Автор: Полина Угарова

«Вся эта жизнь с её мелочами. Не мелочами. Что это было?»

«Легче лёгкого» — восьмой сборник стихотворений Ирины Ермаковой, вышедший после семилетнего молчания.

Светлана Михеева в своей рецензии1 пишет о разреженности строки и строфы, отмечает, что пустота наполнена тишиной, которая, в свою очередь, наполнена авторскими умолчаниями. Однако кажется, что это не тишина, а воздух, ветер, полёт! Мотив полёта повторяется из стихотворения в стихотворение, полностью оправдывая название — «Легче лёгкого». Образы лёгкости-лётности-летальности (!) постоянно множатся, строки отражаются друг в друге, слова перетекают одно в другое: «летяга-белка», и тут же — «литье», «разлет», «плетеный», «лето», «клетка»…

Вся поэзия в этом сборнике поющая («снег летит легко легче ещё легче»), насыщенная аллитерациями и ассонансами («сумасшедший шмель», «грозно огромный»), и кажется, что такие стихи не могут молчать: в них своя, особая музыка, музыка природы. Обилие внутренней рифмы, строки, фонетически отсылающие друг к другу, как бы запускают бесконечный круговорот, так что получается даже не молчание, а вихрь, звучащий, шумящий, как многократно упоминаемый ветер.

«Легче лёгкого» — это еще и особое мастерство сказать о важном: о смерти, о творчестве, о проживании русско-украинского конфликта, который в 2014 году только зарождался. Легко — полукасанием и полунамёком, через детские образы (камень дружбы, который, может, ещё будет найден), через бесконечное фиксирование состояний природы и через мягкое естественное включение в собственный текст строк других поэтов, которые даже не всегда сразу заметишь — настолько они органичны. В описании дня похорон матери — «мороз и солнце», а воздух «был одной ледяной глыбой», в описании заката — «днéвное светило», в «Феврале» — «ветер / на всём белом свете», впоследствии становящийся «южным».

Сама смерть мыслится как полёт (отсюда — «летальность»), ведь «человек все легче с каждой датой», а в какой-то момент он «станет духом» и «взлетит отсюда», и сама смерть вовсе не страшная — «хорошо быть мертвым поэтом».

Сборник Ермаковой напоминает стихотворение В.П. Катаева «Сначала сушь и дичь запущенного парка…»: он состоит из тех же образов, которые встречаются в произведении прошлого столетия: детство, воспоминания, восхищение черноморскими пейзажами, природой… Интересно, что и финал стихотворения («Все это было встарь. Все это будет вечно, / Мое бессмертие — любовь») рифмуется с финалом сборника («что тут будет когда ничего не будет / что от нас останется? // только любовь»), с той лишь разницей, что любовь, по Ермаковой, останется навсегда, в отличие от всего остального.

Может, секрет лёгкости в том, что происходящее в жизни — мелочи («бывало и хуже / что ж убиваться так жизнь моя?»), воспоминания, конструируемые из «обрывков забытой фразы»? Но восстанавливаемое прошлое настолько яркое, что можно обжечься. Тогда, получается, не мелочи? А если не мелочи, то что это было?..

декабрь 2022

Сообщение О книге Ирины Ермаковой «Легче лёгкого» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Полина Угарова

«Что Париж — бери выше» Дмитрия Веденяпина, вышедший в ОГИ в 2020 году, объединил в себе стихотворения 2018–2020 годов. Название сборника сразу задает определенный горизонт ожиданий, определенную планку. Несмотря на то, что перед нами уже зрелый автор с устоявшейся поэтикой, в новом сборнике — утверждение динамики и преодоление жанровых и языковых границ. В стихотворении, открывающем книгу, заявляется поиск новой оптики, сопряженной с движением вверх. Лирический герой хочет быть шаром, который может

Взлетать и смотреть на жужжащих

В открытых бистро и рестó…

Многочисленные насекомые, встречающиеся в сборниках Веденяпина, в этой книге подчеркнуто становятся жителями неба и воздуха, оставаясь при этом символическими составляющими «автомифа», о котором писал Владимир Коркунов[1]. Высота и полет как желанная возможность смены перспективы, доступная бабочкам, стрижам, ласточкам, осам и другим насекомым, — один из основных лейтмотивов сборника.

Постепенное развитие и нагнетение темы движения вверх выкристаллизовывается в строку:

Главное ж, как обычно, происходило вверху:

Там, где порхала летучая мышь и выше.

Название, таким образом, получается многозначным: оно не только манифестирует продолжение творческого поиска, но и фокусирует читательское внимание на чем-то более важном и неуловимом, что находится как бы «над»: над городским пространством — эксплицитно, над миром вещей — символически. И задача поэта в том, чтобы как раз «взять выше», чувствуя то заявляемое «главное», как это делает лирический субъект стихотворения «Озон. Рождение слова»: он вдыхает озон (= разлитое в воздухе невыразимое), и выдыхаемый воздух приобретает осязаемую форму, становится словом. Воздух мыслится как свободное пространство эйдосов, и сама муза неподвластна зрительным органам чувств — ее можно только осязать, она превращается в воздух:

Ее лица не видел я,

Лишь чувствовал ее дыхание.

Слово «эйдос» использовано неслучайно: в одноактной пьесе «А и Б сидели на трубе» в первой же реплике заявляется «платоновский диалог». И в этом же тексте сформулирована основная проблема всего сборника, заключающаяся в «тягостном чувстве несоответствия слов как таковых той реальности, которую они якобы представляют». Обычные слова «стареют — это факт», их сочетания перестают отвечать творческой задаче, болезненно ощущается изнашиваемость языковых средств, что обусловливает постоянный рефрен этой темы: «В просторной комнате из слов / На удивленье мало слов», «Аз, освоив все буки, споткнулся на твердости слова / И с наказом постичь мирозданье пока не выходит». Литература не приемлет не-искренности и не-натуральности слов, поэтому герой последнего стихотворения не может читать А.Н. Толстого: «когда же наконец закончится / этот жуткий выдуманный язык, / а он все не заканчивался и не заканчивался. Я не выдержал и бросил».

Поиск верного слова сопряжен с традиционным для живущего на несколько стран Веденяпина использованием иноязычных вкраплений, что напоминает попытку ребенка-билингва что-то сообщить этому миру, который при этом не осознает, что смешивает слова из разных языков. В личной беседе автор упоминал, что прибегает ко всем известным словам и выражениям, однако это не совсем так. Более того, он не только орнаментально вплетает заимствования в ткань своего текста, но и трансформирует язык, изменяя ставшими классическими строки Верлена: «Il pleure dans mon cœur…» в «On pleure dans mon cœur…». Русский язык, пусть и с привлечением разных пластов лексики (например, архаизмов типа «зане», «абие» и тому подобное), не может в одиночестве справиться с поэтической задачей, о чем говорит лирический субъект в стихотворении «С пустой корзинкой», которое предваряется эпиграфом, состоящим из одного слова «yet»:

Лес в полосках верже

Весь светился то ярко, то слабо,

Как еще и уже —

Англичанка меня поняла бы.

В русском между «еще» и «уже» нет такой сложной взаимосвязи, как в английском, где значение будет зависеть не от формы слова, а от других факторов, что актуализирует тему несходства сходного, о которой писал Шкловский[2].

Выбор языковых средств — постоянный предмет рефлексии, совершающейся прямо на глазах читателя. Во многих стихотворениях сборника находим буквальную попытку обнажения приема, попытку поправить себя на ходу, позволяя читателю стать соучастником творческого процесса. Герой осознает неточность слов, но пока он не может по-другому: «Сверкали зарницы — мне кажется, о / (Да что значит „кажется‟ — точно!) / О Боге, конечно — о чем же еще?!», «Разве я виноват, что родился и вырос в Москве — / Тот еще оборот (я про это „ родился и вырос‟)», «Складываются их судьбы, разбиваются их сердца, / Слагается (странное слово, да?) их счастье», «Нет, получился какой-то Бунин, начинаем еще раз: / Ветер смял занавеску. / Ты, оглянувшись, крикнула мое имя. / Жить оставалось вечно. // Нет, еще раз: справа пихты и сосны», «Куда выходит эта дверь? / Не знаю даже. / Смеркается — ведь так теперь / Никто не скажет. // Для тех, кто чувствует родство / Вот с этой рощей, / „Темнеет‟ тоже ничего, / Но как-то площе».

Преодолеть исчерпанность слова, создать настоящую поэзию, которая будет «речью помимо слов», можно, если, как герой одного из стихотворений, самому «стать музыкой». Это как бы растворение в чистом искусстве позволяет «взлететь под своды», в небо, где живут птицы и насекомые и откуда как раз можно увидеть «главное».

Однако «Что Париж — бери выше» пока только обозначает проблему. Вероятно, осознание необходимости в точном выборе слов может привести к трансформации художественной манеры, но в целом перед нами все тот же Веденяпин, который пока только предчувствует создание нового языка и останавливается на этапе обнажения приема.

Формально сборник выстроен, как и предыдущие книги: он представляет собой полижанровое образование (традиционные рифмованные стихотворения, верлибры, одноактная пьеса, палиндром и так далее), многие тексты были опубликованы в фейсбуке и на других платформах, но функционирование как одно художественное целое призывает читателя увидеть между стихотворениями новые объединяющие линии: в сборнике 2020 года это постоянная рефлексия над используемыми словами.

В целом в книге получают свое развитие мотивы, на которые указывали В. Коркунов и И. Дуардович в рецензиях на предыдущие сборники. Тема детства и сопряженной с ней ностальгии всё так же значима, в стихотворениях встречаются имена, уже знакомые по прошлым книгам. Одушевленная природа переживается как через непосредственный детский опыт, так и через опосредованный — стихотворный, отсылающий к мировой поэзии. И создается ощущение, что внимание приковано не к предметам и материальным вещам, а к щелям между ними («Вопрос один, да даже не вопрос — / В протуберанцах нерожденных звезд — /А нечто между ласточек и ос — / Сгоревших солнц и разоренных гнезд — / Ответ, да даже не ответ, как муха, / Просверкивает — вжих — и тишина — / Едва, но все же различимый на / Периферии зрения и слуха»), наполненными — пока — чем-то невыразимым, чему впоследствии суждено обрести форму и стать словом.

[1] Коркунов В.В. Между детством и вечностью // Знамя. № 6, 2016.

[2] Шкловский В.Б. Тетива: О несходстве сходного. — М.: Советский писатель, 1970. — 376 с.

Сообщение Всё и было иначе, чем было появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.