко». Третьи — довольно специфичны, при этом остаются литературоцентричными. Так, безопасник Маркус задаётся теми же вопросами, что и Рома Шторкин из «Empire V» (помоги мне святая Иштар Борисовна, как тут не отвлечься на очередную интерлюдию о том, как он стал вампиром Рамой и появился в ещё нескольких текстах), и Родион Раскольников (с этим-то всё понятно и школьнику). И все трое разными путями приходят в целом к одному и тому же: «Пойми, друг, что высшее существо не сидит в императорской ложе. Оно глядит на мир прямо из твоего ума. Твой ум — это и есть оно» — царь в голове, намекает автор и тут же печально цитирует Георгия Иванова с его знаменитым «хорошо, что нет царя».

При этом фамилия офицера Маркуса — Зоргенфрей, был такой поэт Серебряного века, писавший под псевдонимом ZZ. А ещё попавший в симуляцию сотрудник СБ становится учеником странствующего императора, его личной табула раса, его sorgenfrei — беззаботным юношей, внимающим мудрости наставника. Распутывать распределённые по ткани романа интеллектуальные узелки можно сколь угодно долго: потом окажется, что ничего такого ПВО в виду и не имел. И отсылки на пьесу «Смерть Нерона» Михаила Кузьмина, тоже представителя Серебряного века, и печальную улыбку Иешуа из сами-знаете-какого-романа, и «Четвертый путь» мистика Гурджиева, и его наследницу Душку Ховарт, и цитаты Толстого, что красный граф и чьи герои пулям не кланялись, я тоже увидела в приступе своеобразной книжной парейдолии.

Будем откровенны: следим за ежегодным аттракционом «О, боги! Выйдет ли новый роман Пелевина?» прежде всего мы — находящиеся с ПВО на одном тайере, то есть уровне баночного хранилища; мы, видевшие великий «Pink Floyd: Live at Pompeii», подпевающие Cockney Rebel, разглядевшие лёд под ногами майора в монологе: «Наши скрепы сделаны из льда. Пока холодно, жить и даже размножаться можно. Но как только случается оттепель, скрепы тают и начинается кровавый хаос. У некоторых народов избушка лубяная, а у нас ледяная. И лучше не уточнять, из чего этот лед» и другие цитаты из того, чьим именем не назовут аэропорт.

Но это не мешает тем, кто не видел «Матрицу» и не фанатеет по «Звездным войнам», усмехнуться призыву «Take the red saber!» — в конце концов, так закричать мог и король Артур, и Жанна Д’Арк. Виктор Пелевин рассказал традиционно рекурсионную и самоцитатную, при этом ладно скроенную и крепко сшитую, оттого вдруг предсказуемую и печальную сказку о том, что будущее наступило на нас, а добро и зло — категории ницшеанские, и какого волка кормишь, такими печеньками на тёмной стороне тебе и заплатят. Утешительных прогнозов у ПВО для нас нет, но он их никому и не обещал. А поскольку, по его словам, «Для империи нет ничего страшнее долгого отсутствия игр», давайте, что ли, тщательнее контролировать отражение в зеркале, ждать следующего года и новый роман Пелевина:

«Во всех нас — в том числе и в величайших философах — мыслит язык, на котором мы говорим. Разница лишь в том, что у человека есть сознающее зеркало, где отражается этот процесс, а Порфирий его лишен. Мы можем заглядеться в зеркало и наделать глупостей. А Порфирий — нет».

17.10.2023

Сообщение Назад, в ретробудущее появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.