Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

Фрагмент 5

III

124УДЕ

Изо рта шел пар, и очки постоянно потели, приходилось их часто протирать. Полунин стоял на кладбище, рядом с ним толпились родственники и знакомые. Была зима. Несколько человек на длинных жгутах опускали в обледенелую землю гроб. Ледяной ветер дул со всех сторон, и от него невозможно было ни сбежать, ни скрыться. Снег — жесткий, колючий — проникал под воротник, забивался в ботинки, царапал до крови обмороженные ладони. Свистела метель, и Полунин чувствовал, что замерзает. Кто-то протянул ему газовую горелку, и Полунин, держа её в одной руке, стал греть другую, чередуя руки.

Со стороны дороги послышался сигнал машины, и Полунин обернулся. Около заснеженных деревьев он увидел чёрную щуплую фигуру. Фигура стояла, как-то неестественно расставив руки и ноги. Пытаясь побороть страх, Полунин медленно пошел в её сторону. Через несколько шагов по скрипучему снегу он увидел кривое дерево с раскинутыми в стороны ветками. Видимо, его он и принял за человека. Полунин тяжело вздохнул и направился было обратно, как неподалеку что-то промелькнуло. Он замер и стал вглядываться в темноту, заметив, как нечто мелкими перебежками направилось в сторону небольшого сарая. Полунин пошел следом. Перед трухлявыми воротами он остановился и оглянулся. Где-то в стороне слышались голоса, а перед ним зиял темный проход. Полунин какое-то время топтался, сомневаясь, зайти или нет, и в итоге решился. Он протиснулся в щель между дверью и пошел глубже в помещение, подсвечивая себе слабым огоньком горелки. В самом углу у стены кто-то сидел. Это был подросток. Несмотря на холод, он был одет в шорты и футболку. Его иногда потряхивало, он плакал. Полунин подошел ближе, осветив паренька. Стоило его осветить, как подросток, взглянув на Полунина, рассыпался. На полу осталась черная горсть пепла. Полунин нагнулся и зачерпнул эту горсть в руку. Раскрыв ладонь, он обнаружил в ней грязный серый снег. И тут его живот скрутило. Полунин упал на колени, согнулся, хватаясь за живот. Боль, как от дикого голода, навалилась на него лавиной, и Полунин, набирая горсти грязного снега, стал его поедать. Когда в углу ничего не осталось, Полунин поднялся. На одной из стен висело старое потрескавшееся зеркало. В нем Полунин увидел того самого паренька, который мгновение назад сгорел до тла. Паренек улыбался и смотрел на Полунина. Снаружи послышались звуки колокола: началась церковная служба. Полунин проснулся.

* * *

Полунин поднялся и налил стакан воды. Со стаканом в руке он плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол, поставив ботинки прямо на дневник, который нашел в одном из домов. Затем подумал немного и всё же убрал. Подул на листы и, стряхнув грязь, перечитал: «Теперь смерть это я». Последние страницы дневника были перечеркнуты. Полунин поднялся и в задумчивости застыл, прислушиваясь. В квартире, в которой поселился Полунин, стояла тишина.

Это был старый панельный дом, весь внутренний интерьер которого на удивление сохранился. Электричество тоже работало, правда, с частыми перебоями. Он снял очки и тщательно протёр линзы салфеткой, включил планшет и взглянул на время. Было семь вечера, суббота. Полунин удивился: видимо, он снова потерялся в днях. Оглядевшись, он увидел на столе пустую бутылку.

«Ну, понятно», — пробубнил под нос. Полунин помнил, что нашел дневник в понедельник. Чёрт его знает, конечно, сколько он бродил по воспоминаниям, выстраивая всю историю. В голове по-прежнему гудело, а во рту стоял горький привкус. Полунин достал из тумбочки новую бутылку и отпил несколько глотков прямо из горла. В подвале закрытого магазина он нашел несколько ящиков. По телу тут же разлилось приятное тепло и слабость. Полунин вытащил сигареты и закурил, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе.

— Говорил же себе, дурак: «Не пей!» — Полунин выругался. — Вечно тебя тянет на приключения! Зря столько времени потратил.

Или не зря? Полунин достал из тумбочки фотографию. На ней был изображен паренек лет 13, он хмуро стоял с краю кадра, рядом — улыбающиеся родители. На обратной стороне мелким почерком было написано: «Лето. Симеиз». Перед Полуниным вновь предстала картина последних дней жизни города. Неужели обида и злоба может сделать человека оружием и стереть с земли законы, принципы и формы существования, не всегда правильные или человечные, но всё же принципы?.. Полунин снова взял планшет и включил запись:

11 мая. Детский разум, который привычно меняет прагматичное мировосприятие, начинает замыливаться и создает довольно странный образ ребенка. Это ребенок с головой сокола — где-то в анналах египетских образов он затерялся и дал нам лишь узнаваемую картинку. За ней же скрывается куда более масштабный факт. Факт заключается в том, что дети наделены своеобразным инструментом дальнозоркости. Только вот дальнозоркость эта скорее является чем-то типа проницательности. Данная мифологема выстроена семантическим сочетанием собирательного значения. В основе этого значения помещен образ проницательного ребенка. Ребенка, который должен перевернуть прагматичный мир взрослого пространства, где человек становится лишь проявлением шаблонности. Шаблонность равно сон. Принцип чеканки однотипных действий и поступков лежит в основе общества. А образ ребенка, наделенного несвойственной ему формой, является образом-ориентиром. Перевертыш общественной нормы. У птиц нет крыльев, у людей нет глаз, и только ощущая себя и погружаясь внутрь, человек способен познать внешнее. Как птице нужно отказаться от крыльев, чтобы стать чем-то большим, так и человеку необходимо отказаться от глаз, и тогда он сможет действительно увидеть реальность…

Полунин в очередной раз снял очки и протер линзы, после чего стал проговаривать текст:

…Неужели волна злобы, которая прокатилась по этим местам и уничтожила могучее государство, испепелившее её не снаружи, а изнутри, — это и есть тот конец света, описанный в сотнях религиозных книг? Или, может быть, это часть мирового закона о переходе в новое состояние? Как феникс, которому необходимо испепелить себя прежде, чем переродиться. Смерть — это часть жизни…

Полунин поежился. Подозрительно взглянул на бутылку и отставил её в сторону. Так почему же тогда в живых остался только старик? Ну конечно, должно быть, именно он был каким-то элементом, встроенным в этот процесс умирания-перерождения. От неожиданной мысли перехватило дыхание.

БАХ! Полунин вскочил с кресла и обернулся. Кто-то ударил в окно.

На улице уже стемнело. Из-за света в кабинете Полунин не видел, стоит ли кто-то снаружи. Он попятился к выходу, нащупал рукой выключатель… Щёлкнул. Свет погас.

По окну сползала темная жижа. Полунин подошел ближе, приоткрыл створку и осторожно выглянул на улицу. Ни души. Полунин провел ладонью по внешней стороне окна. Стекло было мокрым и склизким. Он закрыл створку и посмотрел на ладонь. То, что попало в окно, на самом деле было черной мокрой землей. Зачем кому-то понадобилось швырять её в окно? Полунин стал вглядываться, и ему показалось, что над лесом возвышается темная фигура.

— Чёрт бы тебя побрал с твоими безумными мыслями, — сказал он себе, вытирая руку о брюки. — Совсем уже крыша едет. Наверное, сверху упало и от ветра черкануло по окну.

Выходить на улицу, чтобы узнать, в чем дело, Полунина совсем не тянуло. Он хотел вернуться к чтению дневника, но понял, что боится поворачиваться к окну спиной. Чертыхнувшись, развернул планшет и передвинул стул. Сев с обратной стороны стола, Полунин вновь пытался погрузиться в писанину. Но мысль была утеряна. Полунин так и сидел в темной комнате, потирая в пальцах остатки земли. Тогда он взял бутылку и вновь отпил.

* * *

Наутро голова болела. Полунин с трудом поднялся из кресла. Привычно протер очки и посмотрел в окно. Никакой земли на стекле не было. Взглянул на руку — та была чистой.

— Приснилось, значит, — успокоил себя. — Ещё бы не приснилось! Сначала всякого напьёшься, потом всякого наслушаешься…

Взгляд Полунина упал на фотографию. Семейная фотография напомнили ему о сне. Полунин порылся в планшете и нашел свою старую фотографию. Хмуро на нее уставился. На ней он стоял так же, чуть в стороне. В такой же позе, даже руку как-то похоже согнул. Полунин отключил планшет и отложил его в сторону. Не сказать, что он смог хоть сколь-нибудь внятно объяснить, что именно произошло с местными жителями, но это уже было не так важно. Как ни странно, рассказ старика и прочитанное в дневниках хоть немного, но расставило всё по своим местам. Многое из той сбивчивой истории о закомплексованном пареньке Полунин не понимал. Понимал лишь то, что жизнь паренька непонятным образом рифмовалась с его собственной.

Полунин не особо ориентировался в жизни людей прошлой эпохи и никак не мог понять необходимости пытать себя теми условностями, которые существовали в ушедшем обществе. В особенности он не мог понять, отчего люди жили в постоянном страхе и нужде, не пытаясь что-либо поменять в своей жизни.

* * *

Начиналось лето, и проблем с обогревом не было, а если становилось прохладно, Полунин просто открывал шкаф в любой из квартир и брал подходящую ему одежду. Свой тяжелый и душный комбинезон он забросил в дальний ящик и вспоминал о нем лишь в кошмарных снах. Проблемы с едой тоже быстро решились: питался Полунин крупами и консервами, которые хранились в подвале магазина. В целом такая жизнь Полунину даже нравилась. Каждый день он сталкивался с новой неопределенностью и, справляясь с ней, словно и сам становился чуточку сильнее и увереннее в себе. Печалило лишь, что отпуск его подходил к концу и скоро нужно было возвращаться в стерильный город, к нормированной и цикличной работе, вытягивающей все жизненные соки.

Последние отпускные дни Полунин находился в смешанных чувствах: при всех странностях этих мест здесь он чувствовал себя своим. В его голове постепенно зрела вполне ясная мысль: дать этой территории высшую категорию А111 и рекомендовать город для восстановления и новой жизни. Хоть он и гнал эту мысль подальше, как-то ночью, когда он в очередной раз, сидя у костра, который разжег прямо во дворе дома, читал найденный дневник, эта мысль пришла к нему в голову. Читать он больше не мог и отложил дневник в сторону. Полунина пронзило ощущение, что его жизнь, возможно, наконец обрела смысл. Всё сходилось: военный городок располагался рядом с лесом и озерами, электричество до сих пор работало, центральная дорога еще не заросла. Здания — типичные панельки П-44 серии, которые легко перестроить в современные АИТ11. Погода радовала больше, чем в городе. А главное, не нужно заниматься урбанизацией пространства, социальной адаптацией жителей. Одни плюсы! Но всё же что-то мешало Полунину поставить подпись на документах. Были вопросы к старику. Если он развеет последние сомнения Полунина, он легко поставит галочки и отправит документы в Центральный архив.

Полунин подошел к ящику и достал папку, на которой было написано «форма городских образований и категорий». Пролистал несколько страниц. Практически по всем пунктам стояли галочки. Под прочерком значились только население, демография и переселение. Полунин закрыл папку и начал собираться. Он решил снова отправиться на кладбище. У него было несколько вопросов к старику.

* * *

Пройдя через лес и забравшись на возвышенность, Полунин окинул взглядом рассыпанное множество несуразных панельных построек и глубоко вздохнул. Долго топтался на месте, дымил сигаретой и без остановки щёлкал крышкой зажигалки, глядя вдаль. А может, зря всё это? Может, всё-таки плюнуть и вернуться в город к своей архивной работе? Что, если никто не поддержит его идеи, а на него посмотрят, как на спятившего дурака? Подобные мысли начали посещать Полунина ещё неделю назад, и вовсе не потому, что он боялся перемен. Хотя, кого он обманывал? И поэтому тоже. После долгих лет кабинетной работы такие вот порушения зоны комфорта, наряду с физическими нагрузками, казались издевательством над слабым организмом. Ноги гудели, суставы ломило. Зато, к приятному удивлению Полунина, перестала ныть вечно больная спина.

Главная причина сомнений крылась в воспоминаниях Полунина. Что, если тот бред, что он узнал, окажется всего лишь фантазией архаического сознания, которое по какой-то причине так на него влияет? Слишком хорошо Полунин помнил прошлые визиты к старику. Помнил, как ходил к нему и собирал информацию о странном пареньке, пил мерзкий горький отвар, который вязал во рту, словно недозрелая хурма. Помнил головокружение и странные вибрации по всему телу, помнил, как мир начинал менять очертания и как растекались предметы, стоило задержать на них взгляд. Будто кто-то плескал растворителем на картину.

Сарай старика находился с обратной стороны кладбища, словно на границе миров: с одной стороны — зеленый лес с ветвистыми деревьями, с другой — темная раскопанная земля и километры крестов. Бревенчатый сарай возвышался темным пятном с высокой покатой крышей, укрытой потемневшим шифером. Рядом рос старый одинокий дуб, ствол которого изогнулся, словно в причудливом танце: казалось, будто дерево склонилось над домом и пытается укрыть его своими ветвями. К кедру были привязаны оленьи черепа. От порыва ветра они легко постукивали друг о друга.

* * *

Полунин оглянулся: неподалеку слышался лязг лопаты. Старик вовсю орудовал ею, стоя по колено в яме и откидывая в сторону землю. Заметив подходящего Полунина, он остановился.

— Я смотрю, поменяла тебя местность… Знал, что скоро вернешься.

Опершись о лопату, старик одним движением выскочил из ямы и уже не так резво поковылял в сторону своего сарая, жестом показывая Полунину, чтобы он шел следом. Впервые старик приглашал Полунина зайти. Он открыл ветхую дверцу и скрылся в темноте помещения. Полунин оглянулся на словно звенящие в тишине леса черепа и зашёл следом, захлопнув за собой дверь. В полной тьме ему никак не удавалось разглядеть комнату. Полунин протянул руку, нащупал выключатель, но после нескольких щелчков свет так и не зажегся.

— Не горит.

Через несколько мгновений в углу послышался легкий треск и показались небольшие языки пламени.

— Мне оно ни к чему. Внешнее мне уже давно неинтересно. А для остального нужны другие глаза.

Полунин не видел старика. Комнату освещали лишь отблески пламени, гудевшего в утробе печи. Огонь разгорался, и блики танцевали на бревнах. Комната постепенно проступала из потемок. Пламя отражалось от металлических кружек, стеклянных банок и переливалось в чешуе висящих на ниточках рыбин. Старик схватил трубку и залез на печь. Полунину захотелось сдернуть тряпки с окон и впустить в помещение хоть немного солнечного света.

— Я же тебе всё рассказал. Что тебе теперь нужно?

Подогнув под себя ноги, старик сидел под потолком, словно птица, и держа спину неестественно прямо, возился с трубкой. Морщины на его лице словно меняли расположение, стоило свету упасть иначе. В отблесках пламени его лицо временами казалось совсем молодым. Но стоило огню разгореться сильнее, как Полунин снова увидел перед собой дряхлого старика. Он напоминал восковую фигуру. Длинные седые волосы, заплетенные на висках в тонкие косички, падали на плечи. Взгляд косых глаз— глубокий, цепкий и неподвижный — ещё больше придавал ему сходство с птицей.

— То, что ты рассказал, стало и моим опытом… Я вот только никак не могу понять одного. Почему всё-таки он не тронул тебя?

Полунин сделал паузу и вновь принялся щёлкать крышкой зажигалки. Гробовщик громко чиркнул спичкой и, причмокивая губами, затянулся трубкой. Под потолком пополз сизый дым.

— Занятно, занятно, — проговорил старик. — В сердцевину глядишь…

Он выдохнул облако дыма и на секунду скрылся из вида. Когда табачный смог расплылся по комнате, Полунин увидел, что старик привинулся ближе.

— Тут так просто и не ответить. Это ты не того выбрал, чтоб просто разжевать. Каждую мысль нужно взращивать, тянуть. Иногда на одну только мысль целую жизнь надо… А ты такой вопрос мне кидаешь…

Старик поднял металлический чайник и поставил его на металлический выступ, торчащий из печи.

— Если готов понять не логикой, а сутью, то я, пожалуй, помогу.

Старик стал срывать сухие листья с висящих под потолком кустиков и кидать их в чайник. Полунин с удивлением наблюдал за его проворными движениями.

— Ты, видно, ждал, когда я приду, — усмехнулся Полунин, поглядывая на металлический чайничек и стоявшие рядом два стакана.

Старик забормотал под нос:

— Ждал, ждал… Все мы чего-то да ждем. А чего ждем? Жизнь она такая…

За окном послышался треск и стук копыт. Старик оборвался на полуслове.

— Опять приперся. Видел черепа у входа?

Полунин кивнул.

— Постоянно приходит. Уже и бояться совсем перестал. У него самка погибла тут неподалеку. Я пытался выходить, но с такими ранами долго не живут. В итоге погремушку это соорудил. А этот приходит теперь. Они же тоже всё понимают. Как-то выхожу и вижу: стоит и череп облизывает…

Полунин отодвинул тяжелую, пропитанную пылью штору и выглянул в окно. Действительно, он увидел того самого оленя, которого встретил, когда впервые поднимался к старику. Он стоял, не шевелясь, как статуя. Полунин отошел от окна.

— Он тут один?

— Да что ты, у них у реки целый выводок. А этот приходит. Иногда подкармливаю его. Жалко животину…

Старик приподнял начавший кипеть чайник и налил по стаканам мутную жидкость. По помещению разлился резкий запах.

— Странно у тебя, старик, чай пахнет…

— А с чего ты взял, что это чай? — с непонятной усмешкой сказал старик, пододвигая Полунину чашку.

— Ждал, говорит, его… Ну да, ну да. Ждал…

Полунин взял чашку и какое-то время смотрел на темную мутную воду. Старик же, посмеиваясь, продолжал свой равномерный бубнеж, делая небольшие глотки.

— Ждал? А чего мне ждать? Интересно ты говоришь. Я жду только смерти. Но кому-то она подарком идет, а кто-то не допросится… Жизнь она и проста, и сложна одновременно. Просто нужно понимать, что всё меняется. А к изменениям нужно быть готовым. Сегодня пришел ты, завтра еще что-то произойдет. А в основе забытое. Понимаешь? Всё повторяется. Сначала как игра, потом как жизнь, которая в основе та же самая игра. Потом норма. Уже привычная и повторенная сотни раз.

Он постепенно разгонялся, как бывает у стариков, которые начинают говорить и уже не могут остановиться.

Потом старик рассмеялся. Выглядел он, как ненормальный, глаза странно блестели. Полунину на секунду показалось, что старик смеётся над ним, над его глупостью. Отставил чашку в сторону и поднялся.

— Давайте я в другой раз приду…

— Чего напрягся? Знаешь, что тебя точно повеселит? Если посмотришь в течение нескольких дней, как разлагается труп, и поймешь, что рано или поздно и тебя это ждет, то все страхи улетучатся. На все вопросы найдутся ответы. Чего замер дубом? — старик вновь махнул рукой. — Садись! Там под столом корзинка. Достань.

Полунин сел на скамью и достал корзину. В ней лежала банка с мёдом и кедровыми орешками, ягоды. Старик сдернул с веревки одну сушеную рыбину. Разломав и откинув голову на стол, начал жевать.

Полунин с удивление смотрел на корзинку.

— Когда ты только успеваешь всё это собирать?

Потом он снова взял горячий стакан и, помедлив, сделал глоток. Вязкий горько-солёный отвар отдавал мертвечиной. Полунин с трудом сдержал рвотные позывы. Он поморщился, зажмурился и сделал еще несколько глотков.

— А время-то, оно — пустота. Птицей умирает у тебя на руке, а ты слепой и не видишь. Оно — жизнь, утекающая между пальцев, и тень за твоей спиной. Охотник и жертва. Жизнь и смерть… Просто мы не привыкли всё это замечать. А реальность творится каждую секунду. Магия пронизывает всё. Логика пуста, жизнь не логична и складывается из суммы невозможного, которое проявляется через чудо.

Полунин поднял голову и внимательно посмотрел на старика. Он не сразу понял, что его вдруг так смутило. Внешность старика менялась на глазах, при этом черты лица оставались теми же. Полунин не понимал, как такое возможно, но каждый раз, когда он поднимал глаза на старика, ему казалось, что перед ним сидит новый человек.

— Каждая жизнь — это книга, история. Человек — он и автор, и герой. Всё одно. Но есть и то, что ткет эту историю, этот красочный ковер пересекающихся сюжетов. Ткет его страх и боль. Смерть — это не конец. Это переход к новому. То, что мы не в состоянии познать жизнью. Но если есть что-то плохое, то непременно будет и хорошее. Люди забывают, что и черт служит богу. Делая всю грязную работу за него.

Старик тихо засмеялся. Полунин заерзал на стуле, рука привычно потянулась к зажигалке. Щёлкнув крышкой несколько раз, он зажал зажигалку в руке: не хотел, чтобы старик заметил его волнение. Но посмотрев на немощного старика, опомнился и попытался убрать её в карман. Всему своё время. Куда торопиться? Теперь рука Полунина не слушалась, и зажигалка выпала на пол. За окном свистел ветер, в доме гудела печка, потрескивали дрова. Полунин сделал еще глоток. Потом ещё. И снова. Не заметил, в какой момент дом старика вдруг закачался, словно подвешенный на веревке. Стены заходили ходуном. Под потолком зашатались карнизные балки. Полунину показалось, что он слышит крики и голоса.

— Страх голову кружит, да только жажду не утоляет, правда? А жажда жизни теплится даже в умирающем, даже в самом мелком и убогом. Человек, он ведь создан, чтоб улавливать ускользающее. Об ускользающем думают боги. Прошлая секунда никогда не станет данностью. Мы вспоминаем прошлое, складывая историю. Жизнь вне логики, жизнь меняется каждую секунду, а мы созданы лишь для того, чтобы увязывать расходящиеся тропинки в узел… А жизнь продолжать смертью, и тут и есть выход и вход…

— Что ты несёшь? — Полунин попытался подняться, но его закачало, и он снова упал на лавку.

— А ты не слыхал историю про города мертвых? Про то, как все до одного жителя этого города стали мертвецами и затягивают к себе каждого, кто к этому готов? Рано или поздно неминуема наступает смерть органической жизни. А разум бессмертен. Думаешь, он в твоей голове? Глупый, глупый человек. Он выше всего. Растения, животного и даже человека. Зерно всегда даст росток, а гусеница станет бабочкой, и миру плевать, что в этот момент происходит у неё в голове. Так и с человеком: только изредка мы касаемся чего-то большего.

Старик говорил, словно заведённая игрушка, будто и не слышал криков Полунина. Полунин обернулся к нему.

— Прекрати. Я не понимаю тебя.

Старик лишь улыбался. Перед глазами Полунина всё плыло сильнее.

— … а что поделать, раз судьба такая у человека. Мир — это маятник. Мы все создаем окружающее. И только в этом есть смысл, и только в этом есть наша функция. Окружающее сопротивляется, потому что её законы нерушимы, а человек разрушим и пластичен. Сегодня мы живем в гармонии, а завтра нет. Сегодня мы несем жизнь, а завтра смерть. Нет ничего статичного. Статичное превращается в песок и питает землю. Пластичное вечно меняет форму.

— Что происходит? Что происходит, черт возьми?!

Только сейчас Полунин заметил, что всё вокруг замерло, будто кто-то остановил время. Ветер за окном больше не свистел, капля на чайнике перестала ползти вниз… Над тлеющей сигаретой завис и замер в одном положении дым. Один старик продолжал шевелить губами, глядя прямо в глаза Полунину.

— Вот ты говоришь, что смерть — это плохо. А если ты с детства живешь в такой вселенной, где всё вокруг её отрицает? Ты живешь в раю. А потом наступают перемены, и нет уже того прошлого рая. А новое уже совсем не то. Оно противно, оно искажено ложью и непонятно. Родители не любят детей, дети не признают родителей. Нет связи от прошлого к будущему. И лишь настоящее ежесекундно меняется, перетекая из одной формы в другу. А ты уже не успеваешь за ней, и единственная твоя цель — уничтожить то, что ты не понимаешь и не принимаешь. И тогда появляюсь я.

«Никакой он не старик! — пронеслось в голове у Полунина. — Он вообще не человек!»

Дверь в избу распахнулась. Из темноты улицы, цокая копытами по деревянному полу, по-хозяйски зашёл олень. Цок-цок-цок…

Полунин захрипел и попятился от двери.

— … а там уже и не различишь, где плохое, а где хорошее. В этом хаосе война становится миром, а зло добром, и наоборот. И тогда я вступаю, чтобы затереть окружающее.

Старик вдруг замолчал.

Затем встал из-за стола, навис над Полуниным и заговорил другим, свинцовым голосом:

— Ты, кажется, забыл, но сколько раз в детстве, мучаясь от издевательств, ты сам представлял, как разрушаешь привычное и уничтожаешь обидчиков и мир, в котором живешь.

Старик плюнул Полунину в лицо. Затем взял полено и начал бить им по столу, целясь в какое-то круглое насекомое. Через секунду до Полунин дошло, что это и не насекомое вовсе. В месте, где мгновение назад лежала рыбья голова, теперь ползала между тарелками маленькая человеческая голова — с закрытыми глазами. Присмотревшись, Полунин увидел, что это его голова. Старик, хохоча, оглушил голову, схватил её двумя пальцами и начал прикручивать обратно к рыбьему телу.

— Сбежать собрался? — сказал Старик голове. — Ты своё ещё не отжил!

Мир кружился. Старик прикручивал голову Полунина к объеденной рыбе, а голова никак не хотела вставать на место и всё время выскальзывала из промасленных пальцев. Раз! Поворот. Мир закружился сильнее. Голова раскрыла рот в беззвучном крике. Старик крутанул ещё раз. Дом вновь поплыл, словно на карусели.

Старик сильнее надавил на голову и ещё раз крутанул. Полунин почувствовал, как чья-то рука сжала его виски. Казалось, будто его избивают. Удар за ударом, Полунина тошнило, бросало из стороны в сторону, и он никак не мог зацепиться взглядом хоть за что-нибудь.

Голова выскользнула из рук старика и покатилась по столу. Тиски, сдавливающие сознание Полунина, на секунду ослабли. Он воспользовался промедлением — тут же подскочил с пола и, падая, ринулся в сторону печки. Он сшиб грудью стоявшую рядом посуду. Чуть не уронил чайник, но в последний момент успел подхватить за кочергу. Размахнувшись, ударил старика по голове, побежал к выходу и выскочил наружу. Перед ним открывался вид на кладбище. Вокруг толпились люди. Полунин бежал, проталкиваясь между ними. Это были мертвецы. Полунин бежал, проталкиваясь через них, пока не споткнулся и не упал в свежевырытую стариком яму. Над ним кто-то наклонился.

— А теперь слушай, слушай, слушай… — голос становился всё дальше, улетая куда-то вверх. — Слушай свист, ты падаешь вниз… Слушай гул и следуй за белой собакой…

* * *

В лицо подул сильный ветер. Полунин открыл глаза. Он огляделся вокруг и понял, что стоит на центральной площади поселка. Городок ожил. Люди заполняли улицы. Но внутри Полунин ощущал какой-то непередаваемый ужас, пронизывающий до самых костей. Несмотря на, казалось бы, царящее благополучие, внутри разверзлась такая бездна страха, какую Полунин ощущал разве что в самом детстве, когда родители подолгу не возвращались домой, а он сидел и ждал до рассвета, выдумывая всё самое плохое. Окружающие занимались своими бытовыми делами, не замечая ни его, ни его страха.

Вдруг Полунин услышал рычание и увидел большого белого пса, который скалился, готовясь к прыжку. Полунин сорвался с места и побежал по улице поселка, преследуемый псом. Он не оглядывался. Лишь слышал позади рык и топот — вначале легкий и быстрый, но с каждой секундой усиливающийся, растущий до топота великана. Позади раздавались истошные крики, деревья скрипели и щепками разлетались в стороны. Полунин бежал и чувствовал, как холодный воздух разрывает его лёгкие, а позади кричали-кричали-кричали:

— Здесь смерть!

Десятки голосов смешались в дикий, умирающий хор. Шумели окна, ударяющиеся друг о друга от ветра, скрипели трухлявые двери, срывающийся с петель. Полунин бежал по пространству, которое разваливалось и затягивало в огромную черную бездну.

Полунин упал. Белый пес поднялся над лесом и проглотил его.

* * *

Полунин перевернулся на спину, вскочил и огляделся. Глухой сумрачный лес. Вокруг никого. И только крики со всех сторон:

— Здесь смерть!

А затем на лес опустилась тень. Полунин обернулся и увидел, как из предрассветного тумана выходит огромный темный силуэт. Он идёт через лес, возвышаясь над многолетними кедрами, валит деревья, не замечая их.

Полунин понял, что крики доносятся с него. Весь силуэт был облеплен людьми, жителями городка.

— Мы — страх мира.

Остолбенев, Полунин смотрел, как исполин неспешно идет по лесу, и от него исходят крики и вопли. Спустя мгновение он скрылся в тумане. Затем стихли и крики. Полунин стоял посреди темного леса и не знал, где находится. Темнота сгущалась, плотно укутывая Полунина. Он сел на холодную мокрую землю и закрыл глаза.

* * *

И вот я ползу по деревянному мостику над с черной водой, пытаюсь подняться, делаю несколько шагов. Где-то неподалёку играет магнитофон, и мать с отцом танцуют, от них идет жар, как от печки. Мать вся светится и источает тепло. Я смотрю на неё и смеюсь. Начинается дождь, и по воде проходит рябь. Я наблюдаю, как рябь приближается ко мне, и с её приближением всё вокруг начинает сотрясаться. Всё сильнее и сильнее. Мне становится страшно. Я спотыкаюсь и падаю, мостик наклоняется, и я качусь по деревянному настилу к воде. Родители не замечают этого, продолжая танцевать. Я в последний раз вижу их радостные лица и скрываюсь под водой. Время застывает, и я не понимаю, сколько в действительности проходит, но, когда я наконец открываю глаза, то вижу, что нахожусь в огромном холодном зале, а вокруг большое количество побитых временем статуй, и я парю между ними. Смотрю в их сколотые лица. Пространство сжимается, и я оказываюсь на ветке виноградной лозы, и толстая потная рука тянется ко мне и, сорвав, опускает в рот. Я вижу горячий красный язык и несколько рядов острых зубов, которые смыкаются надо мной. Я, зажмурившись ожидаю. Но ничего не происходит. Я открываю глаза и нахожу себя в целости и сохранности сидячим на лодке посредине большого озера. Лодка начинает заваливаться на бок. Я хватаюсь за сеть, в ней бьётся рыба. Я выверенными движениями затаскиваю её в лодку. Рыба подскакивает так сильно, что лодка трясется и переворачивается вместе со мной. Я снова тону и, глядя на блеклое солнце, проникающее сквозь водную толщу, погружаюсь на дно. Всё глубже и глубже. Через мгновение я нахожу себя связанным, меня волокут по ободранной земле. И руки у меня в ссадинах, и глаза заливает что-то липкое, и снова наступает темнота. Вокруг пустое ничто, и я пытаюсь ухватиться за какую-то мысль, но мыслей нет, есть только состояние неопределенности. Ничего не понятно, и я не чувствую ничего. Ничего не вижу и не слышу. Я начинаю мысленно сворачивать темноту, и темнота поддается, в ней появляются просветы. Я слышу звон колокольчика и снова вижу лодку, на которой боролся с рыбой. И причал, где под музыку магнитофона танцуют мои мама и папа. Виноградную гроздь, что находится у отца в руке. И тут я понимаю, что я везде, и всё вокруг есть я. Я пытаюсь как-то себя проявить, как-то выразить родителям, что я тут. Но усилия мои не дают результата, только несколько маленьких мушек, прокрутившись по спирали, летят к теплу и свету. Тогда я пробую еще раз и всполохом ветра в волосах моей матери уношусь вдаль. Отец дотрагивается до волос матери, поправляя их. Мать берет его руку и целует. Я снова пытаюсь проявиться, и тогда мать, взяв руку отца в свою, прижимает её к животу. И вот новый порыв ветра колышет воду, и лодка переворачивается, и рыба уносится в свои морские глубины, а мать, схватившись за живот, садится на плед.

Пространство сворачивается, и наступает темнота. Темнота, в которой постепенно начинают проступать равномерные пульсирующее колебания, они передаются мне, заставляя мое сознание оставаться здесь. С каждым колебанием я словно пробиваюсь сквозь некую плотность, становясь этой плотностью. И нет этому уплотнению ни конца, ни края. И продолжается оно до того момента, пока я не оказываюсь в длинном-длинном коридоре.

* * *

Полунин идёт по длинному, извилистому коридору, на стенах которого висят картины: вот «Последний день Помпеи», «Всемирный потоп», «Вавилонская башня», «Чума», Первая мировая война, Вторая мировая война, Хиросима и Нагасаки, Война всех со всеми. Один виток, затем следующий, затем еще один. Длинный-длинный путь никак не заканчивается. И вот спереди появляется просвет, и Полунин выходит в огромный зал. Среди величественных статуй суетятся люди, развозят вытянутые деревянные коробы. Вдоль стены располагаются выемки, из которых валит огонь. Люди на специальных электронных машинках подъезжают к бесконечному ряду коробов и, захватив по одному, везут их к той или иной ячейке, задвигают в неё. Огонь, полыхнув, поглощает подношение.

Полунин идёт мимо семенящих вокруг людей с отстраненным видом. Он одет в простую рубаху и льняные штаны ярко-синего цвета. Когда он проходит мимо, люди ему кланяются и отдают честь, совсем как военные. Он же отрешенно и равнодушно смотрит на окружающее и, не сбавляя шаг, идёт к большой двери. Подойдя к ней, он нажимает на кнопку, и огромные створки начинают медленно расходиться в стороны. Перед Полуниным открывается вид на небольшой городок. Между вымощенных дорожек стоят длинные ряды разноцветных уютных домишек. Улицы заполнены людьми, весело суетящимися, готовящимися к очередному дню города. А на центральной площади располагается памятник, заваленный цветами. Это памятник субтильному подростку. Он с надеждой смотрит за горизонт.

Конец

22.09.2025

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

ШКОЛА

На следующий день утром я вышел на улицу и пошел по своему стандартному маршруту до школы. Я обычно ходил не по центральной дороге, а дворами, чтобы никого не встретить. Старые побитые пятиэтажки и ржавые трубы казались инородными предметами в этой солнечной лучистости. Они появлялись из утреннего тумана, как мрачные призраки. И только вблизи можно было разглядеть их уродство и серость. Наконец школа черным квадратом выплыла из этого серого облака. Неподалеку было какое-то непонятное оживление. Я подошел к крыльцу, где толпилось несколько десятков учеников, они с мрачным видом уставились на меня. Я опешил от такого внимания. Из-за пристройки выглянул Крот. Он свистнул мне, подзывая. Озираясь по сторонам, я подошел. Я его еле узнал: его лицо было осунувшимся, с глубокими синяками под глазами.

— Темный, ты чо затихорился?

— Болел, — прохрипел я.

— Что-то про нашу вылазку расскажешь — урою, — прошептал Крот и мрачно поплелся куда-то за школу. Лера-Валера так же хмуро окинула меня взглядом и, отведя глаза, поплелась за Кротом. Я снова подошел к крыльцу, там было какое-то непонятное волнение. Все пялились, будто чего-то от меня хотели или ждали действия, которое я никак не совершал. Наверное, именно так смотрели на моего прадеда люди, отобравшие у него дом и семью. Из толпы старшаков вышел Столб и, нахмурившись, подошел ко мне.

— Парень, ты попал. Теперь просто офигеешь, что с нами в одну школу ходишь…

За его спиной скалился Сова. Он показал мне фак и, брызгая слюной, промямлил:

— Теперь ты «пругекнабэ»! Уяснил?

Я ничего не понимал — ни то, что он сказал, ни то, что вообще тут происходило. Нависшая надо мной лавина с каждой секундой увеличивалась в размерах, грозя рано или поздно обрушиться и раздавить меня, навсегда закрыв окружающий мир плотным слоем моего непонимания. Я посмотрел на Сову и просто кивнул.

— Подержи сижку. Столб протянул мне сигарету, и я машинально ее схватил. Он достал зажигалку и зажег ее. После этого он поднял мою руку с сигаретой и затянулся.

— Бля, это гениально. И руки не пахнут. Он засмеялся, но, посмотрев на мрачные лица окружающих, быстро сменил настрой.

Я стоял не шевелясь, думая, как отреагировать. Неожиданно ученики как-то засуетились, я повернулся и увидел директрису Валерию Павловну. Она шла к крыльцу, пристально глядя на меня. Я спрятал сигарету за спиной.

— Покажи руки, — строго приказала директриса. Я посмотрел на Столба, он показывал мне кулак. Я медленно выставил вперед руки с сигаретой. От волнения я вставил сигарету в рот, затянулся и закашлялся. Столб же ретировался: влившись в свою стаю, двинулся за пристройку.

— Куда пошли? Через десять минут чтоб все были у актового. По поводу похорон Савиной, — звонко отчеканила директриса. Ее голос повис в воздухе, а мне же на голову будто надели жестяной таз и хорошенько по нему огрели. Директриса забрала у меня сигарету и потушила ее о край урны. Сигарета осыпалась искрами.

— Десять минут — это целая вечность… — развязно прогудел Столб и скрылся за поворотом.

Я же прошмыгнул внутрь себя и закрыл ставни, оставив на расстрел директрисы лишь безвольную куклу своего тела.

Директриса взяла меня за плечо и повела в школу.

— Этот Столбов постоянно цепляется к тем, кто слабее. Характер такой, с ровесниками ниже травы, а с такими, как ты…

Директриса медлила, было ощущение, что она скрупулёзно подбирает слова, выстраивая витиеватую дорожку к действительно тому, о чем действительно хочет сказать. В итоге ходит кругами.

— Чего-то ты похудел, нормально ешь? Ты про наши завтраки слышал? У нас теперь новое меню по утрам. Три вида каши…

Мы шли по длинному коридору, и директриса рассказывала мне про новые бесплатные завтраки, закупку печенья, творога, расспрашивала меня про родителей. Слушать ее болтовню было утомительно, к тому же, она с трудом пробивалась через мой кокон, и лишь некоторые слова добирались до цели. Внутри же кокона был ураган, смерч, торнадо из образов, вопросов и мыслей, которые никак не выстраивались в хоть какую-то логическую структуру. Так мы дошли до туалета.

— Пойдем, помоешь руки с мылом, чтоб не пахли сигаретами.

Директриса открыла учительский туалет своим ключом. Ученикам было запрещено сюда заходить. На подоконнике стоял цветок, на стене висела картина, наверняка намалеванная на одном из уроков рисования кем-то из любимчиков директрисы. На картине было изображено солнце и заснеженное поле. Директриса подвела меня к раковине, а сама зашла в кабинку, оставив дверь приоткрытой. В голове снова всплыла ее фраза: «похороны Савиной». Мозг никак не мог сопоставить эти два слова, их смысл, расчлененный, висел в воздухе, и мне никак не удавалось его ухватить. Через дверную щель я увидел, как Директриса садится на унитаз, через пару мгновений я услышал характерное журчание. Стало неприятно, и я сильнее открыл кран с водой, всё так же косясь на директрису через зеркало. Труба предательски загудела, и я, судорожно дернувшись, уменьшил напор. Директриса посмотрела на меня через щель, и я смущенно отвел глаза. Взяв обмылок, я начал тереть им руки. Мыло так шершаво скользило по моей руке, будто кожица апельсина и пахло так же, и я его укусил. Мне всегда хотелось это сделать. Через какое-то время я услышал звук смыва. Директриса зашуршала одеждой и вышла из кабинки. Она подошла к соседней раковине, взяла обкусанный кусок мыла, с удивлением покрутила его в руках стала тщательно мылить руки.

— Ты красивый мальчик. Мы все хотим тебе помочь. Жизнь у тебя трудная, мы всё понимаем. Но я уверена, что всё у тебя будет хорошо. Молодой симпатичный парень. Знаю, Савина тебе нравилась. Но смерть — это то, чего никак не ждешь… Она просто происходит.

Директриса пристально посмотрела на меня в зеркало и, набрав побольше воздуха, наконец вывела свою тропинку разговора к цели.

— Мне сказали, что ты был там, в машине, тогда ночью, и еще несколько учеников из школы там были… Я, конечно, со всеми разберусь… Лично. Но с тобой давай договоримся: ты ничего не видел. Нашей школе проблемы не нужны. И тебе тоже. Хорошо? Что было там, осталось там… — своими «там-там-там» директриса будто выбивала какой-то африканский ритм.

Я кивнул.

— Ну вот и чудесно, — директриса вытерла руки блекло-розовым полотенцем и вышла из туалета, показывая жестом, чтобы я шел за ней. Я взглянул на свое прыщавое лицо в зеркало и перебросил кусок мыла за другую щеку.

* * *

Ученики выстроились вдоль белого покрашенного бордюра напротив вытянутого помещения актового зала. Я стоял с куском мыла во рту, чувствуя, как оно начинает жечь щеку и язык. Становилось больно. Директриса подходила к каждому: поправляла воротничок, теребила волосы, видимо, сама себя так успокаивая. Дойдя до меня, она остановилась и улыбнулась, как бы намекая на нашу общую тайну. Ее рубашка вылезала из-под штанов, взгляд карих глаз был какой-то потерянный, но в следующее мгновение директриса натягивалась, как струна, как бы говоря всем своим видом, что готова к любому удару судьбы. Вообще было довольно-таки тяжело понять, каково это —держать в голове так много судеб, мотивов и предстоящих жизней. Пропускать каждого из нас через себя и пытаться влиять на будущее. Школу я не любил, но мне всегда нравилось наблюдать за людьми, выискивая в них что-то необычное, пытаясь понять, как сложилась в них эта несуразица. Казалось, каждая жизнь, протекающая через директрису, оборачивалась для нее опорой — очередной перекладиной лестницы, ведущей в какой-то неведомый остальным мир. Мир, где этот школьный муравейник существует вокруг нее и для нее. Вокруг матки, которая создает невидимые связи и невидимыми веревочками тянет каждого ученика в определенную сторону. Все мы были ее марионетками, через которые она общалась с чем-то сокровенным, уплотняя и концентрируя частичку себя в нас, наблюдая, как постепенно мы встраиваемся в огромный мировой механизм, чтобы рано или поздно заменить отпадающие шестеренки. Директриса, как угасающий огонек, лишь мерцала, когда кто-то из нас дул на неё, раскачивал её эмоции и создавал её жизнь. Я знал, что живет директриса одна: наверняка ее пустая квартира — панельный склеп с пустыми и холодными комнатами. Она знает, что все мы рано или поздно уйдем и оставим ее в полном одиночестве. Свой мир холодных коридоров она наверняка наполняла грезами и толпой топающих детишек, весело смеявшимися и играющими: они спасали ее от ужаса одиночества.

К школе подъехала машина, из нее вышли несколько лысых мужиков. Директриса, выпрямившись, и подошла к ним и указала рукой на ровное место неподалеку. Один из мужиков открыл заднюю дверь, а двое других стали, тихо переругиваясь, доставать гроб. Директриса вернулась к нам и, окинув весь ряд уже своим привычным серьезным взглядом, тихо заговорила:

— Каждый из вас может исправить ошибки прошлого поколения, повернуть время и изменить реальность. Когда кто-то из вас умирает, мы лишаемся будущего, целого возможного нового мира и остаемся в болоте наших промахов и ошибок. Пока вы молоды — вы боги и считаете, что весь мир создан для вас.  Но у жизни свои правила и законы, и рано или поздно вы должны встроиться в мир с более жесткими установками. Или нет. Выбор за вами… Но знаете, встроившись в него и став взрослым, вы всё равно будете просыпаться ночью и вспоминать, что когда-то ваши желания были выше, чище… — директриса запнулась. И, на миг задумавшись, глубоко вздохнула и отвернулась в сторону: было видно, что говорить ей тяжело.

Напротив нас поставили две обшарпанные табуретки, на них водрузили гроб. Один из мужиков, поковырявшись, поднял крышку. Мы в смятении загудели и засуетились, вставая на носочки, пытаясь со своего места заглянуть внутрь. У меня же во рту так сильно жгло, что я ни о чем думать не мог, и слова Директрисы рассыпались, не долетая до цели. Кто-то из учителей шептал: «Лицо у нее такое ясное. Прямо светлое», кто-то толкнул меня и прошипел на ухо: «После школы тебе конец». Я резко повернулся на эту фразу, но за мной было целый водоворот из учеников, и кто именно это сказал, я так и не понял. Но в чем виноват я и что случилось на реке?  Я оглянулся посмотреть, куда выплюнуть мыло, но повсюду мелькали ботинки, бледные лица и бесцветные глазами смотрящие куда-то внутрь себя. Цветы навалили в эмалированный таз возле гроба. Каждый подходящий должен был взять по цветку и положить внутрь. Директриса подошла к гробу первой и положила цветок.

— А теперь я хочу, чтобы вы подошли, и посмотрели на свою одноклассницу в последний раз, и задумались о своем поведении и ценности жизни…

Ученики стали подходить к гробу и класть в него цветы.

Я стоял бледный, еле заметно пошатываясь. Директриса подошла и взяла меня за руку. Видимо, думая, что меня переполняют эмоции, но в эту минуту я был болью в своем рту. Все мысли концентрировались на этой жгучей боли. Я стоял и терпел из последних сил. Из машины вышел священник: оказывается, он сидел там всё время. Поправил облачение, похожее на ковер в маминой комнате, он неспешно подошел к директрисе. Она что-то сказала ему на ухо, тот кивнул. Оглядев нас, священник откашлялся и монотонно запел. Даже, скорее, завыл:

— Со духи праведных скончавшихся, душу рабыни Твоея, Спасе, упокой, охраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу рабыни Твоей, яко един еси Человеколюбец…

Девчонки зашмыгали носами, а я стоял, ощущая, как слова священника обвивают меня. Наш ряд неспешно редел: каждый подходил к гробу, стоял какое-то время и клал цветок. Настала моя очередь, и я медленно пошел к Савиной. Я уже не чувствовал ни языка, ни зубов. Вместо рта была черная дыра. Но я терпеливо нес её в себе, превозмогая чудовищную боль. Было ощущение, что каждый шаг может быть последним, что вот-вот я грохнусь на землю. От гроба исходило свечение, такое же, как во время моих приступов.

Священник продолжал монотонную распевку:

— Ты еси Бог сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и душу рабыни Твоея упокой. И ныне, и присно, и во веки веков, аминь. Едина чистая и непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися души ея.

Я сделал несколько шагов к святящемуся гробу, он был будто хрустальным, вокруг в воздухе висели и сверкали слова, сказанные священником, и к ним в ярком, слепящем свете поднималась сама Савина. Она парила в метре от своего хрустального гроба, ожидая поцелуй, который пробудит и вернет ее к жизни. Она парила напротив меня в своем легком платье и улыбалась. Ветер гонял ее волосы, и она была очень красивой. Я стоял напротив нее, и слезы катились по моим щекам. Черная дыра во рту продолжала расти, заполняя всё мое тело. И вот я уже сам состою из этой черной дыры и боли, и каждый шаг разъедает каждую клетку моего тела. Савина смотрит на меня и протягивает руку. Я беру её руку, и тянусь к ней губами, и целую. Черная дыра из моего рта начинает затягивать и её, постепенно поглощая свет. Через мгновение яркий свет, исходящий от Савиной, окончательно чернеет, и окружающая реальность погружается в плотную и неподвижную темноту.

* * *

Очнулся я на кушетке у врача. Он старался на меня не смотреть.

— Ты зачем кусал мыло? Это же щелочь, она разъедает слизистую, уничтожает микрофлору. Ты совсем дурак?

Разговаривать особо не хотелось, да я и не особо понимал, зачем это сделал. Просто мимолетное желание.

— Тебе нужно провериться у психолога. Тут какая-то патология.

Я уставился в пол, изучая разводы на линолеуме. Мне всегда казалось, что с чем-чем, а с психикой у меня полный порядок. Я перевел взгляд на настольную лампочку. Она была без абажура и, если на нее долго смотреть, оставляла перед глазами световой отпечаток. Меня это забавляло. В какой бы темный угол я ни переводил взгляд, всюду были эти яркие пятна. Я тяжело вздохнул и закрыл глаза. В этот момент лампочка сверкнула и потухла. Черный контур врача на фоне светлого окна поднялся, застилая от меня свет.

— Ну что за проводка, третья за неделю гаснет…. Врач недовольно схватил горячую лампочку полой халата и с противным скрипом стал ее выкручивать. Затем подошел к шкафу и, покопавшись, достал новую.

— Я тебе освобождение напишу. Приди в себя, я знаю, что у тебя были чувства к этой… Которая того. Откинулась.

Я покраснел, хорошо, что в темноте этого не было видно. С чего они все взяли что у меня были чувства? Да и слово это — «откинулась» — как-то не к месту. Где-то совсем недавно я его уже слышал. Мне всегда казалось, что откидываются для удобства. На спинку кресла, например, или на снег, чтобы смотреть на звезды.

Сидя в темном кабинете, я как-то по-особенному ощущал происходящее вокруг движение времени. Новая лампочка зажглась, и я зажмурился от резкого света. Было неприятно. Через мгновение и она, сверкнув, потухла. Я вздрогнул. Мне неожиданно пришло осознание, что это моих рук дело, а точнее, головы или чего-то там, в голове. Я где-то смотрел видео, там говорилось, что в советское время проводили такие эксперименты с электричеством и тухнущими лампочками. Не помню, правда, где.

* * *

Выйдя от врача, я пошел по сплетению серых школьных коридоров. Школа располагалась в нескольких зданиях, соединенных длинными извилистыми коридорами — «тянучками» — так мы их называли. Приходилось подолгу переходить из здания в здание чтобы добраться до следующего урока. Мир как будто потерял часть цветов: стал бледно-розовым и пурпурным. Он и раньше был не ахти какой, а теперь совсем посерел и сузился, как бетон окружающих стен. Я шел и думал: что случилось с Савиной? Как это возможно? У меня снова возникло ощущение, что я как-то к этому причастен. И тут я вспомнил свои последние слова: «Я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни» тихо проговорил я еле слышно. Я остановился около плана эвакуации, висевшему на стене — «Я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни», всё повторялось раз за разом. Мне было мерзко и противно от самого себя. Неужели это моих рук дело? Ну, то есть, не рук, а слов. «Неужели это моих слов дело», — тихо прошептал я, фраза какая-то глупая вышла. «Нет, нет, нет» — отгонял я от себя эту мысль. Я смотрел на план школы и воображал, как школа начинает гореть, и ученики в ужасе и панике мчаться туда-сюда, врезаются друг в друга и орут. В финале, конечно, все сгорают, оставляя лишь горсть серого пепла, такого же серого, как цвет окружающих стен.

Я услышал тихие звуки фортепиано из кабинета музыки, подошел к двери и стал слушать. Иванесса Ивановна пыталась вклинить в наш серый мир язык гармонии. Но красоты музыки мы боялись, как огня. Мы издевались над скрюченной старушкой-преподавателем, даже не пытаясь ее понять. Я заглянул в замочную скважину и увидел печально сгорбленную женщину за фортепиано. Ее движения были крайне порывистыми и дерганными. Я сел на пол рядом с дверью и задумался, оглядываясь по сторонам.

Мою школу можно было описать одним словом: цемент. Лица как цемент, мысли как цемент, в основе — ветхие, разваливающиеся конструкции учителей. Их мы воспринимали с какой-то жалостью: о каком авторитете у учеников можно говорить, если им плевать на себя? Длинные серые коридоры с потрескавшейся советской облицовкой. По утрам тут давали кашу, в обед — жидкий суп. Какие люди могут здесь вырасти? Какие мысли могут родиться в подобных местах?.. Никак не получается в этих мрачных кабинетах открывать себя и остальных, рождать радость и жизнь… А финал вышедших отсюда — полная пустота и слияние с окружающей серостью. Ведь пространство вокруг — это затвердевшая мысль всех живущих здесь. И мысль эта сродни черной дыре. Как можно в этой дыре учиться любить, прощать, надеяться и верить в себя? Снаружи блеклых стен такая же блеклая картина, как и внутри. Да и наружи никакой и нет, есть только ты и твои серые стены непонимания. И мы, ученики, в конечном итоге обречены превратиться в этот бетон. Который внутри себя содержит лишь серую спрессованную пыль и пепел нереализованности.

Я услышал шаги: они разносились по коридору гулким эхом. Скоро звонок с урока, вспомнил я. Надо бы свалить из школы до звонка. Я поднялся и поплелся по коридору к раздевалке. За углом меня неожиданно кто-то схватил и толкнул туда, где когда-то была кладовка для спортивного инвентаря: лыж, мячей, коньков (помню, даже байдарка когда-то лежала, пока кто-то в ней не проделал дыру). Я судорожно озирался, отбиваясь. Но в комнате было темно, и эта темнота будто наваливалась на меня то с одной, то с другой стороны. Было ощущение что вся комната кишела людьми. Они тихо перешептывались, толкали и пинали меня.

Впереди загорелся фонарик на телефоне, и передо мной поднялся Столб, он указывал на меня пальцем.

— Из-за него умерла Савина. Во всем виноват он. Это он посадил Савину в машину и, разогнавшись, заехал в воду. Мы не смогли ее вытащить. А этот ссыкун просто свалил. А потом боялся показаться и сидел дома, как последняя баба.

Я понимал, что он врет, наговаривая на меня, но не стал спорить. Ведь именно я огласил ей приговор, сказав «исчезни». И она исчезла. В этом я был уверен.

Свет от телефона потух, и всё вокруг снова пришло в движение. Меня снова начали бить и пинать, а я вспоминал слова из письма. В этот момент я неожиданно представил, что это Савина писала мне с небес в том найденном мною письме, из места, где ей сейчас явно лучше, чем мне здесь. Оттуда, где звезды похожи на рассыпанный сахар, а вокруг мягкий и пушистый снег. Кто-то включил свет. Это был Крот. Он стоял и смотрел на меня.

— Хватит, — твердо сказал он.

Столб напоследок взял меня за шкирку и толкнул к стене.

— Теперь тебя это ждет каждый день, недоносок, — прошипел он.

— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — тихо, но уверенно прохрипел я.

— Чо ты сказал? — Столб подошел и схватил мой портфель. Я смотрел на него так же прямо, как и на Савину в прошлый раз.

— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — сказал я еще громче.

На долю секунды я увидел взмах кулака и уже в следующее мгновение ощутил себя на полу, рядом валялся рюкзак и выпавшие из него тетради и учебники. Во рту появился вкус крови.

Приподнявшись на локоть, я смотрел, как мои обидчики убегают. Затем медленно поднялся. В кабинет ворвался Сансаныч — учитель физкультуры. Голову немного кружило, и я сел на подоконник с закрашенным окном переждать. Он сел рядом.

— Почему ты это им позволяешь?

Я не знал, что ответить. У меня с детства было плохое здоровье, и развивался я медленнее остальных. Но это было не более чем оправдание. Просто когда-то, когда я был совсем мелким, родители пытались балансировать: работали, ругались, пили, надолго уезжали, передавая меня бабушкам и дедушкам. И в итоге остался я — человек, не находящий опоры ни в ком и ни в чем.

— И хотел бы не позволять. Но не могу.

Я слез с подоконника и стал молча собирать учебники и закидывать их в рюкзак.

— То, чего не можешь, всегда кажется лучше того, что можешь. В этом состоит идиотизм человеческой жизни.

Я нагнулся за учебником по биологии, он открылся на рисунке черепа, тот будто скалился, смеялся надо мной.

— Что такое пругекнабэ?

Я повернулся к Сансанычу и вопросительно смотрел на него. Тот с интересом посмотрел на меня.

— Это немецкий. Козел отпущения. Несчастная жертва для вечных страданий или избранный мессия, искупающий грехи всего человечества.

Я кивнул.

ИГРА САВИНОЙ

Я брел по улице, размазывая по лицу кровь. Домой идти не хотелось, и я решил пройтись по длинной дороге через ручей и улочку, состоящую из небольших трехэтажных домов, переделанных из казарм. Передо мной на дороге несколько ребят из нашей школы толкали мопед, пытаясь завести. Я решил свернуть в сторону, чтобы не попасться на их пути.

Я шел и думал о смерти. Что значит умереть? Как сознание может кончиться, как можно перестать существовать, прекратить мыслить? Я не мог понять, как может исчезнуть Савина. Ну, то есть, не ее тело, а скорее ее мысли, желания и цели. Вся она целиком. Мне почему-то казалось, что мыслю не я сам, а вся вселенная вместе с родителями, друзьями, домами, знакомыми, собаками, кошками, дорогами и деревьями является частью этого процесса. Всё это как бы мыслит мною. И все мы сейчас в этот момент пытаемся понять, что же такое смерть. И не можем.

Я шел через дворы по разбитой бетонной дороге, она была вся в трещинах, через которые повсюду проросла трава. Говорили, что этими бетонными плитами укладывали военные трасы, чтобы оперативно привозить или вывозить танки, ракеты и прочее в случае неожиданного начала войны. Неожиданного начала войны. Эта фраза меня сбила, мысли стали скакать, не находя опоры. Спереди из небольшой рощи выглядывала разноцветная детская площадка с жуткими фигурами, самопально сваренными из каких-то металлических коробов, пружин, дисков от колес. Это были улыбающиеся лица с поплывшими глазами и ярко-красными ртами. Я никогда не видел детей на этой площадке, я и сам в детстве боялся этих уродцев, как огня, и обходил этот двор стороной. Я дошел до качели с облезшей краской на деревянных перекладинах и, сев на нее, стал раскачиваться. Я сидел и смотрел на зажигающийся в окнах свет. На улице понемногу темнело, а я качался на скрипучих качелях, и было ощущение чего-то странного, происходящего вокруг и вне меня. Святящееся, но уже достаточно потемневшее небо наваливалось сверху, а темная земля зажимала снизу, пуская через меня свои токи.

От рощи раздались шаги, и я увидел темный силуэт, который шел прямиком в мою сторону. К соседним качелям подошел Крот и сел. Он молча стал раскачиваться. Я удивленно смотрел на него. Затем он достал платок и протянул мне. Я взял платок и обтер лицо. На белой ткани отпечатались бурые пятна.

— Разговор есть.

Крот порылся по карманам и протянул мне сигарету.

— Возьми. Но курить здесь не будем. Тут могут быть дети. Я уважаю их права.

Его тон не подразумевал возражений, это был приказ. Я взял сигарету. Мы поднялись и пошли за дом. Крот достал коробок спичек и, чиркнув, зажег одну. Он держал между двух пальцев спичку и смотрел на огонь. Затем протянул мне. Я поднес сигарету, она загорелась и стала тлеть красной точкой.

— Ты, наверное, хочешь спросить, чо на самом деле случилось с сеструхой?

Я кивнул.

— Я, если честно, сам нифига не понял. Мы праздновали и малость поднабрались, ну, ты помнишь. Сеструха уселась на крыше тачки нашей, ну, она такая, для нее это норм. Еврейка типа замерзла и стала ныть, что домой хочет. Она залезла в тачку и включила гирлянду. А потом, говорит, слышит звук, что типа падает что-то на крышу, она даже промялась малость и стекло треснуло. Сова говорит, что типа видел, как сеструха встала на крышу машины и стала светить фонарем куда-то наверх. Потом он говорит, что она типа подпрыгнула и зависла в воздухе. Хрень полная. И, повисев так какое-то время, просто рухнула на машину, и всё. Типа конец. Ну, мы офигели дико. Мы решили посадить ее в машину и столкнуть в реку типа. Потому что пиздец испугались. Такая фигня.

Крот затянулся сигаретой.

— Ну я как-то не верю, что она типа того…

Крот почему-то всячески избегал слова «умерла».

— Это всё в ее стиле типа. Она же типа такая, себе на уме… И «того» она тоже типа по-своему сделала…

Крот отвернулся и пошел в сторону парка. Мне показалось, что Крот немного трясется. Я шел следом и молча нес сигарету. Через какое-то время Крот вытер лицо и повернулся.

— Слушай, ты на самом деле вроде неплохой парень. И мне типа неприятно, чо с тобой делает этот дебил. Но он просто отбитый. Сам боится, поэтому такой. Я с ним поговорю.

Крот натянул на голову капюшон и пошел в сторону, утягивая меня за собой. Мы шли по узкой тропинке. Крот шел чуть впереди. Мы вышли на центральную улицу: электронные часы над «Сбербанком» показывали семь вечера. Миновав улицу, мы дошли до перехода в деревенскую застройку и сошли с бетонки на темную землю. Крот уже закуривал вторую. Моя же сигарета, дойдя до фильтра, погасла.

— У моей сеструхи с детства какая-то мутная игра была — типа оставлять какие-то вещи, записки, еще что-то в разных щелях, отверстиях, заброшенных домах, и забирать в других. Это сложно объяснить, я и сам как-то это не понимаю… Но в этом была какая-то понятная ей схема типа.

Мы дошли до вечного огня, потом перешли в растущую рядом березовую рощу и, пробиваясь через ветки, двинулись куда-то вглубь. Вокруг валялись груды разноцветного мусора, а рядом с покосившейся лавкой лежал целый склад стеклянных бутылок. Спереди росла огромная сосна, наверное, в два-три обхвата или что-то такое… Около ее основания Крот нагнулся и засунул руку в небольшое расщепленное отверстие. Порывшись там, он достал оттуда мятую сложенную надвое бумажку и протянул мне.

— Она всюду их оставляла. Но прикол в том, что все они обращены к тебе.

Я удивленно уставился на Крота, взял мятый листок и сжал в руке.

— Это всё, что я хотел тебе показать. Бывай.

Он протянул мне руку. Какое-то время я на нее просто пялился, но в итоге неуверенно пожал ее. Крот пошел в сторону центра, а я — во дворы.

* * *

Я не хотел идти по центральной улице: в нашем маленьком городе все друг друга знали и каждый был какой-нибудь папиной троюродной сестрой или маминой коллегой. Я сел на скамейку возле подъезда пятиэтажки, точной копии дома, где живу я, и развернул записку, которую всю дорогу держал в руке.

«По долам, по краю рек мы устроили побег. Пока ты наматываешь свои круги, я хочу рассказать тебе об одной необычной игре. Называется она “бег”. Основной ее смысл — убежать из своей головы в чужую. Я очень часто это делаю, бывала и в братовской глупой башке, и у мамы с папой, и у Леры-Валеры, короче, но там сплошные шмотки и парни. И вот, наконец, я добралась до твоей. И офигела. Я будто оказалась в своей башке, даже лучше. В твоей мне, короче, комфортнее всего. С этого момента я постоянно торчу в твоей голове, и во время пробежки, и в другое время. Мне кажется, что ты один такой. И сейчас я где-то там, внутри».

Я свернул записку и уставился на окна домов. Кое-где не было занавесок, и я выхватывал частички жизни. Вот бабушка готовит что-то в большой кастрюле, пробует ложкой, помешивает. Вот кто-то сидит на диване с включенным телевизором и не шевелится. Вот подросток, согнувшийся за компьютером. Я собирал воедино этот калейдоскоп человеческих жизней и думал о письме Савиной. Ее, выходит, уже нет, но она в моей голове. Получается, сейчас она общается со мной даже больше, чем во времена, когда была рядом.

Со стороны частного сектора к моей скамейке подошла крупная женщина с баллоном пива в полупрозрачном пакете. Она была одета в одно из тех платьев, что так похожи на домашний халат, но халатом не являются. Я подвинулся, и она села рядом. Она пристально посмотрела на меня.

— Ты чо та-а-кой разу-крашенный?

Я пожал плечами и не ответил. Женщина подождала секунд тридцать, будто что-то прикидывая в уме, и спросила:

— Долго тут си-деть будешь? Да и как у те-бя дела?

Я посмотрел на нее. Ее голос был нечетким, она как будто не разделяла слова и проглатывала окончания. Поэтому я не сразу понял, что она говорила.

— Плохо, — чуть подумав, сказал я.

— И у меня пло-хо.

Женщина вытащила из пакета пиво и предложила мне. Я сделал глоток, пиво было горькое и невкусное.

— Как зо-вут?

— Виктор, — я всегда называл это имя, когда не хотел знакомиться по-настоящему. Женщина сказала, что это очень мужественное имя, но сама не представилась. Она сделала несколько крупных глотков из баллона и уставилась куда-то наверх, будто на небо. На вид она была совсем трезвой и серьезной. Она перевела взгляд и посмотрела мне в глаза, коротко, но как-то глубоко и резко.

— Вишь ту хату?

Ее палец указывал на одноэтажный кирпичный дом через дорогу, где начинался частный сектор.

— Там мой муж. Спит. У мужа на шее толстая цепочка. Золотая. Дорогая. Он спит на диване. Вещи рас-киданы… Рожа красная…

— Ага.

— Он крепко спит. Малолетний уголовник сидит за своей орущей штукой. Житья от них нет. Бесят.

Я кивнул, очень не хотелось ввязываться в диалог.

— Дава-ай я сейчас пойду и убью его. Я спрячу труп, а ты заберешь себе золот-тую цепочку и прода-ашь. Сечешь?

Я опешил от услышанного.

— Мне покараулить, что ли?

— Нет, я его убью, а ты подождешь, посидишь здесь, потом принесу тебе толстую золот-тую дорог-гую цепочку. Согласен?

Я не ответил. Женщина была как будто карикатурная, и всё, что она говорила, воспринималось не особо серьезно. Она снова глотнула пива из баллона, оставила ее на лавке и направилась к дому через дорогу.

— Жди зде-есь, — сказала напоследок.

Я давился пивом, пока она не зашла в дом. Окружающая тишина давила, и вдруг стало жутко страшно. Какое-то время я продолжал сидеть и смотреть на дом: там зажегся свет, появилась чья-то тень. Я поднялся и подошел к ближайшей машине и со всей силы пнул ее по колесу. Машина заорала сигнализацией. С балкона кто-то высунулся и что-то невнятное крикнул. Я быстрым шагом пошел в противоположную от панелек сторону, на свою Октябрьскую улицу. Меня остановил высокий дед в рабочем костюме:

— Сколько лет-то? Пиво-то не рано пить?

Оказалось, я прихватил с собой баллон пива, который оставила женщина. Я засунул пиво в ближайшую урну на остановке и пошел к дому.

Проходя мимо одного из домов, я издалека увидел колодец, стоящий во дворе лет сто. Им уже давно не пользовались, от него остались только каменное основание и гнилые доски. Я подошел и сунул внутрь голову, оттуда воняло болотом. Я увидел снизу воду, в которой отражалось светлеющее небо и звезды. Я закрыл глаза, сосредоточился и громко сказал: «Савина». Слово отразилось от стен. Тогда я еще раз собрался и заорал «Савина!» — и так несколько раз. Слово отражалось от стен, создавая какофонию звуков. Скоро я услышал её тихий рассказ. Он лился очень тихим шепотом, который практически невозможно было различить. Это была не привычная речь, но после неё я все понял. Савина сказала, что я — это смерть.

ДОМ

Дома снова было холодно и тихо, пьяный отец сидел за кухонным столом с привычным недоеденным супом и надкусанным хлебом. Я, как всегда, тихо пробрался в комнату и включил комп. Когда он проснулся, Мама, конечно, снова устроила ледовое побоище: била отца тапком, кричала, что разведется, выкидывала его книги и газеты из окна, а я в очередной раз пытался выбраться из осажденного врагами замка. Но раз за разом меня ловили враги и отправляли в карцер.

* * *

Через пару дней, стоя в очереди в магазине, я услышал, что 17-летнего парня, ученика 11 «А» класса, Антона Столбова, пьяная мать задушила золотой цепочкой. Потом вместе с отцом они хотели спрятать тело, но не нашли ничего лучше, как просто оставить его на ступеньках в коридоре, где его и нашли соседи. Люди из очереди сочувственно перекидывались фразами, а меня охватил такой ужас, что я оставил продукты и весь день гулял, осмысляя силу своего слова: неужели слово — это такое оружие, которое может лишать жизни?

Несколько последующих недель единственное чем я занимался — это поиском новых посланий Савиной. Одно из них меня очень удивило. Она писала, что солнце растопило весь снег, и теперь её мир — это вода, а единственная её суша — это воспоминания обо мне. Так странно быть для кого-то сушей. Островом в огромно-огромном мире.

* * *

Постепенно я настолько абстрагировался от реальности, что просто перестал ее замечать. Если кто-то выводил меня из этого моего мира полусна, я уже скорее более автоматически говорил ему «исчезни». Я постоянно перечитывал письма и бегал, бегал, бегал, обрастая скафандром нечувствительности. Постепенно я заметил, что только два человека всё еще имеют надо мной власть и выводят меня из равновесия. Мама и папа. Отец продолжал устраивать для меня пробежки. Ведь пробежки были нашим с ним временем. Совместным ритуалом. Единственной возможностью коммуникации, совместного действа. А мать заполняла все остальное время обрекая меня на постыдную заботу, сквозящую молчаливым укором.

* * *

В очередной так похожий на остальные день я шел домой и около подъезда встретил спящего на лавке отца. Он возник, как страж между мирами. Огромный и страшный. Как сфинкс, который появляется лишь однажды, чтобы загадать детскую загадку со взрослым ответом. И этой загадкой будет вся отцовская жизнь, которой для чего-то дан я. Я попытался поднять отца, но сил не было. Он посмотрел на меня мутными глазами и сразу закрыл их. Я стал тормошить его за плечо. Отец зарычал, уже не открывая глаз. Я обреченно сел рядом: надежды дотащить его не было. Я, не моргая, стал пялиться на остатки солнца. Оно уже почти зашло и светила из края вселенной своими последними лучами на щербатых стенках нашей панельки с облупившимися краями и надписью «я ненавижу весь мир, но люблю Леру». Через секунд тридцать солнце почернело. Я перевел взгляд, все здание искрилось. Наша панелька как бы украшена маленькими стеклянными светло-бирюзовыми квадратиками, которые постепенно опадают, оставляя голые грязно-серые цементные стены с редкими вкраплениями этих самых стекляшек.

Свет отражался от них и расходился разноцветными бликами.

Из соседнего подъезда вышла Лера-Валера и подошла ко мне. Оказывается, всё это время она наблюдала за мной с балкона. Она жила тут, в соседнем подъезде над нашей квартирой и была старше меня года на три. Она всегда была очень красивая, а сейчас ещё в своих розовых лосинах особенно. Их ей откуда-то привезла мать, которая работала стюардессой и постоянно привозила что-то интересное или необычное из других стран. Так странно, что она тысячи раз улетала отсюда, но всегда возвращалась. Все девчонки в школе завидовали Лере-Валере, а парни проваливались в свои фантазии. И вот она подошла ко мне. Сразу стало страшно и стыдно.

— Помочь?

Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то из знакомых видел меня в момент моей абсолютной беспомощности.

— Не нужно.

— Да не парься ты. У меня то же самое с батей… Как-то раз он пошел за мной в школу и заснул бухой прямо на полу возле нашего класса. Вот это был настоящий позор!

Она присела и, взяв отца под руку, стала поднимать. Я, спохватившись, тоже взялся за другую руку. Отец снова приоткрыл глаза и улыбнулся. Всё время, пока мы шли, я думал, что он проснется и что-то грубое скажет, как обычно. Но отец хмурился, бормоча что-то себе под нос, но ничего внятного не говорил.

— Ты чего, всё время такой хмурый?

— У меня просто веки опущенные. Я где-то читал, что со стороны это выглядит хмуро…

Мы поднимались по ступенькам, и я начал рыться по карманам чтобы найти ключ. В этот момент отец приоткрыл глаза и заметил Леру-Валеру и начал пытаться чуть пританцовывать под орущую из соседского этажа музыку и сжимать руку, за которую она его поддерживает. Мне снова стало жутко стыдно. Я стоял весь красный и судорожно пытался выловить из кармана ключ. Лера-Валера какое-то время ждала, глядя на мои неудачные попытки, и встала так близко, что я ощутил запах ее духов. Она засунула руку в мой карман и, покопавшись там, выловила ключ. После этого, улыбаясь и глядя прямо в глаза протянула его мне. Я сглотнул и открыл дверь. Но она продолжала стоять и смотреть на меня.

— Слушай, тебе же никто плохого не хочет, почему ты всех как-то боишься? Как будто там, в детстве, побили, или цыгане воровали, или изнасиловали, или чо там еще бывает? Если кого-то боишься, нужно, типа, идти на страх. От тебя отстанут.

Выбежала мама. Не выдержав, стала отвешивать пощечины отцу. Я закрыл глаза и готов был провалиться под землю.

— Мам, уйди отсюда. Исчезни!

Отец повалился на крыльцо. Лера-Валера стала помогать поднять его. Я оттолкнул ее.

— И ты исчезни!

Я снова ее толкнул.

— Отстань от меня! Отстаньте все от меня!

— Слушай, ты реально просто конченный. Обозленный на всех.

Лера-Валера окинула меня презрительным взглядом и пошла в сторону. Я же убежал в свою комнату, хлопнув дверью, и там заперся. Сбивая в кровь ногти, я стал сдирать обоину, оголяя нацарапанную на стенке птицу. Потом я просто лежал и смотрел на неё, потом — через окно на тусклое солнце.

* * *

С того момента я стал проклинать всех. Во мне окончательно обмерло всё, что до этого было живо. Лишь редкое ощущение реальности мне давали письма Савиной, которые я стал находить повсюду: в сточной трубе дома, в подвале между кирпичами, в стеклянных бутылках, зажатых ветками в нашем водоеме. Отец по-прежнему заставлял меня бегать каждый вечер. Я принял свою силу, и мой город постепенно стал редеть. Людей становилось все меньше, а кладбище росло. Я считал себя зайчиком, прыгающим по чужим огородам и избавляющим мир от ненужного. Я ощущал колоссальную озлобленность и с каждым новым таким случаем моя злость росла. Я будто подкармливал своего монстра, а он в ответ тянул когтистыми руками меня в свою тёмную нору. Сначала была обида, страх, отчаяние и наконец злость. Я действительно становился королем кладбища, и всё окружающее пространство, как и люди, постепенно умирало, распадаясь на фрагменты.

То ли от истощения, то ли от нежелания воспринимать окружающее и ежесекундного состязания с реальностью мои пробежки всё чаще заканчивались обмороками. В момент, когда воздуха совсем переставало хватать, а из легких шли сплошные хрипы, я падал и лежал так, приходя в себя, хватая руками жухлую траву. Иногда в попытке вздохнуть на меня находил ужас. Но после наступал момент, когда организм словно просыпался, и дыхание мое нормализовывалось, и я, как выплывшая из водных глубин умирающая рыба, судорожно хватал ртом воздух. Пытался втянуть его в себя полностью. Без остатка. Я, как жертва вечных страданий и палач окружающего мира, искупал грехи всего человечества, обрекая на смерть и забвение всё, попадающее в поле моего зрения. Ведь у каждого есть своя функция в этом большом мире, и моя функция такова. Я когда-то читал, что смерть люди привыкли представлять как угодно: женщина с косой, скелет, огнедышащий и рогатый мужик. Всё это не то и как-то устарело, что ли. Теперь смерть — это я, простой субтильный подросток, лишенный любви и озлобленный на весь мир.

Рядом со свежими могилами я часто встречал Гробовщика. Каждый раз, увидев меня, он останавливался и отдавал мне честь, как военные на параде. Я просто кивал и бежал дальше.

* * *

И вот настал день, которого я боялся больше всего. Отец пил водку из горла и слегка покачивался, в руке держал ружье.

— Чо встал, беги давай.

Он выстрелил в воздух, а я всё стоял и смотрел на него.

— Что, не мужик? Каши мало ел? Давай, давай побежал.

— Исчезни, — шепотом сказал я.

— Что ты там себе под нос бубнишь?

— Исчезни!

— Что-что не слышу. Говори, как мужик.

— Исчезни! — заорал я, и тут же передо мной появился деревянный крест. И я остался один в полной темноте.

Я шел между крестов. Вокруг плотнел мрак, на растерзание которого я и остался. Он обернулся вокруг моей шеи теплым и пронизывающим коконом. Сегодня наступила тишина, до того оглушительно звеневшая дробящейся резью моих слов, распадавшаяся на шепот листвы и птичьего говора. Заводи сновидений, раньше таившие размноженный, мучительно повторенный облик пустоты, теперь он очистился, выстраданный, обратившийся в зеркальную гладь. Я уже не искал себя в окружающих лицах, не вздрагивал, встретив случайно свое отражение в глазах другого. Я только ждал, когда пройдет год, двадцать, тридцать лет, чтобы не узнать себя вовсе. Я проваливался в темноту, и дни сменялись месяцами и годами. Кто из нас не становился хоть ненадолго случайным свидетелем самых жестоких и мрачных проявлений своего отчаяния, изощренных форм злости, растянутой во времени? Для меня это было необходимым, я каждый день ходил на казнь. Я и приговоренный, и палач. Я отсекаю от себя свои же живые части, чтобы оставить злость и отчаяние. Растворившись в них без остатка.

ЛЮБОВЬ

Наступил день, когда я взял двойной листок и написал письмо Савиной. Я писал, что люблю ее, и что именно ее письма, многократно перечитанные, возвращают меня к жизни. Я повел листок на прогулку в безвременную бесконечность, уговорил сесть в пустую электричку и приехать со мной на до боли знакомую станцию. Я пошел мимо дома женщины синих цветов, но дома не было. Вместо него были обгорелые бревна, грязь и пепел. Сквозь обгорелые балки пробивались ярко-синие цветы. Я шел через болезненно знакомые места.

Примерно так я представлял свою смерть. Иду я по белому полю, и дороги никакой нет. Возможно, это просто поле снега, и нет вокруг ни единой темной точки, на чем можно было бы остановить свой взгляд. Я иду, не цепляясь ни за что, и в голове — абсолютная пустота без единого образа. Я один выделен границами из этого однотонного пространства. Я совершенно не знаю, на что делать опору, и опоры этой совершенно и нет. И так продолжается до тех пор, пока я полностью не растворяюсь.

Я писал Савиной про всё случившееся после ее смерти, о том, что я просто купался в лучах ненависти и каждый мой день окунал меня во все грани этого состояния. Я шел по уже знакомой тропинке, а в голове была пустота. Круг замкнулся. Ящик был всё таким же ярким пятном в серости моих дней. Я открыл створку и положил туда свой свернутый листок, а вытащил из него маленький колокольчик. Последний раз в жизни взглянул на почтовый ящик с птицей. Забавно: есть вещи, которые мы осознанно делаем в последний раз, а есть такие, об обреченности которых и не задумываемся. Я позвонил в колокольчик и примотал его проволокой к чуть выпирающему гвоздю. Он сразу забренчал на ветру. Я развернулся и неспешно пошел обратно к станции.

В громкоговорителе на вокзале для товарняков прозвучал недовольный женский голос, разносившийся эхом по округе. Слов было не разобрать. Подъехал тепловоз, из него попрыгали рабочие в разноцветных жилетах. Человек сто, целая толпа. Я сидел на платформе и наблюдал за ними. Они перекладывали рельсы, сыпали камни и били молотами. Мне стало очень спокойно. Было видно, что они немногим старше меня: лет по 16, не больше. Они смеялись, толкались и таскали многокилограммовые рельсы, заливая их кипящим мазутом и не замечали меня. Хотелось бросится к ним, в их беззаботность. Но я стоял на пустом перроне, отсеченный от них рельсами, и мог лишь разглядывать их.

* * *

Вечером я ходил по пустому плацу бывшей военной части. Я пришел сюда по привычке, теперь мне было некуда бежать. Когда-то совсем молодых ребят здесь учили стрелять и ненавидеть врага. И я научился этому, еще не зная, что главным врагом для себя был я сам. Я шел по пустым комнатам и коридорам своей квартиры, и вдруг понял, что больше так не могу.

— Мама, — тихо сказал я. — Мама, я хочу, чтобы ты была рядом.

И в этот момент я услышал ее тихие шаги.

— Я всегда буду с тобой, как и все те, кто наполнял твое детство. Мы все — части твоего мира. Мы все — повторяющийся день твоего рождения. Мы все — размноженная секунда твоего первого вздоха и первой искры разума, — говорит она и идет мыть посуду на кухне.

Я сижу на стуле в своей комнате и смотрю на солнце через окно. Отец и мать, дающие жизнь. Раздвоенная основа жизни. Я и есть мать, постоянно моющая посуду, убирающая квартиру и дающая фундамент. Боящаяся расплескать переполняющую ее любовь и сохранявшая, как тайну, нашу связь. Я и есть вечно пьющий отец, форма самообмана и страха принятия мира, жестокого и прагматичного. Мира, в котором нужно лишать себя фантазии и возможности чуда, чтобы вклиниться в определенную роль. Я сидел, ошеломленный откровением, которое дало мне солнце. Я перевел взгляд на стенку. Но бликующее пятно, оставшееся на моей сетчатке — темный образ, наложившийся на то, что я видел перед собой. Я как будто катал по комнате темный шар. Из одного угла комнаты в другой. И так снова. Птица, нарисованная на стене, засветилась и, вспорхнув, унеслась в окно. Я прошел по длинному темному коридору и зашел на кухню. Я взял чашку из рук матери и набрал в нее воды. С этой водой я пошел на улицу. Я ходил между крестов и могил, поливая их водой из чашки, данной матерью.

Дедушка, расскажи мне историю о войне. Дедушка медленно поднялся и положил свою тяжелую руку с перебитым указательным пальцем на мое плечо.

Савина, ты научила меня любви. Ты пока этого не понимаешь, но просто знай это. Мы непременно поможем друг другу лучше понять нашу жизнь. Савина появилась передо мной и с обидой отошла в сторону.

— До тебя так долго доходило, просто жесть. Все письма я оставляла тебе, чтобы ты, наконец, понял, что тебя любят, и полюбил себя.

— Я понял.

Я прошел по всем могилам, воскрешая всех до последнего человека, и подошел к могиле отца. Папа, прости меня, ты просто не хотел, чтобы я стал таким, как ты. Хотел лучшей жизни для меня. Я непременно стану. И буду другим. Я буду жить свою жизнь. Содержание получит новую форму, и эта форма — я. Я знаю, папа, что эту птицу нарисовал именно ты. В память о той свободе, которую ты так бережно хранишь. Всю свою жизнь отгораживаясь от реальности, которая тебя тяготит.

* * *

Исхлестанный ливнем, набрякший влагой отяжелевший город, мокрые аллеи, дребезжание прозрачных, синих, как лед, стекол, красные тени, неторопливо ползущие по окружающим лицам, тусклые огни многоэтажек, глаза в сизых кругах, далекий грохот отходящих товарных составов, одни и те же дороги, скрещивающиеся и сворачивающиеся в неразбираемый клубок, застланный дождем срывающийся шепот, пробитые несводимой дрожью руки и голоса, треск и шепот несказанного — всё это я. И всё это здесь.

* * *

Дальше были много-много уходящих минут и дней. Я много думал о том, что такое смерть и любовь, но так и не понял этого. Я снова каждый день бежал до кладбища и обратно, борясь со смертью. И надо мной снова стоял отец, грозный и величественный. Но теперь я бежал не один.

Небо меняло цвета, а свет, переливаясь, стекал по щербатым бокам рассыпающихся от старости двухэтажек. Нагретый воздух казался сухим, как желтая пыль в протянувшихся по земле стрелам заката, она взметалась и опадала от моего бега. Мимо проносились панельные дома и новые города, выросшие над согнутыми спинами бараков. От крыш домов расходился распятый нотный стан проводов, тонкими линиями разрезающий небо, а над ним кружились, опускаясь и взлетая, спутывая невидимые пунктиры траекторий, черные точки ласточек. Я смотрел на греющиеся на солнце панельки, и на птиц, и на людей. Я остановился, когда последний луч заката попал в мои глаза. Гробовщик снова подошел ко мне. Он повел меня к свежевырытой яме. Мне стало страшно, и я развернулся и побежал в глубь леса. Он всё сгущался и сгущался надо мной. А я всё бежал и бежал…

(продолжение следует)

05.02.2025

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Проснулся я совершенно не выспавшимся и в поту, за несколько минут до будильника. Я лежал и смотрел на тусклый свет от окна: всё расплывалось. Я забыл закрыть окно, и в комнате был жуткий холод. Произошедшее ночью казалось сном. Наконец раздавшийся треск будильника только раздражал. Очень не хотелось подниматься. Солнце было высоко, его блеклый белый свет пробивался сквозь плотную темную штору. Я, шатаясь, захлопнул окно и, взяв ртутный градусник, зажал его под мышкой и сел на пол. Меня бил озноб. Градусник показал 38 и 4. Затем услышал отца: он готовил что-то на кухне, напевая себе под нос. Я терпеть не мог такие моменты, когда он, уже отрезвевший и, видимо, с легким чувством вины, пытался сделать вид, что всё как всегда. Стремясь доказать скорее себе, что всё по-старому, что что́ бы ни случилось — мы семья. Меня затошнило. Я снова завалился на кровать. Я смотрел в стену и трясся, в голове неутомимо проступала какая-то карта. Я смотрел на линии, они двоились, в центре карты была нарисована птица. Я разглядывал ее, пока не провалился в тяжелый, тягучий сон. Снилось, будто сижу в своей комнате. Окно открыто, на подоконнике сидит и болтает ногами моя бабушка. Снаружи высотища, этажей сто. Я говорю: бабуль, ты аккуратней давай, высоко же! А она говорит: не бойся, Ванюш, там хорошо. И вниз прыгает. Я подбегают к окну, а вокруг темнота и звезды светят, и меня засасывает туда, и я следом за бабушкой лечу вниз и оказываюсь в тонущей подводной лодке: вокруг мертвецы, они штурмуют мою дверь, а рядом со мной — Савина. Всё твердит, что ей страшно. А я отчего-то так смущен, что не смею пошевелиться. Затем понимаю: Савина голая — и продолжаю сидеть, скованный ужасом.

Иногда я выплывал из сонного тумана болезни. Но эмоции, которые наплывали на меня во сне, оставались. Я трясся, что-то бурчал в бреду и всё не мог зацепиться за реальность. Иногда сквозь наваждения проступала моя мама: она разводила клюквенный морс с медом, давала горькие таблетки и гладила меня по голове. Иногда проступала темная фигура отца: он начинал беседы про мой слабый иммунитет, иногда в потемках памяти проступали фразы типа «ничего, ничего, еще мужика воспитаю», и я всё проваливался в вязкую трясину постоянно сменяемых сюжетов и образов.

В полубреду я провалялся несколько дней. Рано утром день на третий или четвертый мне стало лучше. Я вышел из комнаты: квартира оказалась пустой. Видимо, родители куда-то ушли. Я громко позвал «мама», затем «папа» — и поковылял на кухню. На столе лежала записка «уехали в супермаркет». Раз в месяц они совершали на него набег и закупали килограммы крупы, десятки батонов, сосиски и прочую муть. Я немного подумал, отложил записку и пошел в свою комнату. Я отодвинул край нависших обоев, и тут передо мной уже воочию открылось что-то, напоминающее карту. Я сел на коленки напротив нее и стал рассматривать. И неожиданно понял, что за место, выплывает из переплетения настенных линий. Вот остановка, вот казарма, вот угловой дом, заброшенный стадион. Не знаю точно, подстраивал ли мой мозг эти игры или нет, но отчего-то был уверен, что на карте нарисован соседний военный городок! И не страшно, что дорога была с другой стороны, а кружок не очень походил на высотку: в тот момент меня это не особо интересовало. Я открыл створку шкафа и посмотрел на себя в зеркало. Бледный, осунувшийся, черные круги под глазами. Мне определенно нужно на свежий воздух. Всё сходится: я должен отправится в путешествие, чтобы непременно найти клад или что-то типа того. Я накинул ветровку, еще раз подошел к карте, достав свою карманную развалюху, сфотографировал ее — и вышел в прохладную белизну дня.

Письмо без адресата

По улице шел, уткнувшись взглядом в землю. Мир был тот же, что и раньше, но что-то в нем неуловимо изменилось. Реальность была замедленной, словно плыла в тягучем сиропе, и казалось, что, если я подкину камушек, он просто зависнет в воздухе. Я прошел двор и, срезая, побрел через поле высокой травы и старые деревенские дома. Кто-то топил баню, пахло костром. Я прошел домики и зашагал вдоль большой мусорной кучи, которую почему-то никто уже несколько лет как не убирал. Это был самый короткий путь до станции. Мне не в новинку было куда-то вот так вот уматывать на электричке. Станция находилась совсем рядом с моим домом. Никакого названия у нее не было, тупо номер: 124 километр. Иногда, когда было совсем тоскливо, я садился на поезд и ехал на две-три станции вперед; выйдя где-нибудь в Лобне или Талдоме, просто гулял несколько часов в неизвестном мне городе, потом возвращался. От таких прогулок возникало ощущение свободы, чувство унылой замкнутости отступало. Контролеры обычно начинали ходить позже, поэтому мои поездки были абсолютно бесплатными. На половине дороги до станции у меня началась одышка, совсем как у той старушки; но возвращаться домой было бессмысленно.

Пока я ждал электричку, наблюдал, как один парень спрыгнул на пути и забрался на соседнюю платформу, а затем, увидев на противоположной стороне своего знакомого, снова оказался на путях. Тот, второй, протянул ему руку, но не удержал, оба упали на рельсы. В тот же момент раздался свист приближавшейся электрички, парни побежали ей навстречу, едва успев свернуть у края платформы. Машинист подал протяжный сигнал, вагоны замедлились, проползая мимо ожидающих. Я оглянулся: те двое, смеясь, поднялись в тамбур и достали пиво. Я зашел в вагон и сел на пластиковую лавку, рядом уселась старушка с небольшой тележкой, полностью забитой какой-то зеленью. Электричку тряхнуло, и она тронулась. Пока ехал, обычно считал столбы. Это у меня с детства. Когда я совсем мелкий ездил с родителями на море, они всё просили меня считать столбы, чтобы я никуда не убежал пока они ходили в вагон-ресторан. Если на пути появлялось кладбище, счет обнулялся. Я терпеливо считал столбы и ждал, когда родители вернутся — захмелевшие, раскрасневшиеся и веселые.

* * *

Я помню ту единственную нашу поездку на море. Поселились в небольшом приморском городке Симеизе. По дороге водитель курил дешевые сигареты и выпускал дым в открытое окно, дым летел в нас. Меня мутило. Помню, как по приезде нас встретил бледный парень в кремовой рубашке, сын владельца дома. Он стоял перед нашей маршруткой и махал рукой. «Давайте ваши сумки», — улыбаясь, говорил он. Родители арендовали квартиру на окраине города, недалеко от трассы. Из окна был виден небольшой кусочек моря, пустынная дорога, уходящая вдаль, и несколько заправок. Я смотрел вокруг, на душе было очень тоскливо. Все эти воспоминания нахлынули в один момент. Тогда я еще записывал свои ощущения и мысли в дневник — этот совет мне дала учительница литературы: тогда у меня была беда с выражением мыслей, вот она и сказала фиксировать всё, что со мной происходит. Было непросто: «Меня зовут Иван, я боюсь окружающего мира, людей и родителей, и мне совсем не стыдно за это» — вот моя первая запись.

Папа ушел купаться, а мама сидела на диване и перебирала журналы.

— Где мой фотоаппарат? — спрашиваю я. Незадолго бабушка отдала свой старый, электронный, с выдвижным объективом. Проблема была лишь в том, что зарядку он держал минут 20: приходилось его постоянно ставить в розетку.

— Не знаю, малыш, посмотри в красной сумке. Я порылся в  куче тряпья и выудил из него небольшую кожаную сумочку. Из нее и достал фотик, и сфотографировал маму: она сидит ко мне спиной, уткнувшись в какой-то журнал.

— Вань, я же говорила тебе не снимать меня, а ну-ка подойди ко мне!

Я подхожу, мама отчего-то расстроена.

— Опять у тебя волосы отросли, надо тебя постричь, слышишь, а то будут путать с девочкой, — говорит она.

Мне стыдно за свою прическу.

— Ты должен найти здесь друзей, слышишь?

Пищит телефон. Она поднимает трубку и снова поворачивается ко мне спиной, я щелкаю ее еще раз. Перетащил вещи в свою комнату. Сорвал несколько лимонов с соседского дерева и записал пару строчек в дневник: «Окружающие — это не я. Я — это не окружающие».

— Завтра нужно съездить в магазин, говорят, тут цены дикие… Всё на туристах держится. — кричит мне мама и продолжает болтать по телефону.

Сквозь ветви дерева на другой стороне улицы проступал красивый дом. Я высунулся из окна и заметил, что молодой парень в дождевике курил за сараем. «Артем!» — послышалось из дома. Парень испуганно бросил сигарету, втоптав ее в сырую землю. Тяжело откашлялся и забежал в дом. Я снял его сутулый силуэт на фоне полей. Перепуганное лицо. Тени от деревьев.

Всю ночь дул ужасно холодный ветер. Я простыл: спал с открытым окном. Утром папа уже суетился на кухне, и ничего хорошего это не предвещало: готовил он так себе. Из ванной вышла мама. Я прошел ей навстречу и высморкался.

— Вань, ты опять простыл?

— Да, я забыл… забыл закрыть окно.

— Я же говорила тебе закрывать окно на ночь.

— Знаю, знаю — проворчал я и закрыл дверь.

В ванной в зеркале я рассматривал свое женоподобное тело. Когда мне было около шести, иногда мать надевала на меня платье, которых у нас было множество: это продолжалось недолго, я уже не то чтобы помню… Скорее как сон.

Ветер на улице дергал деревья. Я наблюдал за противоположным домом. Родители возились с пакетами. Я подошел поближе и сфотографировал дом. Вдруг показалась машина, свернула на нашу улицу и остановилась недалеко от меня. Из машины вылез тот парень, что курил у сарая, вместе с ним — пожилой мужчина в темной ветровке, с рабочими перчатками на руках. Парень увидел меня и подошел:

— Что ты снимаешь?

— Всё подряд — отвечаю я.

— Артем, — протягивает руку.

— Иван. Я живу в этом доме, — показываю пальцем, — мы с родителями приехали отдыхать.

Из машины вылезла девочка лет четырнадцати. Она обняла Артема сзади, поправила его короткие волосы.

— Моя сестра Аня.

— Привет.

— Привет.

— Снимаете у Архыза? — спрашивает Аня.

— Да, наверно. Не знаю.

— Артем! — позвала его мать.

— Ладно, нам пора, было приятно познакомиться.

— Пока.

— Пока, Иван.

Я кивнул, провожая соседей взглядом. Отец вышел на крыльцо со стаканом в руках.

— С кем это ты разговаривал?

— Наши новые соседи.

— Что говорят?

— Ничего.

— Что ты будешь сегодня делать?

— Не знаю. Еще не решил.

Я стоял, шмыгая носом. Отец, ухмыляясь, изучал мое лицо.

— Что-то нужно делать с твоим иммунитетом. Скоро снова бегать начнешь, нужны силы… Пошли, искупнешься.

Всю дорогу до автобусной остановки мы молчали. Впереди остановился грузовик с коровами, мы сели на маршрутку до пляжа. Мимо окон плыли заводы и фермы, узкие улицы и снова — заводы, санатории, кафешки, санатории, заводы. За долгие годы черты того дня подстерлись: осталась лишь эмоция. Чувство какого-то тепла, какой-то недосказанности. Отец купил несколько литров домашнего вина неспешно его попивал, был крайне весел. Рассказывал мне, как впервые увидел море и долго-долго не мог вылезти из него. На меня море особого впечатления не произвело. Просто очень много воды. Плавал я в основном на мелководье, рассматривая людей. Домой вернулись под вечер, накупив фруктов; я занес пакеты домой и вышел на улицу. Пока ехали, проморосил мелкий дождь, и по земле волочилась легкая вата тумана. Я прикасался к нему ботинками и ничего не чувствовал. Иногда с моря налетал порывистый ветер.

— Иван! — окрикнул меня кто-то. На противоположной стороне дороги, за углом забора я увидел Артема. Он курил. Я кивнул в приветствии и пошел к нему. Артем играл зажигалкой, выбивая искры, и поднявшийся ветер трепал иногда возникающее пламя.

— Как дела?

— Ну так…

Я взглянул на окно, из которого фотографировал. Артем затягивался и смотрел на небо. Его футболка колыхалась, как парус корабля. Я устал поправлять волосы. Какое-то время мы стояли молча.

— В Москву. — наконец произнес Артем.

— Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами: «Но я бы хотел, чтобы он полетел в Москву. Там не такая скука». Мы снова замолчали.

— Я там был как-то. Правда, очень давно, ничего особо не помню… — сказал я.

— Тебе нравится моя сестра? — вдруг спросил Артем.

— Чего?

— Она нравится тебе или нет?

Я так засмущался, что ничего не ответил.

— К ней в школе уже начинают клеиться, хотя она еще мелкая…

— Ага…

Артем посмотрел на меня пристально.

— Она сказала, что ты ей понравился.

Я молчал.

— Ладно, забей. Пошли вечером с нами, искупаемся?

— Ага…

— На, возьми. Вечером отдашь…

Артем протянул мне зажигалку, и я скорее машинально схватил её. Вечером я заперся в комнате и не отзывался. Увидев за окном Аню в одном купальнике, снова уселся на диван и долго смотрел на стену перед собой. Затем сделал фото, усевшись перед зеркалом на полу. Вспомнил, как смеялись над моим худощавым телом в школе. Взглянул на свои волосы: они отросли до плеч. Затем взял ножницы и состриг концы: вышло криво. Снял кофту. В коридоре второго этажа вспыхнул свет. Подходя к двери, я слышал, как ругаются родители.

Я вышел на улицу лишь с одной мыслью — убежать. Сердце жутко колотилось. «Наверняка они будут искать меня. Да и черт с ним». Я пошел к мосту. Холодный морской ветер обдувал лицо. Пытался согреть руки зажигалкой. Ужасно болела голова: внутри что-то пульсировало. Появился ком в горле и тяжелая тошнота. Забравшись под мост, я лег на кусок картона и пролежал так больше часа, ни о чем не думая. Потом уснул. Проснулся рано утром. Было очень холодно, и я поплелся домой, ожидая взбучку. Но мое отсутствие никого не волновало.

* * *

Поезд стал замедляться примерно на 111-м столбе. Из громкоговорителя объявили станцию «Прислон». Открыв на телефоне фотографию карты со стены, я вышел на перрон. Теперь казалось, что моя карта — просто набор линий, что нет в них никакой логики. Я покрутил телефон и так, и эдак, перелистнул фотографию. На следующей стояли мы с Савиной. Передёрнуло: о ней я совсем забыл. Принялся разглядывать фотографию. Всё-таки Савина была очень красивой, почти как Аня из прошлого воспоминания. Надо будет непременно поговорить с ней о чем-нибудь. Хоть о моем сегодняшнем путешествии. И, может быть, извиниться. Лишь бы старшаки мне ничего не сделали… Но Крот казался нормальным типом, в отличие от Столба. Отогнав эти мысли, я убрал телефон и решил немного пройтись.

Шагал от перрона по лесной тропе, протоптанной парой ног. По противоположной стороне улицы параллельно мне шла женщина. Она несла в руках какие-то тревожные синие цветы. Понятия не имею, как они называются, но именно они появляются повсюду в начале сентября. Эти цветы очень отчетливо выделялись на ее сером дождевике. Оглянувшись на меня пару раз, она улыбнулась. Мы шли примерно с одной скоростью по скучной улочке поселка. Остановившись у калитки, за которой виднелся дряхлый деревянный дом, женщина неожиданно повернулась в мою сторону:

— А вы с поезда? Не знаете, то был последний на Москву?

Я, не ожидавший вопросов, остановился и уставился на нее. Расписание давно знал наизусть, поэтому с легкостью ответил:

— Последний через 40 минут. Еще через час в обратную сторону будет. Мой… А на Москву всё…

Женщина потупила взгляд.

— У меня отец должен был приехать. А его всё нет…

— Может, он на автобусе или еще как… Или, может, на последнем… Вы давно ждете?

Мне хотелось как-то поддержать ее.

— Много лет уже жду…

Я удивленно посмотрел на женщину.

— Извините. 

Женщина улыбнулась мне.

— Возьмите, пожалуйста, тут рядом целое поле. Я еще соберу.

И протянула мне цветы. Я перешел на ее сторону и с удивлением принял подарок.

— Всего вам хорошего.

Женщина еще раз грустно улыбнулась и скрылась за своей калиткой, а я остался стоять с цветами в руке. Она зашла в дом, но почему-то ни в одном окне так и не зажегся свет. Немного потоптавшись на месте, я пошел дальше.

Станция находилась довольно далеко от города, и всё вокруг больше напоминало деревню. Начался мелкий дождь, я свернул в следующий переулок, пустынный, как и предыдущий. От встречи с женщиной на душе остался странный неуловимый осадок. Не каждый день встречаешь городских сумасшедших.

За ближайшими воротами залаяла собака. Я оглянулся и понял, что понятия не имею, в какой стороне находится станция и правильно ли я следую линиям карты. И такие моменты полной неопределенности мне нравились больше всего. Именно в них реальность начинала разговаривать со мной. Я снова оглянулся. Позади оставалась пара кварталов, значит, до станции идти не больше десяти минут. Справа чернели развалины заброшенного дома, на заборе висел синий почтовый ящик. Странно: дом без окон, а почтовый ящик как будто только что покрасили. По высокой траве я подошел ближе и с удивлением обнаружил на ящике рисунок: птица, а под ней — мелким почерком: «Но не всегда будет мрак там, где теперь он сгустился».И тут кадры из моего сна совпали с реальностью. Блуждая где-то по закоулкам своего подсознания, я точно так же однажды набрел на этот почтовый ящик. Руки сами собой потянулись к крышке, и я выгреб содержимое на ладонь.

Обратно я ехал в пустой электричке. В кармане промокшей ветровки лежал маленький белый конверт. Ни марок, ни адресов.

«Ты, наверное, очень волновался за меня? Не стоит. Здесь очень хорошая столовая, так что ем я от души и не всякую гнусную морковь и прочее, а эклеры с малиновым вареньем, их тут очень хорошо делают. Ночью мороз минус 50, но мне тепло. Солнце зависло над горизонтом, очень непривычно, всё белое и очень красивое. Жалко, что тебя нет рядом. Местные вчера спели песенку, и мне отчего-то очень захотелось ее тебе пересказать:

Никогда, о старый волк,

не пускайся в лисьи игры,

размотайся как клубок;

и в огне

сгорай, как искры

Они пели и водили хоровод, представляешь? А потом наступила ночь. Но у нас был костер, который всех греет. В те редкие моменты, когда здесь всё-таки наступает ночь, звезды так близко, что, кажется, можно вытащить их с неба и поставить себе в комнату, чтобы они там светили, или закинуть в чашку чая вместо сахара, а потом откинуться на мягкий, пушистый снег и думать о тебе. В следующий раз, когда будешь смотреть на звезды, обязательно вспомни меня, и я подмигну тебе или упаду в твою ладонь. Нужно только зажмурить глаз и из пальцев собрать полукруг, будто колодец. Да и вообще, если ты сунешь голову в любой встреченный колодец и громко назовешь мое имя, я непременно тебе отвечу».

От письма веяло теплом. Конечно, адресовано оно не мне, но и мне в то же время. Я положил конверт в нагрудный карман и побрел к платформе. По пути домой меня не покидало ощущение, что мир меня всё же заметил и теперь со мной разговаривает. Только расшифровать его причудливый язык я никак не мог.

* * *

Домой я пришел ближе к вечеру. Маме, конечно же, понравились цветы, но эта радость быстро растворилась, ведь вечером у меня снова началась одышка и мама заставила меня ходить по кругу и делать дыхательную гимнастику. Нужно было тренировать легкие. Я ходил по кругу, с силой выдыхая и вдыхая воздух, минут через десять от каждой вещи в доме стало исходить легкое свечение, а мои руки разожглись синеватым огнем. Так происходило почти всегда во время дыхательной гимнастики. И пока отец строго смотрел на меня и немым укором давал понять, что с завтрашнего дня мы снова начнем пробежки, я пытался усилить свое свечение и поглотить в него всё вокруг, в том числе и отца, и его слова, которые почему-то тоже обладали цветом. Они зависали передо мной фиолетовыми и бордовыми всполохами. По окончании гимнастики голову немного кружило, и я поплелся в комнату, заметив, что оторванный кусок обоев приклеен на место. Я обреченно провел пальцами по холодной стенке и слегка заметному шву и, включив компьютер, засел за игру.

Игра называлась «Побег»: мне нужно было отвлекать охрану и выбираться из тюремного за́мка. За каждым поворотом ожидала стена или стража. Игра не шла, пальцы клацали мышкой, а мысли были где-то очень далеко. Через пару неудачных попыток, когда охрана в очередной раз включила тревогу и экран замерцал красным, я вышел из игры. В школьный чат заходить не хотелось. Интересно, писала ли мне Савина, или всё же обиделась? Я вспомнил ее бледное тело и грудь, отчего-то задрожал. Что же сказать ей, когда мы увидимся завтра? Наверное, надо будет извиниться, сказать, что плохо себя чувствовал. А потом что? Предложить прогуляться по кладбищу, например. А если откажется? Нет, надо будет точно с ней поговорить. Я всегда ощущал, что у нас с ней есть что-то общее. Я снова открыл ее фото на телефоне и стал рассматривать. Показалось, что на заднем фоне стоит белая собака. Я приблизил — просто размытый силуэт. Наверное, какой-то камень или что-то такое…

(продолжение следует)

[1]Предыдущие серии см.: «Нате» №6–8.

Сообщение ТЕРПИЛЫ[1] появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

* * *
ПРИНЦИП

§111 — Прошлое функционально [dynamic]. Детство[infancy] — это процесс[act] приобретения формы[formation], дающей направленность жизни[motivation]. Нарратив[narrative] семантического поля данности[mark]. Динамика усложнения[complexity] и развития сквозного сюжета[vector], нащупанного в преодолении[overcoming]/сопротивлении[resistance]/
страдании[suffering].

II

ПЕРВАЯ ПРОБЕЖКА

От обиды уже ничего не хотелось, тело налилось невыносимой тяжестью. Страшно было подумать, что придется нарушить эту гармонию и неподвижность. Отец возвышался надо мной, как темное божество, готовое разрушить мою привычную скорлупу. Его голос разрядом пронизывал всё мое тело, и от каждого слова, а точнее, от звука, исходящего от него, мир рассыпался. Я увидел на земле металлическую крышечку от колы и ботинком стал ее выбивать. Получалось не очень. С очередного удара крышечка отлетела в сторону и с клацаньем врезалась в бетонную пристройку. Отец замолчал и задышал тяжело, присвистывая, как чайник, который вот-вот закипит. Он подошел ближе и взял меня за голову, вынуждая смотреть в глаза.

— Ты ту́т вообще? Усек, что сказал?

Чайник внутри него медленно закипал, и голос стал еще громче и отвратительнее.

— Ради тебя же пыжусь… Легкие тренировать, чтоб, эт самое, не подох…

— Да тут я, тут, — выдавил я из себя, выворачиваясь из его рук.

— Спишь на ходу… — отец отвесил мне подзатыльник и продолжил свою тираду.

— Жить это тебе не за ящиком своим сидеть сутками и не вино с пацанами за гаражами бухать… Надо в себе, эт самое, воспитывать Мельхиседека… Чтоб всё, эт самое, не абы как, а как мужик… и чтоб не ссать… Руки-ноги целые, голова на месте… Вперед и с песней…

Я старался не слушать этот поток сознания, отец явно был выпившим, в такие моменты он лепил фразы из всего когда-то прочитанного или просмотренного. Я заметил стаю птиц, которых ветер гонял по темному небу. Около магазина слышался сигнал «каблучка», шумели машины из-за Борковского леса, а птиц гоняло по небу как прищепки на плохо натянутой бельевой веревке. Я сливался со всеми этими звуками, стоя здесь, на старом плацу заброшенной военной части, которая уже лет сто не действовала. Когда-то вчерашнюю школоту здесь учили стрелять, убивать и ненавидеть врага. Но эти времена прошли. Или нет. Не знаю. На стене с облупившейся краской красовалась выгоревшая надпись «слава труду». Буква «р» совсем затерлась, поэтому получалась «слава ту_ду». ТУ ДУ. Смешно и бессмысленно. Я представил, что вместе всего того бреда что нес отец, он издавал этот нелепый звук, а из его ушей при этом валил пар, и ходил он, так медленно переставляя ноги, вокруг меня, как по рельсам. Я еле заметно улыбнулся.

Голос отца уже немного заплетался, и он перешел к прямым оскорблениям: про мою никчемность, лень и тупость. Что-то там про «ослиный взгляд» и «перед соседями стыдно». Но я его особо не слушал, я был всем вокруг, но не собой. Мне меньше всего на свете хотелось быть в этом моменте, в этом городе и этом возрасте. Хотелось запереться в ванной комнате, набрать теплой воды и с головой в нее погрузиться. Чтобы слышать глухие звуки, ощущать теплую воду и понимать, что на эти минуты существую только я и никого больше.

— Давай, погнал… — сердито прокричал отец, даже скорее прорычал. Я вынырнул из своей воображаемой ванны и с непониманием посмотрел на него. Его внутренний чайник уже совсем раскалился и плевался брызгами пузырящейся воды. А мне нужно было сделать всего один шаг, но за ним следовало, что остановлюсь я уже не скоро. Это была именно та грань: если не побежать, тогда конфликт с отцом и он точно мне вмажет, а если побежать, тогда конфликт с собой, что, с одной стороны, не так страшно и не несет физических увечий. Но, с другой, запускает внутри меня моторчик с дробным выбиванием «позор–позор–позор» или «стыд–стыд–стыд» что, пожалуй, более напряжно. Возможно, именно этот моторчик распырял мое тело недовольством и выступал россыпью воспаленных прыщей, в особенности на лице. Я где-то читал, что такое может быть, не помню только, где.

Я наконец сделал шаг, и земля закрутилась вокруг оси сильней, подталкивая меня. И я побежал. Внутренне ненавидя себя и разрываясь вихрем эмоций от этой ненависти. Прыткие ветки деревьев стегали меня по лицу. Беззвучно текли слезы по щекам. Да, я расплакался прямо во время бега, и это было не впервые. «Если есть на небе Бог, тогда он прекратит мои мучения. Пошлет в меня молнию или очередным порывом ветра дерево на меня повалит, ну, или, в крайнем случае, в самый неподходящий момент остановит сердце, как у моего деда». Мне иногда нравилось представлять, что мир со мной общается и где-то там на небе кто-то постоянно решает, жить мне дальше или не жить. Постоянно взвешивая все мои поступки, мысли и состояния, и, как мне кажется, уже давно давая мне фору, ведь ничего полезного и значительного для мира я уж точно не делал. Я посмотрел наверх, но небо всё так же темнело где-то над моей макушкой. Не говоря со мной и не давая мне знаков. А я так и бежал, и слезы сливались с моросящим дождем и опадали на землю, как листья с иссохшего дерева на палящем солнце. На земле оставались вязкие следы моих ног. Вот бы замести их: нет следов, значит, нет и самого этого гнусного бега, и бегущего меня тоже нет. Осталась бы просто невзрачная тропинка, которая, впрочем, быстро бы заросла без людей, бессмысленно ее топтавших.

Тропинка шла на подъем и петляла: где-то была совсем развалена, где-то перетекала в большие грязевые лужи, и я продолжал бежать прямо по ним. После того, как я сделал первый шаг, я перестал быть человеком с чувствами, эмоциями, и стал функцией. Приложением. Приложением к навязчивой идее моего отца. Идеи о продолжении этого бессмысленного движения, этого бега в никуда. Отец рассказывал, как в детстве его гонял дед, и, если он сливался или халтурил, дед сажал его в мешок и бил палкой. Деда, в свою очередь, бил прадед. Он тогда помогал разносить военную почту или что-то типа того. Прадед сам когда-то прибежал в эти края не от лучшей жизни и всего боялся. У его семьи отобрали дом, деньги и вообще всё и выкинули в минус тридцать на холод. Он только один и выжил. Его, тогда еще совсем мелкого, мать перемотала своей одеждой и, сунув в карман какие-то золотые побрякушки, отправила бежать куда глаза глядят. Так он махровым шаром (от всех этих платков и накидок) катился по снежным бурьянам и в итоге прикатился сюда, почти за тысячу километров от дома. По пути он останавливался в разных деревнях, ночевал в лесу, и наконец встретил свою будущую жену и мою будущую бабушку, которая добросовестно заменила ему мать, отца и потерянный рай. У прадеда даже татуировка была на руке с ее именем — «Маня» — кривая, недоделанная и мрачная. Отец почему-то часто рассказывал эту историю, при этом как-то посмеиваясь. Но я отчетливо ощущал, что за этим смехом скрывается какое-то беспросветное горе, отсутствие веры в себя и страх, поколениями наслаивающийся на окружающей действительности. И эта действительность в итоге и получилась такой же кривенькой, недоделанной и мрачной, как прадед, дед и отец. Где-то в самых недрах в них всегда жила затаившаяся обида и страх. Но они, позабыв или осознанно закрыв глаза, ставили памятники тем, кто когда-то разрушал их гармонию, и от этого разрушались сами и разрушали всё вокруг. Единственное, что они могли — это передавать свои истории дальше и дальше. Например, мне. В надежде, что такой балбес что-то сделает с ними или хотя бы не сильно их исказит и передаст дальше. И когда-нибудь правда и справедливость восторжествует и, возможно, кто-то из потомков задумается о нашей бесчеловечной и такой противоречивой жизни.

Я бежал и думал обо всём этом, и мысли текли, как им вздумается, почему-то, когда мысль принимала самую беспросветную форму, мне всегда вспоминалась Савина. Моя приставучая одноклассница. Она вчера пришла в школу в такой короткой юбке, и когда она смеялась, сидя на перилах пролета на второй этаж, можно было отчетливо различить ее ярко-синие трусы. Она как будто специально садилась так, чтобы я их увидел. И пока она болтала с подругами на перемене, я, наверное, раз пять сходил мимо нее в столовку, чтобы в очередной раз украдкой взглянуть на них. Она только улыбалась и как-то странно на меня посматривала. А я давился очередной ватрушкой, а я их никогда особо не любил. Жуть, мне было противно от самого себя. Я встряхнул головой, стараясь отогнать от себя позорное ощущение. Мне всегда было очень стыдно, когда какая-то эмоция заставляла меня что-то странное делать. Что-то вопреки моей воле.

* * *

Я пробивался через темно-зеленые деревья, тонувшие в сумерках. Они как будто сгущались и уплотнялись, пока, наконец, не открывали гору мусора, освещенную тусклым фонарем. Куча состояла из разноцветных венков, деревяшек, старых крестов и много чего другого. Так странно было видеть эти яркие цвета среди окружающей темноты. Рядом с этой горой копался приземистый человек в военной кепке и растянутой жилетке, какие бывают у бывших военных. Его один глаз смотрел перед собой, а другой в сторону. Как будто пытаясь уловить происходящее вокруг. Это был Гробовщик. Рассказывали, что он собирает металл от старых оградок, табличек и прочего и перепродает. Еще рассказывали, что он выкапывает свежие трупы и потом их ест. В это всё, конечно, мало верилось, но кто знает. Когда я с ним поравнялся, он неожиданно меня окликнул.

— Эй, малой, подойди.

Я удивленно на него посмотрел и, остановившись, с неохотой подошел.

— Давно тебя тут вижу, хотел познакомиться.

Я оглянулся и увидел, что около него красуется несколько свежевскопанных ям.

— А что вы делаете?

— Я копаю могилы.

— А зачем?

— Кладбище ожило. Оно зовет меня. Как мертвая почва станет садом, если она не потревожена и не возделана? Я закапываю мертвецов и даю пищу земле и верю, что когда-нибудь здесь будет сад. Я возделаю его, а ты мне поможешь…

Я нахмурился и исподлобья посматривал на коренастого мужичка. Он хитро пялился на меня, улыбаясь беззубым ртом.

— Когда я был маленьким, я мечтал делать что-то полезное. Может, у меня было видение, я не знаю. Я лежал в яме и смотрел на солнце, оно говорило со мной. Я не сильно надеялся, но то, о чем я мечтал, произошло со мной. И теперь я верю, что мы можем сгущать время, притягивать его к себе. Эти мечты о будущем для глупцов, они говорят, — «я сделаю что-то завтра». Но это обман, завтрашнего дня не существует, следующего часа не существует. Это лишь возможность. Но мы можем перетянуть время в настоящее, сейчас, прямо в солнечное сплетение.

Он несколько раз ударил себя кулаком по груди.

— Понимаешь? Я всегда рыл могилы, и сейчас у меня много работы… Я верил, что так будет, а все вокруг крутили у виска. Но все они будут тут, под моей лопатой. Понимаешь?

Гробовщик гулко засмеялся.

— Скоро будет для меня много работы, потому что я всегда верил в то, что делаю. Это самое важное. А если ты не веришь, играй в веру. Действуй так, как будто ты веришь. Это и есть сила. Это абсолютная сила. И тогда это произойдет. Я чувствую, что ты веришь, я чувствую, что ты такой же, как и я…

По моей спине пробежал озноб, косой глаз Гробовщика меня гипнотизировал.

— …верь мне, дураку. Сработало в моей жизни, сработает и в твоей.

В черных косых глазах гробовщика сверкал огонек. А длинные редкие волосы колыхались от каждого его слова. Я оглянулся вокруг, но никого не было, и становилось как-то жутковато. Он поймал мое движение и улыбнулся.

— Теперь беги и будь осторожен с желаниями…

Я сначала попятился и побежал. Через несколько шагов я повернулся, Гробовщик стоял все так же, провожая меня взглядом. Я, смутившись, развернулся и решил до поворота больше не поворачиваться.

* * *

Спереди замаячили деревянные кресты, покосившиеся оградки и мрачного вида люди, которые, независимо от дождя, погоды и чего бы то ни было, как улитки, ползали в этом темном пространстве. Сидят на своих лавочках напротив холодных каменных плит и что-то нашептывают мертвецам. Это финиш. Маршрут пробежки — до кладбища и обратно. Я добежал и, хватая ртом воздух, повалился на землю. Я встал сначала на колени, а потом распластался живым крестом на мху, напротив таких же крестов, только деревянных. Воздух из моих легких выходил с хрипом. Я был как дикий зверь, пробивающий себе путь через ветки и водные потоки.

Я лежал, и дождь барабанил по мне, не давая даже на миг выйти из этого обреченного состояния. Во время бега я так сильно промок, что мне было совершенно всё равно, лежу я на мокрой земле или не лежу. Всё одно. Вода, земля и я, насквозь пропитанный и тем, и тем. Слившийся с этим местом. Лежа на земле, я как будто ощущал всех мертвецов, собравшихся где-то подо мной. Я представлял, как они, треща своими косточками и пристукивая челюстями, собираются вокруг меня. Готовые забрать в свой мир смерти и тлена и сделать меня своим королем. Чтобы преклонять передо мной костяные колени и подносить к моим ногам конфеты и пластиковые венки… Неожиданно я услышал шорох и увидел, что неподалеку от меня в лесу кто-то стоит и светит фонариком от телефона куда-то вверх.

— Вань, ты, что ли? Фонарь резко повернулся в мою сторону, и я зажмурился.

Через пару секунд фонарик погас, и я увидел Савину. Ее футболка от накрапывающего дождя намокла и облепила тело. Мысли о смерти сразу растворились. Стало даже как-то стыдно за них.

— Да я так, о корень споткнулся, — я стал судорожно подниматься.

— Ну, конечно. Тут же мох один, какие корни? Она продолжала нависать надо мной и, усмехаясь, смотреть на меня сверху вниз.

— Давай иди отсюда, я просто мимо пробегал и поскользнулся на мху.

— Споткнулся о корень или поскользнулся на мху? — Савина уже в открытую смеялась.

Я поднялся и с вызовом посмотрел на нее.

— Отвали от меня!

— Ты чо такой злой? Бешеная собака укусила? — Савина, улыбаясь, пялилась на меня, а я готов был провалиться под землю. — Брательник вечером хочет Леру-Валеру поздравить. Хочешь тоже пойти?

Я не отвечал. Мне не хотелось вылезать из моего мира смерти и забвения в этот банальный мир подростковой жизни со школой, поздравлениями и прочей несуразицей. Всё это в тот момент ощущалось каким-то противным и поверхностным. Как она посмела такое вообще спрашивать? Савина, так и не дождавшись от меня ответа, еще раз окинула меня ироничным взглядом.

— В общем, ты подумай, — сказала Савина и побежала к своим родителям, которые, видимо, приехали на какую-то семейную могилу. Красная «Нива» стояла на обочине дороги, выделяясь своим ярким цветом среди темноты спутанных веток и крестов. Савина запрыгнула в нее. В «Ниве» заиграла какая-то цыганщина с позвякиванием и прицокиванием, и она, запыхтев, унеслась, оставив меня в своем мрачном и темном мирке.

«Вот я дурак», — подумалось мне. Но ничего сделать я уже не мог. Обратно я решил побежать через берег реки. Мне захотелось искупаться и смыть с себя весь окружающий абсурд.

* * *

Было достаточно темно, и белая дымка легкого тумана зависла в воздухе, и я погружался в него. Добежав, я разделся и нырнул в реку, начал крутить сальто в воде, пытаясь всплывать, но вместо этого уперся в дно реки. Я открыл глаза: через толщу воды пробивался тусклый лунный свет. Я поплыл в его сторону и выплыл на поверхность, часто и глубоко дыша. Я раскинул руки и лег на поверхности реки, смотря на звезды, появившиеся на черном небе. Вот упала первая звезда. Бабушка рассказывала, что это самое подходящее время загадывать желания. Я просто лежал на воде, раскинув руки, и смотрел в небо. Начал накрапывать дождь, который пузырился вокруг меня. «Что мне загадывать?» В голове была полная пустота: я вспомнил Савину и разговор с Гробовщиком. «Я верю в то, что делаю», — прошептал я и закрыл глаза, и мне показалось, что я слышу тихую мелодию. Будто кто-то поет на небе песню, похожую на молитву. Нечетко, комкая слова, но поет. Возможно, это был просто ветер. Прислушиваясь, я смотрел в небо, пока не начал дрожать.

Я оделся и пошел к дому. Мокрый песок дороги, по которой я бежал, хлестал меня по голым лодыжкам, и ощущения реальности становилось настолько плотным, что я сливался с ним и становился голой волей. Которая разносит по этим деревьям и смешным панелькам, покореженным деревьям и болотам мою веру.

* * *

Если отец начинал пить до моей пробежки, это почти всегда означало, что ждать меня с секундомером он точно не будет, и в такие дни я позволял себе подхалтурить. По пути я заглянул в киоск и купил маленькую стеклянную бутылочку колы. В этом киоске почему-то их до сих пор продавали. Это было частью моего бегового ритуала. Я собирал ту мелочевку, которую давала мне мама в школу, и покупал себе колу.

Отца у начала дороги, конечно же, не было. Рядом с лавкой, где он сидел, лежала пустая бутылка. Я сел на лавку и привычным движением открыл свою бутылочку, пробка с щелчком отлетела куда-то под ноги. Я сделал глоток и представил, что я где-то в Калифорнии, с серфом под мышкой, пью колу, ожидая друзей, чтобы пойти ловить очередную волну. Но нет. Это была не Калифорния, а забытый богом военный городок в Тверской области, у которого и названия-то нормального не было. На картах его обозначали 124УДЕ, просто набор цифр и букв, как на могиле неизвестного солдата. Я посмотрел через мутное стекло бутылки на тусклый свет фонаря. От проходящих через стекло лучей всё как-то расплывалось: и здания, и деревья вокруг казались игрушечными. Я вздохнул и поставил свою бутылочку рядом с папиной и неспешно побрел домой. Грязный и мокрый.

ДОМ

Зайдя в квартиру, я сразу ощутил эту холодную тишину. Какое-то застывшее состояние тоски и сырости. Будто в склепе. Пьяный отец уже спал на столе, рядом красовался обглоданный кусок хлеба и недоеденный суп. Я тихо зашел на кухню и осторожно налил себе воды из-под крана. Пуская воду тонкой струйкой по краю стакана. Отец представился мне драконом, лежащим на своем сокровище: каждый шорох, может его разбудить, и тогда он наверняка меня испепелит своим огненным дыханием или размелет в порошок острыми зубами.

Я пошел по длинному темному коридору, заглядывая в комнаты.

— Мама, — негромко сказал я. Никто не отвечал.

Зайдя в самую маленькую комнатку, в конце квартиры я увидел мать, спящую на диване. Мать приподняла голову, непонимающе оглядываясь.

— Вань, ой, что-то я прилегла на минутку и уснула.

— Ничего, мам, спи.

— Ты чего такой грязный?

— Под дождь попал.

— Положи в таз, я постираю потом. А папа где, не знаешь? — спохватилась она.

— На кухне спит.

В ванной я стянул с себя грязные вещи и кинул их в таз. С обидой посмотрел на дрожащую стиральную машинку. Она была включена, и на циферблате было 33 минуты, а это значило, что нельзя было залечь в ванну еще как минимум час. У нас почему-то ванна билась током, когда машинка работала. И после нескольких таких ударов, когда подкашивались коленки и шумело в ушах, я стал опасаться заходить в ванну, пока там орудовал этот рычащий монстр. Я покосился на машинку и быстро умылся, посмотрев на свое осунувшееся прыщавое лицо в зеркало. В одних трусах я высунулся проверить, где мать. Почему-то стыдно было перед ней показывать свое тело, уже так повзрослевшее. Семеня, прошмыгнул в свою комнату.

В комнате я включил компьютер, но место того, чтобы за него сесть, завалился на кровать. Компьютер был старенький и загружался несколько минут. Комната выходила на север, из окна сильно дуло, и было прохладно. В окно то и дело стучали ветки огромной березы, которую, по легенде, посадила моя бабушка. Когда бабушка умерла, мама стала часто поливать мелкий росток, сделала небольшую оградку и посадила вокруг цветы. Когда ветки от ветра бились в окно, мне представлялось, что бабушка стучит мне и грозит пальцем: «В наше-то время мужики в твоем возрасте ротой командовали и баб в сарае зажимали. А ты что?». Компьютер с привычным звуком загрузился, но мне было лениво подниматься и не хотелось за него садиться. Из меня как будто высосали все жизненные соки и я, как мумия, лежал, иссушенный и безжизненный, в своем мрачном могильнике. Я отвернулся и уткнулся в стену с бледно-синими обоями, около которой стояла кровать. Фонарь с улицы, проходя через стекло, оставлял на ней яркий квадрат, иногда он начинал двигаться, и его разрезал свет фар проезжающих мимо автомобилей. В каком-то неправильном мире мы живем, если всё, что нас окружает, — это только квадрат комнаты и темный лес вокруг. Блеклые потрескавшиеся обои слоями накладывались друг на друга. Сколько поколений людей жили в этом убогом месте, раз за разом заходя в комнату и ничего, кроме этой блеклости, не замечая? Интересно, а бабушка или дедушка когда-нибудь задумывались, что жизнь может быть другой? А Мама или Папа?

По стене пробежался ярко-зеленый жук, я поднес к нему руку, и он забрался мне на палец. Я раньше терпеть не мог всех этих жуков, потому что рука не поднималась их убивать, а мне почему-то казалось, что все они то ли ядовитые, то ли опасные. Поэтому пялился на них, как идиот, и ничего не делал — не могу представить, как это: по жуку — тапком, и хруст еще этот. Вообще, я в детстве дал себе зарок никого не убивать, даже комаров. Конечно, навряд ли, если я поднимаю тапок, у жука пронесется вся жизнь перед глазами. Но, с другой стороны, пока он живет, он для чего-то нужен: делает какие-то свои дела, но вот мгновение — и его нет. Еще помню, когда в школе нам говорили карандаши не ронять — а то у них внутри грифель ломается, и я представлял себе, что у них сломанный позвоночник потом и такое электричество по телу пробегало. Или это чувство, когда случайно сломаешь что-нибудь, и всё внутри падает: только что было целое, живое — а теперь всё, целостность атомов нарушена. У меня всегда была проблема с этим живым–неживым, потому что я не понимал логики, почему вот нам говорили, чтобы мы не ломали ветки у деревьев, типа вы им пальцы ломаете, — «вам бы было приятно, если бы вам пальцы ломали?» Ну а пишем же мы в тетрадях, которые тоже из дерева. И тогда получается, что основной вопрос — с целью мы ветки ломаем и лишаем кого-то жизни или просто так?

Жук раскрыл крылья и полетел к окну. Я от нечего делать стал ковырять стену и неожиданно на старом слое обоев обнаружил линию. Я стал отрывать наслоившуюся бумагу, и постепенно мне открылось выцарапанное на стене маленькое изображение птицы. Выцарапано оно была очень неумело, надрывно, всё состояло из из острых и глубоких царапин. От птицы тянулась линия, и я стал отдирать кусок обоев дальше. Линия пересекалась другой линией, они расходились и сходились. Я достал телефон и включил фонарик, с удивлением прошелся пальцем по получившейся линии и изображению птицы. Холод стены обжег кожу.

На кухне глухо загудела ругань: видимо, дракон пробудился и теперь превращает всё вокруг в пепел. Я откинулся на спину. Ругань как чугунным утюгом гладила меня по макушке против роста волос. Я отложил телефон и закрыл подушкой голову. Все мысли как-то растворились: я лежал в абсолютной серой пустоте, проваливаясь всё глубже и глубже, пока не задремал.

Мне снились птицы. Они взлетали и кувыркались на ветру. Перелетали с места на место. Если где-то им не нравилось, они улетали куда-то еще. А я оставался здесь, в своем холодном могильнике. Птица села на березу у моего дома, и бабушка, постучав мне в окно, снова погрозила пальцем. И в этот момент я проснулся.

СТАРШАКИ

С улицы раздался какой-то щелчок, повторился. Я открыл глаза и тупо уставился в окно. Это был не звук от ветки. За окном была какая-то возня. Неохотно поднялся и подошел к окну. Моя квартира располагалась на первом этаже и под окном я увидел Савину и нескольких ребят из школы. Савина махала мне рукой.

— Вы чо тут?.. — я, удивленно пялясь, начал открывать окно, пытаясь сильно не шуметь.

— Давай вылезай. Погнали с нами… — негромко проговорила Савина.

Я тупо уставился на нее, пытаясь собраться с мыслями, и молчал.

«Я же говорил, что он сольется», — сказал коренастый парень в синей толстовке. Он развернулся и пошел в сторону. Это был Крот, старший брат Савиной. Он был на два года старше нас. У него были слегка раскосые глаза, и возникало ощущение, что он постоянно щурится, как слепой. Так его за спиной и называли Кротом. Рядом с ним была его одноклассница Соня Соломонова. Ее все называли Еврейкой. Это было с легкой подачи нашего историка Сансаныча, когда у Сони спросили, что она знает про древний Израиль, она под смех класса сказала, что знает, что еврейским мальчикам делают обрезание. Учитель с иронией заметил, что с такой фамилией и ее познаниями странно, что ее род дожил до наших дней и ее отцу там что-то случайно не отрезали. А затем рассказал про царя Соломона, главного еврейского царя, или что-то типа того. После этого Соню начали называть Еврейкой. Рядом с ней стояли Столб и Сова. Их прозвища были проще: у одного была фамилия Столбов, а у второго имя Савелий. Дурацкое, конечно, имя.

Я некоторое время собирался с мыслями, готовый просто развернуться и плотнее закрыть штору, но Савина смотрела на меня таким умоляющим взглядом, что мне стало неловко. Я тяжело вздохнул и, сам не понимая, почему, тихо пробормотал, что сейчас выйду.

* * *

Я на носочках вышел в коридор. Из-за двери родительской комнаты слышался бубнеж телевизора. Не включая свет, я взял с батареи всё еще мокрые ботинки и натянул их. Внутри было влажно и тепло, и от этого очень противно. Хлюпая, я тихонько вернулся в комнату. Затем плотно закрыл дверь, сел на подоконник, свесился и, повисев пару секунд на руках, спрыгнул вниз. На улице же была полная духота. Видимо, началось бабье лето.

— Темный, тебя мы берем на наш праздник жизни чисто в виде исключения. Скажи ей спасибо! — процедил Крот, ковыряясь в своих ногтях и указывая на сестру.

— Да и чисто по приколу, забавно что местный фрик с нами на тусовке. — добавил Столб.

Я бы назвал его «думкопф» — скалясь и разбрызгивая слюну, промычал Сова. У него кто-то из родственников жил в Германии, и он любил шикануть каким-нибудь непонятным для остальных и труднопроизносимым словом. Крот его толкнул.

— Хорош умничать. Сегодня он Темный, — Крот пристально посмотрел на меня.

Я кивнул. Мне понравилось, что Крот меня называл «Темный», а не кучей других более обидных моих прозвищ. Меня так иногда называли из-за моего немного темноватого цвета кожи. Моя мать была из крымских греков, и мне, видать, передалось это свойство. А возможно, и оттого, что я всегда ходил в одежде темных тонов. У меня никогда не было яркой одежды. Только темная и неприметная, как одежда охранника у моего отца. Понятия не имею, как хаос человеческих особенностей выкристаллизовывается в одно емкое слово.

— К тому же ты умеешь водить машину… — наконец улыбаясь раскрыл все карты Крот.

Я всё понял и посмотрел на Савину, она, не выдержав мой взгляд, отвернулась. Им был нужен не я, а моя способность водить. В очередной раз я убедился, что человек в этой дыре никому не нужен. Нужна функция, не более. Тут все знали, что я, несмотря на свой возраст, уже лет пять как вожу. Впервые я поехал на машине лет в девять. Ну это, конечно, сложно назвать привычными покатушками. Тогда мы с отцом поехали на реку, и пока я целый час не вылезал из воды, отец так набрался, что уснул прямо на заднем сидении машины. Что делать, я не знал: до дома было километров пятнадцать, а по телеку скоро должны были начаться мультики. Тогда я решил, что доеду, к тому же, отец несколько раз пробовал меня учить. Правда без особого успеха, да и ездил я, сидя на его коленках. Но я почему-то был уверен, что с легкостью справлюсь. Я нашел в багажнике большие резиновые сапоги и, набив их травой, надел так, чтобы доставать до педалей газа и тормоза. После этого я завел машину и вот так вот, чередуя ноги, передвигаясь рывками и виляя, кое-как проехал проселочную дорогу, выехал на нашу бетонку и дальше, уже по прямой, довез отца, себя и машину в целости и сохранности. Отец иногда пытался открыть глаза и мутно смотрел на меня, тихо-тихо бормотал: «Поднимите мне, эт самое, веки». После этого подобная история повторялась десятки раз, и многие в городе уже не удивлялись, увидев за рулем совсем мелкого пацана. Я еще раз посмотрел на старшаков и Савину.

— Я могу отказаться?

Старшаки смотрели на меня с усмешкой.

— Нет, не можешь, — грубо сказал Крот и, развернувшись, пошел вперед. Остальные посеменили за ним. Я поплелся следом.

Мы шли мимо обшарпанных многоэтажек. Кое-где горели тусклые фонари, где-то валялись какие-то доски и тянулись длинные металлические трубы водопровода, облепленные рваными кусками стекловаты. Старшаки всю дорогу о чем-то трындели и ржали, совершенно не замечая меня с Савиной. Она шла рядом и постоянно несла какой-то бред.

— Мамка сказала брательнику не спускать с меня глаз. В прошлый раз, когда она уезжала, он несколько дней не появлялся дома, и я устроила погром. Затопила соседей там и прочее, ну, они сами виноваты…

Я посмотрел на нее и промычал свое типичное «угу».

— Брательник просто мутит с Лерой-Валерой и решил на дедовской тачке подогнать. Типа сюрприз, понял? А водит он, как гусь, и тут я про тебя подумала…

— Я понял… — перебил я.

Савина, порывшись в карманах, достала розовый твердый пенал и с щелчком его открыла. В пенале лежало несколько сигарет. Она протянула мне.

— Я у деда стащила… собирала несколько дней его окурки и подкинула в его пепельницу. Он подумал, что скурил все сижки.

Я отрицательно покачал головой.

— Мне типа нельзя. Астма.

— Сорян. Я на автомате, — пожала плечами и зажгла свою. Не затягиваясь, выпустила дым. С сигаретой в руках она сразу стала смелее.

— Как дела ваще? А то сидишь в углу, молчишь, как лох…

Говорить мне что-то совсем не хотелось: я успел пожалеть, что ввязался во всё это.

— Извини. Все почему-то этот вопрос задают. Меня он тоже бесит. Всем плевать на ответ. Просто спрашивают, чтобы, типа, показать свой интерес. Но мне правда интересно…

— Ага, типа того. Всем плевать.

Савина, почувствовав с моей стороны подобие поддержки, оживилась:

— Ну, да… Типа: «Да, мам, дела мои интересны? У меня одноклассник кошек в лесу вешает, а биолог типа окно забывает занавесить, и ходит голым, и бухает на уроках коньяк…»

Я невольно усмехнулся. Надя замолчала и медленно проговорила.

— Итак — как оно вообще?

Я сдался.

— Да так как-то. Бесит всё… А у тебя?

Надя пожала плечами.

— И у меня как-то так и тоже всё бесит.

— Отстой.

— Зато с брательником хоть всю ночь могу гулять. Родители считают, что он будущий гений или что-то типа того. Хотя он тот еще тормоз.

— А чего ты там в лесу светила?

Савина резко замолчала и посмотрела на меня.

— Да так, просто.

— Ясно.

Савина медленно заговорила, тщательно подбирая слова.

— Я когда совсем мелкой была, меня мамка часто с бабкой оставляла. Она уже совсем старой была. Но с ней всегда было о чем поговорить. А еще она разрешала кино смотреть, хотя было уже поздно. Мамка бы меня сразу спать погнала, без разговоров. Последний раз мы смотрели фильм про инопланетян. И ночью она умерла. Я была уверена, что ее забрали на планету там какую-то. Ну, где ее истории с войной, грядки с цветами и самогон. В то лето я каждую ночь светила в небо фонариком. Привет ей с земли передавала типа… Думала, что они увидят, прилетят и заберут меня к себе. В высокоразвитую цивилизацию. Правда, тупизм?

Я с удивлением посмотрел на Надю. Если бы она знала, что там у меня в голове происходит…

Какое-то время мы шли молча мимо длинного ряда панельных пятиэтажек, потом завернули за старую пристройку.

— Вот и наша кра-крас-с-сотка — громко сказал Крот. Он иногда заикался. Около 7-го дома, на возвышенности стояла красная «Нива».

Мы подошли к ней, и все перевели взгляд на меня. Мне стало как-то не по себе от такого внимания, и я молча вжал голову в плечи. В крыше машины был выпилен кривой люк, затянутый клеенкой.

— Ноу-хау, деда, — сказала Савина.

— Смотри чо.

Савина первой юркнула вовнутрь. Через мгновение внутри салона начало сверкать разными цветами.

— Понтово, — Крот, улыбаясь, достал ключи и кинул мне.

— За нее головой отвечаешь, ка-ароч.

Я кивнул, залез в машину и повернул ключ. Ничего не произошло.

— Дед его вот так от-т-тягивает, — сказал Крот и, нависнув надо мной, оттянул ключ зажигания к себе. От него пахло каким-то мужицким потом, как от коня. Меня чуть не стошнило.

Я, морща нос, повторил за Кротом, оттянул ключ и медленно его повернул, машина, немного покашляв, запыхтела. Все залезли внутрь, и «Нива» с пробуксовки сорвалась с места.

— Темный, давай полегче.

Я доставал до педалей носочками, поэтому было не особо удобно вести машину.

Мы подъехали к светящейся неоном вывески «АПТЕКА 24». По крыше машины барабанил дождь.

— Эй, скройся, тебя с дороги видно, — прошипел Столб.

Я переключился на задний ход и, нажав на газ, резко отъехал, чуть не протаранив столб с пешеходным знаком.

— Кретин, чо творишь?

В машину проникали капли дождя через натянутую на крыше клеенку.

— Погодка, конечно, просто супер… — протянула Еврейка.

— Да и пофиг, — проговорил всё еще недовольный моей ездой Крот.

На дороге появилась девчонка в белом платье. Она, не обращая внимания на моросящий дождь, встала посреди дороги и стала оглядываться, затем достала телефон. В машине раздается гудящий звук вибро-вызова. Еврейка достала телефон. Все ненадолго замерли.

— Погнали! — крикнул Крот.

Я нажал на газ и выехал на дорогу. Савина включила гирлянду внутри, и все закричали.

— С днем рождения!

Лера-Валера, улыбаясь, подбежала к машине.

Ее так называли, потому что в детстве ее всегда коротко стригли, и во дворе сначала думали, что она пацан, и называли Валерой. Она не сопротивлялась, думая, что быть дворовым пацаном — это круто. И пока ее подруги играли в куклы, она гоняла с дворовыми по гаражам. Но всё поменялось, когда летом все пошли купаться и, радостно стянув трусы, бросились в воду. Лера-Валера очень стеснялась и купалась в плавках. Но пацанский совет не принял такого бунта и заставил их снять, и тогда все были шокированы. Ее изгнали из дворовой тусовки, но через какое-то время все по очереди стали к ней подкатывать. И Валера с радостью приняла новый статус пацанского поклонения и стала Лерой. Но за спиной другие девчонки начали называть ее Лерой-Валерой. И так за ней это постепенно закрепилось.

Я хмуро сидел и поначалу со стороны наблюдал за общим весельем, стараясь не вмешиваться. Савина тоже сидела, недовольно за всеми наблюдая. Но постепенно праздничный мандраж передался и мне. Я, конечно, всеми силами его отгонял, стараясь навести на себя привычный мрачный видок. Но как-то плохо получалось.

Несмотря на мокрое платье и прилипшие к лицу волосы, Лера-Валера улыбалась и обнимаясь с друзьями.

— Ничо себе, вы дали. Ночь же. Завтра в школу…

— Нахуй школу!

Столб и Сова заржали. Лера-Валера завалилась в машину, с удивлением покосились на меня. Я вжался в сидение.

— А этот тут чо?

— Не обращай на него внимание. Просто водила. Трогай давай! — крикнул мне Крот, и я, злясь на себя и на весь мир, нажал на газ. Столб достал из рюкзака бутылку вина. Передал ее Лере-Валере.

Магнитола в машине не работала, и Еврейка достала колонку и, поковырявшись в телефоне, включила музыку. По машине растеклись гнусавые биты. Машину изнутри освещала гирлянда, переливаясь разными цветами по лицам сидящих в ней. Громко играла музыка.

Лера-Валера с бутылкой вина высунулась из самопального люка: ей, видимо, было плевать на дождь. Она включила на телефоне камеру и начала снимать.

— Пиздец всему живому! — прокричала Лера-Валера.

Рядом с ней высунулась Еврейка. Девчонки кричали и смеялись. А я, сидя за рулем, злился. Мне не нравилось происходящее, к тому же, они постоянно проливали вино, и оно попадало на меня.

— Я люблю своих друзей и ненавижу мир! — громко закричала Лера-Валера.

Местные, ждущие маршрутку на ночную смену и прячущиеся от дождя в автобусной остановке, хмуро провожали взглядом веселую компанию.

Так мы и мчали к водохранилищу. На темной дороге без единого фонаря машина со сверкающей гирляндой внутри казалась чем-то из другой реальности. «Слабоумие и отвага» было словесным описанием нашего состояния. Я представил, что если нужно избавиться от максимума бесполезных людей, то сейчас мы должны либо врезаться в какую-нибудь бетонную плиту, либо выезжающая из-за угла фура не справится с управлением и придавит нас многотонным прицепом. Но ничего подобного не происходило. Дорога была пустой.

«Что ты смотришь? Глаза закрой, представь, что я твоя смерть, и вступи в этот строй», — орала колонка.

Тормоз и руль в машине работали плохо, что доставляло всем еще больше удовольствия. Я пытался совладать с педалями, но получалось плохо, и «Нива» виляла на дороге. Каждый такой виток сопровождался криками и смехом. Под колеса что-то попало, и машина подпрыгнула. Все весело вскрикнули. А мне стало как-то не по себе: показалось что что-то живое прошмыгнуло по дороге за несколько секунд до толчка. В итоге дорога кончилась, я вырулил на обочину и понесся прямо к берегу. Дождь уже закончился, но все были мокрые. То ли от алкоголя, то ли действительно от дождя.

— Водила, стопься! — крикнул Крот. Я остановился у пляжа, на котором виднелось темное пятно старой баржи, и старшаки повыпрыгивали наружу.

Сова отошел к завалившейся на бок барже. Присел на корточки и начал устанавливать ящик с салютом. Еврейка достала из рюкзака серебристые колпачки, стала их раздавать. Все смеялись, натягивая их на голову. Я смотрел на серебристый колпачок в своей руке. Я не хотел участвовать в этой клоунаде. Я перевел взгляд на Столба, тот провел рукой поперек шеи, явно намекая, что мне конец, если я не надену. Я надел. Сова запустил салют. Столб достал еще несколько бутылок дешманского шампанского и несколько пакетов вина.

Лере-Валере передали бутылку с отколотым горлышком, потом застучали по коленям. Она стала взахлеб вливать в себя вино. Окружающие считали: «Раз, два, три, четыре, пять», когда дошли до «16», Лера-Валера откинула пакет и засмеялась. Затем резким движением скинула платье и, оставшись в одной длинной футболке, побежала к пирсу и прыгнула в воду.

— Эй, мелочь, чо пялишься, — сказал, скаля гнилые зубы, Столб.

За Лерой-Валерой побежали Еврейка и Крот. Сова протянул мне пакет с вином.

— Давай, только немного.

Я посмотрел на пакет и сделал несколько крупных глотков. Сова неспешно снял шорты и кофту и аккуратно сложил их на капоте. А мы с Савиной сидели в стороне, продолжая наблюдать за праздником жизни.

— Какие они все противные, — поморщилась Савина.

Я лег на спину и уставился на звезды. Опьянение было довольно приятным. Савина растянулась неподалеку.

Всем вокруг было весело, старшаки брызгались, ныряли, сажали друг друга на плечи и выталкивали вверх. Я лежа посматривал, как Крот с Лерой-Валерой отошли в сторону и скрылись за баржой. Савина тоже смотрела на них. Я достал телефон. На экране высветилось три ночи.

— Фигасе раритет, — Савина выхватила мой телефон и стала крутить в руке. — Вот это развалюха.

Я пожал плечами: это был старый мамин самсунг. Денег на новый у моей семьи, естественно, не было, да и мне было как-то всё равно. Я старался не участвовать в этой общественной гонке за крутизной с телефонами, кроссовками и прочей мутью. Савина включила внешнюю камеру и, вытянув руку, сфотографировала нас. Камера долго фокусировалась, но, прицокнув, наконец запечатлела пиксельное, но светящееся лицо Савиной. Она посмотрела мне в глаза.

— Знаешь, я раньше, когда фильмы ужасов смотрела, никогда не понимала главных героев. Вот сидишь ты в пустом доме, за окном гроза, электричество отключили, и тут на чердаке какие-то шорохи или там детский плач. И ты вместо того, чтобы как можно скорее оттуда свалить, зачем-то идешь посмотреть. Ну это же бред. Ни один нормальный человек так поступать не станет.

— Ну и…

— Ну, а с другой стороны, ты просто не можешь не пойти. Потому что впервые в жизни с тобой что-то происходит. Ну вот как сейчас… Сейчас что-то происходит.

— Сейчас что-то происходит, — тихо повторил я.

Савина пристально на меня посмотрела. Мне стало неудобно, и я покраснел.

— Ты когда-нибудь прежде видел голых? Ну, типа не твоего пола, а противоположного?

— Как-то случайно зашел в ванну, когда там мать мылась. Мне потом стыдно очень было несколько дней.

— Пипец ты пошляк. А я как-то зимой болела сильно. И родители решили, что мне нужно пить парное молоко каждый день. Тогда мы впервые поехали в деревню. Родители с хозяевами что-то обсуждают. Я рядом болтаюсь. И вдруг я замечаю маленький покосившейся домик с яркой дверью, а оттуда звуки какие-то. Ну я, конечно, подошла и резко распахнула эту дверь. А там мужики стоят с голые в бане. И сын их, как я такой же, тоже голый. На меня смотрят и ржут. И даже не прикрываются. Я потом стороной их сына обходила, а этот дебил всё следом таскался, придурок.

— И чего?

— И ничего. А ты не хочешь посмотреть?

Я с удивлением поднял голову на Савину. Она скинула лямки с плеч, неожиданно спустила свою футболку, и я увидел ее грудь. В свети луны очень бледную, как у покойницы. Я замер. Волнение подступило к горлу, а глазах стало как-то темнеть, неожиданно я стал задыхаться. Я откинулся на землю, хватая ртом воздух. Савина хмуро посмотрела на меня и подняла футболку.

— Жесть у тебя реакция. Ты чо, умираешь?

— Типо того, — хрипло выдавил я.

— Нас потом не посадят за это?

— Надеюсь, что посадят… — кряхтя снова выдавил я. Но через мгновение я поборол в себе приступ и задышал нормально. Савина решила, что я так прикалываюсь, и засмеялась. Я украдкой посмотрел на нее, она была очень красивая, я почувствовал возбуждение. От этого я еще сильнее смутился. Я как будто увидел себя со стороны, и чувства, которые сковали мое тело, будто бы были вовсе не моими. Я поднялся и просто пошел в сторону. Через несколько шагов повернулся и крикнул:

— Отвали от меня. Я не хочу тебя знать! И знаешь, что?

Я не знал, что мне добавить: от ее усмешки становилось только стыднее и противней.

— Просто исчезни из моей жизни.

Я быстрым шагом пошел в сторону. Савина так и осталась сидеть, провожая меня взглядом.

— Эй, куда он? — заорал Столб, который увидел, что я ухожу. — Нафиг вообще позвали его. Он же конченный… Как мы свалим отсюда?

— Сам ты конченный, — с обидой проговорила Савина, включила фонарик на телефоне и подняла его над головой.

* * *

Я шел пешком через поле, светил фонариком на телефоне и злился на себя. Краем глаза ухватил легкое движение в траве. Я подошел, раздвинув заросли и увидел лежащую в канаве собаку. Она тяжело дышала и смотрела на меня. Весь ее бок был в крови. При каждом вдохе слышался свист, как ветер в электричке с открытыми окнами. Я нагнулся, рассматривая рану, а собака задергала лапками, как будто пытаясь убежать. Я осторожно погладил ее. Почувствовав тепло моей руки, собака подняла сухой нос, понюхала, потом тихо заскулила. Я лег рядом с ней и стал согревать ее своим телом. Через какое-то время собака зарычала и, задергавшись, умерла. Я лежал, обнимая мертвую собаку, и думал о Савиной. Кажется, я влюбился. В этот момент небо стало как-то странно менять цвет, и мне показалось, что из него вылетел огромный белый шар: он пролетел надо мной, и на какое-то время стало очень светло и безумно жарко. Я обливался по́том и не мог шевелиться. Шар же продолжал медленно двигался в сторону реки, окрашивая окружающее пространство в белый. Я закрыл глаза, всё глубже проваливаясь в вату накатывающей неопределенности.

Когда я открыл глаза, было очень холодно. Дрожа, я поднялся на ноги и посмотрел на часы: было около 4-х утра. Походу, я заснул прямо на земле. Трясясь, я быстрым шагом шел по дороге вдоль уходящего вниз оврага, через панельки и домики из потемневших досок, светящихся вывесок супермаркетов и чуть видневшейся заправки. Всё окружающее окрашивалось в красный цвет занимавшегося рассвета.

Я дошел до дома. Поставив у стены короткую доску, с разбега зацепился за подоконник и, толкнув створку окна, залез в свою комнату. Прямо у кровати скинул ботинки и, не раздеваясь, юркнул под одеяло. Трясло. Остаток ночи мне снились голые люди, улыбка Савиной, ее белая грудь и я, прыгающий в воду, крутящий там сальто и выныривающий на кладбище. Скелеты тянули мне корону, собака тыкалась в меня носом, а я с удовольствием принимал новую роль и, садясь на пса, пускался в полет над нашим городком по огромному звездному небу.

[1] Первый фрагмент см.: Терпилы — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Второй: Терпилы — Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

28.01.2024

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Евгений Барановский

* * *

ПРИНЦИП

§103 — Ложь [lie]. Ложь — искажение, создающее иллюзию [illusion] внутри частной реальности, и создающее иллюзию границ [limit] воспринимаемого субъекта [subject]. Ложь порождает ложь. Ложь порождает путаницу [tangle] в происходящем [reality] для воспринимающего. Действия [action] воспринимающего ложь, искажают причинно-следственную связь [causal relationship]. Действующий и воспринимающий равно актант [actant]. Актант, порождающий ложь, теряет идентичность [identity]. Жизнь — процесс избавления от лжи/искаженного восприятия, растянутый во времени.

Смысл [meaning]. Усилие [effort] во времени, направленное на выявление [indentification] и фиксацию [fixation] смысла [truth], — это путь. Искаженные ложью путь [way] и действия [action] уничтожает актанта. Включенность [involvement] и присутствие [presence] осмыслено. Плохое [misery] — вектор. Опциональное обоснование [acquittal] и фиксация негативной/позитивной оценки [grade] определяет границы суждений [ambit], в категориях истинное [true]/ложное [lie]. Жизнь — процесс определения смысла/бессмысленности, растянутый во времени.

Страх [fear]. Выявление степеней страха [dread], определение его центра, аксиометрия категорий [predicament] и уровень степеней защиты[guard]. Страх — это вектор преодоления инерции [inertia]. Страх равен иллюзии. Жизнь — процесс избавления от страха/иллюзии, растянутый во времени.

I

НАЧАЛО ПУТИ

Каждый день Полунин проходил мимо бесконечных рядов стеллажей и полок с тоннами папок и досье. Резкий режущий свет был ему привычен и уже давно заменял солнце, окрашивая его кожу в бледную синеву загара. На своем пути Полунин иногда встречал подобных ему сухоньких худощавых людей, изредка ронявших свое краткое «здравствуйте», «до свидания», «извините». Кто-то из этих живых мумий торопился, кто-то вдумчиво оглядывал каждую полку, выискивая нужную папку или фиксируя в электронном планшете номера, имена или еще какие-то данные. Время от времени кто-то улыбался и, схватив нужную папку, опрометью мчался туда, где над горизонтом возвышается огромный щит с надписью «комната уединенного изучения». Работа Полунина заключалась в том, чтобы выискивать и фиксировать информацию о небольших поселениях, которые раньше назывались — «ЗАТО». Закрытые Административно-Территориальные Образования. Они были раскиданы по всей когда-то существовавшей стране. Сложность заключалась в том, что информация о них не была общедоступной, ведь в этих местах часто находились военные базы, склады, тренировочные полигоны и прочие элементы существовавшего ранее военного государства. Иван Полунин ощущал себя тем человеком, который постепенно вырисовывает на общей карте несуществующее: границы поселения, численность проживающих, социальные объекты, здания, дороги, транспорт. Все это Полунин делал в надежде, что необходимые параметры сойдутся, и он сможет поставить высшую категорию, и тогда богом забытому городку будет дан второй шанс. Полунину приятно было думать, что своим росчерком он даст начало новой жизни, и на заброшенных улицах снова появится людская кутерьма.

Эта скучная и однотипная работа постепенно стала для Полунина замещением его собственной вялотекущей жизни, в которой не было ни понятной ему цели, ни логики. Полунин в принципе и не жил вовсе, он скорее был функцией, программой, придатком к своей работе. У него не было ни семьи, ни жены, ни детей. Однотипный день сменялся такой же однотипной ночью, и так продолжалось уже долгие-долгие годы.

* * *

Иван Полунин сидел в темном зале, в углу длинного ряда пластиковых стульев. Спереди маячил субтильный человек, на вид лет шестнадцати, но по плавными угловатым движениям было очевидно, что это игра подслеповатых глаз Полунина, и говорящий был намного старше. На нем был широкий комбинезон, через который пробивались острые локти и плечи говорящего. Волосы на голове были светлые и коротко стриженные, а черты лица миниатюрные и как бы нарисованные лишь штрихами. В целом он был каким-то нелепым и отталкивающим. Когда Полунин на него смотрел, внутри что-то нарастало. Какой-то внутренний безосновательный гнев.

Человек ходил взад-вперед на небольшой площадке перед рядами и монотонно и гнусаво зачитывал новые правки.

— Главный инструмент, который вы можете использовать для анализа того, «что происходит в системе», — это журнал регистрации. В числе прочего он регистрирует факты изменения данных. То есть можно узнать, кто и когда изменил данные вашего объекта. Но его возможности в обсуждаемой области на этом и заканчиваются, потому что по журналу регистрации нельзя понять, какой именно реквизит был изменен, какое было его предыдущее состояние, отсюда вытекает невозможность, в силу данных обстоятельств, наделить его новым значением…

Полунин недовольно ёрзал на месте. Видимо из-за своей внутренней неудовлетворенности противясь услышанному, он никак не мог воспринимать эту вязкую речь целостно и постоянно уходил в свои мысли. В очередной раз поймав себя на том, что никак не воспринимает этот набор звуков и бессвязных слов, Полунин припомнил старое упражнение на концентрацию, которому выучил еще на стажировке.

— Раз, два, три… — Он сфокусировал внимание на вдохе и закрыл глаза.

— И уж тем более нельзя с помощью журнала регистрации восстановить предыдущее состояние реквизита или всего объекта и понять, насколько он соответствует необходимой категории…

Четыре, пять, шесть, семь… Мысли Полунина вяло пробивались через его давно установленные границы, стремясь зацепиться за любые всполохи эмоций. Разгоняя их. Вот стоишь ты передо мной и думаешь, что научишь меня жизни. Да я сам кого угодно научу жизни. Я работал здесь, когда у тебя еще настоящего-то не было, а я уже создавал прошлое, дорисовывая мир. И ты жил в этом мире, сопляк. Полунин снова сделал вздох и закрыл глаза.

Сотни лет назад великие буддийские медитаторы изучали связи между нашим умом, телом и внешней реальностью. Они помогли понять, что люди могут регулировать чрезвычайно тонкие психологические и физиологические процессы. Мы можем контролировать нашу систему кровообращения и нашу нервную систему, наше настроение и наши мысли. Мы можем воспринимать то, что происходит в наших умах и телах, и то, что происходит во вселенной вокруг нас. И не тебе, молокосос, учить меня. Это сложный механизм, которым я обладаю, а ты иди куда подальше, со своими глупыми советами.

— Восемь, девять, десять…

Давно было обнаружено, что ключом к трансформации ума и тела является дыхание. Дыхание — это связующее звено между разумом и телом. Дыхание — один из очень немногих физиологических процессов, который функционирует как добровольно, так и непроизвольно. Другими словами, мы можем сознательно контролировать дыхание, если захотим, а если не захотим, то дыхание продолжится автоматически. Если осознано сбить ритм дыхания и приложив усилие выстроить новый непривычный ритм, то через какое-то время привычное восприятие начнет изменяться. И вот ещё один вдох и я уже где-то далеко. И чем глубже я вдыхаю, тем я дальше от этого места и этих слов…

— Одиннадцать, один, два , три…

Это уже было третье собрание за месяц, и Полунин ощущал дикое напряжение. Было очевидно, что грядут перемены, но он никаким образом не хотел признаться себе, что в случае сокращения такого закостенелого консерватора, как он, срежут в первую же волну. «Как же достали эти выскочки», — пробубнил под нос Полунин, сбив дыхание и настрой. Перед глазами прошла разноцветная волна. Полунин облокотился о стену и снова сконцентрировался на вдохе-выдохе.

1 2 3 4 5

1 2 3 4 5 6

1 2 3 4 5 6 7

1 2 3 4 5 6 7 8

1 2 3 4 5 6 7 8 9

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

* * *

Когда свет зажегся, выяснилось, что Полунин мирно посапывает в своем углу. Стажеры, посмеиваясь, стали подносить к его лицу свои планшеты и фотографировать. Но это развлечение быстро их утомило, и они разошлись, ничего не сказав ни куратору, ни охраннику. Они тихонько прикрыли дверь и через какое-то время выключился и свет, погрузив всё пространство в темноту.

Когда Полунин проснулся, в зале было темно и пусто. Он в удивлении оглянулся и, врезаясь и опрокидывая стулья, начал пробиваться к выходу. Дверь была закрыта. Полунин развернулся и пошел в противоположную сторону — к электронному щитку и попробовал включить свет. В пустом пространстве щелчки выключателя эхом отражались от стен, но свет так и не загорался, видимо был выключен центральный распределитель.

В темной комнате Полунин подошел к большому зеркалу, висевшему на стенке. Оно было холодным и черным, отражавшим лишь разные градиенты окружающей темноты. Полунин стал вглядываться в свое отражение, но практически не различал его. Он слегка прикоснулся к стеклу, и рука будто бы прошло сквозь него докоснувшись до самого времени. Как только это случилось, страх и недовольство исчезли. Полунин неожиданно осознал, что вселенная пытается ему что-то сказать — на долю секунды ему показалось что стоит он в огромном зале и стены вокруг дрожат, а стекла осыпаются осколками под его ноги. И из окружающих звуков собираются еле различимые слова: «Multas curas sequuntur somnia». Где-то он уже слышал эту фразу… Но вот где? Полунин осторожно опустился на колени перед зеркалом и снова стал вглядываться в свое лицо. Но перед ним была непроницаемая темнота, все то, что он так избегал. ведущая куда-то внутрь, в его бездну и неопределенность, будто вокруг восторжествовало смерть всего существующего, и только он в секунду вспыхнувшего разума ловит этот момент. Полунина охватило странное состояние единства с местом и временем, в котором он был. Он осознал, что это пространство и темнота в зеркале — это очередная точка в его пути. Метафора жизни. Он снова мечется в темном и пустом зале, где даже его собственное отражение — неопределенное темное пятно. Непроявленное. Смазанное. Полунин тяжело вздохнул, встряхнул головой и оглянулся — комната снова казалась обычной, и зеркало всё так же отражала темноту и непроницаемость. Он достал планшет, высветив наконец в темноте свое лицо. Затем кое-как поднялся и рухнул на первое попавшееся сидение. Полунин стал прокручивать плейлист, в поисках нужного видео. Он давно коллекционировал артефакты прошлого и фиксировал все находки в своей видео-картотеке. Полунин нашел сохраненную запись и включил воспроизведение. В ушах забубнил монотонный женский голос:

Раньше по улицам ходили скрипящие чудища-трамваи и рогатые троллейбусы. Двигало ими не электричество, а магия. Она заключалась в счастливых билетиках, которые можно было вытянуть из рук контролера. Обычный, криво оторванный билетик пророчил юному уму будущее увлечение алхимией, потаенной литературой, нумерологией. Робкие попытки сложить цифры сулили победу над современным миром: обладание счастливым билетиком меняло все: это был знак, что ты прибыл в этот мир не зря, что ты избран и впереди ждут подвиги. Но система не может допустить исполнения чьей-либо мечты. Все чаще вместо красно-черного билетика пассажиру отстегивается рекламная агитка, призывающая купить электрическую плиту или съездить к морю. И больше нет в руках волшебного билетика, чьи цвета отдают архаизмом. Нет больше загадочной нумерологии — вместо нее предлагается вставить пластиковые окна или вызвать такси. И даже проездные числа, чью символику раньше можно было долго разгадывать, ныне либо исчезли, либо забились в уголок, задавленные чьим-то офисом. А всё для чего? А всё для того, чтобы у человека не было счастья.

Утром Полунина нашел охранник. Удивительно, что, когда он отсканировал его штрихкод пропуска, раздался сигнал отказа. Пришлось всё равно идти к проходной, отмечаться. Но привычная нормированная схема сбилась, и теперь Полунина не могли найти в базе. По регламенту программа автоматически счищала ошибку и, увидев отхождение от нормы, счистила данные Полунина. Пришлось пробираться к внутренним систематизаторам, чтобы доказать, что он всё еще в списках.

Систематизатор пробил штрихкод и начал заново вводить данные.

Адрес, возраст, взгляды, должность и, наконец, имя.

Программа снова подвисла, и вышедший из себя Систематизатор никак не мог прописать имя Полунина и оставил одну фамилию. Полунину пришлось от руки писать объяснительную и потом монотонно надиктовывать ее флегматичному старичку лет семидесяти.

Вечером Полунина вызвал к себе глава отдела. Это была первая и единственная встреча с ним за более чем 20 последних лет.

Когда Полунин зашел, он сразу ощутил размер зала. Пространство давило не просто какой-то формой. Весь опыт Полунина, все прошедшие годы словно сконцентрировались в одной точке и навалились на него. Никогда прежде он не общался с высшим звеном центрального архива. Несмотря на неудачу прошлой ночи, Полунин считал, что определенно существует нечто, что привело его сюда. Что-то происходит, и он элемент этого.

Глава отдела катал в руке несколько металлических шариков. Ему приятно было ощущать холодный металл в своей сухой руке и представлять, что каждый шарик — это правила, нормы и законы. Он переставлял их так и сяк в зависимости от окружающей ситуации, как бы подтасовывая реальность под то, что ему было нужно. Где-то соврать, где-то недоговорить. Чередуя шарики в руке, он чувствовал, словно сам спасается, перекладывая ответственность за происходящее на холодный металл.

— Почему ты обратил на себя внимание?

— Я считаю себя важной формой систематизации.

— Для чего тебе эта систематизация?

— Для того, чтобы существовать в этом мире осознанно.

— Зачем тебе существовать в этом мире осознанно?

— Потому что слишком много времени я блуждал в потемках. Я способен собраться в цельную фигуру.

— Что ты хочешь?

— Я хочу найти свое место. Свой дом.

— Ты хочешь найти место для нового города?

— Это станет тем местом, где и я найду свой дом. То место, которое позволит мне наконец успокоиться.

— Зачем?

— Потому что нет ничего другого, к чему я бы стремился. Я собираю мозаику прошлого, и я очень хочу, чтобы будущее было лучше настоящего. Я должен вспомнить всё, чтобы не врать ни себе, ни миру. А для этого нужна опора.

— Ты много врешь?

— Я постоянно живу в иллюзиях. А значит, я вру себе. Я не понимаю себя, и я не могу понять, что со мной происходит, пока не отыщу то место, откуда все началось. Я должен отбросить иллюзии и воспринимать происходящее без замещений и страха.

— Это правда важно.

ОДИН ИЗ ДНЕЙ

В очередной, так похожий на все остальные день Полунин проснулся раньше будильника. На часах было 5 утра, и солнце уже пробивалось через рябящую занавеску. Заснуть не получалось, и Полунин поднялся. Походив кругами по комнате и покрутив в руках розовые квитки просрочки по квартплате, он подошел к небольшой деревянной тумбе, оставшейся после смерти недоотца. Так он его привык называть, они так и не смогли сблизиться. Этот строгий, но добродушный человек научил Полунина молчаливой поддержке и сопричастности. Сейчас он понимал, что подсознательно искал в его словах одобрение и даже уважал его. Полунин прошелся по тумбе тыльной стороной ладони и вспомнил, как после похорон ходил кругами по пустой родительской квартире, где прошла его юность, потом взвалил себе на плечи эту тяжеловесную дубовую тумбу и, сгибаясь под ее тяжестью, тащил ее до своего дома, находящегося в противоположной части города. Он вспомнил, как, дрожа всем телом и истекая по́том, перевалился через порог своей квартиры, рухнул на пол и потерял сознание. Полунин со скрипом отворил дверцу и достал из тумбы небольшую бутылочку. Он приподнял ее и посмотрел через мутную жидкость на свет восходящего солнца. Солнце бликовало, расходясь искрами по стеклянной стенке. Полунин открыл пробку и сделал несколько глотков. Для него это уже давно было нормой. Утренним ритуалом. Несмотря на всеобщий запрет, он знал, где достать эту горькую жидкость. Небольшое ее количество бодрило и отгоняло дурные мысли. После глотка Полунин поковылял к балкончику и сел на пластиковый стул, стоящий на крохотном, похожем на ракушку балконе. Правой рукой он нашарил пачку сигарет где-то под стулом и вытащил одну из них. Порывшись в кармане, он достал блестящую бензиновую зажигалку и закурил.

Эти дурные привычки хоть как-то возвращали ему ощущение полноты жизни. Правда, на очень краткие моменты. В такие утренние мгновения он мог просто сидеть и смотреть на восходящее солнце, и легкая затуманенность сознания дарила ему всполохи безмятежности и счастья. Только в такие мгновения, казалось, он и живет. Полунин наблюдал за небольшими ярко раскрашенными машинками, снующими по дороге, за редкими сонными людскими фигурами. Они пока что не раздражали, и в целом окружающее казалось гармоничным и умиротворяющим потоком. Полунин сидел на пластиковом стуле и без остановки щелкал крышкой своей зажигалки, подарком его научного руководителя после окончания университета. Казалось, с того момента прошло лет сто. «У тебя будет большое будущее», — говорил тот, поглаживая Полунина по плечу. Зачем он это делал? Будто котенка, которого снисходительно ласкают перед тем, как утопить.

Полунин заметил соседку с этажа ниже. Она так же, как и он, сидела на своем крохотном балкончике, рассеянно глядя перед собой, и не спеша водила пальцами по квадратам своей юбки. Что-то загадочное было в этих движениях; казалось, от ее пальцев тянутся невидимые тонкие нити, из которых сплетается само время. Полунин зажмурился, и в наполнившей глаза темноте забурлили водовороты. Они появлялись и беззвучно пропадали. Откуда-то доносилась тихая музыка, и голос пел «Все реки сольются в одну». Песня была создана одной из тех нейросетей, которые были так популярны лет 30 назад. Полунин не улавливал общего смысла песни, но отчетливо слышал одно: «мы должны выйти за границы…» — ему лишь слышалось что-то необычайно привлекательное. «Интересно, что же там, за границами?» — подумал он. Полунин снова посмотрел на соседку, она, наконец, неспешно выпрямилась и ушла с балкончика в темный проем двери.

Полунин проваливался в воспоминания, пока, неожиданно расфокусировав взгляд, не увидел всю окружающую панораму целиком: вдоль тянущейся до горизонта дороги десятки машинок синхронно повторяли одни и те же действия, как в безумном танце, люди спускались в подземные переходы и выходили из них в одних и тех же местах, а у конца дороги возвышался треугольник «Центрального архива», над которым поднималось ярко-красное солнце. Ощущение четкой системности, жесткого алгоритма, внутри которого существовало не только его окружение, но и он сам, нахлынуло на Полунина. Он поднял глаза на солнце, несколько секунд немигающим взглядом пялился на эту ослепительную белизну, и в конце концов ему стало казаться, что солнце начинает темнеть, будто паяльником выжигая роговицу. В теле нарастало непонятное волнение, глаза слезились. Полунин закрыл их и увидел себя стоящим в центре огромного зала. Пространство давило. Стоял он неподвижно и больше походил на памятник, вокруг которого суетились люди. Понять, что это за памятник, было невозможно. Полунин встряхнул головой, отгоняя наваждение, затем поднялся, взял с прикроватной полки свой электронный планшет и включил запись:

Если отбросить свидетельства нашего внутреннего разума и предположить, что либо сами мы, либо наши предшественники содействовали в создании государства, то нам придется не только признать утверждение о том, что «государство — это аппарат насилия в руках господствующего класса под немое одобрение большинства», но и увидеть его логическое продолжение. Из этого тезиса вытекает, что мы могли бы в своем мнимом созидании сформировать государство с иной формой управления и, возможно, даже добиться изменения формы государственной структуры, если бы скоординировали свои усилия. Однако, в условиях, когда индивидуумы объединяются «под властью» государства, становясь его «принадлежностью», видно, что переформирование системы управления является задачей невероятной сложности; они — и мы в том числе — не способны полностью избавиться от уже привычной государственной структуры, которая, в сущности, является мертвой, потому что не существует новых философских концепций, конструирующих принципы равенства людей с учетом современных реалий.

Практически невозможно модифицировать механизм государственной власти, а на практике даже невозможно уничтожить государство, поскольку в данном контексте мы, без сомнения, признаем свою относительную бессильность. Анализируя вопрос формирования государства, научные и политические подходы, мы сознательно и добровольно ограничиваем нашу свободу: стремясь избежать непрекращающихся межличностных конфликтов и беспощадных угнетений, мы постепенно, но верно передали государству право на использование физической силы, ведь там, где сила, там и право. И в конечном итоге оказываемся под опекой закона, который также является лишь симулякром действительных законов, который служит лишь для сохранения власти тех, кто ею обладает. Те, кто выбирал или выбирает путь вне этого контракта, оказываются на краю общества, становясь в некотором смысле изгоями.

Полунин считал, что на его плечах лежит какая-то миссия и что не может он быть простым работником архива, каждый день ходить на работу, есть в столовой концентраты и ждать новый день. Полунин сделал еще один глоток из бутылочки. «Ну, хватит», — сказал он себе и отложил бутылочку в сторону. В любое мгновение от лишнего глотка это его состояние могло перевернуться на противоположное. Полунин поднялся и убрал бутылочку обратно в сервант, и оттого, что не знал, чем себя занять, решил пойти на работу. Он надел щербатые очки, натянул прокуренный полиуретановый комбинезон и вышел на улицу, решив пройтись пешком пару остановок.

* * *

Город раскрывался своими ровными поверхностями, через окружающую серость пробивались яркие вывески и указатели, и стерильная чистота была давно привычной. Полунин неспешно шел по вымытой до блеска дороге и думал о погашении задолженности за квартиру. Плечи его опадали и руки болтались вдоль тела, тяжелый комбинезон давил и тянул к земле. За квартиру Полунин забывал заплатить уже второй месяц подряд, и теперь обязательно набежит что-то сверху. «Да и черт с ним», — думал он. Полунин иногда терялся в днях и совершенно забывал о своих бытовых обязанностях: еще нужно зайти в супермаркет и закупиться соевым мясом и «кит-катом». Полунин давно полюбил эти шоколадные батончики, погружавшие его в редкие воспоминания о счастливых моментах беспечной жизни. Еще нужно починить замок от входной двери, съездить на распродажу и прикупить новый комбинезон, не такой тяжелый. Полунин тонул в своих мыслях, пока что-то не заставило его остановиться. Перед ним на покатом и кристально чистом пластике дороги топтался цветастый комочек — это был птенец, он чирикал и молотил лапками по земле, пытаясь бежать, поднимался, но, сделав несколько шагов, спотыкался и падал. Так происходило снова и снова. Полунин нагнулся, взял птенца на руку и поднес к глазам, рассматривая. Птенец смотрел на него с ладони то одним глазом, то другим. Полунин пошевелил пальцами, пытаясь ощутить на руке вес теплого комочка, птенец был невесом. От движения пальцев внутри птенца что-то заклокотало, он как-то нелепо пошатнулся и, перекувырнувшись, соскользнул с руки. Полунин даже не сделал попытку поймать комочек: птенец упал на дорогу и, забивши крылышками, затих. Очистительная машинка, получив сигнал, повернулась в сторону Полунина. Он оглянулся по сторонам и ускорил шаг. Затем остановился и, повернувшись, наблюдал, как тельце птенчика было сметено в ковш. К горлу подступала тошнота. Полунин, нахмурившись, повернулся и уже без остановок быстрым шагом дошел до работы. Он всячески избегал смерть и всё с нею связанное. Смерть отчего-то преследовала его. Так он, по крайней мере, считал. «Это знак», — решил Полунин. Но что он может означать?

Полунин включил наушник и стал слушать:

Румынские орнитологи обнаружили в дельте Дуная одну птицу с красными перьями, поведение которой казалось необъяснимым. Лиса каждый год воровала у нее яйца и клала вместо них в гнездо камни, которые птица потом целое лето высиживала, не замечая, что это камни. Чтобы спасти вид от угрозы исчезновения, орнитологи прогнали лису. Но птица, к удивлению ученых, которые наблюдали за ней издалека в полевые бинокли, впала в необъяснимую истерику. Она разбивала яйца клювом, била их крыльями и танцевала вокруг них, как безумная. Что происходило с ней? Какой мрачный инстинкт толкал ее к самоуничтожению? Почему она не хотела больше жить? Никто не знал. Природа приговорила красную птицу к смерти, и никому не было под силу отменить ее приговор.

* * *

Новые родители недолго радовали Полунина своим присутствием в его жизни: появившись нежданно-негаданно, они так же быстро исчезли. Скончались еще до того, как Полунину стукнуло 30. Сначала отец, затем мать. Родители никогда особо не занимались его жизнью, погрязнув в работе, быте и прочих попытках доказать, что их жизнь прошла не бесцельно. Они так и не смогли ни дать приемному сыну ощущение того, что он любим, ни научить его самого этому сложному и непонятному чувству. Несмотря на то, что в основном Полунин был предоставлен сам себе, интернатский опыт с преподавателями и психологами накладывался и на родительские фигуры. Родительская тень всегда маячила где-то за спиной: когда он не так заправлял кровать, оставляя выглядывающими края простынки, когда не домывал чашку, оставляя блеклый полукруг кофе, или просто проваливался в свои мысли и зависал где-нибудь перед стендом в супермаркете. Поэтому, когда родителей не стало, Полунин будто бы даже ощутил какую-то легкость. Будто бы груз чего-то неопределенного, но постоянно давящего на него наконец был скинут. После была еще череда смертей: лучший друг, тетя, сосед, владелец его любимого кафе, черепашка — и вот совсем недавно умерла сестра. Конечно, официально она не была его сестрой, но он привык именно так ее называть и через это слово действительно ощущал какое-то родство. Она уснула в ванной с подключенным к розетке телефоном в руке. Как-то раз, еще подростками, в период беспечного и плавящего реальность лета они, как припадочные, носились по пригороду и, забежав в заброшенный сарай, стали дурачится и параллельно раздеваться. Что-то типа: «Эй, лава плавит стенки этого сарая, о нет, моя кофта начинает гореть», «и моя тоже», «мои ботинки тоже горят, огонь начинает бежать по брюкам…» Раздевшись, они старались не смотреть друг на друга и обыгрывали происходящее в понятную лишь им странную игру, результат которой, впрочем, был очевиден. Раз в полгода Полунин навещал сестру, они пили кофе, иногда — что-то из запрещенки — и смеялись, обсуждая очередную глупость или жалуясь на все подряд. Они были одиноки и в конце встречи непременно снова начинали дурачится, как бы оказываясь в том самом сарае, где лава сжигала не только их одежду, но и их самих. Смерть сестры стала последней каплей, после которой Полунин постепенно отгородился от всех, стал мрачным и малословным, полностью и без остатка погружаясь в свою работу и погребая себя за тонной информации из, казалось бы, несуществующего прошлого.

* * *

Полунин подошел к большому кирпичному зданию. Над дверью крупными буквами горела надпись «Мы создаем прошлое». Когда-то здесь был крупный завод, а теперь его ангары использовались для архива. Часть ангаров — для информационных серверов, но большая часть информации была на бумажных носителях: во всех этих папочках, тетрадочках, ежедневниках — общем, во всем том, что так любило общество, существовавшее до «великих перемен». Полунин топтался на крыльце, дымил сигаретой и без остановки щелкал крышкой бензиновой зажигалки. Так он готовил себя к новому рабочему дню.

Сухо поздоровавшись с женщиной, сидящей на проходной и вечно играющей на планшете в какие-то игры, Полунин приложил свой указательный палец к холодному пластику турникета и зашел внутрь. Он шел по длинному коридору. Мыслей никаких не было. Абсолютная пустота. Такое происходило каждый раз, когда он приходил на работу. Какое-то время он даже предполагал, что на работников воздействуют какими-то микроволнами или чем-то подобным. Но, скорее всего, это была просто инерция, привычное состояние. Полунин взял из ящика свой планшет, наконец зашел в свой ангар и, отметившись, приблизился к новому стеллажу из своей таблицы. Скорее машинально он стал пролистывать в картотеке новые данные, помечая численность населения за последние десять лет. Взяв стилус и приготовившись наносить пометы, Полунин вдруг обнаружил, что папка пуста. Лишь на первой странице была краткая пометка: Саби Дабуров. Работает гробовщиком. В скобках: копает могилы. Полунин посмотрел номер поселения: 124УДЭ. Один человек. «Один человек. Что ж, отлично», — прошептал он еле слышно. Полунин открыл запись в планшете и проверил расположение остальных папок с таким же номером за прошлые годы. Они лежали рядом. Вот 2011 год — восемьсот человек. Вот 2012 год — один человек. Полунин хмуро просматривал данные. Как это может быть? Наверное, ошиблись в статистике. Написали не ту цифру или запятую.

Засунув папку под мышку и взяв планшет, Полинин пошел в «Комнату уединенного изучения». В комнате витал сладковатый запах, а детектор дыма был заклеен пластырем. «Как же достали эти стажеры: не пойми чем занимаются», — бурча от недовольства, Полунин сорвал пластырь и, открыв настежь дверь, включил выдув на максимум. Усевшись за рабочий стол, обдуваемый ветром, он вбил в поиск 124УДЭ и сформировал новый запрос на более подробную информацию. На экране появился циферблат с временным отсчетом: 11 минут. «Черт бы вас побрал», — пробубнил себе под нос Полунин. Он поднялся и пошел к небольшой темной комнате в конце коридора.

* * *

Это была местная курилка с висящей над головой огромной вытяжкой, с шумом затягивающей дым.

— Как ты, мужик?

Полунин вздрогнул. В углу комнаты стоял статист из другой бригады. Коренастый парень лет сорока. Надоедливый и глупый.

— Ничего. Без изменений.

— Хмурый ты какой-то. Случилось что?

— Нет. Все как всегда… — скорее машинально проговорил Полунин.

Ему меньше всего хотелось ввязываться в беседу, и он решил просто отойти в сторону, как бы показывая, что не настроен на болтовню. Затянувшись и глядя на огонек сигареты, он задумался: «Кто вообще мог без моего ведома рыскать в моем квадрате и запираться в комнате, прокуривая стенки?» Переведя взгляд на статиста, Полунин заметил, что тот продолжает пялиться на него из своего угла. Глаза парня блестели из темноты. Повисла такая тишина, что было слышно, как тлеет сигаретная бумага. Через какое-то время статист с лязгом открыл контейнер, кинул туда стик от своей «пароварки», как ее называл Полунин, и вышел. Еще какое-то время он стоял в пустой курилке и слушал удаляющиеся шаги в коридоре, втягивая тот же самый сладковатый дым, что был в его комнате. «Интересно, что этот кретин делает тут в такую рань?» Полунин поднял сигарету чтобы затянуться в очередной раз и неожиданно замер. «Он же наверняка хочет первым в отделе поставить высшую категорию… Поэтому ищет днем и ночью, и не только в отведенных ему квадратах». Полунин вспомнил, что в своем квадрате недавно нашел свидетельство недавнего присутствия. «Ну уж нет. Меня он точно не сдвинет». Полунин затянулся, но огонек сигареты уже дошел до фильтра. Полунин сжал в руке фильтр и, открыв жестяной контейнер, бросил его в зловонное отверстие.

Быстрыми шагами Полунин шел по коридору, движения его были порывистыми. Он рывком отворил комнату и зашел внутрь. На экране теперь мигала зеленая эмблема: «доступ получен». Полунин сел и нажал на клавишу «принять». Перед ним раскрылась таблица с номерами, обозначениями, датами. Выбрав нужный год, Полунин нажал на клавишу «перейти к текстовым документам». Небольшой вытянутый ящик издал дробный звук. Подскочив от неожиданности, Полунин извлек из ящика несколько матерчатых папок и разложил их вдоль края вытянутого стола. Внутри были фотографии, карты, планы. Полунин еще какое-то время возился с механизмом кресла, настраивая его под себя, и наконец облокотился на спинку и, слегка покачиваясь, приступил к изучению. Молчаливо обдумывая увиденное и пытаясь сопоставить прочитанное с уже известными ему фактами, Полунин еще не раз выходил в курилку.

* * *

По найденным материалам Полунин собрал такую историю: после смерти некой пятнадцатилетней девочки, утонувшей в местном водохранилище, в поселке 124УДЭ  началась череда смертей. Сначала по одному в день, затем, как бы разгоняясь, количество смертей постепенно увеличивалось, и дошло до того, что ежедневно умирало с десяток местных жителей. Первой мыслью Полунина было, что это, возможно, какая-то эпидемия. Но информация о проведении медицинской экспертизы ничего не выдала. Полунин еще раз запросил дополнительные данные по смертям. И снова ему прислали несколько сухих списков. Полунин начал углубляться в детали и с удивлением обнаружил, что, согласно записям, каждый житель погиб как-то не вполне естественно: кто-то утонул, кто-то в результате домашней ссоры, кто-то неудачно упал с балкона, подавился фиником, попал под машину, забыл выключить газ, проглотил стекло, просто уснул и не проснулся. Если бы всё произошедшее растянулось лет на 50, никто бы ничего и не заподозрил. Но время, судя по архивным записям, словно сжалось и ускорилось. Тут определенно была какая-то ошибка или осознанное нарушение логики статистики. Скорее всего, перепутаны даты смерти, года или черт его знает что.

— Что же произошло в этом поселке? — пробормотал Полунин. — Наверное, что-то совершенно неоднозначное.

Несколько дней Полунин пытался найти какое-то логичное объяснение случившемуся: ошибку в датах, упоминания в смежных архивах и записях — ничего не сходилось. Он даже направил запрос на имя Саби Дабурова и через несколько дней с удивлением обнаружил, что тот до сих пор живет в поселке и каждый месяц отмечается в электронной картотеке местного кладбища. Там же он и работает. Город обладал отличной инфраструктурой и расположением. Полунин проверил по остальным параметрам, и они сходились с постановлением №3205. Полунин, не веря глазам, вывел список, в котором практически под сотней параметров стояли плюсы. Какое-то время он обдумывал свое решение и наконец понял, что, возможно, именно к этому моменту он шел долгие-долгие годы. Он должен сам отправиться к военному городку 124УДЭ и все проверить. Где-то внутри Полунин тешил себя надеждой поставить этому месту высшую категорию и стать божеством новой жизни в месте, где царствует смерть.

ДОРОГА К ДОМУ

Итак, Полунин взял отпуск и оплатил доставку по платной трассе в беспилотном таксомобиле. Это был самый короткий путь, таксомобиль позволял преодолеть более тысячи километров за сутки, а отсутствие водителя давало возможность избежать бессмысленных разговоров. Всю дорогу Полунин не сомкнул глаз от какого-то внутреннего нарастающего азарта. Последний раз подобное он ощущал, когда от института получил направление в центральный архив. С внутренним волнением Полунин смотрел на проносящиеся пейзажи. Он достал планшет и включил запись.

Некоторые города в СССР обладали уникальным статусом, что объясняется легко: под строжайшей секретностью там происходило все, от научных испытаний с вирусом лихорадки Эбола до рождения первой советской ядерной бомбы. Звучит страшно, но на деле жизни населения закрытых городов в СССР можно было только позавидовать.

Просто так в закрытый город заехать было невозможно — только при наличии разового пропуска или командировочного предписания, которые проверяли на пункте КПП. Постоянные пропуска имели лишь лица, прописанные в закрытом городе или поселке. Нумерация автобусных маршрутов, домов и учреждений в ЗАТО велась не с начала, а продолжала введенную в областных городах, к которым относились ЗАТО. Население городов с охранным патрулем на въезде, за колючими проволоками и стенами, высота которых зависела от степени секретности города, было вынуждено конспирироваться, приписываясь к ближайшим областным центрам.

Распространяться о месте своего проживания жители ЗАТО тоже не могли: они давали расписку о неразглашении, и ее нарушение могло привести к ответственности вплоть до уголовной. За пределами города жителям предлагалось немного искажать реальность в общении с другими гражданами с помощью собственной «легенды». Например, если человек жил в секретном Челябинске-70 (ныне Снежинск), в ответе на вопрос о месте жительства он отбрасывал несущую в себе тайны цифру и, можно сказать, практически не врал.

За терпение и выдержку хранителям гостайн полагались определенные бонусы в виде льгот и привилегий. Звучит неплохо для того времени: дефицитные товары, недоступные для остальных граждан страны, 20% надбавки к окладу независимо от сферы деятельности, процветающая социальная сфера, медицина и образование. Повышение уровня жизни компенсировало неудобства.

Слушая, Полунин начал клевать носом и наконец провалился в сон. Ему казалось, что он висит над своим балконом и никак не может дотянуться до отцовской тумбочки, которую зачем-то надо открыть. Впрочем, ощущение сна длилось недолго, не дольше минуты, и, как показалось Полунину, быстро прервалось. Раздался громкий и настойчивый сигнал. Полунин открыл глаза и оглянулся. Перед ним была побитая временем остановка, вся испещренная надписями. Выйдя из таксомобиля, он приложил палец к терминалу капсулы, и со счета списалась почти вся его месячная зарплата. За цифрами на экране Полунин наблюдал хладнокровно. Деньги были для него скорее обузой: у него их особо никогда и не было, а когда появлялись, Полунин не умел ими рационально распоряжаться. Таксомобиль, издав протяжный сигнал, отъехал в сторону и отправился дальше по маршруту.

Полунин пошел в сторону опустелых пятиэтажек и покосившихся домов. По пути он достал из кармана «кит-кат». Солнце только поднялось, освещая каждый уголок поселка. Улицы казались пустыми. Посёлок был не запущенным, не заброшенным и покинутым, а именно пустым, ненастоящим, словно это была декорация для какого-то фильма про апокалипсис. Полунин, жуя батончик, открыл планшет и проложил пеший маршрут до кладбища, которое было всего в нескольких километрах. Согласно данным, именно там, в охранном домике рядом с кладбищем, жил Гробовщик.

* * *

Полунин шел через лес, пробиваясь через заросли травы. Дорога практически заросла, и не привыкшему к грязи и высокой траве путнику приходилось прилагать немало усилий, чтобы не сбавлять темп. Несмотря на то, что всё вокруг заросло, под ногами иногда попадались вкопанные бетонные плиты. Кое-где даже виднелся выдолбленный серийный номер части. Дорога постепенно пошла на подъем, и идти становилось всё сложнее и сложнее. Полунин включил наушник и, слушая монотонный бубнеж, стал продолжил путь:

Традиция звать на похороны людей, которые будут горевать о покойном, берет начало еще в древности. Например, в Древнем Египте, где похоронные практики играли большую роль, образ плакальщицы связывали с горюющей по Осирису Изидой. Для похорон нанимали специальных плакальщиц: две из них выступали от имени богинь Изиды и Нефтиды. Плакальщицы несли цветы, еду и масла, некоторые могли нести мебель и одежду, которые должны были оставить в гробнице.

В Ассирии также было принято бурно выражать скорбь по умершим: плакальщицы, которые открывали похоронное шествие вместе с музыкантами, рыдали и посыпали голову пеплом, как и все члены семьи. Похоронные обряды с музыкой и надгробным пением существовали также в Древней Греции и Риме.

На языческой Руси огромную роль в погребении сородича и прощании с ним играли женщины-вопленицы. Они демонстрировали странное, бесноватое поведение, которым оповещали всех о горе.

Вопленица не только была «рупором» горя присутствующих и помогала «провести» умершего в мир мертвых — также она выполняла роль распорядительницы ритуала, где у каждого было свое место и своя роль.

Хорошая вопленица должна была обладать даром слова, актерскими способностями, иметь сильный голос: в плачах применялись особые дыхательные техники. Призванных плакальщиц, которые славились особым талантом, приглашали из других деревень, но денег они за это не просили: занятие воспринималось как миссия, а не как работа. Впервые попричитав о ком-то из мертвых, женщина как бы проходила инициацию, после которой могла решить, причитать ли только об умерших членах семьи или же стать известной плакальщицей, которую зовут на похороны соседей. Сегодня культура плакальщиц отмирает.

Традиционные ритуалы остались в прошлом, и современным людям приходится куда сложнее: в самые тяжелые моменты жизни они оказываются практически беззащитны. Отсюда неуверенность, неловкость и смущение из-за незнания, как справиться с оглушающими чувствами.

Проявление негативных эмоций в современном мире не принято выставлять напоказ, но непрожитая боль остается внутри, из-за чего человек может сталкиваться с ней снова и снова. Традиции, связанные с похоронами, наоборот, помогают проживать боль «легально», не стесняясь своих чувств.

Возможно, именно по этой причине в некоторых странах плакальщики и плакальщицы встречаются и сегодня. Жители Ганы ради роскошных похорон родственника нередко влезают в колоссальные долги. Церемония проходит с участием поп-певцов, пританцовывающих носильщиков гроба и, конечно же, плакальщиц: ведь чем больше людей, выражающих показную скорбь, тем выше социальный статус покойного. Плакальщицы, обычно вдовы, похоронившие своих мужей, имеют очень приличный заработок.

Современные китайские плакальщицы и плакальщики — это труппы артистов, которые, рыдая и простирая руки к покойнику, изображают горе через песни и танец. Церемония выстраивается таким образом, чтобы, создав в начале мрачную атмосферу, которая поможет родственникам покойного выплеснуть горе, затем утешить и успокоить их.

Переживание утраты у всех происходит по-разному: здесь нет верных и неверных способов. Кому-то громкое оплакивание и даже молчаливые слезы у гроба могут показаться неуместными, а кому-то, напротив, помогут. Тема исчезающей традиции похоронных плачей — повод подумать, как практики, помогающие пережить утрату, могут быть отстроены в современном мире. Главное, чтобы отношение к горю и смерти в целом не оказывались в списке запретных тем.

Потратив больше времени, чем предполагал, Полунин наконец поднялся на небольшой холм. Отдышавшись после подъема, он снял запотевшие очки и тщательно протер линзы краем комбинезона. Теперь, когда основная часть пути осталась позади, он мог, наконец, перевести дух и полюбоваться видом поселка, протянувшегося у подножья холма. Видна была и заброшенная военная часть, и старый стадион с лавками по периметру. Рядом что-то зашелестело. Полунин обернулся и увидел олененка, который обжевывал ветки молодого кедра. Полунин замер. Зверь тоже уставился на него. Какое-то время они смотрели друг на друга. Полунин очень осторожно достал планшет в надежде сделать фотографию. Но олененок, подняв уши, резко бросился в сторону. Фотография получилась смазанной и неразборчивой. «Надеюсь, ты — это самое опасное, что тут живет», — пробубнил Полунин и, оглянувшись, открыл карту, чтобы свериться с маршрутом. Немного скорректировав направление, он продолжил путь и через пару сотен метров увидел потемневшие от времени черные кресты.

Вся территория кладбища почему-то было перекопана рвами и канавками. Полунин пошел вдоль одной из них и вскоре заметил сухонького старика, быстро орудовавшего лопатой на дне ямы. Полунин остановился, достал сигарету и, позвякивая зажигалкой, подошел к краю.

— Добрый день! Не тяжело вам такое проворачивать? — Полунин взглядом показал на перекопанные рвы.

Старик замер и хмуро уставился на него из ямы.

— Пойдет.

Старик, опираясь на лопату, полез наверх. Его длинные черные волосы были грязны: слипшиеся патлы, падающие на плечи, напоминали длинные перья. Выбравшись наверх, старик закинул в рот кусок смолы и принялся, причмокивая, ее пожевывать. Его глаза были так же черны, как и волосы. Пожалуй, они были самой необычной частью его лица. Один косил. Второй смотрел прямо на Полунина, от этого немигающего взгляда становилось не по себе. Не выдержав, Полунин сбивчиво заговорил:

— Я работаю в центральном архиве и заметил тут ошибку. Я думаю, это опечатка. Но таких опечаток я прежде не встречал. Поэтому я и решил собрать кое-какую информацию. По поводу произошедшего тут. А так как вы тут единственный, кто есть, я решил уточнить о произошедшем в 2011 году…

Старик молчал, изучая гостя. Затем медленно двинул желваками и произнес:

— Пройдем за мной, — и пошел вперед.

Несмотря на довольно дряхлый вид, старик шел быстрым шагом, ловко перебираясь через канавки и поваленные стволы деревьев. Полунин поплелся следом. Напротив одной из заросших могил старик остановился. Имени нигде не было видно: из земли торчал деревянный, такой же, как и в других местах, потемневший от времени крест. Перед крестом лежало несколько свежих розочек.

Старик смотрел на могилу и молчал. Затем медленно произнес:

— Все вопросы к этому пареньку…

Достав фляжку и отхлебнув, старик протянул ее Полунину. Тот помялся с ноги на ногу, но все-таки взял и, понюхав, сделал глоток. По телу разлилась теплота, а голова наконец обрела легкость.

19.12.2023

[1] Начало см.: «Нате» №6 2023: Терпилы • Литературный журнал НАТЕ (nate-lit.ru)

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

ПРИНЦИП

§101 — Абстракция есть методично преследуемое ничто. Арифметический ноль есть его знак [sign]. Воспринимать [perceive], мыслить и делать ничто. Быть ничто [To be nothing]. Один ноль — в его бесконечных соединениях [formulations] — достигает избавления от страдания/зависимости от страдания. Единица [presence] равно действию [action]. Время [time]. Время существует только для наблюдателя [observer]. Мир аксиоматичен и неподвижен [rest point]. Жизнь — процесс избавления от страдания/зависимости от страдания, растянутый во времени. §102 — Абстракция в себе [in itself] есть суверен негативной/позитивной определённости [determination], и никогда не может впасть [fall under] в формальное отношение. Она не противопоставляет себя конкретному, за исключением тех условий, ключей [clue], которых зашифрованы в реальности [reality].

ПРОЛОГ

ТЕРПИЛЫ

— Нет я не буду говорить ничего, что вам понравится. Всё это хрень и лицемерие! Просто набор слов! Который утекает в слив этой тупости и привычки. Вы просто терпилы. А я не буду терпеть! Не буду свыкаться с тем, что мне не нравится! Не дождётесь! Нет у меня в этом интереса. Ясно вам?

Я повернулся и побежал. Во мне бушевала буря эмоций, а слова будто отразились от стен коридора и ударили меня по ушам. Так сильно, что мне показалось, будто я оглох, как в кино, когда фоном идёт пронзительно тонкий писк, а прочие звуки еле пробиваются, будто через толщу воды. Я бежал в этом вакууме, а эти кретины стояли и пялились на меня. Я улыбался своей такой дерзости. Меня прямо распирало, так я был горд собой. Не знаю, что это — эгоизм или тупость — но мне плевать.

Бежал я, наверное, целую вечность. Мимо проносились двери, дома, деревья и люди. А я всё бежал. Моя дурацкая улыбка постепенно стиралась с лица. С каждым шагом я всё отчётливее ощущал, что на меня уже давит не только тупость и невежество этих людей, но и вся моя одежда будто начинает стягивать ноги, руки, шею. Словно весь мир прижимает меня к земле. Вот ещё один-другой шаг — и я сам стянусь. Превращусь в какой-нибудь простой предмет, типа шара. И буду катиться себе куда подальше.

Это ощущение возникло, видимо, от моих ног. А точнее от кроссовок. С недавних пор я их перерос, и они стали давить на пальцы. Не то чтобы я рос в бедной семье. Я мог позволить себе новые, просто мне как-то было неловко говорить об этом родителям. Это было теми границами, за которые не следовало выходить. Вообще у нас в семье было какое-то негласное табу на всё физиологическое типа взросления. И мне как-то стыдно и унизительно было лишний раз упоминать, что я расту и тело моё развивается. Когда-нибудь я, конечно, перерасту весь этот детский сад и тогда я покажу всем, как правильно жить и не ставить ложные барьеры.  Все узнают моё имя. Скончаюсь я где-нибудь на фоне выжженного поля моей обиды. Но это будет уже в какой-нибудь другой жизни…

Короче, когда я просто ходил, было ещё терпимо, но бежать было уж совсем невмоготу. Попробуй радоваться жизни, когда из твоих ног собран карточный домик! И остановиться я не мог: тогда домик непременно рассыплется, и я проиграю в этом нелепом соревновании с окружающим миром. Я так и бежал, сливаясь с этой тупой болью, и именно тогда я отчётливо осознал, что я уже переживал все эти эмоции, и мир прост до дурноты, и, видимо, раз за разом тупо повторяет один-единственный день и одни и те же эмоции. Это сраный день сурка, в котором нужно рано или поздно сделать какой-то выбор и отказаться от привычного. «А что будет, когда выбор будет сделан?» — спросите вы, мои наивные воображаемые друзья. Ну тут уж я вам не подсказчик. Наверное, полетите вы вместе с разноцветными пони в космос ваших надежд и прочей хрени от коучеров. Короче, я не знаю, что будет, но знаю, как мне кажется, тот день, который и стал моим персональным чистилищем.

Я тогда впервые заговорил. Мне было года два, и я бегал по квартире, врезаясь во все углы, и даже чуть не выпал с балкона. Мама замоталась по всяким своим делам, и я, понимая это, ещё больше выводил её из себя, тем самым получая эти крохи сдержанных эмоций больших людей. А вечером мама, обессилев, передала эту эстафету отцу. У него были какие-то свои взрослые дела, типа пива и сериалов: я донимал и его. Тогда он решил меня уложить и наконец обездвижить, как назойливую муху, прилепленную клейкой лентой. Мне, естественно, спать ну совсем не хотелось, и я активно бойкотировал все его попытки меня усмирить. И тогда отец просто замотал меня одеялом так основательно, что я не мог шевелиться. А рот просто заткнул, вставив соску. А я уже тогда не любил, когда затыкают рот. На мой натужный плач он совсем не реагировал и тогда я впервые стал что-то придумывать и кое как вытолкал соску изо рта. После этого я сказал своё первое слово, которое отец так часто повторял. Я сказал: «НЕТ». Отец как-то замер, выключил звук у телека, подошёл и уставился на меня, будто я только родился. А я, кажется, в этот момент понял ну просто всё. Я могу не просто существовать как растение, как амёба, я могу проявлять свою волю и желания. Конечно, воля проявляется всегда как-то через жопу, и как спрогнозировать, к чему она привёдет не знал ни я, ни кто-либо ещё. Так случилось и тогда: отец отвесил мне оплеуху и постарался быстренько прикрыть дверь в комнату матери. Во мне же начало разгораться неведанное доселе ощущение несправедливости. Я стал кричать «нет, нет, нет» до тех пор, пока не прибежала мама и родители не ввязались в какую-то свою перепалку, совершенно позабыв про меня. Я же тихо наблюдал за созданным мною инцидентом. В меня вливалось понимание той немыслимой силы, которую несёт в себе слово.

Так мне казалось тогда. И вот теперь я походу повторяю ту же самую схему, и каждый раз, когда я решаю выйти за рамки какой-то привычной нормы, происходит что-то важное, но непременно наперекосяк, как-то по-своему. Типа как сейчас. Тогда была ссора с отцом, сейчас конфликт с учителями и одноклассниками. И всё из-за слов.

Вообще я не совсем неадекват и конфликт начал не на пустом месте. Мы сидели с одноклассником и играли в «виселицу». Главная идея этой игры — отгадать слово и вписать его в несколько обведённых ручкой тетрадных клеток. Ну а с каждой ошибкой рядом рисовалась небольшая чёрточка, из них потом вырастались целые опоры, столбы и, наконец, петля, постепенно стягивающаяся на моей шее. Такая вот весёлая игра. Пока мы играли препод постоянно делал нам замечания — то не так, это не так. Меня это жутко бесило. Еще и одноклассник мухлевал, подменяя буквы и в итоге просто смял лист, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он считал, что нужно терпеть глупые правила и только таким образом учиться. Я сидел и внутреннее напряжение во мне росло. И вот тогда все и случилось. А всё потому, что мне захотелось запустить в класс голубя. Он сел на подоконник, смотрел на всех нас — и никто, кроме меня, его не замечал. Представляете?! За окном шёл ливень и вообще было довольно мерзко, а у нас в классе было тепло и светло. Ну и в итоге я поднялся и пошёл открывать окно.

А эти кретины стали в меня тыкать — «типа чо встал, почему ходишь без разрешения?» Ну а как по-другому, когда на улице дождь? Короче они меня совсем достали. Встали вокруг и стали перекидывать мячик своих глупых претензии целясь мне в голову. Я, естественно, уворачивался, ну и в итоге понял, что нужно валить из этого инкубатора для идиотов куда подальше. Я крикнул своё привычное «нет» и выбежал из класса.

У меня всегда так выходит: типа оп! — и нарвался на одних. Оп! — ещё на одних. И так пока тебя не уложат, и не замотают покрепче… Блин, эти кроссовки, наверное, уже до крови стерли мои многострадальные ноги.  «Многострадальные ноги» — так говорила моя бабушка. А потом она умерла. Просто перестала вдыхать воздух, поставила барьер между собой и миром. А я ещё живу и продолжаю этот бессмысленный бег. Это бултыхание в бесконечности. Я, конечно, могу остановится, но эти дебилы наверняка смотрят мне вслед. К тому же, тогда придётся снимать ботинок, чем-то заматывать мозоль. Только вот чем? Да и что потом надевать обратно? Ну уж нет, всё это адски больно и неприятно. Я лучше потерплю.

Если что-то надоедает или начинает давить со всех сторон, то можно не замечать боль, и рано или поздно она пройдёт. Я называю это стоицизмом. Стоик — это не терпила. Ясно? Не путайте! Это разные вещи. Стоицизм — это когда ты типа усмиряешь своё тело, как когда-то сказал Сократ или какой-нибудь там Эпикур. Ну вот сидел он в своей бочке и смотрел на мир через маленькую дырочку, а когда надоедало, оттуда лилось вино — и ничегошеньки ему больше не хотелось. Пил вино днём и ночью и философствовал, глядя на мир через узкое отверстие. Проще простого отгородиться от всего абсурда и бреда вокруг и что-то там выдумывать. А пусть бы он попробовал пожить по нормальному. А вот и всё! Чем он вообще тогда лучше какого-нибудь Толи-Базы — нашего местного алкаша? Иногда он притаскивает откуда-то дряхлый баян и играет свои старые песни. Типа «наплевать, наплевать, надоело воевать». Окружающие правда обычно крутят у виска и прогоняют его, чтоб не шумел под окнами. Но мне он всегда нравился. Он всегда весёлый, хотя жизнь его такая себе. Рассказывали, что как-то зимой он отморозил себе все пальцы на ногах. Поэтому и переваливается, как неваляшка, когда ходит. Такие дела.

Короче, я не об этом. В этот раз я решил тоже залезть в бочку и убежать от проблем. Конечно, вы скажете, что это как-то по-бабски — просто свалить и всё. Но это не так. Я убеждён что мир так велик, что если стены, или люди, или машины, или учителя, солдаты, военные, врачи, военкомат, бабушки и дедушки, сёстры и братья, дети, деревья, растения, животные и земля давят, то можно убежать. Куда? Да всё равно: если долго бежать вперёд, то уж точно куда-то да прибежишь. Это как у самураев: типа цель нужно ставить недосягаемой, типа стать бабочкой или птицей — и тогда важным становится сам путь, а не его финал…  Финал у всех один, как говорится. Все мы умрём. Типа как в «виселице»: всю жизнь отгадываешь слово, которым можно её, эту жизнь, обозначить, и в финале обязательно проигрываешь… Потому что ведущий — дурак, которому закон не писан, и всё постоянно перестраивает, и в любой момент может поменять пару букв, изменяя смысл и значение прожитого… Вообще, если бы не эти кроссовки, то я давно бы уже слился со своими мыслями и улетел бы куда-нибудь к млечному пути. Типа тело моё бежит, а я сам думаю себе и не парюсь.

Вы, наверное, заметили, что я не всегда последователен в своих словах. Да просто так интереснее жить. Ясно вам? Интересно быть не одним человеком, а многими разными… И тобой тоже, мой воображаемый приятель. Ведь пока я не выбил в золоте своё имя, я и есть всё: маленькая девочка, которая идёт по тёмному лесу, боясь каждого шороха. Мальчик, что лезет в драку от обиды за невозможность выразить себя по-другому. Собака, что срывается с поводка и уносится куда-то за гаражи. Демон, который пытается убить того, кто его полюбит. Подросток, обозлённый на весь мир…

Сраные кроссовки, как же они достали меня. Жить бы где-нибудь в Африке без одежды и обуви. Вообще без ничего и ходить голым. Или летать по миру духом бестелесным, как говорил мой дед. И не думать ни о ботинках, ни о ногах. Ведь если есть ноги, которые болят, то есть и всё остальное. Я сам, бегущий именно здесь. Значит, нужно что-то совершать этим телом, а не только расплёскиваться мыслю. Такой вот замкнутый круг. На самом деле я уже и не помню толком, куда бегу. Иногда кажется, что бегу я по кругу. Деревья сменяются просеками и опять деревьями. Мимо проносятся дома и лица, а ты всё бежишь. В один момент вообще перестаёшь отделять проносящиеся объекты друг от друга — да это уже и не нужно. Особенно сейчас, в сумерках. Просто бежишь себе от просвета к просвету, и всё. Или думаешь, что бежишь. А на самом деле бесцельно валяешься, например, в горячей ванне. Или на полу школьного коридора… И всё из-за ног этих. Будь они неладны.

* * *

Ещё лет с пяти я понял, что всё увиденное и пережитое нужно увязывать в историю, иначе оно быстро исчезнет из головы, но как бы не до конца и будет колоть тебя иголками в самое неподходящее время. Да и вообще, если не пытаться себе как-то объяснить происходящее вокруг, можно умом тронуться. Когда я это понял, я начал пытаться объяснять ну просто всё вокруг. Родители поначалу смеялись на мою такую причуду, но время шло, а я продолжал «пороть горячку» — как они порой выражались. Ну а я что? Мне всегда казалось, что реальность вокруг какая-то ущербная и её нужно как-то достраивать. Типа доводить до равновесия. Все эти алфавиты, математики, вставания ни свет ни заря, зарядки, уроки. Всё то, что заставляет думать какими-то тыщу лет назад придуманными правилами. Типа снег белый, потому что ассоциируется с молоком, которое тоже белое, а не с запахом муки или мягкостью шерсти соседской белой собаки… ну, и прочие тупые логические схемы. Вы ведь наверняка понимаете, что всякие там колыхания занавески или блики на стене или то, как рассыпанный сахар собирается на полу, намного важнее всего вот этого. Ну, то есть, окружающее — что-то настолько несерьёзное и абсурдное, что, если это всё как-то не додумывать, можно рехнуться.

Ну вот сами посудите: мой отец, когда едет на тачке, старается мизинцем дотронуться до иконы каждый раз, как поворачивает вправо. Он внутренне считает, что, дотрагиваясь до иконы, он как бы соединяется с богом, который его хранит. Ну бред. Но ни одной аварии за лет сто его вождения не было. Мама, если не почистит зубы, начинает представлять, что по дёснам ползают мелкие жучки, которые как бы разъедают кожу. Вы думаете, это ерунда? А вот и нет! Как-то, когда она была очень уставшая и не почистила зубы, то, проснувшись наутро, ощутила во рту вкус крови. Дёсны кровоточили. Конечно, возможно, у неё был какой-нибудь зубной камень размером с планету или что-то типа этого. Ну это уже не так важно, важно, что она нашла подтверждение своей личной теории. И вот у каждого есть какой-то подобный бред, я точно вам говорю. Мы всегда достраиваем реальность до того, что нам удобно. И реальность подчиняется. И тут не важно, в какую сторону это работает. Главное, что работает.

И вот я так же. Короче с детства я решил постоянно играть с окружающем миром: мне говорят выкинуть мусор, а я беру пакет и выбегаю из квартиры на выжженную землю данного момента. Каждая вторая ступенька — это пропасть, каждая третья — лава. Если случайно наступил не туда, можно по-быстрому убрать ногу и типа норм. На улице, к примеру, можно ходить только по квадратам, если наступаешь на щель между, тогда всё — каюк. Нужно будет дом по кругу обойти или пройти мимо двора с собакой. Следующий этап — это дойти до мусорки и, отсчитав три шага, размахнуться и кинуть пакет. Обязательно не коснувшись краёв урны. Конечно, это жесть, если промазать и потом весь этот разваленный шлак и пакеты с пакетами собирать. Притом не только свои. Ну, в общем, как-то так. Но самое интересное, что и мир как-то стал и сам со мной в ответ заигрывать. Ну, то есть, типа играю я в свою игру «в бунтаря» в школьном коридоре, и, послав всех и всё, убегаю, и уже почти всю лаву оббежал, и передо мной уже дверь во двор — спасение из этого цирка уродцев, но тут мне нужно преодолеть последний отрезок и перепрыгнуть на пришитый кусочек линолеума, который года два назад приклеили взамен обгорелого. И вот я уже собираюсь прыгнуть — и тут понимаю, что никак не могу сдвинуть ни ногу, ни руку, да к тому же не могу вздохнуть. Ну совсем как бабушка перед смертью! Я поворачиваюсь и вижу Степана Михайловича, Аньку, Кирилла, Соню и придурка Егора. Передо мной ступени и пролёты, и я кубарем качусь по ним, всё ниже и ниже. Одноклассники, как зомби, окружают меня. Темнота стягивается, и свет как будто становится плотным, а я наблюдаю, как рушится этом мир. Стены рассыпаются, люди разваливаются: руки и ноги отваливаются от туловища, а головы, как шары для боулинга, стукаются друг о друга и раскатываются в стороны. Их рты смеются надо мной, а мои ботинки так отчётливо сжимают сначала мои ноги, затем всего меня, что я сворачиваюсь в огромный шар. Пробую-пробую вздохнуть и только сиплю. И тогда я опускаюсь на пол, в самую-самую лаву, и тихо-тихо закатываюсь по воронке в этот тёмный лес. В общем, эта история начинается как-то так…

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ВРАЧА
ХАРАКТЕРИСТИКА
УЧЕНИК ШКОЛЫ №3 МОСКВА

Полунин Иван Владимирович по заключению областной комиссии №7 (F033).

Ученик воспитывается в семье опекуна — Родитель. Физическое развитие Ученик соответствует возрасту. Мелкая и крупная моторика достаточно развиты. Обучается мальчик по классно-урочной системе обучения общего плана. Программу 8-го класса Ученик усваивает удовлетворительно. Мир воспринимает скорее математически. Основные арифметические умения и навыки сформированы. Но мальчику необходим постоянный контроль и дополнительные инструкции. Фронтальное объяснение он не воспринимает, так как не может сосредоточиться. По русскому языку пишет под диктовку с ошибками. Правила правописания знает, но на письме не умеет применять. Читает бегло, осмысленно, способен пересказать прочитанное, но по-своему, зачастую наделяя прочитанное ложным смыслом. Словарный запас достаточно мал. Арифметические действия выполняет с интересом. Числа и уравнения перекладывает на происходящее с ним. В этом видится патология.

Особенности функционирования нервной системы — гиперактивность. Речь не выполняет регулятивной функции. Основные процессы памяти развиты слабо. Присутствует кратковременная память. Характерна сниженная активность мыслительного процесса при выраженных недостатках внимания: малая устойчивость, трудности распределения внимания, замедленная переключаемость. Объём внимания составляет 5–10 минут, потом Ученику надоедает данный вид деятельности, и ребёнок начинает раздражаться, полностью перестаёт контролировать своё поведение: злится на ребят, у которых все получается и которые дают правильные ответы; задевает детей; делает им замечания; обзывает тех ребят, кто сделал ему замечание; может на уроке спровоцировать драку. Работает исключительно по настроению. Быстро теряет интерес к делу, неадекватно реагирует на замечания учителя, склонен к бурным эмоциональным проявлениям: пререкается, сквернословит, нарушает дисциплину, швыряет школьные принадлежности, может бросить работать и лечь на парту до конца урока. Отсутствует мотивации к учению. Большое количество детей является для Ученика сильнейшим раздражителем.

К концу учебного года Ученик в контакт вступает неохотно, держится скованно. Социальную дистанцию не удерживает. Очень импульсивен, двигательно беспокоен, так что создаётся впечатление, что ребёнок не контролирует свои действия и высказывания. В общении с детьми и взрослыми либо молчалив, либо резок, несдержан. Допускает фамильярно-грубое общение. В играх правил игры не принимает, выстраивает свои. В классе друзей у Ученика очень мало, дети избегают общения с ним.

В последнее время у Ученика резко усугубилось поведение: стал раздражительным, в ответ на малейшую обиду или запрет импульсивно возбуждается. Стали наблюдаться признаки девиантного поведения: систематические уходы из класса, использование ненормативной лексики, ложь, дерзость в общении со взрослыми и сверстниками. В состоянии аффекта способен нанести вред своему здоровью и имуществу школы. Несмотря на выраженность агрессии, отношение к проступку у Ученика отличается поверхностью и бездумностью. Ученик отвергает любую критику, отказывается признавать свои очевидные промахи, ничего не делает для их исправления. В отношении отдельных указаний со стороны взрослых Ученик может проявить необычайное упрямство, длительно бессмысленное сопротивление разумным доводам, непреодолимое стремление сделать наперекор тому, о чем его просят. Любыми средствами пытается добиться своего, манипулирует взрослыми: вызывающий тон, попытки к побегу. Понятия «надо» и «нельзя» в нравственном плане не сформированы. Делает только то, что хочет он, игнорируя требования педагогов и нарушая устав школы.

Эмоциональный фон у Ученика в последнее время нарушен окончательно: отмечается резкая и частая смена настроений без особых на то причин. Наблюдаются невротические симптомы: бегающий взгляд, невротический тик головы, суетливость и вспыльчивость. Параллельно с этим, напротив, порой впадает в состояния полной отрешённости от мира. В подобных состояниях избегает людей и любого контакта.

Личностные качества: завышена самооценка и уровень притязаний, критичен к окружающим, не умеет самостоятельно оценивать свою работу, не замечает своих ошибок.

Методики, направленные, на исследование личностных установок, обнаруживают демонстративность, стремление к самоутверждению через любые действия: ссоры, обвинения в несправедливости.

Финальной точкой принятия решения об ограничении ученика от общения с нормальными детьми стал поступок 11 ноября. Ученик сначала начал оскорблять одноклассников, а затем разделся догола, сжёг свои ботинки и упал на пол в судорогах и конвульсиях. На все фразы отвечал «нет». Подошедших родителей и одноклассников не узнавал и в целом вёл себя крайне неадекватно: изображал животных, пародировал разные звуки.

Считаем, что вся учебная и коррекционно-развивающая работа должна проводиться на фоне медикаментозного лечения. Только в этом случае можно ожидать положительную динамику в формировании и развитии учебной деятельности и личности в целом.

Директор школы *****

ИНКУБАТОР

15.11

Дорогой дневник, сегодня идёт дождь, а я больше не люблю этот мир, потому что он заставляет меня терпеть весь окружающий дурдом. Да, кстати, я и есть в дурдоме.

17.11

Дорогой дневник, теперь я мучаю не только себя, но и тебя. Эти крысы заставляют вытягивать весь мой внутренний бред наружу. Интересно, что они хотят найти? Наверное, боятся стать такими, как я.

07.12
Дорогой дневник, сегодня я понял, что солнце — это дырка в небе. Через неё на нас смотрит бог или, возможно, я сам. Оно же — вот это отверстие, проткнутое моим средним пальцем в листе, на котором я и пишу.

27.01
Дорогой дневник, очень хочу, чтобы меня любили.

* * *

Вот не нужно меня жалеть! Себя пожалейте! Это моя жизнь и мне в ней норм! И вообще, я давно привык к этому кирпичному, пропахшему мочой зданию, окружённому ржавым поломанным забором, нужным скорее для формального обозначения границы. Теперь мой мир ограничен скрипучей кроватью, потрёпанной мебелью у изголовья и скорлупой выцветших от времени стен. Длинные ряды кроватей, тихий монотонный бубнёж и постоянные мысли о еде — вот моя новая реальность. Сначала это место показалось мне лабиринтом, в центре которого непременно должна быть волшебная комната, в которой спасение. Но постепенно я понял, что единственное спасение в этом перекрестии тёмных коридоров и спутанных тропинок — это тот, кто тебя заметил…

Короче, лет в 15 я влюбился. Я тогда уже целый год жил в коррекционной школе, куда меня заточили все эти «пиджаки». Я стал их так называть после собрания, когда решалось, куда меня отправят. Я сидел в окружении, наверное, десятка мужчин и женщин. Они что-то говорили, говорили, говорили. Мне дел до их болтовни особо не было, но я заметил, что все они были одеты в эти самые пиджаки и повторяли позы друг друга. А потом как-то и говорить стали похоже, таким тихим грудным голосом. Мне потом рассказали, что это какой-то их трюк. Типа подстраиваться друг под друга — и в итоге выходило, что передо мной сидел ну просто целый ряд инкубаторских идиотов. Но я не об этом. Девчонку, в которую я влюбился звали Ада. Типа как Ад только с А на конце. Она тоже была в том «инкубаторе для идиотов» куда эти пиджаки меня и отправили. Наша школа находилась в небольшом городке, где-то в глуши. Там вообще-то было достаточно лафово: за нами особо не следили, и мы даже выбирались за территорию. Многие из нас тупо содержались по своей воле. Ну, чтобы разобраться со своей головой и всё такое. Поэтому не было особого строгого присмотра, да и валить-то особо некуда было: вокруг лес и железнодорожная станция километрах в десяти. Мы, короче, с этой Адой как-то поцеловались и потом стали постоянно это проворачивать и всё такое. Очень она мне нравилась. И вот настал момент, когда у моей ненаглядной закончилась программа коррекции и ей надо было валить обратно в нормальную жизнь. Мы, конечно, жутко посрались, когда она мне это рассказала. Ведь что такое нормальное жизнь? Пустота. Бессмыслица. Абстракция.

Я с ней несколько дней вообще не разговаривал. Все-таки мне казалось, что у меня только она есть в этой дыре из близких по духу, и вот она меня бросает. Мы не общались до дня её отъезда. Тогда я не спал всю ночь и утром перелез через забор и пришёл на остановку, от которой и должен был отходить автобус до вокзала. Рейс был всего один, часов в 11–12.

На остановке я ждал около получаса. Точного расписания я не знал, а то, что было приклеено на жестяную стенку остановки, так истрепалось, что невозможно было разобрать… Я ждал и наворачивал круги вокруг остановки. Руки мёрзли, и я пошел в супермаркет погреться. В магазине я решил купить маленькую бутылку коньяка, ну прямо как взрослый. У меня были накопленные деньги, какие-то я выиграл в «царя темноты». Это когда в тёмном коридоре, во всеобщей куче-мале, расталкивая всех и врезаясь в коленки и локти, пробиваешься до балкона. Ещё какие-то деньги я получал за работу. Мы собирались в тёмном подвальном помещении, где нам нужно было укладывать в коробки разрезанные на белые квадраты полупрозрачные салфетки. Потом этими салфетками подтирали носы и жопы. Короче, я держал в руке эту холодную бутылочку и думал, что я совсем как отец. Пока мы жили вместе, бутылка не отлипала от его рук… Пить мне не особо хотелось, поэтому я просто открыл крышечку и немного вылил в белый снег, который шерсть белой собаки. Затем просто убрал бутылочку в нагрудный карман.

С Адой мы встретились на остановке. Она сказала: знала, что я приду — и смущённо опустила глаза. Она была очень красивой. Мы стояли и молчали. Я всё ждал, что она скажет что-то важное. То есть думал: «Нет, не говори, мне это ни к чему». Я боялся откровенности. Ну, то есть тупо не знал, что с этим делать. И вот она, видно, уже собиралась что-то такое сказать, но тут подъехал этот чёртов автобус, и магия разрушилась. Мы сидели и молча ехали к нашему расставанию. Чувствовалось дикое напряжение. Я молча достал бутылочку коньяка и сделал глоток. Огонь полился куда-то к желудку, хотелось кричать, но я сдержался. Ада опустила глаза, видимо, в знак солидарности с моим состоянием. Мой план сработал. Я предложил бутылочку Аде, и она тоже сделала несколько глотков. Закашлялась. Алкоголь разрушил ту преграду, которая была между нами.

И вот мы уже немного пьяные (или играющие в пьяных) идём в сторону её поезда, пританцовывая и постоянно останавливаясь, чтобы поцеловаться. Говорим почему-то обо всём, кроме самого важного. Я постоянно улыбался и смеялся, но не помню уже, почему. Потом я посадил её в вагон. И вот мы уже машем друг другу. Я думаю, что поезд уедет вовремя, но поезд задерживается, и я стаю, как дурак, продолжая улыбаться и махать. Ада уже сама от неудобства спрашивает, когда тронется поезд, получает своё «да уже, уже» — так мы и стоим и просто смотрим друг на друга. Я чувствую, что к глазам подступает то самое, что нельзя проявлять, и внутренне молюсь, чтобы уже наконец двинулся этот чёртов поезд. Молюсь я, конечно, очень своеобразно, типа: «Бог, который на небе или вокруг, помоги мне не заныть». А Ада сама чуть не плачет, стоит с раскрасневшимися щеками, очень красивая. И вот наконец поезд трогается, и внутри у меня всё трогается. Я поднимаю руку, но как-то даже ей не машу, а просто держу так. Я думал, что, как поезд уедет, расплачусь, но почему-то не смог выдавить слёзы. Хотел, но не смог. Как будто стал плоским белым листом. Я сел на лавку на вокзале и стал смотреть на проходящих людей. Люди спешили то слева направо, то справа налево. А я никуда не спешил. Зафиксировал свое тельце именно в этой точке…

Шёл обратно и думал, что живу в этом инкубаторе, как будто запертый в телефонную будку. Совершаю однотипные действия, говорю одинаковые слова, и ничего не меняется. И именно в этот момент я понял, что должен непременно сбежать. Просто так решил. Сразу. Я остановился, и развернулся в сторону леса, и побежал просто вперёд, через снег, деревья, грязь, поля. Через какое-то время я перестал ощущать мокрый снег, холод и прочие неудобства. Я просто двигался в неопределённости, постоянном давлении и ватности. Вот самое подходящее словосочетание: ватность. Ватность окружающего мира. Я боролся с этой ватностью, и она побеждала. Нахлёстываясь на меня, заполняла изнутри. Я просто слился со своим желанием оказаться как можно дальше от этого места. Так я и бежал, и бежал, пока не потерял сознание.

* * *

Тогда меня достаточно быстро нашли. Ведь что может быть проще: найти человека, который, как идиот, бежит через снежное поле, когда вокруг ни души? Вытаптывая единственную тоненькую тропинку в этом непроходимом снежном потоке. Меня нашли примерно в 20 километрах от станции. Не слабо так прогулялся, да?

Вернули в интернат, и какое-то время ко мне особо не приставали. Осуждали лишь немым укором. В один из дней меня просто подняли посреди ночи и повели в кабинет, в котором с нами обычно занимался психолог. Там уже находился низенький мужичок с изрядной залысиной и засаленными кругами под мышками. Окна были задёрнуты, и в комнате практически не было света. Но я давно привык к темноте и разглядел всё, что мне было нужно. Мужичок уставился на меня своими буравящими маленькими блестящими в темноте глазками, затем кивнул на стул, и я сел.

— Закрой глаза и представь, что ты в уединении и спокойствии. Вокруг нет ничего раздражающего или мешающего тебе. Полный комфорт и умиротворённость.

Очень хотелось спать, и я с трудом пересиливал себя. Я старался не слушать этого идиота и представлял холодный колючий снег и себя, который, как тупой нож, прорезает дорогу в промозглом лесу. Если человека формируют поступки, то это именно он. Глупый и нелогичный поступок, за которым явно проявляется моя основная цель. Убежать…

— И вот уже начинают проступать очертания твоего спокойствия. Ты понимаешь, что оно окутывает тебе не просто так. Каждая вещь вокруг шепчет о спокойствии. А ты отдаёшься этому шепоту и засыпаешь.

Если честно, хочется смеяться в лицо этому клоуну. Он что, правда думает, что я так просто вырублюсь от этого монотонного бреда? Полная хрень.

Мужичок поднялся и, подойдя ближе, затараторил:

— Дорога была достаточно витиеватой и неопределённо длинной. Тем интереснее было встретить на ней человека… Первый из них был сухой старичок неопределённого возраста. Он представлял собой пучок стянутых жил и пары вечно повторяющихся мыслей. Проходя мимо пустых домов, он что-то бормотал себе под нос. Это было заклинание его жизни, придуманное им ещё в детстве: «Терпеть — всё равно что в окно смотреть». Эта подсознательная установка заставляла его выпутываться из любых ситуаций, случавшихся на пути. Так он и дожил до ста одного года. Перетерпел жизнь. Никакой родни у него не было. Он родился один и умрёт один. Проходя мимо горы, он поднёс пустую ладонь ко лбу и отдал честь невидимому божеству. Божество это называлось инерцией. Было заметно, что на тыльной стороне руки у него написано: «Жить — всё равно что воду лить». Так и продолжал он ступать бесцельно и неопределённо, становясь самой выжженной землей, по которой шёл. И вот через полтора километра появился ещё один человек. Человек что-то выкапывал в нескольких метрах от дороги. Это был невысокий мужичок лет сорока пяти. Вскоре стало заметно, что он не выкапывает, а закапывает. Он закапывал в землю слова, им сказанные и написанные. Стирал понимание и значение. Хоронил своё проявление под сыпучей землёй настоящего. Закопав всё до последней буквы, он насыпал сверху ещё немного земли и в наступившем страхе и пустоте стал озираться, ничего уже не понимая и не замечая более ничего, на чём мог бы остановиться взгляд. Всё утратило смысл, и лишь солнце продолжало светить в наступившем безмолвии.

Мужичок подошёл ещё ближе, я практически различал его зловонное дыхание.

— Выход за территорию школы — запрет. Грубить учителям — запрет. Нарушения правил распорядка — запрет. Запрет несёт за собой последствие. Твои ноги каменеют, руки не слушаются, а язык немеет. И в таком состоянии ты находишься до момента, пока тебя не находят учителя.

После этих слов Мужичок хлопнул в ладоши, и я открыл глаза. Хотелось всё ему высказать и послать куда подальше. Но язык меня не слушался. Я зло смотрел на него и думал: что же он со мной сделал? После этого меня повели обратно. И когда утром я поднялся, то не понимал, приснилось ли мне это или нет. Никто из преподавателей не упоминали о данном визите.

С этого дня мне стали выдавать бром, один из самый сильных подавляторов. Потом мне рассказали, что эта штука убирает сексуальную энергию. Я тогда уже понимал, что эти мерзкие взрослые всё через свой секс воспринимают. Я, закинувшись бромом, как-то уж совершенно не хотел ни сбегать с территории, ни вообще как-то проявлять излишнюю активность. Я закрывал глаза и оказывался в своём холодном лесу. Я бежал мимо деревьев, не чувствуя ни холода, ни боли. Мимо меня проносились кресты, и низенький мужичок, смотрящий куда-то внутрь, задавал мне один лишь вопрос.

— Кто ты?

— Я Иван Полунин! — хотелось кричать. Но язык меня не слушался, а ноги тяжелели. И я проваливался в темноту. И передо мной так отчётливо проявился тот городок, который окружал меня с детства.

* * *

Я шёл по этому городу и ловил свои текущие, словно из открытого крана, мысли в жестяную кружку реальности. Я смотрел на перистые облака и на людей, кутавшихся в свои лохмотья, на ржавые машины и потрёпанные панельные дома. Все надежды этих людей когда-то рассыпались. Они ведь тоже верили, любили, копили деньги на вот этот свитер с красноносым оленем или быструю машину, лежащую сейчас ржавой трухой около 39-го дома. Всё это оказалось на свалке времени, и я, идущий по этой протоптанной тропинке, что ведёт куда-то к горизонту, так отчётливо это ощущаю. В школе мне говорили, что время существует только для наблюдателя. Каждый человек наблюдает из своего уголка за какой-то гранью этого противоречивого мира в надежде что-то понять. Строит планы и пытается направлять жизнь. Но как это — строить планы, когда вокруг хаос и никогда не известно, в какой момент тебя рассечёт надвое пьяный казак? И если отец «бьёт всякого сына, которого принимает» — значит, и судьба каждого такого сына заранее определена. Его будут бить, а он будет страдать. Почему цветку никто не указывает, когда нужно распускаться, а гусенице — когда стать бабочкой, — а человека постоянно учат жизни?

Я иду дальше и смотрю, как солнце бликует на грязных окнах, и не могу понять, зачем этому миру нужен именно я. Я иду мимо домов, выбивающих в голове воспоминания: вот за этим домом я разбил себе нос, вот там попробовал сигарету, которую нашёл в подъезде. В этой трубе в первый раз отхлебнул из банки с пивом.

Отец-военный привёз нас с мамой, как мне казалось, в место, совершенно не пересекающееся с моими желаниями. Мне казалось, что эти кусты, через которые нужно было пробиваться к спортивной площадке, давно покрывает огонь зафиксированного навсегда отрицания. И куст этот полыхает, как и всё внутри меня. Вот стоят одноклассники и посмеиваются, тыкая друг в друга пальцами. А потом появляюсь я, и все пальцы направляются в мою сторону. Каждый раз, когда я выходил из кустов к первому уроку и становился в общий ряд, то с внутренним нетерпением ожидал звук свистка: тогда наконец появится возможность просто бежать вперёд. От всего и всех. Это давало ощущение свободы, избавления от замкнутости в чугунное неприятие. Взрослые структурируют реальность определённым образом, формируют вязкое время. И это то время, в которое они выбрасывают нас, не умеющих плавать, и мы обречены барахтаться в нём до тех пор, пока не собьём ещё сильнее, уплотнив до твёрдой определённости. В итоге получается, что каждый из нас достоен того времени, в котором живёт.

И так я бежал мимо этих многоэтажек и деревянных домиков из чёрных бревен, и думал о том, что никогда ещё память не играла со мной такую злую шутку, как сейчас. И что всё проходит, и это когда-нибудь закончится.

* * *

Я лежал в комнате, и пялился в потолок, и порой казалось, что моей головой думает кто-то другой, потому что мне голова ну совсем незачем. Это был полный абсурд: нас регулярно пичкали таблетками, ограждали от мира, погружая в прошлое – и при этом раз в неделю, как ни в чём не бывало, выводили на обязательную прогулку. Обычно она проходила по четвергам, когда к нам приезжал директор школы. Ему приятно было наблюдать за тем, что его детище функционирует. Директор всегда сначала общался с учителями, а затем, становясь в центре двора, смотрел на притихших детей, говорил какие-то общие слова про «социализацию и адаптацию». В тот день я, как всегда, тащился за всеми в ожидании, когда кончится этот цирк и я снова вернусь к своим красочным снам. И тут увидел машину директора, припаркованную во дворе школы. Окно на одной из дверей было открыто. Внутри меня стала нарастать напряжённость: окно ведь открыто, и почему-то только я обратил на это внимание. Я оглянулся: никто не смотрел, все просто занимались своими делами. Я отпросился в туалет и вместо того, чтобы идти в дом, побежал к машине и, оглянувшись, шмыгнул внутрь. Просто залез в эту четырёхколесную повозку через окно. Зачем я это сделал, объяснить не могу. Но внутренняя напряжённость исчезла. В машине было так удобно и тепло, что я почти сразу провалился в сон.

Проснувшись, ощутил, что нахожусь в желудке у кита. Вокруг было тепло, а окружающее пространство как бы вибрировало. Через щель между сидениями я увидел Директора и рядом с ним нашего координатора Елену Алексеевну. Они смеялись и держали друг друга за руки. Я резко привстал и врезался в потолок. В ту же секунду услышал крик, и через мгновение пространство заколыхалось и закрутилось всё сильнее и сильнее, и затихло после нескольких ударов. Тишина длилась вечность. Через выбитое окно я видел, как к обочине, где мы лежали, подъехала полиция. Потом я потерял сознание.

КАРЦЕР

Меня поместили в карцер на неделю. Но не для того, чтобы наказать, а типа для того, чтобы обезопасить меня от себя же. Так они сказали. Вот ведь бред, я сам с собой нахожусь всегда, как можно меня обезопасить от меня же? Положим, физически я ничего с собой не сделаю, но ведь мысленно я могу всё!

Короче, в карцере, кто не знает, есть жёсткий распорядок. Нас в нём было около десяти человек, но мы не могли общаться с другими, потому что за нами тщательно следили, выводили вперёд и били резиновой палкой каждый раз, как мы пытались заговорить друг с другом. В общем спальном зале у каждого было место, кровати располагались вдоль стены в паре метров одна от другой. Нам давали таблетки, которые погружали в ватную неопределённость, способствовали сонливости и отрешённости от окружающего мира, отчего во время тихого часа хотелось только лежать с улыбкой идиота на лице. Да и вообще ни говорить, ни взаимодействовать с кем бы то ни было не хотелось ну вообще никак. Прямо как у буддийских монахов, давших обет молчания. День на пятый я вообще окружающих перестал воспринимать как людей. То же самое, что стул или стол. Я лежал и изучал отвратительную зелёную стену. Воспитатели ходили вдоль кроватей и ругали тех, кто не спал, поэтому приходилось притворяться. Мне никогда поначалу не хотелось спать днём, но под мерное сопение окружающих я невольно и сам засыпал.

А когда просыпался, то осознавал, что снова вошёл в некую цикличность и однообразие. Иногда дни сливались, и я пытался вспомнить, что было вчера или позавчера, и не мог вспомнить ничего, кроме этой стены, звуков мытья эмалированных мисок, в которых нам давали еду, и тихого поскрипывания металлических пружин кровати, на которых мы лежали. В такие моменты я просто отворачивался к стене и изучал неровную поверхность, плотно залитую даже на вид тягучей зелёной краской. Все неровности, видимые на этой стене, я обыгрывал, представляя своё будущее. Вот эта веточка, застрявшая в краске, — это моя машина, я еду на ней куда-то к вот этой выбоине, она море, которое я никогда не видел. Вот мой друг Стас, он немного косит на правый глаз, но это ничего, зато он утверждает, что видит всё у себя за спиной. Мы несколько раз проверяли: действительно видит. Эти трещины на краске — это интернат, а вот это дорога до дома. Мириады трещин, и я вожу по ним пальцами, переходя с одной на другую и все они — это просто линии. Они просто есть, без начала и конца. В школе учили, что если есть линия, то это непременно линия между точками А и Б. Но это всё обман, никаких начальных и конечных точек нет, линии никуда не ведут и неоткуда не исходят. Линия — это всего лишь возможность занять себя, пока кто-то из руководства не выдернет тебя из этой нелепой игры или не замотает в простыню и не заточит в очередной карцер.

И лежал я на этой̆ скрипучей кровати, и представлял всё это, и думал: вот были бы у меня маркеры, я бы непременно дорисовал у этого треугольника из тягучей краски ножки — и убежал бы он отсюда куда подальше, чтобы жить и веселиться, а не сидеть в этих четырёх стенах, ожидая освобождения, которое может дать лишь невиданная сила больших людей. Игры меняются, а зелёная стена с воображаемыми дорогами преобразуется в такую же, как и она, жизнь. И дальше придётся жить в ожидании, что рано или поздно придёт кто-то, кого нельзя осмыслить, и непременно заберёт тебя, нарушив все те замысловатые и увлекательные игры, которые смог придумать детский разум.

В карцере, короче, меня крыло не по-детски, и когда я из него вышел, потребовалось несколько недель чтобы я просто снова стал нормальным человеком. Ну как нормальным? Таким, какой есть. Через какое-то время у входа в школу меня уже ждала чёрная машина. Сообщили, что лежащий в больнице директор снова собрал «пиджаков» по поводу меня и что-то там придумал. Тогда же мне сообщили, что в той аварии умерла Елена Алексеевна. Что я почувствовал? Да ничего особенного. Мне она никогда особо не нравилась. Меня решили отправить в другое место. Более строгое и закрытое. Сваливать я, конечно, никуда не хотел и просто лёг на пол, притворившись пластиковой куклой. Меня взяли под руки и волоком потащили к машине.

МЕЖСЕЗОНЬЕ

17 лет. Очередное лето. Хотя это название уже давно стало условным: просто период, временной отрезок. Одинаково душное время. Уже вечер, темно. На стекле отражение моего лица, по нему проносятся машины, всполохи фонарей. Уже полчаса я сижу в кресле на общей кухне с выключенным светом. Я, пожалуй, потерял счёт времени. Только цветные огоньки от сетевого фильтра, кнопки чайника и зарядного устройства слепят бликами мои глаза. Освещённая взлётная полоса кухонного порта для путешествий во времени — вот единственное, что спасает от того, чтобы окончательно провалиться в сон. Лёгкое облачко тумана, созданное большой чашкой остывающего чая. Режим ожидания. Через следующие полчаса белая светящаяся точка на кнопке чайника превращается в мощное свечение фонаря. Я выглядываю с крыши туда, где под уличным фонарём блестит снег. Вдали темнеет крупная вывеска, поблекшая от времени, на ней написано «Все дороги ведут сюда». Глухо проезжают машины за колючим забором. В центре двора застывший фонтан, а через забор обшитое пластиком здание. Где-то сверху тёмное небо и звёзды. Они здесь, и никто их от нас не спрячет. А ещё над высокими домами красные лампочки горят, чтобы пилоты самолётов видели, как им лететь, огибая дома, ну или как-то так. Мне всё это хорошо видно. Чёрт знает сколько я торчу в этих стенах. Теперь-то я отчётливо понимаю, что убежать никуда нельзя, и от одного инкубатора ты непременно придёшь к другому.

С определённого момента люди видят сон, в котором исчезают из привычной им жизни и оказываются в длинном-длинном и высоком здании на побережье. Они оказываются в маленьких комнатах с окнами во всю стену, из которых виден светлый берег. Всё, что есть там, — это чувство пространства и ничего более. В прямом смысле. Потому что никто не может выйти из этой комнаты. Люди видят краем глаза другие окна, другие лица, те кажутся им бесконечно далёкими, замыленными, равнодушными. Проходит много времени, ты смотришь через окно, видишь круги на воде и думаешь, как всё изменится, когда сможешь отсюда выйти. И настаёт момент, когда выйти становится можно: можно идти по светлым улицам, читать вывески, смотреть по сторонам, наблюдать за редко проходящими людьми. Но всё это ничем не отличается от окна в комнате. По-прежнему главная характеристика — чувство пространства. Логика сна забывает дальнейшее, но оно легко предсказуемо.

Родители последний раз приезжали ко мне года полтора назад, а теперь лишь присылают всякую ерунду типа вязанных носков и овсяных печений. Видимо, так и не справились с позором: «Ах, это у них сын псих?» А мне уже как-то всё равно. Однако, несмотря на равнодушие, которое я в себе воспитал за долгие-долгие годы мытарств, я всё ещё хочу отомстить. Я хочу вернуться в свой городок, и спалить к чёрту свою школу, и уничтожить это дрянное место, где выращивают идиотов. Мне кажется, это тот центр зла, из которого выросли все эти зомбаки в пиджаках. Вы меня, конечно, спросите: как я это сделаю? А я отвечу, что для начала мне просто нужно сбежать. И что всё уже подготовлено, и что всего-то нужно — сделать шаг. Побег. Нужен побег, как в туповатых шпионских фильмах. Я буду бежать, скрываясь от погони, а сотня полицейских будет меня преследовать, и в конце я непременно их всех обведу вокруг пальца. Ну, или, скорее всего, меня снова запрут в этой дыре, ну, или убьют. В этом то и есть трагедия или радость жизни: она непрогнозируема и никогда не заканчивается одинаково.

* * *

Я стою на крыше этого дурацкого здания, в моей руке не менее дурацкая пластиковая бутылочка то ли с кровью, то ли с красным вином. Её ещё пару месяцев назад притащил один мой безымянный приятель и всё это время я прятал её в ящике с грязным бельем. Вы спросите, что за безымянный приятель, и я отвечу. Мы живём с ним в одной комнате все эти годы. И несмотря на то, что тут все странные, он, пожалуй, выделяется среди остальных. Говорят, его нашли в лесу с абсолютно пустой башкой: ни имени, ни прошлого, ничего. Кто знает, как этим «пиджакам» пришло в голову подселить нас друг к другу. Это, наверное, какие-то их странные психологические схемы. В итоге я с ним как-то сдружился, а потом мы вместе стали ходить в шахматный кружок: ведь нужно чем-то занять себя. От нечего делать шахматы стали нашим самым большим увлечением. Шахматы. Когда ты знаешь все свои возможности и тупо комбинируешь их не в пространстве неопределённости окружающего мира, а относительно хода врага. Опять же, это тупо способ контролировать неконтролируемое. Говорят, Гоголь перед смертью много рубился в шахматы сам с собой. Ну и совсем свихнулся. Вообще, мир так очень упрощается и становятся крайне понятным. Каждый твой шаг несёт в себе лишь два направления: первое —прервать атаку противника и второе — найти его слабое место, чтобы закрепить свою позицию. Очень жизнеутверждающая, надо сказать, система. Но нам, шестнадцати-семнадцатилетним, она вполне подходит. Вообще Безымянный нормальный такой парень: есть в нём какая-то загадка. Он как будто подстраивается под всех нас, постоянно ищет себя в окружающих. Он будто распутывает сложный шифр. Для него даже сходить умыться — это какая-то сложная игра. Помните, что я рассказывал про плитку, которая лава? Ну так вот: всё это ерунда, у этого паренька похлеще будет. Для него реальность не лава, а целый апокалипсис из огня, преодоления и конфликтов. Всем этим он мне жутко нравится, потому что вполне подходит под мою систему.

Кстати, я давно придумал свою систему разделения людей, которые мне нравятся и не нравятся. Я разделил их по шахматным типам: пешки — те, кто ничего из себя не представляют, живут себе спокойно в своей простой жизни, и ничего им не нужно. Но у них есть суперспособность: когда нет выхода и им нечего терять, они могут стать кем угодно. Такая типичная история из уроков по литературе про «маленького человека». Слоны идут, не сворачивая, это типа такие дуболомы: не свернут даже под дулом пистолета. Если дорога прямая и без преград, то они быстро добиваются цели, а если нет, то любой тупик или неудача для них смертельны. То же самое с офицерами, только вот они хитрят, всегда ходят как-то наискосок и всегда ожиданию. Но самые коварные — это кони, от которых никогда не ожидаешь, что вывернут. А даже если ожидаешь, они всё равно тебя удивят. Ну а ферзи — это те, кто ни перед чем не остановятся: они идут к своей цели вопреки всему. Протаптывают свой путь ценой жизни остальных фигур. И в этом их самая большая опасность и противоречие. Но есть ещё одна персона, которой подчиняются ферзи. Это король — та же пешка, но наделённая диким авторитетом. Без возможности перевоплощения. Все его защищают и слушаются просто по факту иерархии. Это роль без особых преодолений, отыгранная от начала до конца. Ну так вот, с Безымянным всё сложно: он как будто сразу и пешка, способная на чудо, и ещё в нём есть какая-то внутренняя сила, которую не сбить с пути, типа ферзя. Да он в принципе и сам может о себе неплохо рассказать.

БЕЗЫМЯННЫЙ

Я помню тот период. Это как, знаете, строить мост через океан. Нужно сначала найти твёрдую часть почвы и выстроить сваевую опору. И далее тянуть остальное от этих опор. Если нужно вбивать дополнительные сваи в грунт и всё в таком духе. И только когда в этом море неопределённости появятся опорные точки, только тогда можно уже крыть полотно. Пока нет полотна, проявляются лишь разные обрывочные воспоминания, никак не связанные друг с другом. Но чтобы история и человек слились в одно, нужно личным усилием соединить эти точки и дать им направления. Чтобы построенный мост не вёл по кругу. Потому что в таком случае ты так и будешь бегать по этому кругу и тихонечко там себе сходить с ума. Если же это будет мост от чего-то к чему-то, то, вероятно, этот путь будет вести к чему-то важному, и после тебя им, возможно, кто-то ещё воспользуется.

Вообще я не особо много помню, ну, до того, как тут оказался. Не то чтобы это меня сильно напрягало, но всё же. Это всё равно что сразу родиться в период, когда можно ухаживать за девчонками, мастурбировать и пускаться во все тяжкие своей телесности. Все думают, что это великолепно — проплыть период, когда мочишься под себя или проглатываешь монеты, и вынырнуть сразу, в момент, когда всё, в принципе, про этот мир понятно и кажется, что существует-то он, по большей части, лишь для тебя и ни для кого больше.

Судя по записи в моей карточке, нашли меня где-то в лесу. То есть вышел я просто из леса и ничегошеньки не понимал. Был полным овощем, и только потом, постепенно, во мне начал пробуждаться разум. Мне потом говорили, что разум — это что-то вне меня, а внутри меня всего лишь приёмник. И этот приёмник у меня поломался. Но они делают всё, чтобы более-менее починить его, а заодно и меня. Я вообще быстро прокладывал свои сваи и снова стал читать и писать. Как сказал психолог, всё это я умел и прежде, но по какой-то причине забыл подчистую. Типа мне сломали антенну. В итоге меня отправили в эту дыру. Тут в меня втыкали намагниченные иглы, сверкали световыми шарами перед глазами и вели непрекращающийся диалог, активизируя на теле точки и связывая их с воспоминаниями. С учётом того, что я постепенно прихожу в норму, видимо, всё это работает. Но, походу, не так, как думают эти дураки. Меня тут все называют Безымянный. И я бы не сказал, что меня это напрягает. Мне как-то даже пофиг. Но есть здесь и плюсы. Я подружился с пареньком. Забавный он малый. И мы с ним решили устроить побег. Куда? Да куда угодно!

* * *

И вот я стою тут, на крыше, откуда открывается отличный вид на этот странный городок. Красиво. Смотрю во двор: около фонтана сидит Лиза. Это её место: она любит сидеть рядом с этой бетонной могилой. Мы эту шутку придумали давненько. «Фонтан без воды». Интересно, если название какого-то предмета противоречит его функции, он перестаёт быть этим предметом? Или этим названием? Не знаю. Есть же такие слава, как свобода, равенство, справедливость, мир. И попробуйте мне доказать, что их значение не меняется! Короче, Лиза просто сидит у фонтана и о чём-то там себе думает. Застывшая и неприспособленная к этой жизни. Фонтан без воды. Красота, направленная ни на что. Зато, когда мы выглядываем во двор, всегда ею любуемся: она очень красивая и, наверное, потому и сидит здесь. Я закрываю один глаз рукой, и расстояние до Лизы будто бы сокращается. У меня астигматизм, врач говорил, что это нормально. Я смотрю на свою руку и понимаю, что весь трясусь, то ли от холода, то ли от страха перед решающим шагом. От моей тряски вино иногда выплёскивается, и в тех местах, куда оно попадает, немножко тает снег. Значит, я помогаю весне и растапливаю весь это белый снег. Всю эту вату… Я стою и пытаюсь вспомнить, что же меня сюда привело, но никак не могу. Мысль блуждает. В голове много обрывочных воспоминаний, которые непременно когда-то сольются в общий котёл и дадут смысл моей жизни. Вопрос лишь в том, когда это настанет и что тогда будет со мной? Наверняка это уже буду какой-то другой я. Один из сотни тех, кем я могу стать. Не знаю. Я делаю несколько глотков из бутылки и подтягиваю привязанный к антенне канат из стянутых вместе простыней. Канат в ответ несколько раз тянет вниз, от того места, куда он уходит, я слышу тихий глухой выкрик, похожий на птичий. Это Безымянный даёт понять, что проверил узлы. Отличный он малый.

Я ещё раз проверяю на прочность узел у антенны и, перевесившись через край, опускаю сначала одну ногу, затем вторую — и вот уже весь целиком парю в воздухе. Сначала ощущаю лёгкость, но постепенно на руки наваливается свинцовая тяжесть и они немеют. Когда проходит страх, я неспешно качусь вниз. Из окон высовываются ребята: вот Сом, Киря, Анвар, Линок, Бокби, Коржик, Псина, Соня. Я им улыбаюсь и понимаю, что на их лицах застыл ужас, что-то идёт не так, как я планировал. Я как бы зависаю в воздухе и продолжаю висеть. Почему?

* * *

Вокруг темно, как в гробу: ни одной блестяшки, отражающей свет. Будто в глаз светанули фонарём, и остался огромный чёрный след, оградивший от меня весь мир. Короче, нифинга нет, только темнота. Я тру и тру свои глаза, но ни черта не вижу. И вот я падаю и куда-то качусь. Боль растекается по всему телу, от макушки до пяток. Темнота уплотняется так сильно, что я начинаю различать более плотные места и менее плотные. И снова маячат деревья. Одно за одним. Одно за одним. И снова нет ни времени, ни пространства. Темнота всё уплотняется и уплотняется, и луна опускается к моей макушке, и тихо тухнет в омуте моих глаз, и тогда я уже окончательно погружаюсь в темноту. Растворяюсь без остатка. Темнота уплотняется так сильно, что я начинаю различать более плотные места и менее плотные. И вот в этой темноте маячит огонёк света. Я цепляюсь за этого светлячка и подхожу ближе. Это череп, изнутри освещённый чем-то типа свечки. Он клацает зубами и ухмыляется.

Я спрашиваю: «Кто ты такой?»

— Я твой давний предок. Ты обязан повторять мою судьбу, потому что она выбита на полотне мира, где нет никаких норм и правил, миром привит абсурд, но только свободный разум сумеет найти в нём логику. Мы никогда с тобой не общались. Но ты часть меня и нет, между нами нет границ.

— Чего вы от меня хотите?

— Я был начальником отряда, который поставил точку в прошлом привычного мира. Когда ты, сын мой Иван Полунин, берёшь наши муки в аду на себя и проживаешь их за нас на земле, мы получаем некоторое облегчение.

— Что это за бред?

— Ты умер, но не до конца. Тебе дарована важная миссия. Ты станешь почвой, удобряющей новую жизнь. Сплетённую другими судьбами и восставшую из темноты. Как каждый пробудившийся становится на шаткую тропинку неопределенности.…

Я молчал и хмуро смотрел куда-то перед собой.

— Так велик огонь, среди которого мы находимся, палимые отовсюду. При этом мы не можем видеть лица друг друга. Когда же ты говоришь, мы видим немного друг друга, и это служит нам некоторым утешением. Слова — это заклинания, способные воскресить нас хоть на мгновение.

— Но почему я?

— Это всего лишь цикл переходов. Ты не человек, а набор всего, что тебя держит, что собирает, связывает и укрепляет твою личность. Тебя ожидает ещё долгий путь распутывания этого клубка. Но это не главное. Главное, что ты принёс в жертву свою судьбу. И теперь она обязательно даст ростки новой жизни.

— Я умер, да? Что я должен делать?

— Ты ничего не должен делать. Тебе нужно разделить своё сознание на фрагменты и больше не собирать его. Растворится в беспредметности.

— А как же мир, в котором я жил?

— Он остался. Тебя уже нет, а он есть. Тебе это уже знать не нужно. Твой мир распадётся, но останутся миллионы других. Ты просто будешь магическим словом, пробуждающим какие-то части себя. Те, что обретут плотность и прочность в других…

Я замираю и понимаю, что нет больше ни темноты, ни черепа, ни моих глаз, есть лишь плотный бред неустанно говорящего голоса в моей голове. Он повторяет: «Сей же есть суд, яко свет прииде в мир, и возлюбиша человецы паче тму, неже свет: беша бо их дела зла».

Голос будто складывает мои мысли в определённую логику. Возможно, что говорю вовсе не я. Возможно, говорят мне. И кажется, я не помню ни единого слова и не могу вымолвить ни звука. Сам не понимаю, как. Понимаю лишь то, что тишина вокруг и есть этот мир, и я часть его.

Справа от меня что-то хрустит, и я, вздрогнув, открываю глаза. Поднимаюсь и оглядываюсь. Зыбкий призрачный свет звёзд кажется мне яркими лучами рампы, что делают меня заметным для любого, кто прячется в темноте.

В воздухе, прямо передо мною, внезапно мелькает белый маленький мотылёк, точно появившийся из ниоткуда. Он двигается рывками, словно летучая мышь. Трепеща крылышками, он стремится в темноту леса, почти мгновенно пропав из виду. Я смотрю ему вслед, но не вижу более ничего.

Я делаю несколько шагов, потом снова останавливаюсь, всматриваясь во что-то впереди. Да, наверное, это действительно огонёк: небольшой язычок оранжевого пламени где-то в сотне шагов от меня. Замерев, рассматриваю пламя, пытаясь собраться с мыслями и понять, значит ли это что-то — плохое или хорошее?

Лес вокруг кажется полным мрака: страшно понимать, что эта глухомань тянется на сотни километров. Такой лес я уже видел, и именно так представлял себе смерть. Что-то типа дороги, через которую пришлось перебираться купцу из «Аленького цветочка». Я вспоминаю, как в детстве любил один далеко ходить в лесок у дома, любил это сладкое ощущение жути от первых шагов вглубь темноты и неопределённости. Разум достраивал реальность страшных сказок с монстрами, волками и прочей нечестью. Но я шёл, пытаясь осознать и принять этот страх.

Я оглянулся. Повсюду сверкали эти огненные блики. Это люди, сотни людей. Что им нужно? Я побежал. Они будто залавливали меня, отсекая от меня выходы. И вот я попадаю в какие-то липкие сети и пытаясь выбраться, но лишь больше запутываюсь в них. Вконец обездвиженный, я поднимаю глаза и вижу склонившегося надо мной человека. Он светится. Он касается моего плеча, и я погружаюсь в темноту.

ОБРЕТЕНИЕ ИМЕНИ

 «Тебе нравится? Тебе нравится это всё? Посмотри, как хорошо! Ну хорошо же?…»

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».

Хаос. Хаос. Обрывочные мысли наконец начали складываться в картинку, на ней проступила дорога и окружающие меня панельки.

Я бежал по дороге. Перед глазами снова возникло тело Полунина. Я тряханул головой и побежал вперёд, передо мной открывались несколько многоэтажек окраины города с тусклым светом окон. Они, как несуразные скалы, пробивались среди степного пейзажа, обрамлённые тёмным лесом и серыми полями. Первое, что я увидел, — это несколько механических машинок которые расчищали дорогу. Говорят, они работают без людей, по заложенной в них программе. Я притаился, и когда они проехали мимо, побежал к одному из домов и юркнул в приоткрытую подвальную дверь. Внутри было тепло и сыро. Через какое-то время меня нашла старушка. В подвале жили несколько котов, которым она приносила еду. Она жила в этом доме, и только коты скрашивали её одинокую жизнь. Теперь она приносила еду ещё и мне. Это был странный период: я жил в подвале и выходит только по ночам. Я понятия не имел, куда дальше бежать и что делать. У меня не было ни денег, ни понимания, как жить эту жизнь. А чувство, которое разлилось надо мной, заполняя все уголки было страхом. В тот день я увидел через небольшое подвальное окошко процессию, которая неспешно тянулась куда-то к линии горизонта и тихо-тихо напевала какую-то очень заунывную песню. Я еле различал слова:

— И вечно будем мы собирать наше прошлое, ведь покуда мы сами будем и будем мы в этих земных светочах мелькать, будет у нас шанс на спасение, и воскреснем мы хроникой на страницах и цифрами на мониторах. И будем мы живыми вне тела.

Пение это напоминало гул электростанции. Прохожие пропускали шествие, считали венки и светили фонариками. Когда эти люди скрылись, казалось, что песня продолжалась в шуме автомобилей, в топоте ног и дуновении ветра. Этот гул как-то проник и в меня. Постепенно он стал выкристаллизовываться в голоде. Тогда я тихонько выбрался и стянул ящик консервов из стоящего неподалеку киоска. Мне так хотелось есть, что я пожирал их одну за другой, пока не грохнулся в обморок. Старушка откачивала меня, поила странной фиолетовой водой и растолчённым углём.

Потом она мне рассказала, что по городку ходили слухи про разбившегося подростка и его друга, который будто бы сбежал не просто так, а прихватив с собой какие-то деньги. Это, конечно, полная чушь. Говорили, что разбившийся прыгнул, но руки будто бы не подчинились ему, и он просто упал вниз, ну, или что-то типа того. Старушка сказала, что его даже хоронить толком не стали: просто закинули тело в общую могилу, на территории кладбища, предназначенной для нашего концлагеря. Походу, он и теперь там лежит — примерно в трёх километрах отсюда.

Меня так возмутила эта история, что я решил: хватит отсиживаться. И отправился в путь. Я выбрался, как всегда ночью, и пошёл. Шёл, наверное, около часа, минуя дома и дворы, освещённые тусклыми огнями. Затем перелез через забор и стал ходить мимо простых деревянных табличек. На одной из них красовалась имя «Иван Полунин». Я взял камень и стал отбивать табличку.

Через какое-то время раздался громкий свист, и ко мне побежали несколько человек из охраны. К тому моменту я уже отбил табличку и спрятал её в ботинок. Когда меня схватили, я даже не сопротивлялся.

* * *

Конечно же, меня вернули обратно в интернат. И вот я снова в окружении этих мрачных стен, где время течёт с мучительной медлительностью. Это было, пожалуй, финалом, на который частично надеялся мой неспокойный дух, ведь мир вокруг казался огромным и пугающим, полным непонятных и неуловимых контуров. В этой череде дней и ночей интернат стал местом, где я начал постепенно собирать свою новую сущность. На двери своей комнаты прикрепил табличку с надписью «Иван Полунин»: создал свою собственную реальность внутри пустых стен.

Поначалу окружающие только крутили у виска, не понимая, что происходит с этим существом, что когда-то было мной. Но я твёрдо стоял на своём, с каждым днём создавая новую идентичность себя. Удивительно, как простая замена имени могла поколебать мою реальность и изменить мою жизнь! Как магический ключ, открывший новые двери. Серые коридоры интерната переплелись с контурами действительности, а я постепенно наполнялся какой-то силой. И тут, как судьба, играющая свою загадочную игру, на горизонте возникли перемены. Меня решили усыновить, открыв новую главу в этой дрянной сказке.

То есть, даже не так. В интернат частенько приходили посетители, они, конечно, приковывали к себе наше внимание, как редкие звери в зоопарке. Ведь вполне вероятно, что у них была одна цель — усыновить кого-то из нас. У-сыно-вить — свить сына из пустоты. И вот одна довольно миловидная женщина в спортивном костюме привела в интернат свою дочку. «Они» это иногда так делали, типа запугать, что ли, мол, будешь себя плохо вести — отправишься к этим. И вот эта хмурая девчонка как-то отпочковалась от процессии и прохаживаясь по нашим коридорам. И неожиданно указала на меня пальцем, и громко сказала: «Вот он». В её словах была какая-то неясная магия, и кажется, она уловила внутри меня что-то такое, что даже я сам не замечал.

— Как его зовут? — спросила женщина директора. Тот немного подумал и ответил:

— Иван Полунин.

В этот момент мои старые убеждения окончательно рассыпались, всё сильнее засыпая гроб с моим прошлым. Это было мгновением, когда моё имя наконец зазвучало, а мир вокруг начал менять оттенки и контуры.

БОЛЬШОЙ МИР

Это была странная парочка: Алла и Анатолий Коппины. Их дочку звали Полиной, и она отгораживалась от мира похлеще меня. Поэтому семья и решила взять ещё одного ребёнка-ровесника, подумав, что, замкнутая в одно пространство с парнем, девочка будет адаптироваться к постороннему и начнёт наконец общаться. Девочка и мальчик с полным непониманием как жить эту жизнь. Единица и ноль, которые должны высечь искру и разжечь всё более сворачивающуюся внутрь себя систему. Забавно, что с самого начала «они» стали называть меня «сын», а я их — «папа» и «мама». Но семейных отношений у нас так и не выстроилось. Да я особо и не старался. Но к Полине начал присматриваться. Выяснилось, что она не просто избегала людей, а скорее их не любила. Да, такое бывает.

Как-то в день своего рождения Полина ушла с праздника и тупо просидела пол дня во дворе. Я тоже избегал гостей и решил за ней понаблюдать. Выяснилось, что она сидит рядом с мёртвой мышью, которую принёс соседский кот, и просто смотрит на неё. Тогда мне стало интересно, что вообще происходит и я наконец сел рядом. Полина рассказала, что так она пытается понять природу смерти. Каждый день нужно замечать смерть, не забывать, что сам когда-нибудь умрёшь, и только так жить. Тогда я посмотрел на веранду, на которой сидели и громко смеялись гости, и представил всех этих людей мёртвыми. Что они, как эта мышь, постепенно разлагаются, становясь песком. В тот момент я, кажется, впервые стал понимать эту странную девочку. Она повела меня по лабиринтам своего мира. А я показал ей свой блокнот: записывать свои мысли давно стало для меня необходимостью. Теперь же мы стали делать это вместе, дополняя окружающую реальность тем, что скрывали внутри себя:

«Разорванные от различных аспектов бытия, образы сейчас слились в одном бурлящем потоке, где утрачено прежнее единство жизни, невозможное к восстановлению. Реальность, разглядываемая через призму отдельных частей, теперь предстаёт перед нами, как своя собственная целостность, видимая как особый, независимый псевдо-мир, доступный только для наблюдения. Весь мозаичный мир окружающих образов собрался в отдельной сфере образов, насыщенной игривой фальшью. Игра в целом, как конкретное отрицание привычной жизни, представляет собой собственное движение неживого, но в то же время, несущее в себе искру нового».

Мы с Полиной любили обмениваться своими записями, сравнивая, кто как понял ту или иную фразу. Мы создали группу единомышленников, в которой спустя время насчитывалось уже с десяток различных фриков. Мы устраивали что-то созвучное нашей безумной природе. Бывало, что по ночам мы выбирались в заброшенные деревни и поджигали полуразваленные деревянные дома. Так мы боролись с «ветхой стариной, проросшей тут и там». Так начали создаваться «сходки». Полина общалась с кучей людей. Выяснилось, что почти каждую ночь она сваливает из дома через окно. Потому весь день ходит сонная и мрачная, избегая людей.

СХОДКИ

Было скучно, и мы решили достраивать происходящее до абсурда, тем самым как бы реагируя на окружающий нас бедлам. Самым странным симптомом того времени было невероятное количество людей, решивших, что перед ними новый духовный лидер, миссия, демиург… Не имея возможности за что-то зацепиться, они поднимали на эту роль каждого мало-мальски выделяющегося человека. В итоге новые бого-человеки появлялись чуть ли не каждый год — и так же быстро исчезали. У каждого были свои апостолы и ученики. Это и стало нашей игрой. Собрание новых мессий было организовано в центре луга неподалёку от нашего города. Мы все, одетые в белые простыни, вставали в огромный круг. Каждого окружали почитатели и ученики. Затем мессии направлялись к середине поля, а их апостолы создавали беспорядок, давку, столпотворение. Это был триумф алчности и гордыни. В конце сходок мы устроили кулачные бои, после которых с кровоподтеками и улыбками обнимались под взглядом понаехавшей полиции.

Короче, весь этот нонконформизм скоро улетучился. Как флаг, потерявший ветер и бессильно повисший на флагштоке, гигантские волны, одно время сотрясавшие нас, улеглись, растворились в тусклой повседневности будней. Со страной снова начали происходить метаморфозы. Центральный политический вектор неожиданно качнулся от созидания будущего к прошлому. И тут я нашёл своё истинное призвание. Это был момент, когда мы поссорились с Полиной, и она вылезла через окно, и больше не появлялась. А мне нужно было жить дальше.

* * *

Именно тогда отец впервые привёл меня в архив. Мерзкое место, пропахшее табаком, но заинтересовавшее меня одной простой истиной. Это место — конструктор окружающего мира. С его помощью можно собрать и себя.  Я устроился в «Центральный архив», и моя жизнь впервые обрисовала хоть какие-то цели. Меня стали учить собирать прошлое. Я продолжал вести свою тетрадь, классифицируя всё и всех. Это был склад идей, который формировал меня прежде. Ведь когда тебе чуть больше двадцати, то кажется, что отдёрнешь занавеску, а там — солнце, что встаёт только для тебя, подгоняя к действию. И кажется, что стоит протянуть руки — и солнце осветит тебе дорогу, и подскажет следующий шаг. И вот тут возникает главный вопрос, которым наконец задался и я: куда к сорока годам деваются бесчисленные орды тех, для которых был создан весь этот мир?

Бывает такое, что невидимая рука словно переключает рычажок, и человек входит в какое-то пассивное, лишённое звучания состояние. В одно мгновение перестав жить, он схлопывается, как замкнутый сам на себе алгоритм, замерший в ожидании солнечного луча. Свет, что когда-то даровал цвет и оттенки дням, становится исчерпавшимся ресурсом, а окружающие превращаются в монохромные силуэты с тусклым взглядом, лишь ожидающие нового утра, которое, возможно, сможет восстановить ту мелодию, которую никогда не слышал, но отчётливо знал.

17.10.2023

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.