Настасья Сергеевна Журавлева вздохнула. Ей вспомнился выпуск 11А. Тогда, много лет назад, в свои шестнадцать, она была окрыленной и счастливой. Генка и Валентин.

Валентин, светловолосый и высокий, пытался отращивать бороду, но у него это никак не выходило. Генка, коренастый и поджарый брюнет, ходил по школе в затемненных очках в серебристой оправе. Оба такие разные и родные одновременно.

Дружить начали с пятого класса, когда Настя перешла к ним в школу. Валя обожал математику и мог решить в уме любую задачу, на олимпиадах всегда становился первым. Он ей помогал решать алгебраические задачки и уравнения, вытаскивая из курьезных ситуаций у доски. Генка умел быстро заработать на карманные расходы. Он придумал распространять листовки на концерты и смог быстро купить себе велосипед. Часто Генка подвозил ее до дома на багажнике. Еще все вместе они ходили в кафе-мороженое и трескали крем-брюле, глазея на пролетающие мимо автомобили. Оба называли ее веснушчатым журавликом…

Неожиданно стул с зеленой бархатной обивкой как будто лишился опоры, спинка покачнулась. Настасья Сергеевна еле-еле смогла его поймать. Класс спал, спали учебники, зеленая доска затерта до дыр: на ней писали, писали и писали до изнеможения, упорно и с удовольствием. Мелки на доске и на асфальте. Как она любила прыгать, начиная с единички, потом два-три, четыре и опять пара-пять-шесть, семерка — на ней она всегда останавливалась и представляла, каким же будет ее день рождения в этом году. Седьмого июля.

«Ой, линейка!» — вдруг вспомнила она. Задвинув аккуратно стул, она открыла дверь класса и вышла в коридор. Паркет в школе сильно скрипел, где-то он уже выцвел, где-то сильно поблескивал. Шуршание придавало ему элегантность и старомодность. На первом этаже везде висели портреты. В числе потертых фотокарточек выпускников была их троица: серьезный гордый Генка, улыбчивый и застенчивый Валентин и зажигалка Настя. В этот день она себя не узнала. Неужели эта девочка с яркими лучистыми глазами и веснушками, смотрящая вперед бесстрашно и весело, была ею? Настасья Сергеевна задержалась у этих фото. Дети бежали из столовой мимо нее, и вдруг крик: «Генка, побежаааали», — напомнил ей всё то, что она старалась не вспоминать все эти годы.

Выпуск 1996-го. Краска на стенах и на асфальте. Именно Валя впервые придумал купить краску и написать на асфальте «ВЫПУСК 1996 ГОДА». Она помогала ему выбирать цвет, но покрасить он всё равно решил белым-белым, как предстоящая свадьба. Так казалось всем, кто был с ними в том году рядом. Все готовились и ждали, когда сомкнутся их дороги и пути. Рядом.

В тот летний июньский день они писали сочинение, и Настя смело выбрала тему из Гончарова: раскрыть двух героев, Штольца и Обломова. Всегда симпатизировав Илье Ильичу, она отдавала должное изобретательности Штольца, смекалке и хитринке, с которыми он легко находил путь в материальном мире. С ним было просто и одновременно сложно, поэзия ему была чужда. Именно в этот миг она и осознала, кто есть кто.

Валя, такой добрый и улыбчивый Валя с гитарой за спиной был тем самым Ильей Ильичом, с которым мир кажется добрым и одновременно уснувшим, впавшим в небытие. С Генкой всё было проще и приземленнее, спокойнее, что ли: он знал, как правильно, куда нужно двигаться, и собирался поступать на управление общегородским хозяйством. Почему-то ей казалось, что уж депутатом-то он станет точно, да нет, может и министром, или кем-то важным и значимым, какой-то шишкой. Валя точно не пробьется, будет сидеть и писать песни, стихи. Почему это слово — не пробьется — пришло именно сейчас? Ведь тогда она и решила, что троица их не вечна, но определиться никак не могла.

В девятом классе, когда Настя заболела и месяц не могла выйти из дома, он приходил каждый день и рассказывал, что было в школе, как прошел день, забирал ее тетрадки и отдавал их учителям на проверку. Так случилось, что именно тогда написанное ею сочинение прочитали в классе как лучшее. Когда Валя принес ей эту новость, она обняла его и поцеловала в первый раз. Они кружили вместе по домашнему коридору, чуть вальсируя. Настя и Валя. Почему-то ей вспомнился Марк Шагал и парение пары в воздухе: в тот день они летали, вот как на картине.

Сдав свое сочинение, она почувствовала укол, непонятный и незнакомый, в ее туманное сердце. Закравшийся холодок не давал вздохнуть. «Неужели я обречена прожить с Ильей Ильичом», — думала она, выходя из класса. Валя подбежал первым и спросил: «Ну что, написала?». Настя мотнула головой и убежала через столовую к выходу на футбольное поле. Она не хотела ни с кем говорить. Пол скрипел под ногами, она три раза споткнулась то о коробку, то о метлу дворника, затем с размаху влетела прямо в учителя физкультуры. Выбежав на улицу, перепрыгнула через перила и побежала туда, где рос ее любимый дуб. Настя легла на футбольное поле, травка была уже с ворсом, легкой и мягкой, как будто принимала ее к себе на время этого бушующего гвалта экзаменационных дней. Настя закрыла глаза. Куда поступать? Вроде бы уже собралась на педагогический факультет. Мечтала работать с малышами, 1–3 класс. Настя уже видела, как скоро-скоро случится чудо и у нее появится первый класс детишек. Шелест деревьев и кустарников, шорохи. Скоро начнется серьезная взрослая жизнь. Понимала ли она? Скорее всего, нет: ей виделись только очертания в фиолетовом тумане неизвестности. Фиолетовый? Настя всегда любила этот цвет, и бабушкина блузка с вышивкой ей очень шла.

Гвалт, звонок страшной силы. Линейка. Настасья Сергеевна поняла, что впервые опаздывает, застряв у выцветших фотографий. Ноги не шли. Она медленно взялась за ручку, дернула на себя. В столовой что-то ухнуло и разбилось. У выхода начал дребезжать свет. Настасья Сергеевна закрыла глаза. Она с детства боялась этого мигания. В такие моменты ей казалось, что вот-вот придет гром-ураган и унесет ее куда-то далеко, к злодею-волшебнику.

Шелест листвы. «Через месяц мне исполнится шестнадцать, третий экзамен сдан, скоро выпуск». Комок сдавил ее горло. Настя почувствовала капли, мягкие и холодные, даже терпкие, что ли — она запоминала каждое ощущение. Пошел дождик, но глаз Настя всё равно не открывала. Капли медленно струились по ее лицу, Настя слышала, как они заползают за шею и текут дальше, медленной струйкой, ручейком. Улыбка теплым покрывалом укутывала ее лицо.

Сильный ветер и листья клена закружили Настасью Сергеевну. Забегали первоклассники, сбивая ее с пути. Она пыталась выйти, но рой ребятишек не выпускал. Директор школы Федор Васильевич громыхнул: «Что-то вы тут засиделись, линейка-то закончилась. Пора в класс на занятия, вы где витаете, Настасья Сергеевна?»

И тут ноги ее подкосились. За Федором Васильевичем шел он.

«Знакомьтесь, наш новый учитель математики Валентин Александрович Дубровский», — пробасил директор.

Валя. На ее день рождения они пришли оба, в разных костюмах, смешные и веселые. Сначала ввалился Валька, затем Генка.

Настя встретила их задорно: «Будете драться за мое сердце на шпагах или на рапирах?»

«Не-а, мы водяные пистолеты выбрали». И как ба-бах! Сердце в пятки ушло, а они смеются: мыльные пузыри разлетаются по квартире. Веселые и счастливые.

Выбирать. Было сложно: тогда она хотела всего и сразу, ей хотелось жить по-настоящему, с комфортом и без нужды. Штольц или Обломов? Вечный вопрос мучил ее тогда каждый день: и на переменке, и дома, и на занятиях.

И вот когда Генка на первом курсе принес на Новый год серебряное кольцо с маленьким фианитиком и длинную алую розу, она знала, что лучше так, чем мыкаться по подворотням с гитарой. Была большая свадьба, гуляли всем классом и курсом, только Валя больше не приходил, не видела она его. И в этих всех торжествах исчезало что-то, чего-то ей сильно не доставало, и вроде бы всё хорошо, только теперь их двое, троица испарилась, развеялась как дым. Какое-то время она еще чувствовала дыхание прошлого, но потом институт, посиделки дома, Генка ухватил однушку, переезд. Он поступил, как и планировал, на хозяйственное управление, пошел по пути работника комитета. Она окончила с отличием институт имени Герцена, стала педагогом младших классов. Но когда Настя завершила учебу, диплом пришлось убрать в стол: Генка был против работы. Говорил, что его жена не должна работать и может позволить себе отдыхать и заниматься хозяйством и детьми. Первые годы она радостно осваивала пространства моды и мебельных магазинов, изучала новинки и обустраивала дом — хватало на всё, даже с лихвой. Путешествовали они раза три-четыре в год, особенно Настя полюбила Магеллановы острова.

Так продолжалось лет пять-шесть. На седьмой год подобной жизни Настя начала грустить, на одном из раутов познакомилась с психологом Дмитрием Сергеевичем, ходила к нему раз в неделю на психотерапию.

Как-то раз в парикмахерской ей встретилась соседка. Возьми и скажи: «Да вы что, Настасья Сергеевна, не знаете, что муж ваш по бабам шляется? Вам бы к пластическому хирургу, вот и телефончик есть — мой друг занимается операциями по омоложению».

«Гена ?! — сначала даже не поняла она. — Да как вы смеете! Не лезьте в нашу жизнь!»

Укладку она в тот день так и не сделала. Убежала домой, хлопнув массивной стальной дверью. И сразу позвонила Дмитрию Сергеевичу — у него оказалось свободное окно в четыре. Пришла на прием и заревела. Первые десять минут он не задавал вопросы, ждал. «Расскажите, что вы чувствуете? Какие эмоции у вас сейчас?» Настасья Сергеевна почему-то затихла. В тишине прошла вся сессия. Он задавал вопросы. Она молчала. Изредка отвечала односложно: да, может быть, не знаю, грусть, обида, злость, ненависть, боль. После сессии ей стало легче: отпустило. Надолго ли? Она не знала. Настя понимала одно: по-прежнему уже не будет. Что-то сломалось в этот день безвозвратно, ушло.

Однушка их за эти десять лет превратилась в трешку. Обстановка, золотые канделябры, даже пианино стояло, для антуража, только никто не играл. С детьми что-то не выходило, больно было, горько и одиноко. Насте уже не доставляли радости ни канделябры, ни кузнецовский фарфор.

В начале весны она начала ходить на занятия: сначала записалась на йогу, затем на курсы итальянского языка.

«Зачем тебе? — всё спрашивал Генка. — Ты лучше домом занимайся, обстановочкой. Каминчик вон надо сладить теперь, а еще домик построим на природе, будем отдыхать. Эх, хорошо будет! Еще один бизнес прикуплю — прибыльный, станция для городских катеров, скоро с тобой отметим! Доходы-то растут! Ай да я молодчина у тебя!»

Она смотрела на мужа и не узнавала его. Все мечты за эти годы исчезли, оборвались, иссушились.

И тогда она ответила: «Возвращаюсь в школу, буду работать учителем».

А он и скажи: «Дура ты, что ли? Зачем? Деньги есть, в школе ничего не заработаешь!»

«С детьми хочу. Ген, не могу, отпусти меня», — взмолилась.

В тот день они долго молчали. Он сказал только: «Пойдешь в школу — домой не приходи. Сразу позвоню адвокату и оформим развод».

Она выбежала, чтобы прийти в себя: обычно прогулки помогали восстановиться. Стояла осень, октябрь. Шел сильный дождь. Жуткий визг тормозов. Больница. Кома. Врачи. Две операции. Боль.

Открыла глаза. Генка с букетом у кровати: «Говорил тебе, не надо в школу. Видишь, как все решилось».

Она отвернулась, заплакала: «Всё не то. Не то, Ген, жизни нет, ухожу я. Видишь, почти ушла, да не до конца. Не случилось. Ради детей надо жить. Нянечка принесла сказки, сейчас читаю. Хочешь, почитаю тебе? Про Муми-троллей…»

«Дура ты, Настька, ей-богу, какая была, такая и осталась», — пробасил он. Смотрел на нее, и глаза его становились стальными, сумрачно-стеклянными. От этого взгляда душа леденела. Она взяла книжку и стала читать вслух: вся семья Муми-троллей собралась на обед, они искали Муми-сына и еще папину шляпу. Когда закончила абзац, услышала тихий стук двери. Геннадий ушел, так больше ничего и не сказав.

И, как нарочно, в тот же момент расшатанная крепежка в окне заскрипела от сильного прорыва ветра, треснулась о водосток и надломилась. Правая створка окна раскрылась и, не выдержав нового порыва, ухнула вниз. Тут же стекло посыпалось со страшной силой. От леденящего душу треска Настя закрыла глаза и сжалась в комочек. Вторая половинка всё еще болталась на соплях, пытаясь удержаться на высоте пятого этажа, под крышей больничного корпуса. «Чуть-чуть, и тоже ухнет вниз, — подумала Настя и схватилась за нее, — только не дать ей полететь на мокрый асфальт. Только не сейчас. Не вдребезги. Что-то же должно остаться и удержать…» Высоко, в безветренном небе, медленно летела стая черно-белых журавлей. И вспомнилась Насте любимая мамина поговорка: лучше синица в руках, чем журавль в небе. Она ведь и выбрала синицу. Синица Штольц и журавль Обломов, ай да Настена! Кричала она долго. Прибежали санитары, втащили ее в палату прямо с оконной створкой, руки вцепились в нее мертвой схваткой. Вкололи что-то, руки ослабли, Настя стала погружаться в медленный, ватный и сумбурный сон, сквозь который всё летели и летели новые стаи курлычущих журавлей.

Мама приходила в течение месяца каждый день. Криков стало меньше, к концу ноября Настю перевели в общую палату. Через неделю она смогла вставать: сначала десять шагов, потом тридцать. Еще через неделю могла пройти сто, только сил было мало: каждые тридцать шагов приходилось садиться отдыхать. Врач давал наставление: «Ходить каждый день». Уж это-то она хорошо запомнила. «Буду ходить, не сдамся. Сначала сто, потом и триста смогу, а там и до тысячи дойду», — говорила себе Настя и ходила, каждый день, отмеряя шаги по коридорам больницы.

Генка из депутатского кресла Геннадия Рэмировича оплатил всё лечение в клинике, но на том их пути разошлись. Тот год Настя помнила слабо и смутно, как стертую пленку кинокадров. В памяти всплывали лишь отдельные моменты: визг автомобиля, лицо водителя, свет фар, темнота, пустота, крики, одиночная палата, нежелание жить, вспоротые запястья, кровь, операционный стол, Генкин крик, стая журавлей, вальс кленовых листьев, первые шаги по лестнице, прогулки в парке по полчаса каждый день, одиночество, раздел имущества, дверь загса, подписи о разводе, беседы с полицейскими, поиск водителя автомобиля, сбившего ее на перекрестке.

Свобода. Год она восстанавливалась для жизни, ей был 31, но что-то словно отмерло и осталось там, в одиннадцатом классе. В тот год Насте очень помог Дмитрий Сергеевич. Она начала чувствовать опору после еженедельных сессий с ним, что-то миллиметр за миллиметром стало возвращать ее к жизни.

В один из майских дней Настя решила съездить в район, где проходило ее детство, и дойти до школы, своей школы. Ей захотелось вернуть то, что безвозвратно было потеряно — в ощущение полета, свободы и жизни. После больницы каждой клеточкой своего озябшего тела Настя чувствовала, что желание жить в ней еще теплилось, просто примерзло где-то глубоко-глубоко. Настя понимала, что дети и занятия с ними помогут ей, родные школьные стены придадут ей сил и вернут былую радость и теплоту. Так тогда казалось. Еще Настя думала о том, что учить детей — ее сила, ее призвание. За эти десять лет она потеряла себя, свое дело, свою жизнь, она растратила ее на пустое. Пустота окружала ее. Настя ненавидела мебель, магазины. Ей хотелось вернуться в секонд-хенд, в ту одежду, в тот мир старых заштопанных колготок, обвислых балахонов и треников.

Директор школы, Афанасьев Фёдор Васильевич, выслушал ее и после успешно сданной переподготовки принял в семью. С тех пор Настасья Сергеевна работала с малышами, ребятами 1-3 классов. Вместе они перечитали много сказок, от Туве Янсон до Эдуарда Успенского.

Наступил сентябрь. Клин разноголосых журавлей сделал круг над школой и полетел в южные края отогреваться. Генка остался где-то в далеком прошлом.

С Валентином они почти каждый день обедали в столовой и обсуждали успехи учеников. Изредка он приносил билеты на театральные постановки. Особенно Настасья Сергеевна полюбила фортепианные концерты Рахманинова. Они помогали ей переноситься в другой мир, мир пронзительных светотеней оркестровых звуков.

* * *

Часы в гостиной пробили двенадцать гулких раз. Медленными короткими шагами Настасья Сергеевна подошла к библиотеке, взяла в руки лестницу, встала на нее, поднялась на три ступеньки, открыла самую верхнюю дверцу. Со школьной поры никто ее так и не открывал: руки стали пыльными-пыльными. На той полке среди старых потертых книг стоял всё на том же месте томик Гончарова «Обломов» с ее школьными карандашными пометками

Настасья Сергеевна спустилась со ступенек, подошла к окну, чуть-чуть отодвинула занавеску и выглянула во двор. Мамы больше нет. Листья кружили в необычном вальсе. Зеленые приплясывали и пытались вернуть лето, как будто говоря: тепло еще придет, подождите чуть-чуть. Желтые словно соревновались с красными, не осознавая своего необыкновенно солнечно-радостного свечения. Красные плыли медленно, яркими всполохами перетягивая на себя внимание в танце. Багровые же словно сторонились, боясь показаться невзрачными и тусклыми среди остальных. Потом ветер прекратился, и все листья упали. «Вот так и встречаются жизнь и смерть, — думала Настя, глядя на осенний танец. — Ты меняешься, начинаешь ценить жизнь, которая с каждым годом становится короче, и осознавать неизбежность смерти. Природа меняется из зимы в лето, из осени в весну. Всё переменчиво. Бури сменяются тишиной и спокойствием. Каждая жизнь мимолетна и неповторима. Мама».

Она уже собиралась сесть в любимое мамино кресло с потертыми подлокотниками, включить торшер и открыть книгу, как в дверь позвонили. Звонили часто, быстро. Настасья Сергеевна подбежала к двери. Почему-то в этот раз она не стала смотреть в глазок. Она сразу открыла.

28.01.2024

Сообщение Веснушчатый журавлик появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

0.

Каждый петербуржец рано или поздно приезжает сюда.

— Поедем на дачу, — сказал папа.

Час тряслись в электричке. Я разрисовала всю раскраску и устала.

— Когда мы приедем? — приставала я к родителям.

— Выходим на следующей, — наконец дал команду папа.

На даче мне не понравилось, зато там был сосновый лес (светлый, веселый — учил меня папа) и огромные камни. Последствия ледникового периода: ледник полз и оставлял длинные борозды на отполированных скалах. Это мне расскажет уже не папа.

— Почему перешеек «карельский»? Что такое Карелия? Мы туда поедем? – это стало моей мечтой.

— Подрастешь — и поедем.

Ждать пришлось долго.

1.

Январским утром мы едем на автобусе по Кондопожскому району.

— Наш регион — депрессивный, — бубнит гид. Кажется, что он сам еще не проснулся, — дотационный. Естественная убыль населения…

Я не слушаю: все цифры карельской жизни поступают ко мне на работе.

Муж спит у меня на плече. Мы прибыли в Петрозаводск ночным поездом. Пока искали, где бы позавтракать и согреться чашкой кофе, из круглосуточного кафе-бара на нас выпало тело и икнуло:

— Храм открыт?

Смотрю на часы. Семь.

— Думаю, да.

Тело на четвереньках уползло в темноту, мы зашли внутрь.

Пока мы завтракаем, посетители бара изучают длинные волосы моего мужа и мою короткую стрижку. Надеваю на лицо выражение «только попробуй подойти» и залпом допиваю кофе.

Садимся в промерзший автобус. Группа довольно большая, автобус заполняется полностью. Гид — мужчина средних лет. Я размышляю, кем он мог работать раньше. Регион-то депрессивный и дотационный.

Дорога пролегает через лес, извилистая и скользкая. Потом автобус выезжает на открытую местность и мягко тормозит. Мы выходим. Морозный воздух обжигает легкие. Мы на берегу Чупской губы Онежского озера, смотрим на величественную Успенскую церковь. Поднимается солнце и покрывает позолотой темное дерево.

— Шатровый деревянный храм, — не замолкает гид. — Построен на закате деревянного зодчества в 1774 году.

Вверх по деревянным ступеням и внутрь. Никакого богатого убранства, три иконы, теплый и густой воздух.

— Высота 45 метров, небывалая для сооружений того времени, — снова гид, — в старые времена не раз внушала она надежду путникам, сбившимся с пути, звоном колоколов или ярким светом на колокольне.

Кончиками пальцев касаюсь черной стены, закрываю глаза. Перед моим мысленным взором встает кижанка — деревянная лодочка, которая движется по Онежскому озеру. Она плывет через туман к лучу света, падающему с колокольни.

— Все мы немного маяки, — вспоминаю, как уговаривала подругу пойти на психотерапию, — но главное — не выгореть самим.

Спустя пару лет Успенская церковь сгорит дотла, как спичка. Я вспомнила черные стены и потолок-небо — и заплакала. Иногда о домах скорбишь, как о людях.

2.

Бо́льшую часть пути я проспала. Открыла глаза, только когда поезд пересекал реку Свирь. Я хотела вобрать себя всё, что вижу: реку обрамляли зеленые террасы, покрытые хвойным лесом. Мост возвышался на огромных сваях, а далеко внизу плескалась свинцовая вода, не отличимая по цвету от туч над ней. На стекле остался след от моего носа, как в детстве.

Лодейное поле, Свирь, Подпорожье… В Лодейном поле поезд пару минут постоял. Через открытую дверь вагона фотографирую здание вокзала и его желтую башню с большим циферблатом.

В голове крутилась цитата: одиночество — это то уединение, в котором есть проблема. В моем уединении определенно была проблема. Уезжая, я не загрузила в телефон ни музыку, ни книги. Так что еще два часа я провела, не находя себе места в треугольнике «кресло – кулер – туалет».

В Петрозаводск поезд прибывает раньше времени заселения в гостиницу. Я кидаю вещи в камеру хранения и налегке бреду в сторону Онежского озера.

Пасмурный день, лишенный утра, на набережной еще нет туристов. Она маленькая, полтора километра. Миную череду памятников от городов-побратимов. В большое ухо каждый второй прохожий шепчет заветное желание, а потом бежит тереть кошелек. Рыбаки закидывают сети, рядом «Волна дружбы», только дружбы больше нет.

Теперь я сама ищу уединения. К счастью, в нем нет проблемы, а еще есть интернет. Поэтому я фотографию набережную и шлю маме, мужу и подругам.

Улыбчивая девушка в национальной карельской одежде высовывается из деревянного домика:

— В Кижи не хотите? На водных крыльях, отправление через пять минут.

На фоне иссиня-серого неба и построек из темного дерева даже время течет медленнее. Колокольный звон, и разговор людей, и шум воды, и голоса птиц, — и всё это окружено тишиной.

Я сижу на мостках.  Мимо меня вальяжно проходит утка. На красных лапах, вперевалочку (я хожу так же, когда обувь мне велика). Перья на ее боках отливают ультрамарином. И тут она раскидывает крылья (я вижу всполох белых перьев) и стремительно поднимается ввысь.

Мостки отдают мне тепло. Ложусь на спину и смотрю вверх. Сегодня пасмурно, низкое небо укрывает меня одеялом.

Думаю достать наушники, чтобы включить музыку, но всем телом понимаю, что сейчас она мне не нужна.

Я дышу в такт плеску реки. Мысли катятся, как вода, плывут, как перегоняющие друг друга тучи. И в один момент они покидают меня. Внутренний голос ненадолго замолкает, дает мне просто побыть здесь.

Я — река, я — утка, я — облако. Я слегка шевелю пальцами: мое тело, несомненно, существует. Но в голове нет ни прошлого, ни будущего. Я знаю точно: сейчас в моем уединении нет проблемы.

Я заснула еще на обратном пути в город, прямо в «метеоре».

3.

В семь утра в окно каюты бьет солнце. Отдергиваю шторку: волны набегают на камни у берега; золотые стволы деревьев; и небо, голубое настолько, что кажется ненастоящим. Мы попали сюда из Петербурга по Неве, которая привела нас в Ладожское озеро, оттуда — к реке Свирь. «Северное Приладожье» — катаю эти слова на языке вместе с утренним кофе.

Солнце гладит верхушки сосен и елей, придавая их зелени особенный оттенок. Цвет стволов меняется: от коричневого у земли и до янтарного ближе к небу.

Вдали — островок. За время его существования почва стала каменистой, белой и сухой. Деревья растут кучно, переплетая ветви и корни. В их кронах гнездятся птицы, которые без труда преодолевают расстояние от дома до большой земли (как будто люди на работу в центр из пригорода, — хмыкнул сосед по столу). Остров похож на человека с травмой. Я видела таких, я сама была такой: выжженное каменистое сердце. Деревья больны и кривы, но растут. Всё как в жизни.

На берегу я не ощущаю никакой вибрации в теле, которая обычно остается после теплохода. Смотрю по сторонам. Налево пойдешь — в гору придешь, а на горе храм. Прямо пойдешь — в скиты придешь. Направо пойдешь — к уличному кафе придешь. Туда и иду.

У мужчины за дощатым прилавком окладистая борода, а взгляд — хитрый, оценивающий. От такого взгляда не скрыться.

— Здравствуйте. Пирожки у вас есть?

— Берите хлеб. Пирожки — товар скоропортящийся. И вот пряники еще, смотрите.

Говорит быстро, пристально рассматривая мое лицо. Не знаю, что он хочет в нем найти. Лицо как лицо, в поездке я без макияжа. Но в каждом зеркале вижу, что кожа устала, несмотря на солнцезащитный крем. Я наелась вчера соленой рыбы и покрылась красными пятнами.

— Пряники не хочу, хлеб некуда. Спасибо.

Выхожу из-под прозрачного навеса. На песчаном берегу высится остов лодки. Из-за него выходит одна женщина в черном белье и погружается в воду.

Навстречу ей из воды выходит другая. Намокшее бежевое белье делает ее голее голого.

— Сколько времени? — кричит мне бежевое белье.

— Пять, — устраиваюсь на куске дерева, бывшем когда-то частью лодки. В кармане пищит телефон: «Как погода, не сдуло вас?»

— Слава Богу! А то мы думали, что теплоход без нас уйдет!

Воздух недвижим. В воде лежат небо, сосны, три теплохода в ряд. Делаю фото озера и отправляю в ответ.

Появляются осы, и мне приходится уйти. Когда понимаю, что они остались позади, сбавляю шаг. Дорожка петляет среди деревьев и приводит меня к церкви с красными кирпичными стенами и зеленой крышей. Она буквально утопает в зелени, начинающей краснеть: осень на пороге.

Покрыв голову шарфом, протискиваюсь в приоткрытую дверь. Внутри крепко сбитый папа, кругленькая мама и девочка лет пяти, похожая одновременно на обоих родителей. Нахожу скамейку, сажусь. Свечи потрескивают.

Когда моя подруга первый раз попала в церковь, была поражена, что глаза с икон смотрят прямо на нее, где бы она ни стояла. В детстве мама обратила мое внимание на такой же эффект от фотографии с обложки виниловой пластинки.

Пластинки хранились в тумбочке из полированного коричневого дерева. Я доставала ту самую, ставила у стены, а потом медленно проходила из одного конца комнаты в другой. Глаза на фото, действительно, как будто следили за каждым моим движением. Не знаю, как этого добился фотограф и какие цели преследовал, но с иконами цель ясна: они следят за твоей жизнью.

Возвращаюсь на теплоход к ужину. В ресторане за соседним столиком сидит семья из церкви. У мамы день рождения. Метрдотель на глазах у всего ресторана дарит ей тортик с поздравительной надписью, сделанной розовым кремом. Папа снимает на телефон, как она благодарит за неожиданный подарок, как разрезает торт — в предвкушении, как кладет по кусочку себе, мужу и дочке.

— Маруся, поешь, это же очень вкусно, — мама ставит перед девочкой тарелку с кусочком кремового поздравления и щедрой ореховой посыпкой.

Маруся берет ложку и ковыряет угощение. Она увлеченно размазывает крем по всей поверхности торта. И размазала бы и по тарелочке, но тут ее останавливает папа.

— Сейчас врежу!

Маруся косится на отца и медленно кладет в рот пустую ложку. В девочке что-то меркнет.

4.

Я стою на каменистом берегу, обрамляющем бурный поток. Цвет воды меняется: от грязно-белого до коньячно-желтого. Водопад Ахинкоски взбивает пену, бросаясь на серые камни, полируя их до блеска.

Я поднимаю взгляд. Моя группа уже довольно далеко. Они стоят на другой стороне речушки, в которую превращается водопад. Отставать нежелательно: автобус никого не будет ждать. Трушу вслед за ними. Переходить на бег я боюсь: неровная дорога, скользкие камни.

Чтобы попасть к автобусной стоянке, каждому туристу необходимо преодолеть препятствие: подвесной мост. Узкая конструкция из деревянных дощечек и металлических прутьев, на которой не разминуться двоим. Рядом с ним — табличка, гласившая, что больше трех человек мостик может и не выдержать, так что нечего туда лезть компанией. Я бы туда и одна не полезла, но меня никто не спрашивал.

Мостик откликается на каждый мой шаг, ловит каждое движение и возвращает обратно легкой вибрацией. Хоть я иду и очень медленно, к середине пути мне становится страшно. Под ногами взрываются клубы пены и гремит водный поток. Мост трепещет и дрожит от каждого моего шага.

Я останавливаюсь и смотрю назад. Людей, которые шли бы за мной, нет, вся группа уже прошла. Значит, я могу не торопиться.

Я знаю только одну технику, которая работает со всеми: задавать вопросы. Когда моя подруга Маша рассказывала о своих горестях, я спрашивала, и спрашивала, и спрашивала. Вот и сейчас я решаю поговорить с собой. Самое время сделать это, когда стоишь на хрупком мостике над ревущим потоком, который сносит ветки деревьев и обтачивает камни. Метафора всей моей жизни, пожалуй.

— Чего ты боишься? Ведь здесь неглубоко.

— Боюсь, что не контролирую этот мост. Он так пружинит.

И, получив ответ, я решаю немного постоять над водой, не держась за горячие от солнца железные перила.

— Я пойду дальше. К сожалению, доски, из которых собран мост, довольно скользкие. Но если ты упадешь, ничего страшного не случится. Возможно, ты ушибешься, но ничего не сломаешь. Мост крепкий, он и не таких как ты, выдержал. Просто знай, что я с тобой.

Смотрю вниз. Вода мне не кажется уже настолько враждебной. Она красиво пенится в солнечном свете, а шум как будто стал тише. Осторожно ступая по влажному дереву, дохожу до конца моста. Как по ступеням, спускаюсь по торчащим из-под земли корням сосен к выходу из парка.

5.

В Карелии раз дерево, два — и вот ты уже внутри зеленого замка, башни которого разрезают синеву неба. Деревья впиваются корнями в скалистые берега. Раз волна, два, три — и вот ты уже полчаса, забыв обо всем, смотришь на белые барашки. Но стоит отвести глаза, отвлечься от величественного батюшки-Онеги, как замечаешь, что между деревьями плещутся лесные лампушки. Много раз я слышала эту песню, но пока сама не увидела, не поняла, что «голубые глаза озёр» — это не фигура речи.

Сосны, березы, ели, осины. Каждое дерево хочет коснуться воды веткой-лапкой. Кто стоит ближе к кромке берега, тот и молодец.

Помню, что в Риме я попыталась понять тех, кто уезжает зимовать в другие страны. Высокое небо там было нереального цвета, какой бывает только на картинах. Деревья — зеленые даже зимой. На них — апельсины. Но уже через неделю мне казалось, что всё это одинаково: и свет в кронах пирамидальных тополей, и безоблачное небо, и солнце, беспощадное уже в январе.

Юг ни о чем не спрашивает, юг беспардонен. Он проникает в тебя, как жара, как солнечные лучи, как иссушающий ветер. Он приглашает к праздному безделью среди цветов и фонтанов. Север нехотя приоткрывает тебе свои двери, но, если ты захочешь в них пройти, он останется в твоем сердце навсегда. Север задает вопросы. Откуда ты? Кто ты? Куда ты идешь? Чего хочешь? И никто, кроме тебя, не может дать на них ответ.

28.01.2024

Сообщение Долго будет Карелия сниться появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Белье не просыхало третий день. В сумерки дождь замирал, но толку было чуть: влага сочилась всюду, бесшумная завоевательница. Все дела, которые я себе напридумывала для оправдания ежедневности, закончились. Стирка и глажка встали на паузу, потому что ни одна простынь, будь она хоть тысячу раз хлопковой, не высохнет в этой невольной оранжерее — уж скорее покроется кружевом мха и тропическими цветами: многоярусными лилиями, похожими на морские звезды, и веточками акаций.

Пристанище моей горы скудело. Предстояло собраться с духом и выехать в город: купить зонт, полотенце, кофе. Атрибуты нормальности, чтобы поверить: жизнь изменилась чуть менее круто, чем это было на самом деле. Своего пика тоска достигала в котле жизни, а именно среди людей. Чем полнее голосами и ресницами был седьмой автобус, тем больнее оказывалось мне смотреть в мир за его окнами. Все эти люди были свидетелями абсолютной, неохватной реальности происходящего, в которой я — очередной и случайный, неопознанный объект со скудным словарным запасом. Мимо проносились знакомые сюжеты: похоронная процессия, колонка с водой, столпотворение у рынка. Почти все мои попутчики крестились, увидев в окне храм, чуть опустив голову — кроткий жесть единения, касание изнанки, взаимоузнавание в безмолвном танце. Эти люди говорили не просто на одном языке, они говорили на общих языках.

Здесь ты почему-то всегда одет по погоде, даже если и рад ошибиться, но вот вписаться также легко в социальный пейзаж — идея, казалось мне, обреченная на провал. В тот день, не полагаясь на точные подсчеты, я бы предположила, что мне предстоит не более чем полтора разговора на смеси моего элементарного грузинского и их почти литературного русского языков. Грузины помнят слова, которые я сама забываю: горбушка, ломтик, ушедшие, привычка. Однако по традиции, которая приближает жизнь к литературе, я ошибалась.

Возле поворота на Gonio turn вошли трое мальчишек, не старше 10–11 лет. Подвижные, бойкие и деловитые, как многие дети их возраста, они заняли кресла с самым лучшим обзором. Жажда жизни: глотка воды, вида из окна, близости единомышленника, если не сказать сообщника — делала их будто бы в десятки раз быстрее и звонче всех окружающих. Они отдышались, переглянулись. У каждого из них на ладонях были повязаны хлопковые платки с пестрым узором. Черный платок на правой кисти и белоснежный, безгрешный, выглаженный — на левой. В моей юности, читай, три тысячи лет назад, похожие платки носили на шее или в волосах. Раздобыть такое сокровище было задачкой со звездочкой для провинциального ребенка. В этом смысле их гордость и трепет перед этими знаками общности и узнавания были мне понятны. Наверное, я даже улыбнулась. Что для них значит этот символ?

Несколько минут я пыталась представить, как заведено в их семьях: кто стирает и гладит эти платки? Ведь они то и дело натыкаются на поручни, кулаки, тесемки целлофана, ягоды шелковицы и приморскую гальку, чтобы пускать блинчики по воде. Неужто просят своих невозмутимых мам?

Мои мысли споткнулись об остановку. Водитель по-грузински объяснялся с пассажирами: стало ясно, что дальше по маршруту он не поедет. Высыпали на асфальт дети, бабушки, вышла и я. Место было смутно знакомым. Перед глазами бетон мешался с глицинией. Речь людей, рассыпающихся в направлении своих домов, затихала. Посреди поразительно длинной, необычайно пыльной улицы оставалась я — с зонтом, полотенцем и пачкой молотого кофе в сумке. Влажный, тяжелый воздух не утаивал будущего дождя. Немного постояв и, полагаю, даже пожав плечами, я направилась в сторону горы. Это удивительный город: плоский в своей основной части, он перетекает в горы Аджарии словно бы по щелчку пальцев.

Ощущение полного разъединения и выпадения из понятных мне общностей и пространств наполняло меня какой-то новой невесомостью, она выбрасывала меня на поверхность любого сообщества. Который месяц я так и ощущала себя — где-то на периферии, на опушке леса, одним глазком заглядывавшей в квартиру, где чужое семейство будто бы спорит, какой выбрать гарнир к ужину. Хотелось ехидничать: открыть курсы по разрыву всех связей. «Как в один день перестать быть дочерью, коллегой, всеуважаемым и всеучтенным гражданином».

В своем сомнамбулическом паломничестве в сторону дома (дома — ну неужели я назвала это домом?) я размышляла о том, сколькими вещами заполонен мир. Всем в нем находится место, почти все в нем бывают услышаны. В мире есть американские утренние телешоу, где заблудшие души, бывшие бродяги и алкоголики, рассказывают, как их спасла приходская церковь. Их объединяет чистосердечное доверие беде и то, что оттуда их вывело, если оно их, конечно, вывело. Или, быть может, еще ведет. Есть в нем фальсификация научных данных — секрет, который исследователи таят за пазухой с разной степенью мук совести, так долго, как позволят им обстоятельства. Точно знаю, что есть в нем и языки, пытающиеся растаять во времени и камнях — в каменном времени и временных камнях, но те, кто всё еще на них говорит, всегда рады обратиться друг к другу. И, быть может, где-то даже прячутся тени кельтских мифов, ободряюще кивающие этим певцам уходящего логоса. Точно сейчас в дороге пешие путники, движимые по направлению начертанных на земле ракушек — пилигримы Эль Камино де Сантьяго. Их объединяют ритм шагов, пейзаж, общая банка сардин на ужин и рассвет в Лиможе. В разгаре дворовые состязания по нардам, объединяющие соседей над персидской загадкой. По миру рассыпаны подростки, впервые прочитавшие “The Lord of the Rings” и нависшие над тетрадями и клавиатурами в попытках написать продолжение этой истории. Этой и многих-многих других. Прямо сейчас где-то идут занятия по правильному дыханию в родах, где будущие мамы всех возрастов смотрят друг на друга с неловкостью, сомнением и нежной попыткой предугадать теплоту нового, иного порядка. Есть свадебные застолья, объединившие за общим столом, накрытым в умеренной степени безвкусной скатертью, малознакомых людей. Эти люди разделят воспоминания, фотографии, пару шуток и даже, возможно, похмелье. Все эти случайные и неслучайные группы людей, которые умеют общаться словом и жестом.

Людей всё время сталкивает к этим буйкам и точкам притяжения, они собираются в виноградные гроздья, перекладины ручных счетов, крепкие узлы, атомные структуры, гулкие аквариумы, спортивные команды, этносы. Идентичности покрывают их новой кожей, указуя в сторону того, с кем можно разделить и слово, и опыт. Никто не один, никто из людей не остров, как говорил нам Джон Донн, и мы, обученные уроку, не спрашиваем, по ком же звонит колокол. Как странно в этом мире общностей быть совсем уж тонкой единицей.

Я замерла где-то на середине пути. Дождь распоясался, капли стали тяжелыми. Намокла спина, поднялся ветер. Мимо проносились автомобили, велосипеды. Редкие пешеходы забежали под редкие навесы. Угроза грозы ощущалась всеми чувствами. Больше всего хотелось расплакаться, словно дитя, потерявшееся в соседнем дворе. «Но, как известно, именно в минуту отчаянья и начинает дуть попутный ветер» — в заборе, покрытом трещинами, пылью, влагой, девичьим виноградом, приоткрылась калитка. В ней стоял один из юных моих попутчиков, его я узнала по черному платку на правой кисти. Мне открылась картина со сложной перспективой.

В сером бетонном заборе, в проеме калитки, стоял смуглый молчаливый ребенок, освещенный электрическим светом за его спиной — то был почти белый шар дворового фонаря над собачьей будкой в сочетании со светом лампы, струящимся из окна на листья алоэ и папоротника. Завершал перспективу неизбежный и пронзительный теплый свет в проеме двери. Дверь в дом, вторя ритму калитки, была распахнута. В арке из дверей и света стояла женщина средних лет, в темном летнем платье, босая. Волосы ее были собраны на затылке, в левой руке ее была миска с овощами, покрытыми каплями — то ли дождя, то ли проточной воды. Она кивнула мальчику, он сказал мне неразборчиво: «моди, моди» и показал рукой на скамейку, спрятанную под козырьком. Я смотрела в лицо этой женщины, пытаясь понять сцену. Они хотят спрятать меня от дождя, приютить? Женщина стояла почти напротив меня. Немногим меня старше, она отличалась той цельностью и монолитностью, которая часто наполняет хозяйку дома и мать нескольких детей. Никуда не торопясь, чуть склонив голову, она по-русски сказала:

— Заходи, еще час будет ураган точно.

Я ощутила себя одновременно и ее сверстницей, разделенной разностью опыта, и детской фигурой, почти одноклассницей ее, надо полагать, сына. В моем привычном порядке вещей не было правил, по которым стало бы ясно, как повести себя в этой ситуации? Вежливо отказаться, попутно обидев чужую заботу, и продолжить путь, покоряя стихию в попытках добраться до своего приюта? Согласиться на приглашение абсолютно чужих людей в чужой стране? Пока я раздумывала со свойственной мне медлительностью, я заметила, как ребенок в ожидании моего шага держит калитку левой рукой и крутит образовавшееся кольцо из намокающего платка на правой. Мне стало жаль его очевидную драгоценность. Кивнув, я вошла во двор. Покашляв после долгого молчания, я сказала, словно бы им обоим, сделав еще один шаг:

— Гамарджоба. Мадлоба, диди мадлоба. Надеюсь, я не буду вас долго мучать.

Мальчик шустро затворил калитку, подбежал к скамейке, дернул какой-то шнурок — и пространство под козырьком осветилось. Это было подобие террасы под широким балконом, маленький приют для редкого безделия в частном доме — скамейка, спрятанное в тени сиреневое кресло, деревянный столик. Мальчик указал мне на кресло, а сам сел на скамейку, поджав одну ногу, и поставил подбородок на колено. Через пару минут вышла его мать. Ей было немногим больше тридцати, ее лицо было вневременно красивым: географические скулы, острый подбородок, спокойный взгляд. Монолитность, ясность олимпийского божества, уверенность шага окружали ее ареолом ненавязчивой заботы. Она несла поднос серебряного цвета — такие почему-то есть во многих грузинских семьях. На нем стояли турка с опадающей шапкой кофейного вулкана, две маленькие синие кружечки, плошка с зелеными сливами ткемали, чашка клубники и несколько домашних лепешек мчади в блюдце. Сначала она молча переставила свое изящное угощение на столик, затем разлила кофе и только после этого опустилась на скамейку и потрепала сына по голове.

— Ика увидел тебя через окно. Сказал, вместе ехали на автобусе. Этот водитель, Эзнари, часто не доезжает до конца улицы. Иракли почти не говорит по-русски, но много понимает. Я Мзевинар. Не стесняйся, пей кофе. Наверное, сильно намокла. Не бойся, садись спокойно. Поешь, попей. Ты откуда?

— Оля, — негромко сказала я, прокашлялась и продолжила, — меня зовут Оля. Я из Москвы, но сейчас живу там, — махнула в сторону горы. — Спасибо большое, вы очень добры, мне так неловко.

Мзевинар молча улыбнулась сдержанной, скромной улыбкой. Ее плечи оставались ровными и симметричными, пока она подносила ко рту свой кофе. Кофе, сладкий по турецкой традиции, в Аджарии не редкость — щедро изжаренный, сваренный с доброй ложкой сахара.

— Посиди тут, не бойся. Разве кто другой бы так не сделал? К тому же Иракли сказал, что уже ездил с тобой на автобусе. Даже уступала место Кетеван, говорит, на прошлой неделе. Ну просто всё видит, всё замечает, — ее голос был полон и любви, и той хитрой строгости, которая всегда таится у матери для ее первенца. — Я русский хорошо знаю. У мамы была подруга, Люся, из Гомеля, она каждое лето к нам ездила с дочками. Ты ешь, ешь и кофе допивай, пока не остыло. Сиди, сколько нужно, тут сухо. Через час затихнет. Ика, давай, иди-ка к бабушке.

Из вежливости они заговорила с сыном по-русски, чтобы не смущать меня сложным языком. Рассказала, что живет в этом доме уже 13 лет, столько же, сколько она замужем. Мужа ее зовут Гио — Гиорги, он сейчас в навигации. Есть у них и дочь Тамуна, ей 2, она уже спит. Будка — место для пса, который прибился с улицы, назвали Патроном, просто настоящий проглот. Бабушка Иракли, мама Мзевинар, Зейнаб — болеет и почти не выходит из комнаты. Все лилии и агавы во дворе посадила сама Мзевинар. В огороде растут еще и мушмула, и черешня, и мандариновое дерево. Мзевинар ровным голосом рассказывала о вещах, которые были ей несравненно дороги — о людях, о которых она заботится каждый день. О цветах и деревьях, которые она пропалывает и подвязывает. О страхах в шторм, когда Гио в море. Еще о том, что ничего страшного нет в том, что я еще не знаю грузинского — мол, обязательно выучу. Один раз она даже смеется, когда смешно произносит слово хохотать: «я так хоховала». Эта женщина в свете нескольких электрических ламп, готовая впустить незнакомку на свой порог посреди грозы, видится мне и подругой, и сестрой, и даже немного матерью. Слова льются из нее легко, речь ее не прерывается неловким чувством, с которым мы часто боимся выдать секрет или кого-то обидеть. Она спрашивает меня о детях, о доме, о работе. Я рассказываю как могу и умею о страхах, неудачах, ошибках и надеждах.

— Всё будет хорошо, — говорит Мзевинар, — все тебе поможем. Не бойся. Всё лето впереди. Жизнь тоже еще впереди.

Я словно бы начинаю таять, как если бы вернулась домой после долгого хождения по делам и мукам в промозглую погоду. Причудливые кусты агавы, словно древние существа, дремлют в свете ламп и фонаря. Патрон спит, из будки даже не слышно его дыхание. Дождь стихает. Я улыбаюсь, но немного в сторону, чтобы никого не смутить. Потому что ни один человек, будь он хоть тысячу раз поломанный, не останется без живого слова в этом краю. В конце концов, те, с кем мы говорим об одном — или на одном языке — могут меняться. Их можно выбрать, с ними можно попрощаться. Никогда не знаешь до конца, кто поймет тебя и где та гавань, в которой разговор будет простым.

Я ощутила себя свежей, белой простыней, почти просохшей после трехсуточной непогоды. — Мзевинар, — спрашиваю я, — а кто стирает и гладит эти платочки, ну, для Иракли, которые он носит на руках? Получается, ты?

28.01.2024

Сообщение Переменная облачность появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

1988, Денис

Катей ее звали. Когда я впервые попробовал ее имя на вкус, мне показалось, что во рту, под языком, прокатилось что-то свежее и мятное. Я даже зажмурился, а секунду спустя понял, что мята — это вкус ее темно-русых до плеч волос. Именно так: вкус, а не запах. И вкус этот именно прокатился. «Катить – Катя», — мысленно произнес я и удивился, что никогда не задумывался над такими вещами раньше.

Была Катя среднего роста, с ладно сбитой фигуркой, ясными серыми глазами и трогательными ямочками на щеках. Еще она была улыбчива и дружелюбна. А еще… Еще я влюбился в нее, если и не с первого взгляда, то, наверное, со второго.

В летнем лагере, разбитом на берегу реки Ивдель, в десяти километрах от городишки с таким же названием, мы, второкурсники Томского педвуза, работали пионервожатыми. Вчетвером: кроме нас с Катей была еще смешливая конопатая Наташка и молчаливый, скупой в движениях Ринат.

От подъема до отбоя приходилось крутиться хлеще белок в колесе, и урвать час-другой расслабухи можно было лишь поздним вечером. Лагерь затихал, и мы вчетвером садились вокруг костра, болтая обо всем и ни о чем под монотонный звон мошки.

Всякий раз, волоча к костру очередную охапку хвороста, я думал, что вот сейчас отзову Катю в сторону и скажу ей. Иногда мне удавалось связно построить в уме те фразы, что собирался сказать. Пару раз я даже, вывалив хворост, набирал в грудь воздуху и фразы эти начинал. И всякий раз, стоило Кате вскинуть на меня глаза, осекался и принимался натужно хохмить, а то и нести, запинаясь, первую пришедшую в голову чушь. Конопатая Наташка, готовая прыснуть, покажи ей указательный палец, заливисто хохотала. Ринат хмурил густые татарские брови, а Катя поправляла волосы и молча улыбалась.

Так было до тех пор, пока к нам не зачастили гости.

Глядя на Кравцовых, трудно было предположить, что они братья-погодки. Старший, Клим, — высокий, белокурый и синеглазый, с виду настоящий мажор. И младший, Толик, неторопливый коренастый крепыш, коротко стриженный, смуглый и кареглазый.

— Местные мы, — залихватски подмигнул мне при знакомстве Клим и размашисто хлопнул по плечу. — Ивдельские мы, простые, серые и заскорузлые, как те лапти.

Толик смущенно улыбнулся и робко протянул руку. Серыми и заскорузлыми братья не были. Простыми тоже. Оба учились в Свердловском университете, а в Ивдель, на родину, как говорил Клим, наезжали на каникулы. Наезжали на новенькой девятке, доставшейся от щедрот отца.

В первый свой визит братья пробыли у нас недолго, но, вернувшись на следующий день, Клим заявил, что ему здесь нравится. Из багажника Кравцовы споро извлекли походную финскую палатку, рыболовные снасти, гитару, две бутылки марочного вина и ящик с водкой.

— Для бабцов, — пояснил Клим, жонглируя винными бутылками. — А это, — кивнул он на водку, — для нас.

— Не окосеешь? — хмуро поинтересовался Ринат.

Клим не ответил, велел Толику расставлять палатку и принялся настраивать гитару.

— Как у нашего Рината взорвалась в саду граната, — выдал он.

Конопатая Наташка расхохоталась, и Клим мгновенно сменил репертуар.

— Наташа, Наташа, три рубля — и наша.

Смех прекратился, Наташка опешила. Ринат, набычившись и сжав кулаки, шагнул вперед.

— Ты чего, обиделась? — изумился Клим. — Это же частушка.

Он неожиданно отбросил гитару в сторону и, повалившись на колени, принялся колотить лбом о землю.

— Прости юродивого-о-о!

Толик, распрямив спину и смущенно улыбаясь, принялся объяснять:

— Дурачок у меня братишка. Но не полный, а так — недоумок.

— Полудурок, — поправил с земли Клим, и Наташка расхохоталась вновь.

Вечером пили водку, закусывали привезенными братьями копченостями, потом танцевали под гитару. А затем Клим отдал инструмент Толику, поднялся, подбоченился и бросил:

— Танго!

Только теперь мы поняли, что настоящий гитарист не он, а младшенький. Как Толик играл! Мастерски, с переборами и переливами, не меняясь в лице, сосредоточенно и серьезно.

Клим прошел по кругу, пританцовывая, а потом резко нырнул в сторону, выдернул из темноты Катю, привлек к себе и властно повел, закружил в ритме музыки. Сполохи света от костра падали на запрокинутое Катино лицо, и ее глаза стали вдруг шалыми, а у меня защемило под сердцем, и кто-то вкрадчивый, ехидный шепнул на ухо: «А что ты хотел? Думаешь, он сюда ради тебя приехал?»

Следующие трое суток я промучился ревностью и бессонницей. Лежа на спине, вслушивался в ночные шорохи и скрипел зубами от едва сдерживаемой злости.

На четвертый день Катя, к моей вящей радости, объявила, что от танцулек она устала, и мы, рассевшись вокруг костра, принялись по очереди травить байки. Вскоре, однако, темы истощились, и общим вниманием завладел Клим, один за другим загибая нескромные анекдоты. Наташка без устали хохотала, Катя ей изредка вторила, Ринат, как обычно, хмурился, а Толик растерянно улыбался, словно хотел сказать: «Вот такой у меня братик, недоумок, что взять».

— Надоело, — прервал я наконец Климов поток непристойностей. — Давайте о чем-нибудь посерьезнее.

— Легко, — согласился Клим. — Посерьезнее так посерьезнее. Вот, например, фильм про Фредди Крюгера кто смотрел?

Крюгером оказался маньяк, мучивший детей по ночам. От него перешли к привидениям, затем к колдунам, от них к вампирам и зомби.

Толик по обыкновению молчал, и лишь когда остальные иссякли, спросил тихо:

— Хотите, я про аномальную зону расскажу?

Рассказчиком он оказался еще лучшим, чем гитаристом. Неторопливо, детально и с выражением Толик поведал нам о чудном месте, называемом Золотыми Воротами и находящемся по сибирским меркам неподалеку — километрах в ста.

— На реке Вижай, — неторопливо говорил Толик, — каменные ворота врезаны в береговой склон. Неподалеку поселок есть, тоже Вижай. Раньше там зона была. «Ивдельлаг», — многозначительно добавил Толик, и все понимающе кивнули. — Сейчас просто поселок, работяги живут и старые манси.

— Кто такие манси? — полюбопытствовала Катя.

— Косоглазые, — встрял Клим. — Типа чукчей.

Толик с неудовольствием посмотрел на брата и продолжил:

— Говорят, кто один раз в те ворота пройдет, с тем непременно случится что-нибудь скверное, — Толик замолчал.

— Ну же, договаривай! — загорелась Наташка. — Что скверное?

— Всякое говорят. Бывает, заболевает человек. Бывает — с ума сходит. А бывает, что и того, — Толик потупил взгляд. — Насмерть.

— И что, ты этому веришь? — насмешливо спросил я.

— Верю, — Толик вскинул глаза. — Я в этих краях родился, всякое видел. И ворота те видел, только войти не посмел. А еще говорят, болезни, психозы и смерти только на первый раз бывают. А на второй — исчезает человек. Манси говорят, его духи под землю уволакивают.

— Какая ерунда, — угрюмо буркнул Ринат. — «Духи», — передразнил он Толика и покрутил головой. — Я чуть было не поверил.

— Ну, и напрасно не поверил, — сказал вдруг Клим. Очень серьезно сказал, так серьезно, как еще не говорил ни разу.

1610, Ойко

Смерти вогульского князя Ойко ждал несколько лет. Каждый месяц он камлал в своем чуме, спрашивая у духов, когда же, когда Салтык отправится в нижний мир. И вот время пришло. Три недели назад Ойко увидел в пламени костра, как старый князь проходит через камень. Наутро шаман кликнул тощую Енько и Поти-рыбака, наказал собираться в дорогу.

Быстро шли, за пять дней добрались к Вижаю. Затаились. Поти сделал маленький шалаш из лапника, там они с Енько и сидели. За камнем Ойко сам наблюдал. Забирался на дерево и смотрел, не покажется ли Салтык. Может, Поти и хороший рыбак, но в остальном простой, как ребенок. Или не узнает вогульского князя, или себя обнаружит, или еще какую глупость сделает. Про Енько и говорить нечего — та умом тронулась после того, как с лесным духом встретилась. Или не дух это был, а просто чужой человек из крови и мяса… В любом случае, вернулась Енько из леса чуть живая, а через несколько месяцев родила неживое и соображать совсем перестала. Так что Ойко сидел на дереве, сливаясь с ветвями, пока солнце не начинало клониться к закату. Ночью-то через камень никто не ходит, можно не следить.

Дождался Ойко. Как-то утром заревели дудки из лосиных костей — так вогульский шаман отгонял злых духов от камня. Рев приблизился, аж в ушах заломило. Ойко крепче ухватился за ствол. Вогульский шаман вышел из леса, остановился на берегу, сложил два костерка у камня и запалил их. Следом приковылял князь. Он был очень старый, князь Салтык. Он долго жил и славно правил. А теперь, когда нижний мир звал князя, он готовился всё передать сыну.

Ойко замер, аж дышать перестал, когда Салтык повернулся к реке спиной и шагнул в каменное лоно. Он вышел к лесу лицом, и Ойко выдохнул. Князь совсем сгорбился и медленно побрел к лесу. Когда вогулы ушли, Ойко соскользнул на землю и припустил к шалашу.

— Айда!

Втроем они тихонько выбрались на берег реки. Костры, которые запалил вогульский шаман, еще горели.

— Иди, Поти, — подтолкнул Ойко рыбака. — Выйдешь с той стороны и жди нас.

Тот безропотно шагнул вперед. А вот Енько замотала головой, а когда Ойко направил дурную бабу вперед, заскулила.

— Иди, иди, Енько, там не страшно, — увещевал Ойко.

— Бою… Боюсь… — подвывала она в ответ.

В конце концов Ойко взял придурковатую за шкирку, подтащил к камню и пихнул в проход. Енько пулей вылетела наружу, к Поти. Это ничего, думал Ойко. Всё сделано. Следующий князь и не поймет, что Поти забрал его наследство, когда пойдет через камень. А через несколько месяцев остяки двинутся войной на вогулов. И победят их, как тот лесной дух — или человек — победил Енько.

1988, Катя

Наступил последний день смены. К обеду разъехались дети, и в лагере повисла звонкая до одури тишина. Ринат с Наташкой убирали столовую, а я наводила порядок в игровой комнате. Дверь скрипнула. Денис стоял у входа и переминался с ноги на ногу.

— Давай помогу, Кать?

— Помоги, конечно.

В четыре руки мы разложили по коробкам конструкторы и мозаики, собрали кукол и плюшевое зверье, загнали в гараж под столом машинки. Мы почти не разговаривали, нам и не нужно было. Уютно и покойно, как будто… как будто мы убираем игрушки своих детей.

— Катя!

— Да, Денис?

Он сидел по-турецки на полу и прилаживал колесо к танку. Русые волосы, подстриженные ежиком, выгорели на солнце до золотистого цвета. Выгорели и брови домиком. А в серо-бирюзовых, как море, глазах плескалось что-то несказанное. Мне захотелось подойти и коснуться рукой ежика волос, так захотелось, что я уже шагнула вперед. Дверь распахнулась. В игровую вбежала Наташка.

— Вот вы где! А я уже обыскалась, бегала-бегала… — тараторила она. Я не слушала. Денис поднялся, поставил танк под стол и вышел.

Вечером, как водится, сидели у костра и обсуждали в последний раз, что взять с собой. Рассказ Толика об аномальной зоне долго не сходил с языков, и в конце концов мы условились добраться туда, к Золотым воротам, когда закончится смена. Утром явились братья Кравцовы: похожий на большого плюшевого медведя Толик и нахальный красавец Клим. Было решено идти вшестером. Толик поначалу отговаривал нас, убеждал, что это опасное дело. Куда там! Клим настаивал, что это чудо природы каждому стоит увидеть, и рвался показать чудо нам. В конце концов Толик махнул рукой, и на лице у него было написано: «Придется и мне за тобой, недоумком, присматривать».

Лес шумел, постанывал, шелестел листьями, шуршал подшерстком травы под ногами. К мошке привыкли, и надсадный звон вскоре стал привычным, как дыхание за спиной. Первым шел Клим, за ним шагала Наташка, следом за ней Ринат, потом топала я. Позади меня шел Денис, а замыкал процессию Толик.

К вечеру мы выдохлись, и когда в березняке вдруг открылась полянка, встретили ее с восторгом. На краю поляны стояли два больших тополя, растущие из одного корня — как растопыренные пальцы.

Солнце медленно закатывалось на покой; мы сидели у костра, вытянув гудящие ноги, и лениво перебрасывались репликами. Негромко булькал котелок с водой, было уютно и хорошо, но отчего-то меня не оставляло тягостное предчувствие.

Уютно и хорошо быть перестало, когда Клим в очередной раз прошелся насчет «косоглазых манси, которые чукчи».

— Еще раз скажешь про косоглазых, дам в морду, — медленно цедя слова, проговорил Ринат.

— Ты мне? — изумился Клим. — А ну, спробуй.

Ринат вскочил, оттолкнул пытавшегося его удержать Дениса и метнулся к Климу. Тот пружинисто распрямился навстречу. Положение спас Толик. Я даже не заметила, как он успел оказаться между готовыми задраться парнями.

— Извини, — примирительно улыбнулся Ринату Толик. — Язык как помело, — обернулся он к брату.

— Что есть, то есть, — легко согласился Клим, отстранил Толика и сказал дружелюбно. — Ну, давай, врежь мне по мордасам, заслужил.

Ринат хмыкнул, и вскоре мы разошлись по палаткам.

Каждое утро Ринат встречал Наташку новой беззлобной дразнилкой: то «букашка», то «простоквашка», то «промокашка». Наташка всякий раз хохотала в ответ. Этим утром Ринат нашел новую рифму.

— Наташка-растеряшка, — весело сказал он.

— Отстань, а?

Ринат оторопел, а Наташка отвернулась и заулыбалась, едва из палатки выбрался Клим.

После завтрака мы навьючили на себя чуть полегчавшие рюкзаки и двинулись вперед. Наташка, стараясь держаться около Клима, отчаянно щебетала. Ринат шел молча и даже на вопросы не отвечал.

Ночевать остановились на поляне, посреди которой стоял камень. Откуда ему в лесу взяться — здоровенному, красно-бурому, похожему на лошадиную голову?.. Ринат обошел диковину вокруг, а потом выдал нам целую лекцию по геологии. По словам Рината выходило, что камень торчит здесь едва ли не с докембрийской эры.

Денис не согласился. Его ответная тирада сводилась к тому, что каменюка не докембрийская, а гораздо моложе. Ринат возразил, и слово за слово из геологического спора вышел скандал. Красные и взъерошенные, парни орали друг на друга. Денис подскочил и схватил Рината за грудки.

И вновь, с неожиданной для плюшевого медведя ловкостью, между парой задир вклинился Толик.

— Ша, ребята, — заговорил он с комичным прононсом. — Научный спор такого азарта не требует.

Ринат помотал головой и взглянул на Дениса исподлобья. Тот медленно выдохнул.

— Ничья, — улыбнувшись, подытожил инцидент Толик.

На третье утро хмурыми были все. Толик в попытках разрядить обстановку рассказывал анекдоты, но успеха не имел. Позавтракали, собрались и двинулись по маршруту дальше. На исходе дня наткнулись на охотничью избушку, в ней и остановились ночевать. Маленький приземистый домик был почти пуст: печка-буржуйка, стол, двухъярусные нары по стенам. Мы выбрались на поляну и разожгли костер.

— Почти как избушка Бабы-яги, — сказала Наташка, указывая на домик.

— Почему? — поинтересовался Денис.

— Да так. Только курьих ножек не хватает.

Жутковато стало и показалось, будто в темноте, за спинами, кто-то ворочается и шепчет. Я передернула плечами.

— Страшно? — сидевший рядом Клим потянулся, как будто собрался обнять.

— Немного.

Я подняла глаза на Дениса. Ну что же ты?..

Денис смотрел на Клима, странно смотрел, как не видя. Ну, раз так… Я придвинулась чуть поближе к старшему Кравцову, и его рука нашла мое плечо. Ох, если бы это был Денис. Тогда можно было бы придвинуться чуть ближе и… он бы меня обнял, наверное.

— Трусиха ты, Катька, — процедила Наташка. — И зачем только с нами пошла?..

— В каком месте я трусиха?

— Я твоей анатомии подробно не знаю, — противно хихикнула Наташка.

— Ты… Ты что несешь?

— Не поняла? Бабы-яги испугалась и сразу к мужику под бочок.

Я оторопела. Подобной выходки я не ожидала, тем более от смешливой, дружелюбной Наташки.

— А ты, похоже, завидуешь, — бросила я в запале.

— Кому? — фыркнула Наташка. — Лупоглазой шалаве?

— Да ты сама шалава! Сучка конопатая!

Наверное, мы бы подрались, не выручи в очередной раз Толик.

— Вы что, красавицы? — вмешался он в перепалку. — Только женского бокса нам тут не хватало. А ну, мириться. Завтра сплавляться будем…

Поселок Вижай оказался маленькой угрюмой деревенькой: покосившиеся некрашеные заборы, бревенчатые дома, пара кирпичных зданий с обязательным красным флагом на крыше.

Река была сразу же за крайней околицей, без всякого причала — просто берег обрывался в воду. Клим с Толиком ушли и вернулись втроем с мужичонкой затрапезного вида. Клим сунул ему в ладонь несколько купюр, и тот долго, слюня пальцы, их пересчитывал. Затем закосолапил по кривой, наполовину заросшей тропе, мы гуськом двигались вслед.

Мужичонка помог столкнуть в воду две лодки, старые, с облупившейся краской. Принес весла, вновь пересчитал купюры, почесал в затылке и сказал, что всё-таки маловато будет. Клим добавил еще, затем мы наконец отчалили и двинулись вниз по Вижаю.

Действительно, стоило идти сюда три дня, чтобы увидеть: лес поднимался по берегам зубчатыми стенами, переливаясь оттенками зелени, величественный, суровый. Ребята менялись на веслах, но грести особой нужды не было: на гибкой спине реки лодки чуть покачивало и быстро несло вперед.

Весь путь занял часа два. Обогнули очередную излучину и враз увидели Ворота: скала выдавалась из берега, на ней высилась каменная арка. Грубая, не похожая на творение человеческих рук. Но и на природные камни не похожая тоже.

1998, Денис

— Заключенный Белов, Денис Андреевич.

— Я.

— К начальнику лагеря!

В кабинете начлагеря или, пользуясь терминологией контингента, в кумовской, было тепло, светло и сухо. Сам начальник, он же, по-зэковски, кум, восседал за служебным столом под портретом Ельцина, курил и, морщась от дыма, перелистывал подшитые в картонную папку бумаги.

— Садись, Белов, — кум, не глядя на меня, кивнул на табурет. — Документы на тебя пришли. Приказ подписан, через неделю выйдешь на волю. Ну так что, на свободу, как грится, с чистой совестью?

— Она у меня и здесь чистая, гражданин начальник.

— Ну-ну, — кум покрутил головой, задавил окурок в пепельнице. — Как жить-то дальше думаешь? — поднял он на меня взгляд.

Я пожал плечами. Как жить дальше, я не знал. Понятия не имел. Но одно знал точно — зачем.

На зоне, в исправительной колонии усиленного режима в четырехстах километрах от Красноярска, я отмотал десять лет. Столько определил мне самый гуманный в мире советский суд в наказание за преступление. За умышленное убийство, которого я не совершал.

За эти десять лет не было ни единого дня, когда бы я мучительно не пытался понять, что произошло тогда, на излучине реки Вижай, в месте, называемом Золотыми Воротами. Сотни, нет, тысячи раз я восстанавливал в памяти события того дня. По минутам, едва ли не по секундам.

Мы обошли вокруг причудливого каменного свода, затем спустились к реке. Девчонки глядели на арку, поеживаясь.

— Неуютно здесь, правда? — спросила Наташка.

— Красавицы, да вы что, боитесь? — изумился Клим.

Катя кивнула.

— Ну тогда смотрите смертельный номер! Проход живого человека через аномальную зону! Кто здесь не ссыкло? — взглянул на парней Клим.

И я подскочил, подбежал к каменной арке и шагнул в нее. Вышел к лесу, обернулся и победоносно помахал рукой.

На привал устроились в сотне метров ниже по течению. В сумерках, как обычно, разожгли костер. Ринат кашеварил, Клим отпускал обычные сальные шуточки, Толик растерянно улыбался, а я тонкими слоями нарезал копченое мясо и думал о том, что через три дня мы вернемся, разъедемся и, вполне возможно, я больше никогда не увижу Катю.

— Хороший у тебя нож, Дениска, — сказал, отмочив очередной анекдот, Клим. — Дай посмотреть.

Нож был и вправду неплохой: тяжелый, складной, с хищным акульим лезвием. Я купил его на барахолке у детины в потертой камуфляжке, который уверял, что нож — всамделишный десантный и вволю попил душманской кровушки.

Я дорезал мясо, убрал нож в карман и сказал Климу, что перебьется. Тот ничуть не обиделся и завернул про монашенку и гомосексуалиста. Наташка расхохоталась, Катя заметила, что никогда не видела живого гомосексуалиста, а Ринат угрюмо позвал всех ужинать.

Ели молча, даже Клим не проронил ни слова, и мне внезапно показалось, что назревает, готовится нечто скверное. Видимо, подобное предчувствие было не у одного меня, потому что сразу после ужина, едва залили костер, без слов решили не продолжать и разойтись по палаткам.

Проснулся я посреди ночи, внезапно. Рывком сел, с минуту боролся со сном, затем нашарил фонарик. Зажег, быстро провел лучом по фигурам спящих. Я помню, как ухнуло, пребольно ударившись о грудину, сердце. Свернувшись калачиком, беззвучно спал Ринат, похрапывал разметавшийся в расстегнутом спальном мешке Толик.

Клима не было, и дурное предчувствие заставило меня вскочить. Наскоро одевшись, я выбрался из палатки наружу. Минуты две стоял, дрожа на ветру и вслушиваясь в вязкую таежную тишину. Стоял до тех пор, пока не услышал вскрик, который оборвался, словно кричащему перекрыли глотку. Я замер, и мгновение спустя вскрик повторился, на этот раз совсем короткий. Подсвечивая под ноги фонариком, я бросился на голос.

На обрывающейся к берегу лесной опушке Клим прижимал к сосновому стволу Катю. Луч фонаря вырвал из темноты его перекошенное лицо и ее, бледное, искаженное. Отшвырнув фонарь в сторону, я кинулся на Клима.

Мы сцепились, повалились на землю и покатились по береговому склону к реке. Сходу вмазались в прикопанную в песок лодку. Отчаянно закричала Катя, а мы с Климом, вскочив на ноги, кинулись друг на друга. Он был сильнее, я пропустил удар в лицо, за ним другой, третий. Из рассеченной брови хлынула кровь и враз залила глаза. Не знаю, удалось ли мне хоть раз его достать, так или иначе, через минуту между нами вклинился Ринат, за ним Толик, и нас растащили в стороны.

Клим, матюгнувшись напоследок, ушел, а я, вырвавшись из рук Рината, пошагал по берегу прочь и продолжал идти, не обращая внимания на окрики оставшихся. Жутко болела голова, ныла зашибленная челюсть, а еще донимала злость на самого себя.

Какое твое дело, твердил во мне внутренний голос. Тоже мне, герой-любовник. Девчонка на тебя ни разу не посмотрела и ушла с ним сама, не силком ведь он ее тянул. И тут, откуда не возьмись, появляется мститель. Д’Артаньян хренов.

Я присел на влажный поваленный ствол и просидел так не менее часа. Затем, стиснув зубы от унижения и стыда, отправился обратно.

— Пришел, наконец, — приветствовал меня Ринат. Они вчетвером сидели вокруг костра. — Давай, присоединяйся, драчун. А второй где?

Клима у костра не было. Не явился он и под утро, и когда уже совсем рассвело. Толик с Ринатом отправились на поиски и обнаружили его в двухстах метрах от палаток. Клим был мертв.

Согласно судебной экспертизе, смерть наступила от проникающего удара острым колющим предметом в сердце. Этим предметом оказался мой нож, который и извлекли из тела. Нечего говорить, что на рукоятке обнаружились отпечатки моих пальцев. И не обнаружилось ничьих иных. Меня водворили в камеру следственного изолятора, где я и просидел до суда. А там… там, в зале, были со смесью презрения и жалости глядящий на меня Толик и с ужасом и отвращением — Катя. Так, по крайней мере, мне казалось со скамьи подсудимых.

1786, Игнат

Над Вижаем собрались толстопузые тучи, готовые вот-вот разродиться от водного бремени. Игнат глянул на небо, сплюнул. Он уже не помнил, сколько дней пробирался лесом, голодный, оборванный, со сбитыми ногами. Он почти забыл, зачем тащится к Переход-камню. Пожрать бы да выспаться в тепле…

О Переход-камне рассказала Игнату знахарка-вогулка из Конды. Лет пять назад по дороге в Невьянск молодого тогда мастерового скрутила лихоманка. Попутчики оставили Игната у знахарки и двинули дальше. Он же, выплыв из вязкого болезненного марева, лежал на лавке, пил горькие травяные отвары да вполуха слушал бесконечные вогульские сказы, на которые щедра оказалась старуха. Ничего не запомнил Игнат, одна только история о Переход-камне, на котором свою судьбу можно сбросить да новую взять, намертво вгрызлась в память. Тогда подумалось: грех это, грех и бесов искус — сменять судьбу, как шкуру змеиную. Теперь Игната не смущал такой грех: столько повисло на шее новых, своих, чужих, вольных да невольных.

Игнат Михайлов, демидовский мастеровой, смолоду был парень трезвый, даром, что не старовер. Нагляделся сызмала на отца, вот и не брал хмельного в рот больше чарки-другой по праздникам. Табачного зелья Игнат чурался, в драку зря не лез. Вот на работу молчаливый, буковатый мастеровой был и сноровист, и жаден.

У такого тихого да упертого парня завсегда сыщется думка заветная, придет время — она и явью обернется. Нашлась у Игната такая думка, как не найтись. Луша, дочь заводского мастера, лицом выдалась будто не в мать и не в отца, а в проезжего молодца. И невьянские, и пришлые парни столбенели, ее завидев. К такой девке с голым задом не посватаешься, но Игнат на заводе не штаны протирал. Набрался он духу и на святках отправил сваху к мастеру. И получил, получил согласие!

У Игната тогда в груди стиснулось, а потом закричать захотелось, на весь Невьянск. Он свахе рубль сверху дал, поблагодарил от души, но еще что-то нужно было сделать, так радость из него наружу рвалась. И Игнат зашел в кабак. Как зашел — помнил, как выпил первую чарку — помнил. А как выходил оттуда — не помнил. Очухался Игнат наутро в переулке за кабаком. Рядом с ним лежал окровавленный нож, а чуть поодаль — мертвый Митька Щелкунов. Околоточный долго не думал — чего тут думать. Заковали Игната в колодки да отправили в острог. Только дотуда он не добрался: ночью, когда колодников расковывали, выбрался из сарая, дал казаку по уху и рванул к Вижаю искать Переход-камень.

И вот теперь за спиной у Игната бежала холодная сивая вода, а перед ним торчала скала с дырой посередине, похожей на бабью… Игнат сглотнул и тряхнул головой. Была не была. Раз уж добрался, надо лезть в эту дыру, хоть бы даже на чертову сраку она походила. «От реки к лесу идти, от реки к лесу, или не возьмет и не даст», — бормотала старая вогулка. Он поднялся к скале и шагнул вперед. Вышел из каменного створа, огляделся. Ну как, все еще беглый колодник Игнашка Михайлов или уже нет?..

На мертвого Игнат наткнулся через полдня. Тот лежал, придавленный упавшей сосной, а по удивленному лицу споро ползли мелкие черные муравьи. Игнат опустился на колени и оглядел мертвеца. Заметил справный армяк, крепкие сапоги, небольшую суму за плечом, потом перевел взгляд на свое колодническое тряпье. Задыхаясь и поминутно оглядываясь, Игнат раздел мертвого донага. Потом скинул заскорузлые тряпки и выломал сук покрепче.

Беглый колодник Игнашка Михайлов остался лежать под сосной с разбитой в кровь башкой. К вогульской деревне вышел мещанин Яков Иванов. За несколько медяков — нашлись в суме — вогулы подрядились на лодке доставить его до Иркутска. Частоколом топорщились по берегам ели, вздымались каменными кулаками скалы. Когда река вывернула вбок, на берег будто выкатилась чудная скала с дырой посередке.

— Диво какое, — кивнул мещанин.

— Дурное место! — замахал руками вогул. — Нехорошо! Нельзя туда!

2003, Денис

Рината Имрекова я нашел через пять лет после выхода на свободу. Нашел в Казани, в занюханной автомастерской, где он был одновременно хозяином и слесарем.

Эти пять лет я отбатрачил на приписанном к Владивостокскому порту рыболовном траулере. Затем уволился, и меня списали на берег. Заработанных денег должно было хватить на поиски и расследование.

Ринат меня не узнал. И не мудрено: за пятнадцать лет, что мы не виделись, я сильно изменился. Из субтильного белобрысого юнца превратился в заматеревшего, битого жизнью здоровилу с обветренной рожей и намертво въевшейся в кулачищи грязью напополам с морской солью.

— Ты? — опешил Ринат, когда я представился. — А мне сказали, что ты… — Ринат осекся.

— Издох на зоне? — помог я.

— Да, Наташа говорила, что ты умер. Ей тоже кто-то сказал, не помню, кто.

— Вот как, Наташа? И где она сейчас?

Ринат насупился и замолчал.

— Она умерла, — сказал он наконец. — Погибла. Попала под машину пять лет назад.

— Понятно, — протянул я. — Мир праху.

За десять лет за решеткой я очерствел к смерти и, тем не менее, весть о том, что погибла Наташка, едва мне, по сути, знакомая, застала меня врасплох. Сам не знаю, почему.

— Ну, а как ты, Денис? — запоздало осведомился Ринат. — Как ты все эти годы?

— Потом расскажу, — не стал отвечать я. — Скажи, ты не поддерживаешь связи с Катей? Или… или с Анатолием.

— Зачем тебе они? — хмыкнул Ринат. — Оправдаться хочешь? Так ты уже вроде того. Искупил. И потом…

— Ответь, пожалуйста, на вопрос, — прервал я.

— Да пожалуйста, — Ринат снова хмыкнул. — С Анатолием связь поддерживать мне не по чину. Он высоко взлетел. А с Катей обмениваемся изредка открытками, на праздники. Она как бы при нем.

— При ком «при нем»? — вновь не понял я.

— Да при Кравцове. При Толике.

2003, Катя

Екатеринбург завалило снегом в конце ноября. Город барахтался под толстым одеялом, выпростав серые локти девятиэтажек. Я отвезла Сережу в гимназию и не спеша рулила на работу, механически глядя по сторонам. «Катин город», как называл его муж, выглядел сегодня уныло до чрезвычайности.

Строго говоря, салон красоты работой не назовешь — Толик купил его мне, чтобы не скучала. Позаботился. Заботливый, сволочь.

Пятнадцать лет назад я была ошарашена, попросту сбита с ног. Всё никак не укладывалось в голове, что из-за моей глупости один человек погиб, а второй попал в тюрьму. Зачем я тогда выбралась из палатки? Зачем пошла с Климом, обещавшим показать «такое, чего никогда не видела»? Почему не разбудила и не позвала с собой Наташку? Все это я и выложила Толику, рыдая и захлебываясь, после суда. До сих пор помню неказистое кооперативное кафе, где я елозила мокрыми рукавами по столику.

— Кать, перестань. Не виновата ты ни в чем, — погладил меня по голове Толик. Он записал мой номер телефона — чтобы присматривать — и стал появляться чаще и чаще…

Маме Толик сразу понравился.

— Видно, что основательный мальчик, не какой-нибудь дурачок. Будешь с ним как за каменной стеной, Катюша.

Я тогда ни о каких мальчиках не думала, зато была по-настоящему благодарна Толику — за то, что не дал сгинуть от вины и отчаяния. Через год он предложил пожениться.

— Мы друг другу подходим. Тебе со мной будет хорошо, обещаю.

Заканчивались восьмидесятые. Толик — единственный теперь сын секретаря обкома — крутился, открывал и закрывал кооперативы, оборачивал и приумножал. Через пару лет родился Сережа.

В салоне меня встретили с поднятыми бровями и любопытными глазами.

— Катеринапална! Там вас спрашивали, — махнула рукой в сторону коридора администратор Мариша.

— И кто спрашивал?

— Э-э… Мужчина, — как ни странно, объяснить подробнее Мариша не смогла.

Что ж, мужчина так мужчина. Посмотрим. Коридор вел в небольшую приемную, где на диване сидел…

— Здравствуй, Катя, — поднялся мне навстречу Денис.

Не отрывая взгляда, я неловко села на тот же диван.

Денис. Повзрослевший, битый и продубленный, поширевший в плечах, с первыми морщинками, не знающий, куда деть руки, неловкий — это был всё-таки Денис. Тот же мальчик, от которого звенело внутри… Потерянный навсегда за дальним поворотом.

— Пойдем в кабинет, — голос у меня куда-то делся, остался только сдавленный шепот.

Денис кивнул. Когда я открывала дверь, руки явственно тряслись. По привычке дошла до стола, села. Денис устроился напротив.

— Кофе хочешь?

— Нет, — Денис покачал головой, выдохнул. — Кать, ты… Как ты вообще живешь?

— Вот… Сам видишь…

Что я могла ему рассказать? Как тяну лямку рядом с чужим человеком, с которым обмениваюсь парой фраз в сутки? Как надеюсь каждый вечер, что Толик заночует у очередных блядей? Как ради Сережи молчу и не нарушаю конвенцию?

— Вижу, — кивнул Денис.

Я сейчас видела совсем другое. Отчетливо, как на экране, видела, что мы могли бы провести эти пятнадцать лет совсем иначе. Вместе. Рядом. Обида накатила резко, накатила и смешалась с горечью и старой злостью на себя.

— Почему так, Денис? Почему с нами так вышло? Ты… — я запнулась.

— Катя, ты веришь, что я убийца? — Денис протянул руку, будто дотронуться хотел, и остановился на полпути. Он говорил, а я смотрела на ладонь, лежащую на столе: потемневшую от загара и труда, с выступающими венами, на большом пальце шрамик, который был еще тогда… Наконец, накрыла ее своей ладонью.

Мы долго говорили. Сначала спотыкались, боялись неловко тронуть что-нибудь болезненное. Потом обвыклись друг с другом, освоились. Вспомнили лагерь и наш печальный поход. А потом договорились до того, что нужно побывать там еще раз — посмотреть на Золотые Ворота трезвым взглядом.

До Ивделя, а потом до Вижая добрались на моей машине. Оставили BMW в поселке, взяли там лыжи и двинулись к воротам. В середине дня мы были на месте. Арка высилась, прикрытая снегом, алмазно блестящая под солнцем. Вокруг было тихо — еще тише, чем летом — бело и сурово.

Мы обошли вокруг арки, потоптались в чахлом леске и ничего, конечно, не обнаружили. Встали спиной к реке и посмотрели друг на друга.

— И что нам тут делать, Кать?

— Попробуем пройти через них? — я указала на ворота.

— Ты не боишься, что можно исчезнуть?

— Я как раз не прочь исчезнуть…

Денис пошел первым. Он остановился на мгновение перед аркой и резко шагнул вперед. Я смотрела во все глаза — Денис показался с другой стороны камня. Как и много лет назад, он обернулся и помахал рукой. Я тоже подошла к воротам, сплюнула через левое плечо и ступила вперед.

1988, Денис

Я брел по лесной тропинке вслед за Катей и думал о том, какой я всё же дурак и мямля. Взять хотя бы эту идиотскую экспедицию: и как меня угораздило в ней участвовать?

«Из-за Кати», — услужливо подсказал внутренний голос. Ты отправился невесть куда и зачем, потому что пошла Катя. Внезапно меня охватило дурное предчувствие: вдруг ни с того ни с сего показалось, что поход закончится скверно. Я даже причину осознал: закончится скверно он потому, что пустился я в него не в первый раз.

Я остановился и замер. Причина показалась мне не менее нелепой, чем само предчувствие.

— Что встал? — спросил за спиной Толик.

— Да так, — я сделал вперед шаг, другой, и пришел в еще большее замешательство. Я внезапно понял, что за ближайшим березняком будет поляна, и на этой поляне непременно что-то произойдет. Нехорошее что-то.

— Эй! — звонко закричала откуда-то спереди Наташка. — Смотрите, какая прелесть!

Я заспешил на голос и через пару минут без особого удивления увидел поляну. Прелестью оказались два тополя, растущие из одного корня и похожие на распяленные пальцы. Удивительно, но я был уверен, что вижу эти тополя не впервые.

Когда стемнело, разожгли костер, уселись вокруг, и Клим по обыкновению принялся трепаться. Сейчас отпустит шутку про чукчей, вдруг понял я.

— Натуральные дикари. Взять хотя бы косорылых, — немедленно выдал Клим. — Манси, шманси, в общем, чукчей.

Сейчас будет ссора, осознал я.

— Еще раз скажешь про косоглазых, дам в морду, — медленно цедя слова, проговорил Ринат.

— Ты мне? — изумился Клим. — А ну, спробуй.

Я успел ухватить Рината за руку, но он вырвался и метнулся навстречу вскочившему на ноги Климу.

Толик вмешался через секунду после того, как я понял, что именно он не допустит драки. Так и произошло: ссора быстро утихла, а затем и превратилась в шутку.

За следующие несколько дней ощущение вторичности происходящего всё усиливалось. Я словно знал, что у здоровенного камня, похожего на лошадиную морду, я едва не подерусь с Ринатом. Как будто чувствовал, что на пути встретится охотничья изба, и в ней под дурацким предлогом перессорятся девочки. И всякий раз предвидел, что назревающий конфликт будет погашен Толиком. И всякий раз угадывал.

Когда мы добрались до убогого поселения со странным названием Вижай, ощущение стало походить на идефикс. Я предвидел чуть ли не каждое слово, едва ли не каждое движение остальных. Клим с Толиком сторговали на время две лодки у местного. В полном соответствии с моими предчувствиями местного под конец не устроила цена. Клим добавил еще.

— Катя, — решился я перед тем, как ступить в лодку. — Тебе не кажется…

— Что? — Катя вскинула на меня глаза.

— Что всё это с нами уже было, — выпалил я. — И скоро произойдет что-то плохое. Очень плохое.

— Денис, — Катя шагнула ко мне. — Тебе что, тоже мерещится?

— Эй вы, молодые-зеленые, — не дав Кате договорить, гаркнул над ухом Клим. — А ну, в лодку, живо!

Клим сиганул через борт, ловко уселся на банку и подал руку Кате. Меня пробрало ревностью напополам с неприязнью. Столкнув утлое суденышко в воду, я запрыгнул на корму.

До Ворот мы добрались за два часа. Я увидел их, едва лодка обогнула излучину. И, не удержавшись, выругался вслух. Каменная арка вросла в береговой склон и, несмотря на всю ее необычность и загадочность, я мог бы поклясться, что всё это уже видел.

Мы причалили к берегу и один за другим выбрались на сушу. Затем гуськом отправились к арке и обошли вокруг нее. Спустились к реке. Когда девчонки переглянулись, я уже знал, о чем спросит Клим.

— Кто здесь не ссыкло?

— Я, например! — выпалила Катя.

Она подскочила и взбежала к лесу. Через минуту Катя вышла из арки лицом к нам и победительно взглянула на Наташку.

Мы рано разошлись по палаткам, но сон ко мне не шел. Я лежал и прислушивался. Ветер, отдаленный плеск воды, шелест листьев, шорох спального мешка, шепот снаружи… Меня подбросило. Осветив фонариком лица спящих, я уже знал, кого не увижу. Клима не было. Я бросился на берег. К сосновому стволу прилипла нелепая сдвоенная фигура. Дернув Клима за шиворот, я размахнулся, но тут ко мне на грудь кинулась Катя.

— Денис, Денис, не трогай его, не надо! Пожалуйста!

Мне как холодной водой в лицо плеснули.

— Простите, что помешал тет-а-тету, — я аккуратно снял Катины руки с шеи и отстранился. — Уже ухожу.

— Да нет же, Денис! Это не то! Не то!.. — Катя прижала руки к горлу, будто сама себя душила.

Я развернулся и побрел в палатку. Придурок. Какой придурок… Спасать побежал, идиот. Да у них свидание там было. Амур, бонжур, тужур. Я рухнул поверх спальника и собирался дальше есть себя поедом, но вырубился моментально.

Утром Клима в палатке не было.

— Загулял наш герой-любовник, — мрачно бросил я.

Я ждал, когда же из леса покажется довольный, сытый Клим. Но он так и не появился. Толик с Ринатом нашли его на опушке леса, с перерезанным горлом. К стволу ближайшего дерева прицепился обрывок Катиного платья. Я протянул руку, чтобы снять клочок ткани, спрятать его от ветра, но тут колобком подкатился Толик и сказал:

— Стоп, Денис.

1940, Гаврош

Гаврош был не простой урка, а интеллигентный человек. Знал обхождение, понимал про антиквариат и хороший коньяк, умел слушать. На воле Гаврош красиво работал и красиво жил. Он даже погорел красиво — на бабе. Одна профессорская жена так втрескалась в Гавроша, что принялась искать его через легавых. Нашла, ах ты ж сука. Так и поехал Гаврош на севера.

В бараках «Ивдельлага» особенно красиво не жилось никому, даже честным ворам. Конечно, работали за них мужики с каэрами, конечно, с воли их худо-бедно грели, но скучно тут было — мать честная! Да и холодно. Гаврош мечтал, как выйдет отсюда, поехать в Сочи поправлять здоровье и материальное положение. Дни считал до того, как истечет его пятерочка. Дни тянулись медленно и муторно. Как-то раз, проходя по бараку, Гаврош услыхал:

— Другой человек выйдешь! Совсем другой!

Косоглазый мужичок втолковывал что-то сутулому каэру, а тот кивал, потрясая жидкой бороденкой.

— Совершенно верно, Дмитрий. В моих исследованиях как раз отражено влияние перехода на дальнейшие жизненные обстоятельства…

Гаврош остановился. Прислушался. А потом подсел на каэровские нары.

— Вы рассказываете поразительные вещи, товарищ…

— Коротков. Алексей Петрович. Статья пятьдесят восемь один.

— Оставьте, товарищ Коротков, — элегантно взмахнул рукой Гаврош. — Каэртэдэ у вас на лице написана.

Коротков невесело хмыкнул.

— Гавриленко Сергей Павлович, — представился Гаврош. — Так вы говорите, что у местных представителей коренных народов есть легенда о камне, меняющем судьбу человека?

— Я думаю, это не просто легенда, Сергей Павлович! — с жаром заявил Коротков. — Я историк, я проводил исследования. Сопоставлял архивы, старые записи, сам успел опубликовать несколько статей.

— И где же этот камень?

— Он находится неподалеку от лагеря. Вот Дмитрий, — каэр показал на мужичка, — там бывал.

— Нельзя туда идти! Нельзя! — замотал головой косоглазый.

Соблазнительная была мысль. Очень соблазнительная. Пройти через такой камушек, всё поменять, начать с чистого листа. Гаврош бы тогда… нет, в комиссары не пошел бы. Махнул бы в Париж, пока выпускали. А не понравилось — в Аргентину бы оттуда уехал. Там всегда тепло и народ простой, доверчивый. Гаврош зажмурился, будто жаркое солнце опалило ему глаза. Уходить надо с косоглазым. Он местный, все тропы знает, да и к камню приведет. «Неподалеку от лагеря» — это сколько? Нужна консерва?

Месяц Гаврош обхаживал косоглазого Митьку и в конце концов уломал. Тот согласился сделать ноги из лагеря и отвести Гавроша к нужному камню. Правда, поглядывал косоглазый хитро, будто недоговаривал чего. Ладно, с этим по пути разобраться успеется. Может, косоглазый тоже в Аргентину хочет.

Ночью Гаврош соскользнул со шконки, взял сверток с вещами и подобрался к Митькиным нарам. Протянул руку, и тут за нее кто-то ухватился.

— Сергей Павлович! — зашептал Коротков. — Я должен идти с вами.

Ах ты ж сука! Зато вопрос с консервой решился сам собой. В случае чего — будет. Втроем перелезли под колючкой, и Гаврош скомандовал Митьке:

— Веди нас к камню.

Митька помялся, затем повернулся и уверенно зашагал к лесу. Гаврош с Коротковым потрюхали за ним. Метель завывала вокруг, занося следы.

Через два дня каэр совсем стух. Он ковылял позади, падал через десяток шагов, поднимался на четвереньки и что-то шептал под нос. Затем вставал и, шатаясь, брел дальше. В конце концов Гаврош не выдержал.

— Долго еще до камня? — спросил он у Митьки.

— Ночь и день идти.

А, продержатся. Когда Коротков в очередной раз упал, Гаврош вернулся к нему.

— Сергей Павлович! Спасибо! — зашептал историк. — Я должен увидеть камень. Увидеть камень и умереть, — он зашлепал сухими губами.

— Это можно, — ответил Гаврош.

А потом присел и полоснул Короткова финкой по горлу. Тот всего раз дернулся, наверное, и не понял ничего. Не зря Гаврош был интеллигентный человек. Он слегка забросал труп снегом и пошел обратно к Митьке, который ждал неподалеку. Косоглазый ничего не сказал, сплюнул, повернулся и пошел дальше.

Следующим вечером перед ними показался берег реки. Сизое небо рвал красный кулак заката.

— Все. — остановился косоглазый. — Пришли.

— А камень где? — удивился Гаврош.

— Нельзя туда. Плохое место.

— Да насрать мне какое там место! Где камень?

Косоглазый махнул рукой вправо.

— Ищи. Всё равно не знаешь, как ходить.

Гаврош схватил его за грудки и тряхнул.

— Ах ты ж сука! Как еще ходить?

— Чтобы выйти другой. Я не скажу.

Гаврош подсек его ногой, уронил на снег, навалился сверху. Схватил за горло, придавил.

— Как надо ходить? Как ходить, мурло косоглазое?!

Митька хрипел и бился под ним. Внезапно Гаврош услышал отдаленный лай. Надавил сильнее.

— Как ходить?

Митька обмяк, а под ногой у Гавроша стало мокро. Обоссался косоглазый. Сдох. Гаврош вскочил, огляделся и кинулся бегом вправо. И увидел его! Камень стоял на границе леса и берега, и за круглым проходом светило солнце.

Лай приблизился. Гаврош метнулся вперед, к реке, к камню и услышал за спиной:

— Стой! Стрелять буду!

Всего себя Гаврош вложил в бег. Еще рывок! Он влетел в проход и выбежал к реке. Там Гавроша и догнала пуля. Он упал, перевернулся на спину и глянул вверх. В небе закатывалось красное аргентинское солнце.

2003, Денис

Я ищу. Почти половину жизни я ищу. Сначала я искал всё, что было кем-то и когда-то написано о том камне. С него всё началось. Если бы не история Толика, мы не рванули бы в экспедицию. Никто не прошел бы через камень. Клим остался бы жив. Катя не попала бы в тюрьму. А возможно… Ладно, это уже лишнее.

Я искал всё о камне. Закончив истфак, единственный со всего курса остался в аспирантуре. Написал диссертацию о легендах манси. Перелопатил тонны бумаги. Когда я нашел запись о побеге Алексея Короткова из лагеря, закончился Катин срок.

Все десять лет, каждые полгода я навещал ее. Идиот? Может быть. Я знал, с первого дня знал, что убить Клима она не могла. Хотя на суде Катя рассказала, что Клим пытался ее изнасиловать. Но почему тогда не позволила мне ударить Кравцова? Это Катя объяснить отказывалась, только раз обмолвилась: «Ты решишь, что я сумасшедшая». Это я-то, всю экспедицию страдавший от дежавю?

Итак, в девяносто восьмом я поехал встречать Катю. И обнаружил, что она вышла месяцем раньше — по амнистии. Ирония подобных решений всегда жутковата. Катя вышла и исчезла. Как сквозь землю провалилась. Я разыскивал ее пять лет и обнаружил, наконец, на кассе в занюханной «Пятерочке».

— Здравствуйте, — сказала она, скользя мимо меня взглядом. — Пакет ну…

— Здравствуй, Катя. Пакет не нужен. Нам нужно поговорить.

2003, Катя

Первым делом я испугалась. Да кто на моем месте не испугался бы? Специально сбежала от мужика пять лет тому, чтобы не напрягать его своими головняками, а он теперь стоит и заявляет, что поговорить надо. Нарисовался, не сотрешь. Он нормальный? Или псих?

Ладно, выглядел Денис вполне вменяемым, просто упрямым. Такому проще дать, поэтому я согласилась поговорить с ним. Хотя вспоминать историю с камнем и убийством Клима мне совсем не хотелось. Я сама ее обсосала до мелких косточек, всё думала, как же так вышло. А потом дошло: Толик, брат-акробат. Толик нас этой экспедицией соблазнил. Толик нас довел, следил, чтобы не перелаялись по дороге и не повернули назад. Толик остался единственным сыном большого человека. Он Клима и прирезал, некому больше. Понять я поняла, но молчала. К делу понимание не пришьешь, а доказательств никаких. Да еще это мутное ощущение, будто всё, что случилось в походе, с нами уже происходило. Только мне казалось, Денис вот-вот встрянет в какую-нибудь дрянь. Казалось-казалось, да и оказалось. Так что я бы лучше забыла это всё и жила дальше как сумею.

Еще пятнадцать лет назад я заметила, что Денис — парень основательный, но тогда я не поняла, насколько он упертый. А теперь, в гостях у него, поняла. Раскопал ведь всё про этот камень и совал мне распечатки одну за другой.

— Смотри, Катя. Вот выписки из разных этнографов. Вот статьи Алексея Короткова. Он много занимался камнем. Там всё написано. Манси верили, что этот камень дает проходящему через него новую судьбу, чужую.

— Чужую?

— Да. Он так и сработал. Ты ведь должна была прожить эти пятнадцать лет иначе.

— И как я их должна была прожить?

— Мы бы вернулись домой, в Томск. Потом… — Денис смутился. — Потом я нашел бы тебя. И начал бы за тобой ухаживать.

— А потом? — я внезапно охрипла.

— А потом у нас были бы дети. Мальчик и девочка.

— Ну нет. Мальчик и мальчик. Похожие на тебя.

Денис онемел и медленно снял очки. Кто меня за язык тянул? Ладно, на минутку я представила, что и как могло бы случиться дальше. А потом похлопала его по руке и сказала:

— Оденься.

Денис подобрался и вернул очки на нос.

— Очень интересно, как сложилась жизнь самого Короткова. В тридцатых он попал под большую чистку и оказался в «Ивдельлаге».

— Да ну?

— А потом сбежал из лагеря. Больше там никаких записей о нем нет. Обратно его не вернули, смерть тоже не зафиксировали. Думаю, он добрался до камня и прошел через него. И ушел с чужой судьбой. А свою оставил там, в камне.

Я откашлялась.

— Денис, вот ты человек образованный. Кандидат наук. И рассказываешь мне сейчас про обмен судьбами неизвестно с кем через дыру в камне?

— Да, Катя. Именно это я тебе и рассказываю.

Всё-таки он меня уболтал. На майских выходных мы поехали туда. До Ивделя автобусом, до Вижая раздолбанным уазиком, до камня на лодке. И вот он перед нами. Мы стоим на берегу и смотрим в проем. А оттуда на нас смотрит… Нечто.

— Ну как? — негромко спросил Денис.

Я пожала плечами.

— Понимаешь, там, на зоне, учишься как-то чувствовать опасность…

— Знаю, — Денис замер и поправился. — Представляю.

— И что-то в этом камне есть. Может, он и правда такой… судьбообменник.

— Помнишь сказку про ослиную шкуру?

— Что?

— Как принцесса надела ослиную шкуру и не могла ее снять, шкура приросла намертво.

— А-а… Помню.

— Катя, сейчас на тебе такая шкура. Чужая судьба. Судьба несправедливо обвиненного человека. Коротков даже срок получил такой же, как ты. Эту шкуру можно снять. Просто пройти через камень.

— И тогда она будет здесь висеть и ждать нового… носильщика?

— Можно предупредить людей. Опубликовать в интернете историю камня. Здесь щит поставить в конце концов.

— И всё равно найдется дурачок — или дурочка — который сюда полезет.

— Мы сделаем всё, чтобы их предупредить. Строители мостов несут ответственность за самоубийц?

— Нет, Денис. Но я туда не пойду.

— Почему?

— Вспомни сказку еще раз. У принцессы под ослиной шкурой всё-таки что-то было.

Мы ушли от камня, сели в лодку и не спеша поплыли к Вижаю. Денис греб, а я стянула ветровку и посмотрела на небо. Солнце пекло сегодня невероятно, как в Аргентине.

28.01.2024

Сообщение Ослиная шкура появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

апельсины и гранаты, цветки апельсина и жасмина; аметист и изумруд; тюльпаны; летучие мыши; сахар, засахаренный мираболан; смоковница; дыни и огурцы; брелоки и конфеты; зонт; камешки; помада; миндаль; лимонный сок; инжир; мед; малина; розовое масло; вода, сладкий пар от воды; весь он состоит из сахара и молока (гюльхенруз).

ты вылитый скрипичный ключик.

она ведет одинокую жизнь, она ведет одинокую жизнь. когда она проснулась в свете позднего утра и ее день только-только начался, она открыла глаза и подумала: «о, что за утро! этот день не для работы, это день, чтобы загорать».

плюсы пожить одной:

можно спать без одежды (особенно ценно в июне). отпустить цыпочки, просыпаясь рано — некого будить. забыть, где лежат наушники.

люди, общение с которыми могло продлиться без тошноты не долее двух недель: неопознанный объект, кто-то.

темы для разговоров: истграм, пиво, флакон, японские сигареты, андрей аствацатуров, отчисление из литинститута, деньги — всё самое надоевшее.

испуганные глаза, требующие от меня ответа:

1. синяя гирлянда, «может, тебе скорую вызвать?», водка с блю кюрасао, опухшее соленое лицо, захлебывания.

2. двор с лавками буквой «П», на земле пыльная банка лёвенброя с вытекшей пеной, отвернулась от них, но не могу не трястись, они делают вид, как будто не знают, почему я, но они знают.

3. женщина наискосок в сидячке, пытаюсь сдержаться, но они сами катятся, извините, это так невежливо, скоро показывать паспорт.

в левом ухе пульсирует, как тикали часы у бабушки и дедушки в квартире, надо было пытаться спать детским дневным сном и ощущать что-то похожее на жажду, и отвращение, и что всё вокруг чужое. когда пыталась спать детским дневным сном, дома ощущала то же самое и подглядывала, щуря глаза на оранжевые шторы, и изучала волны, которые образуются от сборок штор на гардине, от этого чувство только усиливалось. во взрослом возрасте ко мне часто приходили эти состояния из детства и не только связуясь со сном, но уже давно такого не было.

куст шиповника во дворе бабушки и дедушки мне не нравился, и сам шиповник есть я не любила. я любила есть боярышник в своем дворе. а еще вишню. бежать от собаки

срезаю пленки с кролика. когда мне было немножко, мама с папой приготовили кролика и сказали, что это курица. потому что кролика мне было бы жалко, а курицу не жалко. я сказала: странная курица

детские сексуальные удовольствия: ромбы, конфеты «капри», девочки с волнистыми волосами.

детский наркотический опыт: нажимать на закрытые глаза ночью, чтобы увидеть цветные геометрические фигуры и калейдоскопические узоры. вращаться в черной в красный крупный горох юбочке сколько выйдет, пытаясь не упасть, чтобы сесть потом на серый ковролин, опереться ладошкой и терпеть головокружение.

если я буду поступать правильно, я должна буду получить вознаграждение, — ошибка доступа. прекращай такое, это неправильно. за эту правильную мысль я тоже должна буду получить вознаграждение.

запихивать одеяло в пододеяльник малышкой было тяжко, но с возрастом пришло наслаждение бытом

жизнь состоит из дел, которые надо делать как надо и когда надо. вести себя нормально, даже когда устала, сохранять лицо, не отвечать людям слишком недовольно

спала четыре часа, недовольна

писала текст, недовольна

увидела свое отражение в стекле в метро, недовольна

мама говорила: лицо попроще

да она курить просто бросает

че

зачем

нет карандашей, кроме простого

выход из рутины, купить одежды на тридцать тысяч

белый чай с питахайей на вкус, как несладкая жвачка из чупачупса. в штуках с начинкой, начинки всегда мало.

уборщица драит коридор, пахнет, как в шесть лет турция сиде хаммам банное мыло аквапарк

признаки романтического интереса / наличия в жизни солевого никотина:

портится настроение. море волнуется раз, море волнуется два

туда доходит осмелившийся, не осмелившийся не доходит

закрой глаза открой рот.

может, если я сделаю это или сделаю то, то.

за оказанную милость надо испытать благодарность, а не желать большего. вообще-то

мне снится сон, где ты спрашиваешь: «ты что, кошек боишься?»

промывать рис, используя дуршлаг, или не промывать.

ему не нравится моя серая шапка, а ей нравится. а ему больше нравится зеленая с розовым.

он говорит серая странная.

она реально странная.

надень сегодня странную шапку, ты же странная.

расскажи им смешную историю, ты же смешная.

да ладно, не высказывайся, конечно, ты же молчаливая.

купи йогурт на эритрите, ты же не ешь сахар.

согласись пойти на оппенгеймера, ты же живешь в фильме всегда говори да. поехать на рынок — нет.

если они ругаются на улице — топать мальчонкой, пялясь в снег под ногами и шмыгая носом. если они ругаются в метро, она периодически ищет меня глазами, чтобы я не отставала. если они ругаются у нас в комнате — идти к холодильнику за третьей порцией сладкого, сидеть в телефоне, периодически отвечая, как я интерпретирую то, что сказал он или она или делал ли кто-то из них это или то. иногда продираться сквозь текст, пытаясь игнорировать звуки. на лекциях это делать проще — мне всё равно, что говорят на лекциях и на лекторов всё равно.

потом они ласкаются и дурачатся, как крошки. никто больше не анфан террибль

она моет полы, я выкидываю мусор. мы подкармливаем друг друга. я не выгляжу старше, но умею сбивать градусник. уменьшительно-ласкательные суффиксы захватывают мою речь. обретаю девочковость

бесценная информация:

кто с кем спал на курсе.

с прилизанными волосами и пучком, открытыми ключицами — будто нагая.

мятную жвачку покинула сладость, жжет язык. некуда выплюнуть

была бы фруктовая какая-нибудь, начала бы растворяться во рту — это хуже

два хвостика или две косички

у меня всегда есть вода

салфетки

прокладки

тампоны

портативка

провод тайп си

конечно, бери, не за что, конечно, бери, не за что, конечно, бери, не за что

я хранитель и официальное лицо детской воды светлячок

олесь, дай попить

когда-нибудь попросит неприятный человек, выкину баклажку после пары. а пока целуюсь с ними, красивыми, добрыми, через бутылку 1,5 литра нежно, любя.

олесь ты по срле прям умная. можно у тебя самостоялку списать? называть институт школкой, ждать столовки на большой переменке. они просят жвачку, я даю, под партой он подставляет руку, она выдавливает ему из пачки белую с редкими розовыми крапинками шайбочку. она пишет мне скучно. мне тоже скучно, и мы начинаем баловаться. после урока она забывает телефон, и я ворую его в карман пуховика. скажи ракета скажи сундук

самая тупая, заняла нашу парту

быть в ссоре, не разговаривать — что-то детское. потрясающе, что взрослые люди вокруг меня так делают

она открывает дверь и говорит мне

тут скользко, аккуратно

она рассказывает мне про мужика, который в доме, где хинкальная, сбивает сосульки на прохожих, и говорит мне

так что будь аккуратна

в плацкарте отчитываю старшеклассников за шум в два часа ночи

то, что способствовало расшатыванию детской психики: чрезмерный просмотр телепузиков, чрезмерный просмотр абвгдейки; реклама тайда с владимиром епифанцевым; лицезрение заляпанного после резни двора на улице бара́шева; походы в крытую часть центрального рынка, где мясо, кровь и сладкий запах и надо смотреть только вниз, на мокрую, в грязи и следах от ботинок плитку; некоторые папины знакомые и их жаркие квартиры

первая часть фильма «я, ты, он, она» очень близка к телу, но мне так тяжело его смотреть. отопления нет. мне нельзя иметь выходные, я распоясываюсь. стопроцентное пюре из яблочка и голубики. тремор после сна, я проливаю воду.

морщины носогубные

лоб

готовка половина дня, мытье посуды половина дня

раскладной стол из красного дерева, бордовая скатерть, заляпанные бежевые обои с флер-де-лисом

реклама сока фруктовый сад 2005, музыка из рекламы фруктовый сад 2005

я не стала женщиной — не научилась зимой ступать взрослой, гордой, уклюжей походкой. я шагаю по сугробам, как ф, заваливаюсь

неликвидная

нежидкая, проверила свою вязкость

мама обводила губы темно-коричневым

я тоже обвожу

когда было десять, мы с самым первым другом сидели на вишневом дереве у футбольной коробки и слушали ильяну на моем черно-синем слайдере самсунг. когда было тринадцать, вышел сериал молодежка, и особенно сильно ощутилось противостояние двух женских лагерей. те, кто считают, что самые привлекательные — футболисты, и те, кто за хоккеистов. я всегда выбирала футбольчик. самые привлекательные — те, кто ходил в музыкалку, или те, кто ходил в художку. конечно, в музыкалку. спасибо, полина татьянина, но женский футбол+музыкалка это неправильная комбинация.

влюбленность в карие глаза невыносима, влюбленность в светлые глаза неизведанна

причины:

французский язык делает со мной это, потому что в детстве было

C’est pas ma faute,

Et quand je donne ma langue au chat,

Je vois les autres

и

C’est sa vie

Le rhum au mambo

Embouteillage

Il est comme ça

немецкий язык делает со мной это, потому что в детстве было

Sie will es und so ist es Brauch

Was sie will bekommt sie auch

Tiefe Brunnen muss man graben

wenn man klares Wasser will

воздушный рис, конфеты часики, конфеты малибу, конфеты шипучка.

она у вас такая бледненькая, проверьтесь на анемию

да не

она у вас такая послушная

да не

она у вас такая умная

да

она у вас такая красивая

да

карминовая консервированная вишня на розовом пирожном в кокосовой стружке. зонтик на трех шариках мороженого в стеклянной вазочке. клубничный молочный коктейль с воланами взбитых сливок.

с двоюродным братом в детстве мы играли в сегу, собирали колорадских жуков, воровали на огороде у соседей кукурузу и арбузы, чипсы в сельпо, смотрели эротику ночью по рен-тв и порноролики, которые качали на тегосе, ели макароны с кетчупом и курицей, слушали кемикал бразерс. потом братик вырос дебильным

йодная сеточка, пипетка, марганцовка

я зрею, я вяжу шарф, а потом делаю чек ап в инвитро, покупаю корень барбариса и расторопшу, пью таблетки, и пью таблетки, и пью таблетки, и пью таблетки

анкета для девочек

знак зодиака: козерог

знак восточного гороскопа: дракон

любимый фрукт: мандарин

любимый цвет: голубой

любимый школьный предмет: биология

28.01.2024

Сообщение последний раз плакал, когда умер авичи появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Одним зимним, но уже предвесенним утром я проснулась с мыслью о том, что мне необходимо связаться с Ксюшей Агаповой

Ксюша Агапова — моя бывшая одноклассница. До девятого гэ класса мы вместе с ней учились. Но были мы чем-то большим, чем просто одноклассницами. И мне очень не хватало такой вот «больше, чем просто одноклассницы» в это почти что весеннее утро.

Ксюша была из Воронежа. Впрочем, как и я. Ксюша говорила гэ, как будто она правда из Воронежа, — глубоко фрикативно. Я не любила фрикативные гэ, так же, как и не любила весь Воронеж. Вот только в то утро начала скучать именно я.

Мы с Ксюшей жили в разных сторонах от нашей квадратной школы. Она жила справа, а я — слева в доме для старух, воняющих псиной. В моей стороне не жил никто из нашей школы. Потому что те, кто жил слева, должны были ходить в Школу номер, я же училась в Лицее номер. В Лицей номер я попала, потому что мой отец учился в Школе номер. И ему там не понравилось.

Я всегда завидовала школьникам с правой стороны от моего Лицея. Они целой толпой настоящих друзей умели весело идти из школы или даже не менее весело — в нее. Поэтому, чтобы не надоедать себе грустью, мне после школы хотелось затеряться где-нибудь на левой половине улицы.

Большинство наших ребят из школы обитало там, на площадке у Ксюшиного дома. Я регулярно уговаривала Ксюшу, чтобы мы с тобой, Ксюша, пошли к тебе в гости сразу после школы. Я так хочу пообедать с тобой сардельками и запить их борщом с майонезом, который я ненавижу больше, чем рак. Ксюша в основном сначала отнекивалась, но потом поддавалась моим уговорам, и мы шли в гости.

На улице долго задерживаться мы не любили. Так, Ксюша поздоровается со своими дворовыми, я постою рядом, и пойдем в падик. Ксюше после школы никогда не хотелось гулять. Для нее эти все дворовые мальчишки были так — суета. Она любила гулять только в Боево, там было много парней на тачках, там было кого любить и кем быть любимой, не то что здесь. Здесь — некого.

Моя комната в моем доме находилась на восьмом этаже, на котором ничего, кроме неба и птиц, не видишь. В Ксюшиной первоэтажной квартире я любила смотреть в окно. Каждый одноклассник, каждый дворовый пацан оказывался на моей ладони. Я наконец-то могла пялиться на них так сильно, как мне на самом деле того хотелось. До лопающихся сосудов глаз и до холодного пота. Я исследовала каждое их движение, проникала во все уголки их необъятной сути. В этот момент Ксюша обычно аккуратно нарезала нам бутерброды с толстой колбасой, параллельно рассказывая, как она в очередной раз каталась на ладе калине с Димой, и как он положил ей руку на колено, и какой он был пьяный и смелый, потом они долго целовались, а потом он должен был высадить ее у дома Любы, потому что отец не должен был знать об их связи, потому что ее отцу не понравилось бы узнать, что его дочь спит с двоюродным братом, пусть и которого любит сильнее всех прочих.

Когда мне надоедало смотреть в окно, я шаталась по кухне и рассматривала огромное количество магнитиков из всяких там. Мне было интересно узнать: была ли ты, Ксюша, в Турции? Не была. Была ли ты, Ксюша, в Италии? Не была. Была ли ты, Ксюша, в Анапе? Yes, I did. А откуда у тебя магнитики из всех этих мест, интересно узнать. Это всё Наташка. Сестра Ксюши, но не родная и не двоюродная. Она досталась Ксюшиной маме в качестве дочки после смерти чьих-то родителей. Судя по кружке МТС, в которую мне наливали сладкий черный чай, и судя по ручке с логотипом МТС, которую я до сих пор не вернула Ксюше, кто-то здесь работал на МТС. И это была definitely Natasha.

Потом мы шли в зал. Это комната, где обычно на диване спала Ксюша с мамой. У Наташки была отдельная комната с модерновым белым пушистым под какого-то игрушечного зверька ковром. Там мы только иногда могли очень сильно смеяться над общими знакомыми и падать спиной от смеха на ковер, совсем не чувствуя боли от приземления.

С Ксюшей мама обращалась строго. Ласки никакой не давала. Она работала поломойкой и ничего не понимала. Не понимала тенденции этой Ксюшиной ездить каждые выходные к папашке в Боево. А еще у нее был рак. Все, кроме Ксюши, об этом знали, весь двор и все одноклассники. Нас просили не рассказывать ей. И тогда я сделала запись в дневнике, где написала «рак» самыми маленькими буквами, чтобы Ксюша никогда не узнала.

Моя мама раньше каждый раз говорила мне, когда встречала Ксюшину маму в магазине или в аптеке. Просто говорила факт видения Ксюшиной мамы. Сейчас мама уже давно мне ничего о ней не говорила. Думаю, она просто забыла, что об этом надо говорить. А я зачем-то не забыла.

«Ужасно, когда люди нужны друг другу, а за окнами разные города». Так было написано на странице Ксюши Агаповой. И это было не про нас. Но мне очень захотелось прижаться к ней и громко заплакать. Чтобы она простила меня за то, что я называла ее Агушевой, хотя ей и очень это не нравилось. Чтобы я хныкала, а она отвечала на мой вопрос «как дела» не скрывая ни одного постыдного места, только в простых предложениях, только с самыми интимными подробностями, только о том, о чем обычно не рассказывают первым встречным. I need you, Ksusha. А ты совсем нет.

28.01.2024

Сообщение Одним зимним, но уже предвесенним утром я проснулась с мыслью о том, что мне необходимо связаться с Ксюшей Агаповой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Всё лишь бредни шери бренди, ангел мой.

Так и не удалось влюбиться, но успокоилась.

Сосите со своим Москоу сити.

Сижу с Элей, пью лимонад абрау дюрсо. Мультик на прошлогоднем полу цветом неба. Неба над москоу сити. Uberlin. Der himmel uber.

Новому врачу веду себя так, чтобы быстрее стало понятно, что я за человек. Не хочу замуж, говорю, совершенство только у бога, я на его роль не посягаю, говорю, симметричное некрасиво, теперь слушаю музыку вслух голосом, как и договаривались, говорю. Итак, себя люблю достаточно, как личность люблю достаточно, мне в себе всё внутри любо, говорю еще

Раз

Который день мне не пыкчет солнце в центр виска и не весело отражает белое в окно ночью. Все мои подружки — дуры, особенно Соня, потому что сообразить пора, что надо до, а не после узнавать про ВИЧ. Очередной Мальчик пишет, что я удивительный нежный комочек, и я думаю, что он, наверное, тяжелый тупой идиот, и я ему совсем не верю и сразу думаю, что я его умнее и лучше.

Бог не отвечает на молитвы, не подключает блютусом наушники к телефону и отравляет мне дорогу домой.

Таракан лезет к шоколаду без сахара, от которого я за две недели отъела две дольки.

Ссаный булгур почти закончился, и остались нормальные, обычные, нисколько не хитровыебанные каши, и я перехожу теперь на диету из просто воды и яиц.

Составляю на столе композицию из всяких разных каплей, и пшикалок в горло, и антибиотиков, и муколитических средств, ставлю рядом убиралку кошачьей шерсти сметать вековую пыль углов, которые я не приберу сегодня, и завтра я тоже ничего не приберу.

Нахожу тапки, которые купил Саша в самом начале коронавируса, и шорты, которые Саша тогда купил, и они стерлись настолько, что ткань сыпется от прикасания, и вспоминаю еще, как казалось, будет здорово нам всем закрыться от страшного дома у Саши, и набрали полную корзину сыров и киндеров, а Саша смешал водку с метадоном, и мы уехали в ту же ночь, не вышло отсидеть карантин.

Я разбрасываю по комнате вещи и ощущаю песок между пальцев, я общаюсь с людьми, я много чего делаю и думаю написать Алле Валентиновне о том, что кажется, вот она сказала, что будет ждать меня, как Пенелопа Одиссея, и что вот она дождалась: Одиссей не справился и вернулся, и я вернусь, но я боюсь

Мне хочется, чтобы включилось радио на таком моменте, после которого я подумаю: да, вот это те сантименты, ради которых я читаю Шкловского, то самое, и я еще подерусь немного с бетоном моей осознанности и позволю себе грубить другому человеку.

Пока грублю только себе.

Зачем-то кричу на маму и снова ругаюсь на реабилитацию, говорю, что оттяпали годик моей чудной жизни, взяли и оттяпали. Как могли? На папу кричу заслуженно абсолютно, или не кричу, не крик это, а злой интенсивно натянутый голос, у меня таким голосом только не уметь ругаться, не уметь ругаться, а хотеть

Обидеть

Всех обидеть

И бежать в сторону госпиталя, мы там раньше залазили, дети, на танк, мы были дети, и лезли на танк, и были выше, чем были до танка, и видно было далеко и долго, и было радостно как-то и легко, а потом качаться на качели и думать: вот я, такая маленькая девочка, качаюсь, и никто за мной не смотрит, я тут есть, а где-то в другом месте другие такие девочки качаются в этот же самый момент на других, может, по цвету таких же, по сути, качельках, и думают девочки маленькие о том, что вот они качаются сейчас одни на качельках, а где-то в мире, может, сотни единовременно таких же девочек качаются, и я ищу

Предчувствия любви

И я смотрю на

Маму

Папу

И мне не жаль их нисколько и только тошно от того, какая я злая, и катю я обидела, и машу, я на всех накричала, и ни в качельке, ни в госпитале любви нет ни секунды, и хочется, чтобы просто где-то толика жалости во мне или вовне, и я мечтаю обнять бабушку, я ведь очень люблю бабушку, и я достаю телефон и набираю, а папа говорит, говорит, что бабушки нет больше и некому набирать,

и я тогда хочу, чтобы мне разрешили последний разговорчик

В этом, где все дураки и нет любви, все дураки, представляете, и тогда ощущаю необратимость произошедшего и как жестоко все-таки, бога нет, жестоко со стороны бога не дать мне умереть раньше всех, не дать мне поговорить с бабушкой

Смыкается глотка, и падает обратная сторона глаза перестает мочь дышать, я открываю веки, и мне жаль. Сажусь на кровать, придвигая колени к лицу, и повторяю, что сон, конечно, что сон, конечно, мне всё приснилось, и я проснулась в туда, где никто еще не умер, никто не умер, и я, конечно, не злая и не могу то тем им

— Знаешь, мне такой ужасный сон приснился — Ууууу, котек((((

28.01.2024

Сообщение Похороны появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Следующая станция — Нагатинская. Я быстро уселся и принялся смотреть на людей, не успевших занять места. Женщина в синей куртке повисла над мужчиной в очках, очень увлеченным чтением какой-то книжки. Кричала ему что-то в ухо, а он делал вид, что не слышал. Она повторила, но громко гудел поезд. Она повторила громче, но всё еще не понятно. Она повторила опять и уже даже я услышал. Мужчина — глухонемой, наверное. «Болит нога, — говорит, — мужчина, уступите, пожалуйста, не могу стоять уже, — говорит, — ехать еще долго». А он всё не слышал. Уже осуждающе засмотрели соседние пассажиры: и кто стоял, и кто сидел. Я и сам подумал: а чего бы и мне не уступить? Но не до меня же домогаются. Мужчина же недвижим. Несчастный — застыл, и женщина, что над ним нависла, и весь вагон, и даже дети, что вопили в другом его конце, — всё недвижимо. А поезд двигался, будто сопротивляясь этому. Когда я зимой ходил по Чертаново и глядел, что вот идет снег — снег как будто двигался. А потом очень долго лежал, а следом уже и таял, и на его месте ничего особо не оставалось. Но когда я был совсем маленьким — одного нюанса не понимал. Снег падает — снег лежит — снег самоудаляется. И больше его нет. И казалось, что это навсегда. Если что-то происходило — оно оставляло последствия. А когда снег выпадал через год — я удивлялся. В это же время, когда я удивлялся, я часто ходил к соседскому мальчику на участок, чтобы позвать его гулять и валяться в снегу. Мы обычно представляли себя строителями подземелий, землеройками, всякими подземными лазутчиками или какими-нибудь спецагентами, пробирающимися через окопы и катакомбы. Я всегда подходил к воротам его дома и всегда заставал его одним и тем же: колющим дрова. Еще совсем маленьким он поднимал над своей головой толстый колун и ударял им что есть силы по чурке. Он всегда потом тяжело выдыхал, а через пару секунд сила как будто возвращалась, и он вновь замахивался. Увидев меня в окно, выходила тетя Наташа, кричала мне: «А папка твой дома?» А я ей отвечал: «Папа на работе». И потом отпрашивал уже сам Сашку Соколова пойти со мной гулять. Тетя Наташа мамкала и папкала постоянно, а мне на это было и ответить-то нечего: как-то неловко. Вот, позовут попить чаю, а мне и входить даже не хочется, потому что дома у Соколовых орет ребенок и постоянно накурено. Мы куда-нибудь пробежимся с Сашкой, подальше от наших участков, и там уже что хотим, то и делаем. Белобрысый веснушчатый дурачок — так я его называл у себя в мыслях. Он был глуповат, но зато фантазия просто отменная. И мы с ним иногда ходили и тоже думали, что вот снег — он такой подвижный и движимый, он ведь никогда не кончается. У него есть такое свойство — возвращаться в исходную точку и лежать на всё тех же дорожках, деревьях, на нашем крыльце, на крыше, иногда заваливая нас так, что входную дверь не открыть и нужно откапывать. И Сашка Соколов сидел и думал, что снег — это такая форма души у воды. Вернее, снег и есть выражение этой души. Что вот она меняется и в ходе своих перерождений меняет свою форму. А потом возвращается к исходному. И я тогда радовался, что мы так хорошо друг друга с Сашкой Соколовым понимали. Но мы, конечно, и значения души-то не понимали. А потом Сашку Соколова забрали в другую школу — в моей он на второй год остался в первом классе. А уже в моем втором Сашка Соколов меня позвал в гости и, пока никого дома не было, показал мне свои диски с порнухой. Но было это конечно всё так же неловко, тем более, в доме было всё еще накурено, а в соседней комнате орала младшая. В то время он потихоньку рос и начал драться со своим папкой. Папка постоянно буянил — а тетя Наташа его не могла усмирить. «У папки, — говорила мне бабушка, — в башке только Чечня его и осталась». К пятому классу мы с Сашкой Соколовым перестали общаться — я видел его иногда, но только когда он колол дрова. Вот — зима, а я опять его встречаю за этим делом. Еще через год — снова. И всё так происходило зимой и только зимой, что уже в десятом классе, под новый год, когда он давно забыл о моем существовании, я снова проходил мимо его участка, и через небольшую щель в воротах увидел, как он колет дрова. Я не видел его больше ни в одном другом состоянии — только за топором в руках. С всё тем же тяжелым замахом и выдохом. Потом, как я узнал, со временем, он уже не мог усмирить своего папку и просто зарубил его во время очередного скандала. Списали за самозащиту, наступила холодная зима, и Сашка Соколов стоял, такой же белобрысый и веснусчатый, колол дрова. С одинаковым выражением лица, с одинаковым замахом — только в росте изменился, стал здоровенным лбом — в потолок. Сестра его осталась на второй год в первом классе. Тетю Наташу я уже десять лет как не видел. Сашка уже успел сходить в армию и вернуться оттуда, чтобы колоть дрова. Я на него смотрю издалека, думаю, помнит ли он, сколько разных форм душа принимает у воды, становясь снегом, льдом или паром. Сдвинулось ли что-то у него, недвижим ли он. Я не знаю, начал ли он гнать самогон с мужиками, начал ли за кем-то ухаживать. Он как памятник. А Новосибирское в один большой монолит срослось уже с Чертановским. Здесь никто уже не колет дрова, но здесь — следующая станция — Нахимовский Проспект. А мужчина, кажется, переспрашивает у женщины, что ей от него нужно. Она надрывается — он задается вопросом: «А почему именно я?» И он прав, на самом деле. Но встает с озлобленным выражением лица и чуть слышно говорит: «Вот и мне черт подает гроши». Останавливается поезд, люди переходят в другое состояние: кто-то испаряется, кто-то конденсируется, кто-то снова застыл.

28.01.2024

Сообщение Движимый-недвижимый появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.