Взаимно искажая отраженья.

(Георгий Иванов)

Воплощение поэтики зеркала имеет довольно богатую историю в мировой литературе, ее исследованию посвящено множество работ[1]. Своеобразное преломление тема зеркала получила и в рассказах 12 номера «НАТЕ». Так, зеркало символизирует потусторонний мир или иную Вселенную со своими законами физики, своим течением времени: туда направляется главный герой рассказа Антона Сельского «Антилюди». Контакт с иным измерением либо не удается («Колодец» Марии Покусаевой), либо состоится, и иной мир поглощает героиню («Неразлучницы» Настасьи Федоровой), сводит героя с ума («Двойная игра» Софьи Барановской и Анны Дивавиной).

Зеркало выступает в рассказах как магический предмет, с помощью которого можно заглянуть в будущее («Линия солнца под безымянным» Анастасии Рудоманенко) или запечатлеть прошлое, «поймав» отражение в карманном зеркальце («Клавиши» Валентина-Демьяна Воронина). Зеркало становится символом памяти: как буквально (надпись на оборотной стороне зеркала позволяет герою узнать давно забытое место — «Дежавю» Болотовой Маши), так и аллегорически (взгляд в зеркало пробуждает память о прабабушке — «Вещи, которые я оставила», антония но санта).

Образ зеркала традиционно связан с темой двойничества — причем, своеобразным двойником может выступать не только человек («Современная Пандора» Марии Китар), но и место («Неразлучницы» Настасьи Федоровой). Нельзя не упомянуть мотив (не)узнавания себя («Монстры» Анны Клименко), поиска и обретения себя («Зеркало-зеркало» Анастасии Эмиль), а также тему дружбы как взаимоотражения и преломления двух характеров («Неразлучницы» Настасьи Федоровой, «Линия солнца под безымянным» Анастасии Рудоманенко). Тема зеркала тесно связана с поэтикой сна, текучести времени, абсурдом и гротеском («Двойная игра» Софьи Барановской и Анны Дивавиной или сложная цитация из детективов в рассказе Нателы Рехвиашвили «Окружность девяти точек»).

Тема зеркала обыгрывается и композиционно: так, осколки зеркала объединяют истории разных женщин («Зеркало-зеркало» Анастасии Эмиль); зеркальная сфера как скрепляющий элемент, схлопывающий пространство и время и тем самым являющийся ключом к раскрытию загадочного (само)убийства, изображена в рассказе «Окружность девяти точек» Нателы Рехвиашвили.

Таким образом, поэтика зеркала получила довольно яркое и многогранное преломление в новом номере журнала. Хочется верить, что тематическая насыщенность, а также жанровое и стилевое многообразие рассказов не оставит читателя равнодушным.

Мария ТУХТО

21.08.2025

[1] См., например: Зеркало. Семиотика зеркальности. Труды по знаковым системам, XXII / ред. З. Г. Минц. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1988. 165 с.; Рон М.В. Метаморфозы образа зеркала в истории культуры: автореф. дисс. … к. филол. н. СПб., 2004. 24 с.; Урванцева Н.Г. Поэтика зеркала в русской детской литературе XX века: дисс. … к. филол. н. Петрозаводск, 2006. 191 с.; Шкурская Е.А. Зеркало как образ и символ в зарубежной литературной сказке XIX-XX вв // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2020. №2.; Анисимова Е.Е. Жуковский и Бунин: эволюция образа зеркала в русской литературе XIX-начала XX веков // Филология и человек. 2010. №2.; Eco U. Mirrors // Eco U. Semiotics and the Philosophy of Language. Bloomington: Indiana University Press, 1983. Р. 202-226. и т.д.

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Мария Тухто

Выбирая цветовую гамму для нового номера, мы отталкивались от двух факторов: нежность весны и… новый цвет года от Pantone.

В работах хотелось передать весеннюю атмосферу, её сложную, не лишенную холода (отсюда оттенки голубого) осязаемость. Универсальная «природная» гамма отлично подошла под все жанры и стили рассказов. Упор делался на портреты, глубину чувств, взгляды и эмоции: их оттеняют растения и цветы.

Светлана Подаруева

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Восьмой номер «НАТЕ» посвящен теме неустойчивости и творчеству в условиях хрупкого пограничья. Работы студентов-литераторов (проект «Литреформа») посвящены поиску себя и своего места в мире; писатели обращаются к теме путешествий (Вера Семенова «Долго будет Карелия сниться»), рассматривают национальные вопросы и культурные традиции (Ксения Самарина «Переменная облачность», Анна Рыбалкина «Армения снова меня накрыла»), воспринимают идею движения (буквального и символического) как попытку избавиться от судьбы или примерить на себя судьбу чужую (Наталья Анискова «Ослиная шкура»). Авторы показывают, как мышление архетипическими образами спасает героев в критические моменты жизни (Мария Рачинская «Веснушчатый журавлик»), как важна вера в сказку и опасно тонка грань между жизнью и фантазией, особенно когда в игру вступает Слово (Виктор Михайлов «Жизнь в борьбе»). Модернистская игра подсознательного (Е. Барановский «Терпилы») гармонично сочетается с комедией нравов (Вадим Федоров «На кладбище»).

Номер публикуется в двух частях. В первую вошли рассказы, пьеса и фрагменты повестей. Представленные работы автофикциональны в разной степени.

Мария Тухто (главный редактор)

Январский номер журнала «НАТЕ» получился по-настоящему художественным. Наши иллюстраторы сделали визуальное оформление в стиле ар-деко, главные отличительные черты которого — строгая закономерность, геометрия, шик и этнические геометрические узоры.
Кропотливо работая и придерживаясь определений цветовой гаммы, художники смогли достичь желаемого оформления в выбранном стиле. В этом номере вас удивят изящные силуэты, выразительные жесты и взгляды, вы увидите пейзажи, похожие на витраж, и сможете рассмотреть интересные орнаменты и необычные по композиции иллюстрации. Вдохновившись обложками старого «Vogue» и архитектурой Эмпайр-Стейт-Билдинг в Нью-Йорке, мы погрузились в чудесный мир «декоративного искусства». Приглашаем и вас разделить с нами это интересное путешествие!

Светлана Подаруева (дизайнер, автор иллюстрации на обложке)

28.01.2024

Сообщение Вступительное слово (№8: проза. драматургия) появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Действие разворачивается в 1980–2010-е в ЮАР. Сварты — белая южноафриканская семья — живут в усадьбе, держат прислугу и со страхом следят за политическими новостями. Смерти, одна за другой, обрушиваются на семейство и ретроспективно подсвечивают беду, которая обволакивает дом. Отказ матери от принятой в семье религии приводит к расколу родственников. Чудачества отца, который стремится загладить свои проступки благотворительностью, обнажают конфликт с сыном. Семейная драма последнего оборачивается новой смертью и усиливает религиозный конфликт. Наконец, конфликт расовый порождает ту случайность, которая уносит жизнь женщины, меньше всего желавшей принимать решения и нести за них ответственность. Род исчезает не столько под давлением внешних событий, сколько в результате пригретой внутри семьи — расовой ли, религиозной ли, политической ли — ненависти.

Амор, младшая дочь Свартов и главная героиня, — «неудобный» и потому нелюбимый ребёнок. Её поведение непредсказуемо, а «нелепые» поступки снова и снова ставят под угрозу репутацию семейства. Именно из-за Амор, которая в очередной раз оказывается в неудобное время в неудобном месте, и завязывается то, что без её вмешательства так и осталось бы шуткой. Отец обещает матери подарить старый домик для прислуги служанке семейства Саломее. И 13-летняя дочь, ещё не понимая, почему старший брат приезжает с разбитой камнем готовой, а отец ругает его за неосмотрительность, почему в школе проводят тренировки на случай нападения, а взрослые обсуждают беспорядки в тауншипах, — ничего не зная о войне за независимость Намибии, Амор тайно передаёт обещание своего отца сыну Саломеи. И поднимает бунт, столкнувшись с реальностью. Бунт взрослеющей Амор — это спокойный и несокрушимый протест против семьи и общества. Отвращению, которое испытывают друг к другу домочадцы, Амор противопоставляет горячую любовь. Любовь-дистанцию, завязанную на жёстком сохранении личных границ. Любовь-твёрдость, которой может позавидовать служилый брат. Любовь-ответ на бессильную ненависть, пожирающую членов её семьи. Решение Амор подарить Саломее дом становится символическим жестом неповиновения, необдуманно искренним порывом, заложницей которого становится героиня.

Роман Гэлгута, который уже успели поругать за бессюжетность, банальность и невнятность, подкупает именно гибкостью и недосказанностью: автору знакомо то драгоценное чувство меры, результат которого — простор для читательской интерпретации. Игра с читателем проступает даже в пометах на полях неоконченного романа Антона Сварта («Это семейная сага или роман о сельской жизни? <…> Погода безразлична к истории! И еще: Это комедия или трагедия?»), замечаниях, в которых сквозит авторская самоирония, — залог неуязвимости. Роман полемичен, заставляет задуматься над множеством вопросов. Что побуждает молодую женщину уехать из страны и навсегда порвать с родными? Что — безысходность или принцип, любовь к ближнему или гордость — стоит за решением стать медсестрой, за выбором в пользу одиночества и изматывающего низкооплачиваемого труда?

Образы героев проступают из их ощущений и эмоций: поток чувств сносит раньше известия, реакция героя на события оказывается важнее самих событий. Поэтому так много внимания уделено смене фокуса — лёгкой и местами столь незаметной, что спохватываешься, лишь уловив слом стиля: работа переводчика заслуживает отдельной похвалы. Наращивание деталей, внимание к оттенкам, звукам и запахам — всё работает на постепенную прорисовку характеров. Итогом многослойности текста при небрежной прорисовке сюжетной линии и становится целостное, вызревшее произведение.

Финал «Обещания» остаётся открытым: всякое благое намерение обречено продираться сквозь множество «но». Однако, глядя на несокрушимое стремление Амор к независимости, суть которого — в абсурдном, казалось бы, решении любой ценой подарить дом служанке, — понимаешь, что рано или поздно удача будет на стороне Саломеи. Потому что там, где любовь соединяется с принципом, вопрос о цене не важен. И только такой радикальный слом логики способен сдвинуть ситуацию, застывшую в рациональном безумии.

 (М.: Эксмо, Inspiria, 2022. Перевод Леонида Мотылева)

Мария Тухто

12.05.2023

Сообщение Дэймон Гэлгут «Обещание» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Роман Александра Гриневского особенно интересен в диалоге с «Саша, привет!» Дмитрия Данилова. Действие разворачивается в современной России. У мужчин 30–40 лет вместо рук вырастают крылья — и сюжетные линии разветвляются в геометрической прогрессии. Государство и общество переваривают инородное явление с изобретательностью из рассказов Кржижановского: крылатые герои скрываются от правительства и сотрудничают с властями, принимают помощь врагов и предают друзей, разводятся с жёнами и тайно везут их с собой, спасаются от преследования, гибнут в перестрелках, откровенничают и лгут… из смеси «герой-обыватель + ситуация из ряда вон» вырастают и насыщенный сюжет, и динамика повествования, и интрига, которую автору удаётся сохранить до конца. Сюда же — чувство юмора, лёгкий разговорный стиль и открытый финал.

Основное действие завязано на побеге крылатых в Монголию, в степях которой они надеятся обрести свободу. Появление иных — неприспособленных и беззащитных, испуганных и пугающих граждан — традиционная проверка системы на прочность. А ситуация, в которой обыватель выбит из привычной рутины и вынужден применять изобретательность и гибкость из детских снов, — ироничный ответ на извечное: «Отчего люди не летают так, как птицы?»

Мария Тухто

21.03.2023

Сообщение О романе А. Гриневского «Кыш, пернатые!» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Яркий сюжет — безусловно, сильная сторона книги. События в реанимации перемежаются детективной линией и бытовыми зарисовками. Здесь — натурализм операционной и пугающие встречи в лесу, ночной шум дождя на даче и скрежет балок Эйфелевой башни, беседы с братом на кухне и игры с детьми соседа во дворе. Динамичное повествование удерживает внимание до последней страницы, ускоряется и приводит к неожиданному финалу. Роман написан хорошо — и ни отдельные стилистические шероховатости, ни нарочито выделенные детали и зацепки — забота автора о невнимательном читателе — не смазывают впечатление. Язык произведения пластичен и аккуратен: это психологизм без истерик и надрывов. Мир романа наполнен вкусами, запахами и ощущениями; эпитеты свежи и неожиданны (порой — чересчур оригинальны); элементы мистики не перебивают основную сюжетную линию: чувство меры, с которым написан роман — вторая сильная сторона книги.

Беспроигрышная комбинация «смерть и ребёнок» помогает автору выйти на такие вечные вопросы, как жестокость людей друг к другу, тоска по родному пепелищу, жертва ради близкого, человеческая слабость. И абсолютная ценность жизни ребёнка, перед которой отступают все убеждения.

(Турбин М. Выше ноги от земли / Актуальный роман. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2022. — 320 с.)

Мария Тухто

28.12.2022

Сообщение Михаил Турбин «Выше ноги от земли» (М., 2022) появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Часто ли мы задумываемся о смысле сказанного? Михаил Эпштейн — часто. Героями книги «Первопонятия» стали абстрактные слова, значения которых давно замылились и стёрлись. Среди них — безумие, вечность, дом, ничто, обаяние, пошлость, чистота. Автор погружает понятия в культурный контекст, создаёт «атмосферу, ауру, ассоциативную систему» — и размытое значение слова приобретает очертания. Выясняется, что жуткое всегда скрывается за спокойствием и уверенностью, грусть возникает «от нехватка или избытка», удивление — одна из важнейших эмоций, а совесть — это то самое чувство меры, которое удерживает от впадения в крайности.

Монументальный том читается легко благодаря приятному стилю, а мастерство, с которым философ выделяет еле уловимые оттенки смысла, вызывает восхищение.

Мария Тухто

20.12.2022

Сообщение Часто ли мы задумываемся о смысле сказанного? появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Тим Собакин не раз подчёркивал, что дети по сообразительности не уступают взрослым, а потому тематика журнала должна быть не только развлекательной, но и развивающей: «Наш журнал был рассчитан на детей среднего школьного возраста, но в стране так быстро все менялось в тот период, что сюсюкать не хотелось. Поэтому мы выбирали самые интересные нам темы, которые до той поры вообще не освещались — и писали о них „детским‟ языком. <…> У меня была такая установка: мы будем делать журнал для умных. А дураки пускай читают все остальное»². Журнал поощрял в ребёнке любознательность, развивал любовь к истории, объединял рассказы на серьёзные темы со считалками, загадками, шуточными рецептами, лимериками, соединял смелый эксперимент в области языка со строгим распределением тем.

Тим Собакин уделял большое внимание формату подачи, нередко доверял подборку занимательных фактов специалистам в той или иной области, после чего научно-популярные статьи «представлялись в виде художественного рассказа, то есть там был герой и обязательно сюжет». В этом плане установка Собакина близка деятельности Маршака, который поручал специалистам писать рассказы для детей. Читатели реагировали восторженно: «Про четырёхмерное пространство, ленту Мёбиуса, язык эсперанто, генеалогическое древо рода Рюриковичей, оптические иллюзии, фазы сна и прочие интереснейшие вещи объяснялось так, что было понятно что ребёнку, что взрослому»³.

Журнал имитирует разговор в трамвае, где случайных пассажиров объединяет либо праздничная дата, либо философская идея, либо вычитанная в научно-популярной книге новость, которую хочется обсудить с соседом. Отсюда широкое разнообразие тем: в 9 номере за 1990 публикуется обширная статья «Наука против мифов», выпуски 1991 следуют по церковному годичному кругу, освещают основные праздники и рассказывают о православных традициях. При этом зацикленности на той или иной сфере нет: параллельно с церковными праздниками в номерах мелькают рассказы про Мадагаскар, Айвазовского, бумажного журавлика и букву Ё. Даже обратная связь от юных подписчиков оформляется креативно: Слон-Любящий-Отвечать-На… просит ребёнка прислать «самый неожиданный, самый заковыристый, самый безответный вопрос» (№1 1990, с. 28). Важное место отдаётся фольклору (см., например, руководство «Как чёрта-дьявола одолеть» в № 12 1990). Обращение к мифологическому крылу модерна сближает «Трамвай» с «Тропинкой»: «Спуталось дьявольское, звериное, божеское, и мило все это ребенку, вот как дворовый пес Валетка. И Христос не страшен, и черт не страшен, а все уютное, очень „домашнее‟: домашний Бог и домашний зверь — интимное, доброе, „комнатное‟»⁴.

«Трамвай» разговаривает с маленьким читателем на равных, подхватывает игровой тон, который ввёл в «Галчонке» (1911–1913) А. Радаков и поддержал К.И. Чуковский: обращается не к благовоспитанному читателю дореволюционного «Задушевного слова», а к обычному ребёнку, который прогуливает уроки и плохо знает географию. «Хулиганство в духе Григория Остера было ни притворным, ни приторным. Это чувствовалось как глоток свежего воздуха в атмосфере назойливого полдня двадцать второго века»³.

Яркий ход — создание целой системы иронически обыгранных, а иногда и откровенно комических образов писателей (Георгий Иванов — «писатель загадочный») и редколлегии, которая дружно встречает Новый год: «Наш главный поэт от радости даже на стол вскочил. <…> „Экспромт‟, — пояснил поэт. <…> И он потупил влажный взор». В конце номера 12 1990 «Трамвая» помещена фотография редколлегии с подписями: «Стрелочник состава. Путевой мастер. Почётный тормозильщик. Собирательница трамвайных анекдотов. Человек с шарфом. Главный мазила». Ниже — аналогичное фото, на котором редколлегия сидит к камере спиной, явно пародируя знаменитое фото сюрреалистов 1924 г.

Оформление номеров следует тематическому разнообразию. Это не только гамма красок, но и богатое разнообразие стилей: от классических иллюстраций к серьёзным рассказам до почти абсурдистских, стилизованных под детское творчество рисунков-вывертышей, которые буквально взрывали мозг³. Отражая причудливое, гротесковое мировидение ребёнка, художники словно следуют завету А. Радакова: «Ребёнок — большой реалист. Он нарисует всадника с двумя ногами по одну сторону лошади, потому что он знает, что у человека две ноги. Он нарисует голову в профиль с двумя глазами, потому что он знает, что у человека два глаза. Но никогда он не нарисует человека с пятью ногами или лицо с тремя глазами. Ребёнок рисует то, что он знает, а не то, что он видит»⁵. Оформление текста и иллюстраций в «Трамвае» во многом предвосхитило формат постов в социальных сетях. Цепляющие заголовки, капс, внимание к картинке, шрифтам и цветовой гамме фона: «Трамвай» — полноценный учебник по маркетингу.

Чуковский как-то писал: «Вот есть, например, в Москве журнал „Путеводный огонёк‟, не Бог весть что такое. Но он такой пестрый, такой разухабистый, — не журнал, а как будто карусель: кружится и мелькает в глазах. Сказочки, прибаутки, раскрашенные картинки — все идет ходуном, ни минуты не становится. И для младшего возраста точно такой же: называется он „Светлячок‟. Этот находчив, затейлив, хитер на выдумки (как и всякая „голь‟) <…>. И язык у него нарочито детский, кудрявый игривый, <…> дети к нему, как мухи в меду, не отгонишь никак, и вот мне приходит в голову: а что если бы вместе связать как-нибудь этот маститый „Маяк‟ с удалым залихватским „Светлячком‟? Пускай бы дал „Светлячок‟ „Маяку‟ все свое ухарство, все свои блестки и краски, а „Маяк‟ пускай даст „Светлячку‟ все свои „идеи‟ и „чувства‟»⁴. Можно с уверенностью сказать: воплощением идеи Чуковского стал именно «Трамвай». В начале 2010-х подшивки журнала за 1990–1991 были изданы отдельными книгами. По признанию Тима Собакина, воссоздание журнала в XXI в. возможно лишь в виде медийного проекта, поскольку конкурировать с социальными сетями периодике всё сложнее. Тем ценнее ушедший журнал, который, выражаясь словами К.И. Чуковского, «умеет смешить и смеяться», состоит из лакомств и плясок, сказок и наук.

Мария Тухто

29.12.2022

Литература:

1. Все номера журнала «Трамвай» (http://tramwaj.narod.ru/).
2. Не для детей, а для умных. Интервью с главным редактором легендарного журнала «Трамвай» (https://lenta.ru/articles/2011/06/16/sobakin/?ysclid=l3rq85sdep).
3. Журнал «Трамвай» — ярко вспыхнувшая и быстро погасшая звезда российского детского авангарда. (https://habr.com/ru/company/edison/blog/476300/)4. Чуковский К.И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 2: От двух до пяти; Литература и школа: Статья; Серебряный герб: Повесть; Приложение / Сост., коммент. Е. Чуковской. — 2-е изд., электронное, испр. — М.: Агентство ФТМ, Лтд, 2012. с. 564.
4. Радаков А. Как делался «Галчонок» // Детская литература. 1940. №8. с. 23.

Сообщение Журнал «Трамвай» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Мария Тухто

Ролан Барт в статье «Слепонемая критика» отмечает, что современный критик любит «признавать себя невежественным профаном, неспособным понять „слишком умное‟ сочинение»[i]. Здесь Барт видит кокетство, ловкий ход, с помощью которого критик льстит читателю. Притворяясь непонятливым, он, во-первых, понуждает читателя согласиться с тем, что сложность интерпретации — это проблема автора, не сумевшего доступно изложить мысль, во-вторых, провоцирует лесть со стороны читателя: ведь последний скорее опровергнет неразумие критика, чем займёт позицию писателя.

По прочтении романа Василия Аксёнова «Зазимок» возникает соблазн занять позицию «критика-профана», признать: красиво, но непонятно, — и ограничиться дежурным историко-библиографическим описанием. Но красота текста, мастерски созданного автором, настолько завораживает, что бо́льшим соблазном, перед которым бессилен любой филолог, становится погружение в исследование структуры языка. А потому следующие несколько страниц представляют собой некий литературно-критический сюжет с эссеистскими отклонениями и претензией на литературоведческий анализ.  

Два «Зазимка», или Вывихи сюжета

Василий Иванович Аксёнов (1953 г.р.) — ленинградский прозаик родом из Ялани. Печатался в самиздатском журнале «Часы», входил в «Клуб-81», где дебютировал с рассказом «Понедельник, 13 сентября» в сборнике «Круг» (1985). Известен книгами «Солноворот» (2004), «Малые святцы» (2008), «Время ноль» (2010), «Весна в Ялани» (2014). Лауреат премии Андрея Белого (1985).

Роман «Зазимок» публиковался дважды: в сборнике «День первого снегопада: Романы» (1990) и как самостоятельное произведение (2019). Второй вариант вышел более удачным: автор усложнил фабулу, сместил акценты, ощутимо изменил стили — и модернистское по задумке произведение заиграло на всех языковых уровнях.

Фабула произведения сложна и многослойна. Действие разворачивается в Ленинграде 1980-х. Лейтенант Шестипёров получает машинопись некоего Иона — приезжего из Каменска-Кемского писателя Ивана, покончившего с собой. В машинописи — роман, странный, многослойный текст, где смешаны фрагменты жизни Иона, яркие сцены из детства и лейтмотивы, связанные с дорогими ему людьми, мучительные воспоминания о родителях и признания «зеленоокой» Наде, жене его брата Николая, в любви… Здесь же — отказ из редакции с подробным разъяснением недостатков текста и советами почитать лингвистов. Отказ перемежается размышлениями Иона о вечном, новыми воспоминаниями и яланскими легендами.

Границы между текстом и реальностью нет: чтение машинописи оборачивается погружением в сознание Иона: поток бессвязных воспоминаний и ассоциативных мотивов, неуправляемый полёт мысли затягивает не хуже омута, и, вынырнув спустя четыреста страниц из произведения и не сразу отдышавшись, хочется, вслед за лейтенантом Шестипёровым, воскликнуть: «по-моему, у парня… либо не хватало, <…> либо лишние тут были, <…> эти… нейтроны-электроны… или… как он там… ионы»[ii]. Нелишним будет отметить, что Шестипёрова зовут Николаем, его жену — Надей, а новорождённого сына он собирается назвать Иваном. Но это не более чем совпадение, модернистская игра. Помимо Шестипёрова, машинопись Иона читают мальчик и женщина на улице Ленинграда (несколько листов улетают из распахнутого окна) и сосед Иона по коммунальной квартире: на обороте машинописи приходит счёт за квартплату.

На уровне композиции две редакции романа «Зазимок» различаются незначительно. В поздней версии автор добавляет третий эпиграф — цитату А. Введенского: «<…> И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени», — отчего «мальчик лет 11-12, или 15, или 40», «девочка лет 50-ти» — ленинградцы, читающие отрывки записей Иона, — а также повторы и сбои в нумерации страниц машинописи воспринимаются уже как откровенная отсылка к «Ёлке у Ивановых» (1938). В версии 2019 г. добавлен отрывок «Вместо предисловия» (в нём — воспоминания Иона о деревенском празднике накануне Покрова, красочное описание танца-топотуньи, который дети наблюдают, лёжа на печке) и послесловие, где писатель из 2019 г. строит догадки об авторстве текста машинописи, мистифицируя свои первые шаги в литературе: «Если автор этого „модернистского‟ текста — прежний жилец той комнаты на Большой Зелениной, в которой мы временно проживали с женой и двумя сыновьями, то я его зрительно знаю, встречал на нашем факультете. Если автор и герой — одно лицо, то он жив: я его видел в прошлый четверг в музее Достоевского, в „Клубе-81‟. Он, фамилию его не помню, как был объявлен — „начинающий прозаик‟, читал свой рассказ „Пятница, 13 сентября‟. Трагикомический. Для начинающих неплохо». Автобиографичность произведений Аксёнова упоминается часто, в то время как удивительному стилю писателя уделено незаслуженно мало внимания.

Роман-качели

Особенность модернистского текста заключается в том, что сюжетная линия в нём занимает чуть ли не последнее место. Главное в подобном романе — не «о чём написано», а «как написано», и подробный пересказ сюжета не умалит удовольствие от проживания ощущений, которыми переполнено произведение. «Зазимок» — это роман для ценителей стиля Платонова, образности Мамлеева и атмосферы Елизарова; это сплав тёмной безысходности русского быта и возвышенной поэтичности его восприятия.

Роман построен на взаимодействии двух противоположных сил — динамики и статики, жизни и смерти. Автор раскачивает этот маятник, и весь текст до последнего звука отзывается на движение сменами ритма, настроений, ощущений. Два начала постоянно подчёркиваются: это текст на грани поэзии и прозы, сна и реальности, вымысла и факта, потока сознания и сказа. В самом начале записей Ион признаёт, что бессилен отделить реальность от фантазии, что его память — независимо от него существующее начало, самовольное и безжалостное, — вытаскивает из омута воспоминания, диковинных рыб, сумрачные силуэты которых будоражат сознание поэта — и он бессилен не только повлиять на течение и сущность всплывающих картин, но и предсказать очередной поворот мысли: «Вспомнил это как былое, а написал, прочитал — и показалось мне, что никогда этого и не было. И тут, возможно, так: мысль высказанная есть ложь — ну, то есть так же»[iii].

В поздней версии Аксёнов не просто помещает текст 1990-го г. в композиционную рамку, но и тщательно работает над языком: меняет речевые обороты и порядок слов, подбирает синонимы, уточняет пунктуацию (с явным стремлением подчеркнуть ритм), переписывает звукоподражания. В версии 1990 г. после очередного внутреннего монолога о вечном Ион признаётся: «После недельной пьянки мне стыдно становится перед бабкой-соседкой за то, что я не глухой, как она, и совестно перед Юрой за то, что нет с моем сердце для него уголка»[iv]. В публикации 2019 г. не найти столь дотошных объяснений происходящего: она более фрагментарна, ориентирована скорее на работу с деталями и ощущениями, чем на сюжет. О том, что Ион спивается, читатель догадается лишь ближе к концу: в поздней версии автору удалось создать постепенный, неуловимый переход от возвышенного восприятия мира Ионом к безысходной реальности. Речь становится более психологичной: ритм говора следует внутреннему состоянию говорящего. Речь приобретает трагизм: самые главные фразы — реакция братьев, нашедших отца на болоте после гибели матери, или разговор братьев-соперников о Наде — воспринимается острее благодаря скупым, лаконичным фразам. Главное остаётся неназванным — и оттого чувствуется ярче. Стиль становится менее говорливым, но более насыщенным, вес слова усилен до предела: текст творит реальность, мир художественного произведения становится материальнее мира окружающего. Каждый произнесённый звук ощущается Ионом обострённо; слова материальны, осязаемы, рождены из пламя и света — и будоражат, не дают покоя, мучают сознание Иона: «Я только что произнёс: „Напою тебя чаем“. Фраза сорвалась и канула, как градина в пыли. Я бы не мог уже и вспомнить, какой она была и что значила, — лишь на губах осталось ощущение, выветриться которому делов-то — мгновение. <…> Ты говоришь: „Уютный“. Пока выявляю смысл этого слова, возникает перед глазами кузница возле Каменска-Кемского <…>. Александро́в выходил иногда на свет Божий, окачивался из бадьи зацветшей водой, смотрел угрюмо на ельник, затем на нас, мальчишек <…> и произносил басом: „Уютно, итие“. Услышав это неведомое нам, да и самому кузнецу, вероятно, в значении слово — не „итие“, а „уютно“, — как стая воробьёв, срывались мы с места и разлетались в разные стороны. Добравшись окольными путями и встретившись на другом конце села под огромным кедром, мы шёпотом друг другу говорили: „Уютно. Понял, не? Колдует, гад, ворожит чё-то. <…>“»[v].

Свободный поэтичный поток сознания подчёркивается мучительными попытками горожан-обывателей облечь мысль в слово, сформулировать и передать своё душевное состояние. Отрицательные герои бессильны соединить слова, нащупать связь между смыслами, и их речь по-платоновски причудлива и корява. Мир «Зазимка» иррационален. Зная это, поэт нащупывает свои, субъективные ассоциативные связи, а обыватель теряется и старается бессвязность бытия игнорировать. Сказ горожан стопорится, пестрит нуканьями и фразами-рефренами вроде «Ну а я говорю». Уютной остаётся только речь чудаковатых сельских жителей — сурового Фанчика с дырой вместо нижней челюсти, старухи Сушихи, что «ночью засыпает, беседуя с болью в суставах», или бабки Аграфены: «Вот змеёныш, вот де чинарик-то замызганный, трёх классов, шшанок, по-путнему ишшо не окончил, а курит, сопляк, взатяжку, <…> дыхнуть в избе нечем, как на конюховке»[vi]. Речь живёт, журчит, сбивается с мысли и вновь выправляется.

Через обе редакции романа — лейтмотивом — проходит фраза-рефрен «А там, в небе». Она появляется после длинных пьяных монологов Иона, после подробного описания бытовой пошлости — вечным напоминанием; она выдёргивает героя из омута житейского и засасывает в омут потустороннего прошлого. Ион — поэт. Выросший в начале 60-х романтик, он из последних сил сопротивляется грязи жизни, отказывается признавать реальность, существует в параллельном, уютном мире грёз и воспоминаний. Аксёнов изображает безжалостное разрушение иллюзий, вытягивание человека из сумрака бытия на поверхность быта — и гибель того, кто не способен с этим бытом мириться. Ион разочаровывается в юношеских идеалах, теряет всех близких — и даже первая любовь, девушка, чей образ на долгие годы отпечатался в памяти символическим голубоватым светом из окон, спустя десятилетия предстаёт перед главным героем уже не Прекрасной Дамой, а обычной, земной, многим и многому доступной женщиной. На уровне еле ощутимых намёков автор показывает, как избыточное уклонение в сторону динамики, подвижности сознания влечёт за собой соскальзывание в её противоположность — смерть. Мучимый приступами страха и неопределённости Ион находит стабильность в сведении счетов с жизнью.

Блики, или Приложение к основному

Так называется третий роман в сборнике «День первого снегопада». Так озаглавлена вторая папка, которую находит повествователь в конце романа 2019 г. При первом прочтении «Зазимка» возникает ощущение, будто всё в тексте — блики, всё — приложение, всё — не основное. Это обманчивое впечатление оборачивается центральным художественным приёмом. В этом мире всё ненадёжно, всё стремится исчезнуть, вспорхнуть, взметнуться, рассеяться, как туман над болотом. Это мир-калейдоскоп, в котором всё меняется, мелькает, переливается и перетекает, как слеза в глазу с застрявшей соринкой. Поэтому так важна игра света, поэтому текст пронизан бликами и всполохами: ничто так не отражает импрессионистическую манеру письма.

Роман написан в приглушённых тонах: светлому, яркому, солнечному летнему дню, в течение которого Шестипёров читает машинопись Иона, противопоставлены сумерки памяти героя, серо-свинцовые, размытые, полузабытые образы детства, которые цепляются друг за друга, переплетаются по каким-то своим, одному автору известным законам. Здесь — удивительное мастерство автора: выстраивая поток сознания, он не уклоняется в бессмысленное чередование впечатлений; полная свобода, с которой сменяются сюжеты, лишь кажется небрежностью. Все ассоциации аккуратно выстроены, за внешней бессмыслицей проступает тончайшая работа: ни один образ не помещён просто так, каждое упоминание несёт свой смысл и необходимо для понимания сюжета и характеров. Путаная фабула схожа с детективным сюжетом: элементы не дают ясного представления о целом, которое они обозначают; каждая новая ситуация воспринимается как полноценное, законченное полотно лишь благодаря накопленным ранее деталям, которые постепенно занимают положенное им место и из незначительных превращаются в ключевые. Возникает удивительный эффект образного единства, текста-реки, в котором каждый незначительный элемент сюжета крайне важен для погружения в ключевые события — причём, детали и образы не всегда привязаны к тому же хронотопу, что и связанное с ними событие. Одни и те же воспоминания — разговор с первой возлюбленной, которая предпочла Иону полковника, поход всей семьёй за водой зимой — возвращаются снова и снова, обогащённые новыми вкусами и запахами, иной оптикой, другим стилем.

Благодаря накоплению деталей возникает ощущение кружения, вихря смыслов. Недаром важным образом, связующим все миры и эпохи, выступает ветер — то игривый городской ветерок, рассыпающий листы по улице, то сумрачная метель, несущая гибель.  Ветер (как и другие явления природы) олицетворён, отражён в поговорках, которыми пестрит речь сельских жителей: он — сама жизнь, сама судьба, её дыхание, её переменчивый нрав, порой такой же буйный, как и у отца Иона. Ветер несёт героев, управляет их мыслями и поступками, даёт силы идти дальше и выветривает воспоминания.

Отец и сын

Тема тоски по родной Ялани, воспоминания о детстве и родном доме — основа творчества Аксёнова. Важными образами в «Зазимке» становятся родители Иона — горячо любимая мать, которую он теряет в первый день зазимка, и так же страстно ненавидимый отец, на принятие которого уходят десятилетия. Кто-то из критиков уже отмечал вечный мотив возвращения блудного сына, свойственный творчеству Аксёнова. В молодые годы Ион ужасается, когда находит в себе черты отца, и отчаянно стремится от них избавиться: «<…> если, не дай бог, отцовское что-то сам или с чьей-то помощью находил в себе, то весь свой дух, словно пса цепного, спускал и натравливал на отмеченное сходство, чтобы и помину от отцовского наследства не осталось. И ломало меня, и корёжило, и в бреду по постели пластало, а как — и стыдно вспомнить! Ходил — ноги вывёртывая, лишь бы походку изменить; говоря, голос искажал — зачем, Господи?»[vii]. Ненависть героя оправданна: Орест Павлович Несмелов, красноармеец, усть-кемский участковый — это буйный, гневливый ребёнок со свирепым нравом; в припадках ярости он крушит всё вокруг, однажды калечит старшего сына Николая, всячески отлынивает от работы (то во время покоса весь день мастерит полочку для мыла во дворе, то охотится на ворону, которая это мыло ворует), платит алименты нескольким женщинам и периодически «уплывает на облаке» — надолго пропадает из дома либо напивается. Узнаваемый по любимому выражению — «скотский род» — отец становится мучителем сына. Невольно вспоминается роман М. Елизарова «Земля» (2020), главному герою которого, Владимиру Кротышеву, не сразу удаётся принять дурной нрав своего отца: «Годы спустя я понимаю, что в глубине своей неуживчивой натуры он не был ни гордецом, ни занудой, всю жизнь искал человеческого тепла и понимания, а больше всего на свете боялся оказаться в глупом или смешном положении. Этот страх, вкупе с поисками “правды”, сгубил его карьеру и поломал жизнь»[viii].

«Зазимок» раскрывается как путь Иона к себе через стремление понять отца. В версии 2019 г. Аксёнов заостряет эту тему, переименовав Иона (И.О.Н.) из Истомина Олега Николаевича в Ивана Орестовича Несмелова. Всю жизнь скрывавшийся за поэтическим прозвищем, в день смерти отца Ион становится Иваном: с момента похорон ни он сам, ни окружающие не вспоминают когда-то сконструированное имя. Мысленно перебирая памятные эпизоды из своей юности, Ион ищет в образе бессердечного отца-атеиста, когда-то сжёгшего материнское Евангелие, человеческие черты. И память, щедрая на жестокие удары судьбы, постепенно вытаскивает на поверхность, одно за другим, воспоминания: отец, рискуя жизнью, отталкивает сына от падающей сосны в лесу, прячет женщину, на которую написали донос, и свирепеет, когда та предлагает ему взятку. Сокрушительным ударом для Ореста Несмелова становится гибель жены, утонувшей в болоте: жестокий человек, не раз избивавший её до полусмерти, он несколько дней не выходит из бани и истошно воет в лесу недалеко от свежей могилы. Лишь спустя несколько десятилетий, снова и снова воскрешая в памяти первый день зазимка, Ион понимает, сколько горя нёс в себе его отец и какой мукой обернулось для сурового красноармейца неумение выразить свою любовь.

«Зазимок» — это бесконечно сложный и столь же увлекательный роман. Современных критиков часто упрекают в том, что художественная ценность их рецензий значительно превосходит качество рецензируемого текста. В случае Аксёнова переживать за несоответствие статьи произведению не приходится: можно перестраивать анализ вновь и вновь, попутно раскрывая в тексте Аксёнова дополнительные смыслы — и всё равно читатель, будь то ценитель модернистской литературы или скептически настроенное по отношению к последней лицо — найдёт в «Зазимке» свои, иные, неожиданные грани, будет утянут в омут текста-реки и надолго подпадёт под обаяние удивительной речи.

декабрь 2022 г.

[i] Барт, Ролан. Слепонемая критика // Ролан Барт. Мифологии. — М.: Академический Проект, 2008. с. 97–99.

[ii] Аксёнов В.И. Зазимок / В.И. Аксёнов — М.: Издательство К.Тублина, 2020. с. 167.

[iii] Там же, с. 7.

[iv] Аксенов В. День первого снегопада: Романы. – Л.: Сов. писатель, 1990. с. 216.

[v] Аксёнов В.И. Зазимок / В.И. Аксёнов — М.: Издательство К.Тублина, 2020. с. 8.

[vi] Там же, с. 11.

[vii] Там же, с. 28.

[viii] Елизаров М.Ю. Земля / М.Ю. Елизаров – М.: Издательство АСТ, 2020. с. 31.

Василий И. Аксёнов. // Премия Андрея Белого. Архив самиздата. — URL: Премия Андрея Белого | АКСЁНОВ Василий Иванович (belyprize.ru) (дата обращения: 10.12.22).

Крусанов П. Пламя родной Ялани и другой Василий Аксёнов // Литературная газета, № 25 (6839), 22.06.2022. — URL: Пламя родной Ялани — Статьи — Литературная газета (lgz.ru) (дата обращения: 13.12.22).

Сообщение Омут памяти, или об одном модернистском романе появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

В разделе прозы представлены рассказы, выдержанные в традиционной «классической» манере («Слоны болят» Ксении Забуги, «Холодец» Марины Михайловой), а также ряд произведений, которые отражают разные грани взаимодействия реалистической, сюрреалистической, магической и (нео)мифологической техник («От песка до стана» Никиты Немцева, «Агу-Ага» Анастасии Эмиль, «Терпилы» Евгения Барановского, «Важнее мира и жизни» Анны Мистуниной, «Дурдомская тетрадь» Киро Караян).

Часть стихотворных подборок в выпуске — творческий итог поэтического интенсива, организованной Библиотекой поэзии[1] в конце октября: участники «Осенней школы» посещали лекции и семинары, а на закрытии выступили со своими подборками. В «Нате» публикуются работы Евгения Гаврилина, Нурии Гайнутдиновой, Александры Мишанины, Кира Неброского, Ивана Сорокина, Полины Ходорковской, а также одного из лекторов интенсивов Петра Кочеткова. Более подробный материал об «Осенней школе» будет опубликован в следующем выпуске журнала.

В седьмом номере появился раздел с драматургией: в него вошли две абсурдистские пьесы («Подберезовик» Антона Сокорнова и «Пошел Иван в Гостиный двор» Анны Рыбалкиной).

Анна Нуждина в рецензии на роман Аси Володиной «Протагонист» затрагивает тему губительного соревновательного начала; Татьяна Соловьева обнаруживает элементы меннипеи в романе «Комната Вагинова» Антона Секисова; Анастасия Лобацкова рассуждает о жизни в постапокалиптическом мире (рецензия на «Остров» Кейт Сойер); Андрей Першин анализирует работу Филиппа Жакоте, посвященную натюрмортам Джорджо Моранди. Наконец, Вероника Юрасова рассуждает в эссе о феномене литературы травмы, а Никита Окутин усматривает бунт искренности в сериале «Happy End».

Мария Тухто (главный редактор)

В этом номере мы совместили cg-art с ручной графикой, что дало интересный эффект. Иллюстрации вышли графичными и сдержанными в цветовом плане, но яркими и живыми по эмоциональному наполнению. Сочетание красного и черного создает одновременно торжественное и радостное настроение, а легкая цветная обложка усиливает ощущение праздника.

[1] Библиотека 76 им. М.Ю. Лермонтова (г. Москва).

Иллюстрации:

Елена Антар
Яна Аршинова
Габриель А. Бернадотт
Анна Боронина
Лиза Ермакова
Валерия Жданова

Вика Левотаева
Виктор Лукьянов
Елена Махонина
Светлана Подаруева
Ольга Н. Регхай
Анастасия Эмиль

17.10.2023

Сообщение О номере появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.