Глава I

Глава II

Глава III

ГЛАВА IV

После возвращения Сергея Николаевича прошло несколько дней. Время тянулось медленно. Каждый день был похож на другой, разговоры не отличались разнообразием. Мария Николаевна и Евгений Антонович увлеклись воспоминаниями. Им было что вспомнить. Следователь принялся наверстывать потерянное время и ежедневно до обеда просиживал в канцелярии. Инженер уходил на короткие прогулки и много работал за письменным столом в кабинете. Он вытащил из чемодана книги, тетради и вооружился циркулем и линейкой. Когда его спрашивали, он говорил, что вычерчивает планы каких-то фортов.

Погода сделалась переменчивой: то сияло солнце, то внезапно наползали тучи и лил дождь. Летнее тепло сменялось резким похолоданием, а потом становилось опять жарко. На дорогах блестели огромные невысыхающие лужи. Чувствовалось, что лето подходит к концу и приближается осень с непогодами, слякотью и ранними сумерками.

Сергей Николаевич скучал. Сегодня за утренним завтраком болтовня Марии Николаевны ему окончательно надоела. Она бесконечно рассказывала Евгению Антоновичу о своей встрече с Наталией Васильевной Малевич.

— Я веду образ жизни затворницы. Никуда не выхожу, никого не вижу. Кажется, никого не обижаю и, тем не менее, меня здесь ненавидят. Мужчины относятся ко мне хорошо. Во всяком случае, с полным уважением, с внешней почтительностью. Это, конечно, из-за Николая Николаевича. Но дамы, — это слово было произнесено с ударением и с особым презрением, — дамы, вернее, пугала, огородные чучела, одетые в ужасные платья, безвкусные, но со страшной претензией!.. Они ненавидят меня, они перемывают мои косточки и стараются учинить мне какую-нибудь неприятность, хотя бы уколоть самолюбие. Но, конечно, я выше всего этого, я не обращаю на них ни малейшего внимания. Во главе всего этого заговора стоит Наташка. Она не может простить мне, что я не выросла в башмачной мастерской, что я девчонкой не бегала босая. Вчера я пошла прогуляться. Не могу же я вечно сидеть в четырех стенах! Колю, вы знаете, никогда нельзя вытащить. Мне иногда кажется, что он просто не хочет показываться вместе со мною. Ходить всегда вместе с Вами, Евгений Антонович, значит давать лишнюю пищу этим сорокам, этим сплетницам… Было прохладно, я надела свой новый костюм. Он сшит у Лявала. Покрой замечательный, материал — одно загляденье! Впрочем, вы видали его, и я знаю, что у вас есть вкус. Ну, так вот. Шляпа, от Делькруа, зонтик, перчатки, парижские туфли! Я была одета так, как будто шла по Невскому или на Островах. Думаю: пускай злятся. Вижу, издалека идет исправничиха, Мария Ефимовна. Вы видали ее? Громадного роста, словно мужик, ручищи, как бревна, на голове цветник, лицом — урод. Кстати, вы знаете, когда она ходит в баню со своим исправником, они там ломают пряники. Ха-ха-ха-ха!

Евгений Антонович поднял глаза:

— Qu’est ce que c’est[1] «ломает пряники»?

— Я так и думала, что вы не знаете. Это мужицкий обычай. Пороть друг друга вениками и ломать пряники. Мне объяснил Николай Николаевич. Они становятся один к другому спинами и просовывают руки под локти. После этого по очереди сгибаются вперед так, что каждый из них оказывается на спине другого. Они придают этим гимнастическим упражнениям особое лечебное значение. Ха-ха-ха! Вы можете представить себе нашего исправника с его тощей фигурой, лысой головой и седыми бачками на розовом детском лице, дрыгающего в воздухе ногами, когда Мария Ефимовна поднимает его на свою мощную спину? Ха-ха-ха! А теперь представьте себе, как этот старичишка надрывается под тяжестью своей супруги. Они уверяют, что выходят из бани обновленными. Ха-ха-ха!

Евгений Антонович развеселился и вторил рассказчице короткими, сдержанными смешками.

— Представьте, что и Захаровы делают то же самое — отец и мать вашей очаровательной Маруси.

— Я опасаюсь, чтобы вы не увлеклись такими упражнениями с Николаем Николаевичем, — вставил Евгений Антонович.

— При всем желании, я не могла бы поднять моего бегемота. Я так и зову его иногда: «бегемотик». Он весит 6 пудов 20 фунтов. А я — всего 3 пуда 10 фунтов. Ну, так вот, слушайте: идет исправница. Она считает себя первым лицом в городе. И вдруг навстречу я — какое-то ничтожество, содержанка следователя. На аллее только нас двое, и она не замечает меня. А когда мы расходимся, любопытство одерживает верх, она останавливается и осматривает меня с ног до головы. Она завидует моему платью, моей шляпе, моей походке, моим духам, знает, что всё это для нее недоступно. Потом, когда возвращаюсь обратно, я вижу: она сидит с Наташкой. Они судят и рядят, они полны негодования, две добродетельные матроны. До моих ушей долетает слово «тварь». Я хотела показать им язык, как мы это делали в гимназии, пусть лопнут от злости. Но, конечно, не сделала этого. Я прошла с равнодушным видом, но всё во мне кипело.

Инженер потерял терпение и, допив последний глоток кофе, ушел к себе в кабинет. Теперь до его слуха доносился только отголосок разговора. Он думал: «Пустая, развращенная бабенка. И как только Коля может уживаться с нею. За всё время моего пребывания здесь они ни разу не поссорились».

Мария Николаевна, между тем, продолжала:

— Конечно, я удивляюсь, как мало интересует моя судьба Николая Николаевича. Он прекрасный человек и относится ко мне неплохо, но всё то, что я переживаю, совершенно его не трогает. Я даже отвыкла делиться с ним моими впечатлениями. Он не сочувствует мне. Вот вы — совсем другое дело.

Евгений Антонович поцеловал маленькую ручку.

— Я понимаю вас. Ваше положение двусмысленное. В большом городе об этом никто не говорил бы. Но здесь…

Мария Николаевна перебила:

— Когда мы приехали сюда, мы были для всех муж и жена, но скоро, неизвестно откуда, все узнали правду и разведали даже всякие мелочи, подробности. Наше прошлое подвергалось обсуждению. Врали и преувеличивали. Я обозлилась и начала всем рассказывать о себе небылицы. Подливала масла в огонь.

— Зачем вы это делали?

— И вы спрашиваете меня! Я хотела поразить их своею наглостью. Если они врут обо мне, то пусть дойдут до абсурда. Я рассказывала о чем-то кому-нибудь наедине, как бы в интимной беседе, а назавтра это становилось общим достоянием. Вы прекрасно знаете меня и мое отношение к Николаю Николаевичу. Вы знаете и мое отношение к вам. А здесь убеждены, что я сожительствую с вами, с Базановым, со всеми, кто бывает у нас, и даже с Сергеем Николаевичем, который приехал сюда две недели назад. Ну что ж, пускай думают!

— Нет, нет, это нехорошо! Мне кажется, что Николай Николаевич должен был бы жениться на вас.

Мария Николаевна взяла руку собеседника и удержала ее на минуту в своей.

— Коля не может сделать этого. Разве вы не знаете его мать, его брата и всю родню? Это узкие, чванливые люди. И всё же моя репутация, как говорится, подмочена!

— А всё же на его месте я бы женился. Если бы я видел, что это вам необходимо или просто доставит удовольствие — я бы женился.

Мария Николаевна с признательностью взглянула на своего друга. В его глазах она заметила знакомый огонек. От него шел легкий винный запах. Она поняла, что Еленский уже с утра успел поднять свое настроение каким-нибудь любимым напитком.

— Вы удивительный человек. Каким образом до сих пор вас не поймала какая-нибудь женщина?

Евгений Антонович благодушно заметил:

— Ловили. Но они хотели моих денег. Никто из них не покушался на мою свободу.

— А если бы покусился?

— Это зависело бы от случая. Я не так уж ревностно ее охраняю.

— А ваша мать, ваша семья?

— Всё равно я отдан под опеку. На меня теперь никто не покусится. Я инвалид и приживальщик.

В это время дверь с улицы хлопнула, и в прихожей послышались голоса, шаги застучали в гостиной — одни были тяжелые, медленные —хозяина, другие тяжелые, но быстрые — это входил знакомый нам доктор Михаил Рафаилович. Наконец, зашаркали старческие ноги исправника, Владимира Павловича Мольдова.

— Мария Николаевна! Женя, Сережа! — взывал следователь, — слушайте, слушайте! Наше стоячее болото приходит в движение!

Такой возглас возбудил всеобщее любопытство, и все поспешили в гостиную. Когда обряд взаимных приветствий закончился и все уселись, Николай Николаевич сказал:

— Вот пусть Владимир Павлович сам расскажет!

Исправник имел торжественный вид. Всегда добродушное лицо его было серьезно. Усы торчали кверху, как щетка, подбородок лоснился. Бачки и виски, почти совершенно белые от седины, обрамляли розовое лицо с крохотным носом. Мольдов откашлялся и вытер губы свеженьким платочком:

— Господа, Земская Управа обратилась ко мне с просьбой устроить облаву на волков. Уже и ранее мне доносили, что крестьяне деревни Медулино сильно страдают от этих хищников. Пристав первого стана прислал мне рапорт, что там заедено 37 овец, 6 жеребят и 3 с половиной собаки.

— С половиной? — подал голос следователь.

— Ну да, это он неудачно выразился. Дело в том, что собака после того, как ее утащил волк, вернулась в деревню, но скоро сдохла. Я запрашивал пристава по этому поводу, и он объяснил. Так вот, председатель Земской Управы, Карпов Григорий Григорьевич обратился за содействием к полиции. Нy, конечно, мы должны помочь. Полиция сгонит всех мужиков из окрестных деревень, а охотников надо мобилизовать. Общественная повинность. Мы посылаем всем извещения, а к вам, Николай Николаевич, я зашел сам. У вас брат офицер, да вот Евгений Антонович — целая сила. Мы подсчитали с доктором: у нас в уезде наберется не менее 50 охотников. Нy, вот и выбрали день на Спаса. Праздник — все свободны, и время хорошее. Лето отошло, а осень не начиналась.

Мария Николаевна нагнулась к Евгению Антоновичу и шепнула: «Pain d’épices»[2]. Оба не могли сдержать смеха. Им казалось, что они видят этого представителя уездной администрации совершенно нагим на спине Марии Ефимовны, беспомощно болтающим ногами.

Он был теперь такой важный в форме и с шашкой на портупее. Невозможно было не рассмеяться при упоминании о «пряниках». Исправник взглянул строго:

— Это дело весьма серьезное, — Он не понимал французского языка, и смех казался ему неуместным.

Мария Николаевна, как шалунья-девочка, пойманная учителем, сделала невинные глаза.

— Я сомневаюсь в охотничьих способностях Евгения Антоновича.

Тот заметил:

— По правде сказать, я никого не убивал до сих пор, но волков я ненавижу с детства, когда читал сказку о Красной Шапочке.

— Во всяком случае, ты умеешь стрелять, — перебил Николай Николаевич.

— В цель я стрелял довольно хорошо.

— Ну вот и прекрасно. Значит три охотника уже есть. Запишите, Михаил Рафаилович, — обратился к доктору исправник.

— У меня в списке имеется уже 29 человек. На первом месте Ламосов, затем я с братом, Захаров, Малевич… — тут Мария Николаевна не сдержалась:

— Неужели этот уродец что-нибудь способен?

Доктор заметил:

— Хромота нисколько не помешает ему принять участие в облаве. Лишь бы только не напился. Но мы и это предусмотрим. Григорий Григорьевич Карпов будет, так сказать, председателем охотников и обещает ввести строгую дисциплину. Без этого нельзя. Все с ружьями. Того и гляди перестреляют друг друга.

Сергей Николаевич прибавил:

— Пятьдесят человек необученных в строю, при массовом действии, безусловно опасны. Они, может быть, прекрасные охотники, но не имеют опыта.

Мольдов с важностью заявил:

— Наше дело созвать, а устроить облаву мы не беремся. Это уж ваше дело. Вот доктор, он человек опытный. Карпов тоже. В ваши руки и передаем командование.

— Не забудьте моего Петю, — заметил Николай Николаевич, — он хотя и мальчишка, но стрелять умеет.

— На твоем месте я никогда бы не взял его, — возразил инженер.

Михаил Рафаилович занял сторону следователя:

— На каком основании мы может отказать ему? Если мы будем чересчур переборчивы, из кого составится облава? Ведь и в загонщики будут согнаны полицией не только мужики, но и бабы, и ребята, чуть ли не сосунки. Состав разношерстный.

* * *

Весть о грядущем событии мигом разнеслась по городу. Тихая, скучная, как стоячее болото, жизнь всколыхнулась. Все зашевелились. Всюду только и слышно было о предстоящей облаве. В лавках бойко раскупались пистоны, пыжи, порох, картечь для курковых ружей и патроны для ружей центрального боя. В это время в уезде попадались уже образцы заграничных, новейших изделий, а также и патроны к ним, но таких ружей было мало, и большинство охотников называли себя приверженцами своих старых любимых двустволок. Для охоты на волков было достаточно картечи, но все говорили, что в лесах около Медулино водились и медведи. На этого зверя идти с картечью нельзя. Один ствол должен быть заряжен пулей. А пуль в городе не было.

Павел Павлович Ламосов, мелкий служащий в Земской Управе, считался мастером на все руки. Он сам отливал пули из свинца. У него в домике на горе у солдатской слободки собиралось целое общество и шли бесконечные разговоры о различных подробностях охоты, передавались охотничьи рассказы, один другого забавнее, один другого невероятнее. Павел Павлович слушал всех с равным вниманием, не перебивал и продолжал работать. Руки у него были хорошие, быстрые, а голова — сметливая. Изредка он поддакивал, особенно когда рассказ переходил своей фантастичностью все границы:

— Бывает. Всяко бывает.

Павел Павлович был худощавый человек с большой бородой, с довольно длинными волосами, распадающимися посредине по сторонам от пробора, нос у него был кривой, на сторону. За его ум и за этот нос его и прозвали «Ломоносов». Он не обижался и отзывался и на кличку, и на свою фамилию. В былое время Павел Павлович служил в Петербурге на фабрике. За какую-то историю попал в тюрьму, был выслан в Сибирь и потом, возвратившись оттуда, поселился в городишке. О своей прежней жизни он распространяться не любил. На вопросы отвечал односложно:

— Было. Бывало. Не припомню.

Он носил на себе отпечаток таинственности, и это привлекало к нему всех, в особенности молодежь. Кроме того, он отличался хлебосольством и, будучи очень беден, всегда угощал рюмкой водки, соленым огурчиком, грибком или кусочком селедки. Его жена Пелагея Ивановна, тихая, спокойная, с добрым лицом, никогда не перечила мужу и была со всеми приветлива.

Брат доктора, Александр Рафаилович — страстный, но еще малоопытный охотник пользовался расположением Ломоносова. Они всегда ходили на охоту вместе. Студент предпочитал иметь компаньоном не своего брата, а Павла Павловича. Спокойствие делало последнего несравнимым товарищем. Михаил Рафаилович горячился, часто сердился, и охота иной раз кончалась ссорой. Павел Павлович умел сделать так, что его товарищ всегда возвращался с дичью. Если тот, бывало, промахнется, Ломоносов тащит убитую им птицу или зайца и сумеет убедить, что товарищ «вовсе не промазал», что это ему только показалось.

— Так вот, друзья, я отолью вам по несколько пуль каждому. Это не трудно, да у меня нет настоящего обзаведения.

Охотники не могли налюбоваться на ровненькие, все как одна, пули. Ломоносов улыбался сквозь усы. Он доволен. Кто-то спрашивает:

— Наверное, вы занимались отливкой прежде?

— Бывало, — и сквозь сжатые губы раздается тихонький свист.

— А в моей двустволке курок заедает, — показывает письмоводитель следователя свое ружье.

— Сейчас посмотрим.

В дело пускается отвертка, потом масленка.

— Да вы оружейный мастер, ей-Богу!

— Какой там, просто кое-что смекаю.

Как-то раз Александр Рафаилович случайно остался наедине с Ламосовым. Пелагея Ивановна возилась в кухне. В бедно обставленной комнате громко тикали простые часы с гирями, а хозяин сидел, склонившись над столом, разбирая карманные часы-луковицу. В городке не было часовщика, и его обязанности исполнял всё тот же Павел Павлович. Это был его частный заработок, благодаря которому он мог сводить концы о концами, потому что жалованья получал 30 рублей в месяц, и денег не хватало при его привычке угощать всех своих многочисленных посетителей. В глаз была вставлена лупа, отчего кривой нос, казалось, глядел на сторону.

— У вас золотые руки, Павел Павлович.

— Были когда-то, а теперь… — он протянул к стоящему рядом студенту руку. Тот посмотрел на узловатые пальцы и произнес с ученой важностью:

— Подагра! Теперь водочки, знаю, не пьете. А прежде?

— И прежде не пивал. Это тюрьма, ссылка, — Александр Рафаилович удивился такой откровенности.

— Тяжелые условия, сырость, холод.

— И много лет вы просидели в тюрьме, Павел Павлович?

Не получив ответа, студент продолжил:

— Наверное, вас обвиняли в каком-нибудь серьезном преступлении? Конечно, несправедливо, по навету, по ложному доносу.

— Что там говорить!

— Я слышал о вас кое-что. Видно, совесть ваша не могла примириться с произволом.

Лупа вдруг выпала из глаза Павла Павловича. Его взор вспыхнул мрачным огнем.

— За это я их ненавижу, — прошептал. — Не-на-ви-жу. Я ушел сюда, зарылся в глуши, но и здесь столько пакости…

Лицо Ламосова побледнело. Он судорожно проводил рукою, то по голове, то по бороде.

— Да, да. И вот мне вечная память о пережитом, — он ткнул себя пальцем в нос.

— Я так и думал! — воскликнул молодой человек. Ему хотелось узнать прошлое этого скрытного человека, но тот уже вставил лупу обратно в глаз и на вопросы отвечал невнятно:

— Что там. Не стоит говорить. Вспоминаешь только напрасно, бурю в себе поднимаешь…

И потом, когда студент уже уходил, произнес:

— Что изо рта упало, то пропало, а что в уши влетело, там и засело.

* * *

Через площадку напротив дома Захарова тянулась канава, по которой после дождей стекала в реку вода. Постепенно грязь, песок и камни образовали запруду. Громадная лужа стояла на лужайке. Свиньи, гуси и утки находили здесь желанный приют. Наконец кто-то из властей обратил на это внимание и распорядился произвести очистительные работы. Пригнали партию арестантов под предводительством тюремного надзирателя. Эти подневольные работники не особенно старались. Одетые чуть ли не в одно белье, они больше разговаривали, чесали спины и курили махорку, сплевывая на все стороны. Среди них был и Игнатий Шишков. Он сидел на пригорочке и держал между коленей лопату, которой задумчиво ковырял землю. Рядом крутился белобрысый мужичонка на удивительно коротких ножках. Он говорил:

— Ежели я виноват в том, что украл, так мне и в тюрьме отсидеть не жаль. Выпустят, опять украду. Без этого мне никак невозможно. Земля не кормит, здоровья мало. Брюхо большое, а хлеба нет. Где его достать? А в тюрьме кормят.

Шишков не слушал. Он представлял себе родную деревню Медулино, низенькие избы, огороды с большими кочнами капусты, черные закоптелые баньки у ручья, угрюмый лес, теснившийся со всех сторон к узким полосам ржи, и домишко, в котором он провел свою жизнь. Вот пегая корова выходит из ворот, ее гонит баба, а за ней бегут дети в одних рубашках. Ведь это его Груша! Какая резвая была девка, не узнать ее теперь: не старая, а изломало всю. Чужой голос прерывает мысли:

— А ты, Игнатий, сам не знаешь, за что сидишь. Красть не крал, человека не убивал, начальству послушен был. Говорят, ножом кого-то полоснул, так сам не помнишь. День праздничный был, под хмельком, значит. Пьяного разве судить можно?!

— Да не был я пьян. Запамятовал.

— За-па-мя-то-вал, — протянул мужичонка, ухмыльнувшись, — для че отрекаешься. Пьян, говори, был. Вот и вся недолга, а то засудят. Ей-Богу, засудят!

— Да ты пойми — корову отнять хотели. Детишки, изба пустая. Вот и понес околесицу. Пьян был, я те говорю. Зачем при́става в праздник принесло… Он и виноват.

В это время к лавке Захарова подкатил кабриолет, и на ступеньках лестницы показалась рослая фигура Михея Степановича из Филипповой Горы. Глаза Шишкова запылали гневом.

— Вот кого надо убить. Он пустил меня по миру. Я ходил у него с барками, а он деньги вперед платил. Знал, выжига, что этим самым меня в кабалу берет. Всё, что своими руками заработал, ему несу. Он богатеет, а я с сумой иду. Почитай, всю землю окрест нас скупил, остались без выгона. Скот пасти негде. Теперь волки развелись. Спасения от них нету. Беда! Шурин вином угостил, с голодовки в голову ударило. Только всего стаканчик и выпил. Вот кто убивец. Он самый, а не я.

— Ты потише, человек. У него всё в руках. Всё на откупу. Услышат, что ты говоришь — в Сибирь сошлют, сгноят. Ни чхни! — и мужичок опасливо огляделся вокруг: не подслушивает ли кто?

Шишков угрюмо продолжал:

— Ничего. Придет время, и им конец будет. Бог правду видит. Когда на плотах ходили, кой-чего наслышались.

— Цыть тебе! Ишь, с цепи сорвался. Говорю, молчи!

Михей Степанович тем временем вошел в лавку Захарова.

Одет он был по-городскому. Сверх косоворотки синего цвета в горошек болтался коротенький коричневый пиджак, через жилет тянулась двойная серебряная цепочка от часов. На ногах поскрипывали высокие сапоги бутылками. Хозяин лавки, Семен Иванович, приветствовал гостя из-за прилавка:

— Мое почтение. Правильно угодил. Сейчас лавку запираю, время обедать. Ванюшка, отведи лошадь во двор, пусть распрягут и под навес поставят. Сена пускай зададут.

Отдав распоряжение, Семен Иванович обратился к Михею:

— Пообедаешь со мной, потом поспишь. Время не волк, в лес не убежит, — добавил он, заметив сомнения гостя.

— Пообедать — с нашим удовольствием, а что касаемо сна, это дело хорошее, только не нынче. Дел по горло. Завтра с утра — на облаву.

— Эх, Михей, Михей, всё-то у тебя дела.

— А то как же! На облаву сколько людей съедется. Почитай вся знать будет. Исправник, земский начальник, пристав, Карпов Григорий Григорьевич, следователь — все будут.

— А тебе-то что? Пускай едут, ты им не нянька.

— После охоты к себе попрошу. На перепутье заедут, отдохнут, обогреются.

Семен Иванович что-то соображал.

— Так ведь облава-то будет около Медулина, а твой лес — эва где. А дом новый еще дальше, у самого озера. Как же они попадут к тебе?

Лицо бывшего мельника скривилось в улыбке.

— Облава захватит мои рощи по косогору и окончится верстах в трех от Ивашкина.

Хозяин издал странный звук горлом, словно подавился.

— Так волки заедали скот в Медулине!

— Волков много. Всех не перебьешь. Я тоже страдаю. Лесопилку выстроил, дом поставил, сам туда перебираться собираюсь. Хозяйство и всё прочее. Если полиция народ сгоняет, не всё ли равно, где облаву устраивать. Владимир Павлович сразу согласился. «Я, грит, и Марию Ефимовну привезу, пусть, грит, твой новый дом посмотрит».

Семен Иванович одобрительно кивнул:

— Ловко! А Григорий Григорьевич что сказал?

— Григорий Григорьевич сначала слышать не хотел. «У тебя, грит, совсем не то, что под Медулином. Там, грит, и медведя встретить можно». А я им доказал, что мой план лучше. Захват возьмем глубокий, народу много, зверь не уйдет, а выгнать его лучше на наши места. Слободнее. Кроме всего прочего, и для охотников приятнее. Дорога лучше, места суше и в случае ненастья укрыться можно.

— Молодчина, Михей. О других позаботился и себя не забыл.

— Ну, пойдем наверх. Ванька! Закрывай двери.

— Хозяин и гость темной лестницей поднялись в верхний этаж. Здесь был большой зал. С двух сторон открывались двери в комнаты. Такое странное устройство объяснялось тем, что в прежние годы Захаров сдавал это помещение под общественное собрание. В зале танцевали, а в комнатах играли в карты, щелкали на биллиарде, закусывали у прилавка и ужинали за столиками. По мере обнищания дворянства «клуб» хирел и, наконец, был закрыт.

Пересохший паркет потрескивал под ногами проходящих в столовую хозяина и гостя. Маруся выглянула из дверей и, обернувшись назад, объявила:

— Папаша и Михей Степанович идут.

Полная, с поблекшим лицом и заспанными глазами хозяйка сидела уже за столом. Алексей Семенович крутился перед трюмо, поправляя маленькой гребеночкой усики. Михей Степанович поздоровался, протягивая всем твердую руку с толстыми, короткими пальцами.

Хозяин с шумом отодвинул стул.

— Налей-ка нам по двухспальной, — указал он на большие  рюмки. Сын наполнил отцу и гостю и хотел сделать то же самое для себя.

— Поосторожнее! Знаю, что пьешь, но при мне не смей! Сам я до 30-ти лет не пил ни единой капли, и вот в люди вышел. Всех вас кормлю, а помру — по миру не пойдете!

Маруся кушала жеманно и, держа ложку, отставляла в сторону мизинец. Так обучала ее француженка, оказавшая большое влияние на девочку и привившая ей вкусы, совсем не соответствующие жизненному обиходу Захаровых. Маруся с увлечением читала романы, вздыхала по широкой, светской жизни столицы и мечтала о женихах. Теперь, сидя за столом, она держала на коленях книгу, которой зачитывалась, и с нетерпением ждала окончания обеда. Родитель ее, между тем, распространялся о молодости и рассказывал, как мальчишкой служил в лавке, подобно Ванюшке, как накопил несколько десятков рублей, как ходил с лотком и, наконец, как из приказчиков сделался хозяином. Он не сказал только, каким образом он прельстил теперешнюю свою жену и как, получив хорошее приданое, вошел в кампанию с ее отцом.

— Введут монополию, завод прикроем, продадим его казне и — делать здесь нечего. Узко нам здесь, Михей Степанович, узко! Выпьем за широкое будущее.

Бывший мельник утирал усы и бороду рукою и, жуя, говорил:

— Большому кораблю — большое плавание.

— То-то и оно. Ты корабль немаленький.

— Где уж нам!

— Жизнь перевернулась. Дворянство уходит, на смену ему торговое сословие идет, — с одушевлением продолжал Семен Иванович.

— В нас, значит, сила. Вот ейный брат, — хозяин показал на жену, — фабрику ковровую в Москве поставил, а Коврыгин Петр Петрович ситце-набивную, англичанина мастера пригласил.

— Наш сродственник, — вставил Михей, — подрядчиком сделался. Из маленьких людишек, а какими делами ворочает. На постройке Сибирской железной дороги работает.

Молодой Захаров улучил минуту, когда старшие замолчали, пережевывая жирную баранину, и процитировал из только что прочитанной газеты:

«Если Петр Великий прорубил окно в Европу, то император Александр III открыл двери на Дальний Восток, в Китай, Японию. Россия поручила незамерзающую гавань на Великом Океане — Владивосток. Он будет связан теперь непрерывной стальной лентой со всем Государством. Наши товары потекут туда».

— Сильно хвачено, — прервал хозяин,— а всё же выпускать из виду не следует.

Выпив кружку кваса, он добавил:

— А ты чего же сидишь здесь?

— Денежки подкапливал. Теперь вот лесопилку построил. Сырой лес — одно, обработанный — другое.

В это время книга соскользнула с колен Маруси и шлепалась на пол. Девушка густо покраснела. Захаров покачал головой.

— Вот и ей жениха надо, а здесь какие женихи? Мы ей в Петербурге хорошего человека подыщем, образованного и с капиталом. Алешу тоже надо к месту приставить, а то избалуется.

И вдруг, обернувшись к жене, строго сказал:

— Ты бы, Глашенька, за детьми получше смотрела. Ты думаешь, я не знаю. Прикрываешь!

Мельник-лесопромышленник много не пил. Он любил потчевать, а сам от излишества воздерживался. От угощения Захарова он, однако, отказаться не мог, и теперь лицо его покраснело. Он вытер его цветным платком и постарался вернуть разговор к интересующей его теме.

— Большие деньги текут в Сибирь. Земли там слободные, хлебородные. Леса много, золота, меди, угля. Денежки возвратятся с лихвой. Надо уметь только их взять. Образования у меня не хватает, а то разве бы я здесь сидел? Беда без образования!

— А вот мой образованный в лавке садит да по лесам и полям шатается, за дичью гоняется, а за какой дичью — мы тоже хорошо знаем.

Алексей Семенович, зная крутой нрав родителя, в особенности боялся его тогда, когда тот подвыпьет. Он скромно промолвил:

— После окончания реального я хотел продолжать образование, да вы, папенька, не пустили.

— И хорошо сделал. Избаловался бы ты в Петербурге. Посмотрю я на этих студентов: болтать мастера. Ни в Бога, ни в черта не верят. Во всем сомневаются, а что толку. Я тебя за границу отправлю. Поступай в техникум или в этот, как его, чтобы инженером заделаться. Технологом. Мои деньги, твое знание. Вот и оснуем компанию — Захаров и сын.

— Правильно говорите, правильно, Семен Иванович. Приятно вас слушать, — заявил гость, откидываясь на спинку стула и показывая этим, что угощаться больше не может.

— Мы с тобою, Михей Степанович, еще себя покажем. Ты мужик способный, молодой. У тебя всё впереди. Ну и я думаю еще пожить. Наша Россия только разворачивается. Просыпается, матушка! Люди нужны, а людей нет.

Сказав это, хозяин с шумом отодвинулся от стола.

— Благодарение Богу, напитались! Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — он трижды перекрестился и встал. Все сделали то же самое. Жена и дети поблагодарили хозяина.

— Покорнейше благодарим, Семен Иванович, за хлеб, за соль и за добрые ваши речи, — проговорил и гость.

— На здоровье, Михей Степанович, на здоровье! Пойдем соснуть. На диване места для тебя найдется.

— Никак невозможно. Я должен делишки обделать и ко всем зайтить, чтоб посля к себе пригласить на отдых и для подкрепления сил. Счастливо оставаться!

Твердая рука без пожатия прикоснулась к ладоням всех присутствующих, и гость вышел в зал.

— Алеша, проводи Степаныча, — произнес уже сонным голосом хозяин и, позевывая, направился в спальню. Жена и дочь облегченно вздохнули: сегодня всё обошлось благополучно.

* * *

Утро на Спаса выдалось хмурое. В 6 часов было не разобрать, какую ждать погоду. Казалось, того и гляди пойдет дождь. Холодный ветер тянул с Севера и пробегал ознобом по спинам только что проснувшихся охотников. Они смотрели на небо, затянутое сплошь, и совещались насчет предстоящей им поездки. Почему-то до сих пор они не предполагали, что возможно ненастье. И теперь чувствовали свою неподготовленность. Следователь и его брат даже хотели отказаться ехать.

— Какая охота шлепать по грязи 50 верст сюда и обратно и целый день мокнуть под дождем, — говорил Николай Николаевич, стоя на крыльце рядом с маленьким тарантасом, запряженным парой чалых лошадок в скверной упряжи. Петя — письмоводитель, который взял на себя обязанности ямщика, вынес ружья в чехлах и, услышав слова своего патрона, взмолился:

— Как можно отказаться, все смеяться будут. И погода вовсе не плохая. Ветер разнесет тучи, и дождя не будет. Ей-Богу, не будет! А если простоит серенький денек — еще лучше.

Следователь колебался.

— Вот и Женя не едет. Лежит себе и вставать не хочет, — Сергей Николаевич, одетый по-дорожному, серьезный и решительный, сказал:

— Да он вовсе и не собирался ехать. Мария Николаевна не пустила его. А мы должны на себя рассчитывать. Если ты останешься, я поеду с Петей.

Николай Николаевич не отвечал и полез в экипаж, который под его тяжестью нагнулся на сторону.

— Что-то мало надежный — еще сломается на первой ухабине…

— Что вы, Николай Николаевич! Этот тарантасишко всякую дорогу выдержит, — возразил Петя, стараясь поскорее погрузить корзину с провизией и ружья, как будто боялся, что решение ехать будет изменено. Сергей Николаевич вскочил на подножку с другой стороны и не успел усесться, как лошади тронулись. Молодой письмоводитель вскочил на ходу на козлы и разобрал вожжи. Затем радостно воскликнул:

— По-о-ехали!

На главной улице у ворот исправника стояла тройка. Егор, сын содержательницы почтовой станции, расхаживал рядом, с двустволкой в руках, и нет-нет, прицеливался. Петя крикнул:

— Ты чего же в такой тарантас запряг? Целый ковчег! На Медулино в таком не проедешь.

Ответа Егора не было слышно, вернее, он ничего и не ответил. Николай Николаевич разъяснил:

— Владимир Павлович совсем в Медулино и не собирается. Он с Марией Ефимовной едет к Михею в новый дом у лесопилки.

— Стало быть, Егор Егорович отвезет их куда следует. Лошадей поставит, а сам на облаву. Вот он с ружьем и упражняется. Охотник-то он никудышный.

Кормленые лошади шли бойко и скоро вынесли тарантасик за город. Здесь дороги поднялись на пригорок, с которого открывался хороший вид.

Вдоль озера далеко внизу двигался экипаж. Петя пригляделся:

— Доктор с братом, а на козлах Ламосов. Они, никто другой. Вот это охотники!

Чалые старались вовсю, их не надо было подгонять. Тарантасик подпрыгивал и скрипел, как будто кряхтел от старости. Солнце не проглядывало, но небо посветлело. Ветер гулял на просторе. Деревья гнулись, и с ветвей сыпались сухие листья.

— Осень, настоящая осень! Только что было лето, и вдруг — осень, — проговорил следователь. Его брат, до тех пор молчавший, сказал:

— Время летит. Мне уезжать надо.

— Что так скоро! Надоело тебе у нас? Мне кажется, Сережа, ты собирался пробыть у меня до середины месяца.

— Ну что же, сегодня шестое, до середины уже недалеко, — Николай Николаевич помолчал и снова возвратился к прерванному разговору.

— Конечно, у нас скучно. В Варшаве интереснее.

Разговор не вязался. Петя от нечего делать перебирал вожжи и помахивал кнутиком.

— А Базанов приедет на облаву?

— Думаю, что приедет. Это хороший предлог вырваться на свободу. А ты, Сережа, кажется, сильно заинтересовался Петром Георгиевичем.

Следователь хотел сказать — дочкой Петра Георгиевича, но присутствие Пети удержало его.

— Весьма странное семейство! Возможно, что я никогда больших их не увижу, но мне хотелось бы знать их дальнейшую судьбу.

Стук колес сзади становился всё яснее. Теперь слышалось уже фырканье лошади. Захаров натягивал вожжи, а его вороной жеребец-полукровка, широко раскидывая ноги, нес легонькие беговые дрожки. Сидя на них, подскакивали Алеша и Богословский. Ружья их тряслись за спинами.

— Здравствуйте!

— Мое почтение!

Алеша кричал:

— Воронко застоялся, всех обгоняет. Руки затерпли.

— Ха-ха-ха! — заливался член Земской Управы и размахивал фуражкой, как бы прощаясь с остающимися позади.

На десятой версте от почтовой дороги ответвлялась узкая лесная тропа. Петя ткнул кнутом:

— Если идти пешком — верст 5–6, не больше. Напрямки. А мы поедем дальше, придется давать крюк.

— Нy, вот и поворот на Медулино.

Тарантас запрыгал по корням, пересекающим узкую дорогу. Лошади пошли шагом. Ветки хлестали и чуть не сбили фуражку с головы инженера.

— Однако нельзя сказать, чтобы дорога была хорошая, — сказал он.

Петя беззаботно воскликнул:

— Страсть люблю лес! Ей-Богу! Тишина, спокойствие!

— Осторожнее! Этак мы вывернемся из тарантаса, — проворчал Сергей Николаевич.

— Сейчас пойдет сосна.

Высокие чешуйчатые стволы качали зеленые верхушки над проезжающими. Проселочная дорога пошла по сухому песчаному грунту. Петя подхлестнул лошадей.

— Кажись, солнышко выходит.

— Красноватая кора кое-где позолотилась.

— Мне что-то есть захотелось, — проговорил следователь. Петя услужливо отозвался:

— Так что же, можно закусить. Всё под рукой. Лошадки пусть бегут, а мы червячка заморим. Потом не скоро удастся.

Лыковая корзина с крышкой содержала в себе так много вкусных вещей, что слюнки потекли при виде их.

— Женя уложил всё, ничего не забыл, заботился, чтобы всего хватило. А вот сам не поехал.

— Да он и не думал ехать, — перебил инженер.

— Тогда, зачем было навязываться?

— Наверное, Мария Николаевна не хотела, чтобы он ехал, а ему неудобно было настаивать.

— Ну и Бог с ним, — примирительно заключил старший из братьев, откусывая большой кусок от поджаристого пирожка с мясом. — Какой он охотник? Пускай дома сидит и ее забавляет.

Младший нехотя жевал попавшийся ему пирожок с капустой:

— Что-то невкусно.

— Сухая ложка рот дерет!

Петя осклабился и посмотрел вопросительно на следователя. Тот взглянул на брата.

— Пожалуй, можно по одной, для аппетита.

— Сопьешься ты здесь, Николай! С раннего утра, до чая — и уже за водку!

Следователь не стал оправдываться, он взял из рук Пети чарку и, выпив ее, крякнул. Это была перцовка. Огонь побежал по жилам. Второй и третий пирожки показались куда вкуснее. Письмоводитель, не говоря ни слова, налил снова. Сергей Николаевич еще более нахмурился и со скучающим видом жевал безвкусную, по его мнению, котлету.

Между тем, у пьющих аппетит разгорелся, и они посматривали на флягу с вожделением, но каждый из них не посмел сделать то, что было на уме. Следователь даже произнес:

— Убери-ка ее. Выпили немного — и довольно.

Чалые шли рысцой, и скоро тарантас оказался на поляне. Голубое небо сквозило между перистыми облаками. Холодный воздух быстро прогревался. Издали доносилось посвистыванье и шум приближающегося экипажа. Скоро на поляну выкатила телега, на ней сидело трое: Ламосов правил, а пассажирами были доктор и его брат. Обменялись приветствиями. Оказалось, Ламосов проехал более прямым путем, потому что хорошо знал этот лес. Теперь он тоже перегнал многих. Впереди виднелись только беговые дрожки Захарова. Сзади слышались возгласы. Это судебный пристав Малевич на двухколесном шарабане спешил догнать поезд. Дорога змеилась, и теперь хорошо видно было всех едущих. Через широкую просеку вдали можно было рассмотреть крыши изб.

— Вон оно Медулино, — проговорил Петя. — Прежде эта деревня славилась медом. У каждого мужика было много ульев. Вот отчего и называется Медулино.

— А теперь? — спросил следователь.

— Теперь Медулино обнищало. Крестьяне принадлежали Звягинцевым. Господа разорились. Мужики не сумели справиться с отправкой меда. Михей Степанович забрал их в руки. А уж если он кого забрал — дело конченое. Мертвая хватка!

На дороге целыми группами стали показываться загонщики.

Они шли в одном направлении. Здесь были мужики, женщины и дети. Темные кафтаны, армяки, кофты жались друг к другу, когда мимо них проезжали экипажи. Они осматривали незнакомых людей пристальным, подозрительным взглядом. Их вооружение составляли колья, хворостины, вилы, серпы и косы. Студент, брат доктора, тихо сказал:

— Народное ополчение. Если в России будет революция, такие толпы двинутся на города, захватят власть и поставят свое правительство.

Михаил Рафаилович пробурчал:

— Ерунда! Пугачевщина не может повториться.

— Почему? — задорно воскликнул студент.

— Потому что некому сорганизовать эту массу.

— А мы, студенты, интеллигенция?

— Народники?! Кто такая интеллигенция? — возражал доктор. — Какие у нее интересы? Возьмем меня, следователя и, хотя бы, Базанова. Это люди, имеющие мало общего. Скорее мы можем быть противниками, но не товарищами при возникновении революции.

Ламосов погладил свой кривой нос и несколько гнусаво добавил:

— Да, всё не так-то просто. Кто многое теряет, тому с революцией не по дороге.

— Правильно, — согласился доктор, — эти люди теряют свои преимущества, свои привилегии. Так пойдут ли они с народом? Нет. Точно так же и от Захаровых, и от Степановых не дождешься жертвы. Они будут преследовать свои интересы.

Тарантас следователя вдруг задержался, загородил дорогу, и всем последующим пришлось остановиться. Какая-то женщина вскочила на подножку и кричала чуть ли не в лицо Николаю Николаевичу:

— Ослобони, родимый, сделай милость! Сказывают, ты засадил его. Он не убивец, никого не убивал. И Митька назад воротился целехонек. За что же моего в острог посадили? Ах, я несчастная! Корову увели, детки махонькие. Силов никаких нет! Разорили. Кормильца увели. Как это можно?! Ослобони, милостивец!

Женщина махала руками, платок ее сбился, волосы развивались. Голос переходил в визг. Она причитала, и рыдания не позволяли разобрать слов. Следователь, насколько возможно, отклонялся в сторону брата и выставил левую руку вперед, защищаясь от резких движений просительницы. Вокруг гудели голоса собирающихся односельчан, можно было уловить отдельные слова:

— Верно!

— Правильно!

— Вызволи его!

— Беда!

Растерявшийся письмоводитель, остановивший от неожиданности лошадей, повернулся на козлах всем телом назад, но не делал никакой попытки помочь своему начальнику. Он бормотал:

— Дело крестьянина Игнатия Шишкова № 173. Это его жена. Она, значит, просит за мужа. Но ведь это не по инстанции. Дело уголовное…

Сергей Николаевич, наконец, вышел из себя и заорал:

— Как ты смеешь? С ума сошла! Прочь с подножки! Петя, погоняй лошадей. Черт знает, что такое! Освободить дорогу!

Толпа задвигалась, загудела сильнее, чем прежде. Разные голоса кричали:

— Христа ради!

— Чего там!

— Вишь, им-то хорошо живется!

И, наконец, кто-то гаркнул:

— Проваливай, пузатый, а то дух выпустим!

Мелькнула фигура урядника верхом на лошади. Он махал нагайкой.

— Это что за непорядки? Я вам! Десятский, Никита, что смотришь? Не задерживайся! Начальник облавы господин Карпов приехали. Почему, говорит, загонщики не на местах?

Сермяжный люд тронулся. Бабу-просительницу оттеснили к забору. Петя чувствовал себя неловко: зачем он остановил лошадей? Николай Николаевич говорил недовольным голосом:

— Дураки! Темнота! Разве можно им объяснить, что Шишков покушался на убийство и оскорбил ответственное лицо при исполнении служебных обязанностей. Как будто бы он мне нужен! Если бы я мог, я освободил бы его сейчас же!

— Мягкотелость, — с негодованием воскликнул младший брат, — с народом надо построже!

Петя то пускал лошадей рысцой, то придерживал, потому что по дороге плелись загонщики. А их косы и колья приходились так близко к проезжающим, что могли ненароком зацепить.

— Эй, родимые, посторонись! Чего, дядя, зазевался? Осторожнее, красавица! — покрикивали ямщики с козел.

На перекрестке стояла группа охотников. Среди них возвышалась высокая фигура председателя Карпова, рядом с ним в серой офицерской шинели стоял становой пристав. Мужики проходили и кланялись.

— Живее, живее, ребята, поворачивайся! Запоздали.

Поезд экипажей затягивался на большую дорогу, которая, делая дугу, спускалась под гору. По опушке леса тянулась тропка, на которой стояли уже пришедшие ранее из другой деревни загонщики один от другого шагов на тридцать.

— Медулинские! Проходи дальше! — кричал Карпов и махал рукой. Его голос повторялся эхом несколько раз. Охотники направлялись к месту, где должен был кончиться загон.

* * *

Деревья, высокие и низкие, теснились по склону возвышенности. Здесь были ель и сосна, ольха и осина; кустарник вплотную окружал стволы. Всё это образовывало густые заросли. Узкая тропа вилась по гребню холма. Лес отсюда казался непроходимым. Охотники, расставленные Карповым на 30 шагов друг от друга, должны были не пропустить зверя, когда он кинется между ними, спасаясь от приближающейся облавы.

Николай Николаевич стоял на своем посту и зорко всматривался вперед, прислушиваясь к каждому звуку. Вокруг стояла тишина, осенний лес молчал. Только изредка с треском падала ветка или что-то шуршало в опавшей листве — наверное, мышь. Листья почти беззвучно слетали на землю, покрытую увядшей травой. Справа виднелась фигура доктора, слева — Сергея Николаевича.

Дальше за доктором находились Ламосов, потом студент. За братом стоял Захаров, потом Петя, потом судебный пристав Малевич.

Но их всех не было видно, потому что деревья заслоняли тропинку. Ближайших соседей и то трудно было разглядеть. Малейшее движение — и их заслоняли стволы деревьев.

Николай Николаевич старался соблюдать указания председателя земской управы. Тот говорил охотникам, чтобы они стояли смирно, не перекликались, а стреляли наверняка, подпустив зверя как можно ближе. И предпринимали бы все предосторожности, чтобы не перестрелять друг друга. Следователь стоял, вытянувшись во весь рост, и держал ружье наизготовку.

Думалось о брате, пребыванию которого здесь, в городишке, приходит конец. О Марии Николаевне, которая явно скучает. И, наконец, о Еленском с его загубленной молодостью и родственниками, которые хотят доказать, что он сумасшедший.

«Сережа оказался совсем не таким, каким я ожидал увидеть его. Мы с ним очень далеки. Мария Николаевна хороша, но жить с нею постоянно, конечно, нельзя. Женя в больших порциях приторен. В общем, одна скука! Надо думать о переселении куда-нибудь в лучшие места».

Время идет. Следователь вынимает из кармана золотые часы и убеждается, что стоит на одном месте вот уже час. Он начинает прохаживаться, делая пять шагов вправо и пять шагов влево. Ступать старается так, чтобы не было слышно.

Инженер стоит, как на часах.

«Этот инструкции не нарушит! Доктора что-то не видно, наверное, уселся на кочку. Но он хороший охотник, своего не пропустит. О себе не могу этого сказать. Стыдно будет, если зверь пройдет мимо. Пусть лучше он попадет на доктора или на брата, Сережа — меткий стрелок».

Вдруг послышались шаги. Громко затрещал хворост под сапогами.

«Кто-то подходит не спереди, а сзади. Ба, двое! Да это Захаров и Петька, что им надо?»

Те подкрадываются. У них в руках узелки, поблескивает бутылка. Раздается шепот:

— Закусить надо!

— Животы подвело!

Следователь весело улыбается:

— То-то я всё думаю, чего-то не хватает!

— На охоте, Николай Николаевич, — говорит Захаров, — важно, чтобы под ложечкой не сосало, а то внимание рассеивается.

Петя шепчет:

— За Сергеем Николаевичем схожу.

Следователь думает, что таким образом обнажится большое пространство, шагов на 150–200, но ничего не говорит, потому что ему надоело такое длительное ожидание.

— Вот яйца, огурцы, жареное мясо, пирожки, редиска, тут соль. Стаканчиков только два, но это ничего, можно по очереди.

Петя возвращается крадучись:

— Не идут. И нам советуют не нарушать правил. Даже рассердились. Это, говорят, дело, а не забава.

— Он говорит правильно, — одобряет старший брат.

— Сейчас разойдемся. Выпьем по одной, по другой. Закусим — и по местам.

Алеша протягивает следователю мясо и пирожки:

— Кушайте, пожалуйста.

Петя разливает по чаркам. Зубы жуют, щеки раздуваются. Чувство удовлетворения заставляет умолкнуть укоры совести. Голова уже слегка кружится после выпитых чарок, и хочется продолжить, но Николай Николаевич твердым голосом произносит:

— Довольно! Я больше не буду. Петя, забирайте всё — и марш! — Смотрите, не продолжайте!

Письмоводитель повинуется. Алеша складывает снедь в узелки, продолжая жевать. Оба молодых человека удаляются, но Николай Николаевич далеко не уверен в том, что они его послушались. Мысли делаются более приятными. Лес теперь не кажется таким мрачным. Проходит еще с полчаса, и вдруг доносится какой-то шум. Он то поднимается, то спадает, как волны.

— Что это? — следователь прислушивается. — Неужели загон?

Теперь можно различить уже отдельные голоса, пронзительные, но далекие. Потом стук. И снова всё сливается в общий гул, как будто буря идет по лесу. Загон приближается. Мужики и бабы, мальчишки и девчонки орут, перекликаются, стучат палками по стволам. Трещат в трещотки, хлопают в ладоши.

Зверь должен быть где-то близко. Николай Николаевич думает:

«Правый ствол — на волков, левый — на медведя. Черт его побери! Лучше бы проходили мимо. Говорят, подпускайте вплотную, тогда и стреляйте. Не попаду — патрона переменить не успею. Набросится, изувечит. Доктор, конечно, выручит, да, пожалуй, поздно».

Сергей Николаевич выжидает хладнокровно. Он уверен в себе.

«Птицу бить — совсем другое дело. Там всегда неожиданность. Надо иметь привычку. Здесь можно выждать не горячась. Надо стрелять, как в цель. Медведь? Ну, так что же!»

Ему вспомнился медведь Веры Петровны.

«Крупное животное, но не страшное. Подойдет, да еще на дыбы встанет. Тут ему и конец. Да, да, единственное, что я унесу отсюда с собой — это образ красивой девушки…»

Захаров и Петя разбежались по своим номерам при первых звуках загона. Правда, они успели выпить еще по двум чаркам, и теперь у них шумело в голове. Но они были настроены геройски: хотелось, чтобы все звери шли на них. Не сходя со своих мест, они подавали друг другу сигналы: поднимали ружья кверху, целились или припадали к земле, чтобы их не было видно.

Ламосов стоял спокойно. Ружье опущено, но рука держала его крепко. Лицо сосредоточено, глаза пристально смотрели вперед. Слух напряжен. Ни один шорох не ускользнет от внимания.

Студент, брат доктора, горячился. Старался успокоить себя, но это ему не удавалось. Руки тряслись, сердце колотилось. Он участвовал в облаве впервые и боялся допустить ошибку. Ведь это будет позор и для него, и для брата. Подумать, сколько согнано народу, и вдруг по его вине всё будет испорчено!

— Чу! — Николай Николаевич вздрогнул.

В чаще послышалось движение. Ветки кустарника шевелились, но рассмотреть что-нибудь не удавалось. Потом всё затихло. Неведомое существо удалялось; во всяком случае, оно не проскочило между охотниками. Снова послышался шорох. Вдруг грянул выстрел, он не раскатился, а словно потонул в сыром воздухе. Это доктор разрядил свое ружье. Шум загона нарастал. Зверю было некуда деться, он метался. Сзади — толпа мужиков, шум, гам. Спереди — тишина и редкие люди, тихие, спокойные. Туда, к ним, прошмыгнуть в свободное пространство! Волки бежали некучно, врозь, тяжело дыша, испуганно озираясь. Хвосты поджаты, уши насторожены.

Волк и волчица, как бы опекая молодежь, шли по бокам стаи. Старый опытный самец заметил Захарова. Он решил проскользнуть мимо него. Алеша увидел серую шкуру, красную пасть, клыки — и выстрелил. Бросился к месту, где только что находилось животное, но того и след простыл.

— Черт меня дери! Промахнулся. Ни кровинки, ни шерстинки… Всего в десяти шагах! Скажу, что волк шел далеко. Всё не так будет стыдно.

Со стороны Пети раздался выстрел и почти тотчас же — торжествующий крик:

— Убил! Убил!

Волчиха пошла влево и выскочила на студента. Он заметил ее в нескольких шагах от себя. Выстрелил, почти не целясь. Не веря в свой успех, молодой человек бросился за зверем в кусты. Раненая волчица уползала, волоча заднюю ногу. Охотник преследовал ее, позабыв наставление не выбегать вперед из цепи стрелков.

Николай Николаевич услышал в чаще топанье. Какая-то темная фигура двигалась прямо на него.

— Медведь! Ей-Богу, медведь! Встал на задние ноги, сейчас бросится. Стрелять, когда будет совсем близко.

Вдруг из чащи появился Александр Рафаилович, забывший все правила охоты, разочарованный, негодующий, что упустил раненого волка.

— Что вы там делаете? Я мог попасть в вас, ведь чертовски плохо видно! — воскликнул следователь.

— Но я совершенно не похож на волка!

— Зато похожи на медведя. Каким образом вы там оказались?

Но было не до разговоров. Справа и слева доносились звуки выстрелов, то близких, то отдаленных. Гул загона приближался вплотную. На прогалинах среди деревьев показались люди. Слышались громкие возгласы Григория Григорьевича Карпова. Голос у него был, как труба, он вопил:

— Прекратить стрельбу! Передавайте по цепи! Прекратить стрельбу-у-у! Облава окончена!

Выстрелы еще продолжались, но редкие, одиночные, Загонщики выходили на тропу. Охотники собирались в одно место. Ламосов тащил за задние ноги самку. Ее окровавленная голова волочилась по траве. Крестьяне расступались, ребятишки норовили всунуть палку в раскрытую пасть. Охотники посматривали завистливо. Студент уверял, что он первый подбил этого зверя. Петя с гордостью приволок свою жертву. Это действительно был крупный экземпляр. Сергею Николаевичу тоже посчастливилось. Он уложил молодого волка.

Малевич шел, пошатываясь. Бессмысленный взгляд его переходил с одного охотника на другого. Он уверял, что мимо него пробежал медведь, так близко, что толкнул его своей тушей.

— Конечно, я не мог удержаться и упал.

Никто не знал, правду ли он говорит. Шумная толпа двигалась сквозь чащу к месту, где были оставлены лошади. Охотничье возбуждение еще не улеглось. Все говорили розно, каждый старался передать свои впечатления. Кто выражал восхищение, кто негодовал.

Вскоре открылась небольшая поляна, залитая водой, посредине ее кусты образовали что-то вроде островка, дальше лес опять смыкался, Люди стали обходить озерко, держась ближе к опушке. Появился Базанов, сопровождаемый кучером и студентом, братом учительницы.

Им посчастливилось, они волокли за собой двух волков: один был матерый, крупный, другой молодой, поменьше. Вокруг них сейчас же собралась кучка любопытных, начались расспросы, рассказы. Те, кто не убил ничего, кричали больше всех. Одни из них хотели оправдаться в своей неудаче, другие обвиняли кого-то, третьи просто врали. Базанов выглядел молодцевато в своем костюме егеря, в куртке с зелеными отворотами, в длинных чулках по колено, в ботинках с толстенными подошвами и в остроконечной мягкой шляпе с пером на боку. Когда-то он ездил в Тироль, на охоту за горными сернами, и с тех пор любил наряжаться в вывезенный оттуда костюм.

Мальчишки с любопытством рассматривали его обувь. Один из них заметил:

— Смотрико-сь, ён как баба, портки обрезаны, а чулки до колен!

Вдруг поднялась невообразимая суматоха. Отовсюду неслись крики, люди забегали. Некоторые шлепали по воде так, что брызги летели во все стороны. Стволы ружей мелькали в воздухе, взводимые курки щелкали. Карпов кричал;

— Не сметь стрелять! Не сметь стрелять!

Вокруг вопили:

— В кого стрелять?

— Зачем стрелять?

— Что случилось?

Охотники и загонщики без всякого порядка бежали с обеих сторон поляны навстречу друг другу.

— Не сметь стрелять!

Ламосов и студент, шедшие несколько впереди, ясно видели, как из леса выскочил волк и, оказавшись в кольце множества людей, бросился через воду. Он несся громадными прыжками в кусты и пропал среди них. Это видели многие, и через 2–3 минуты густая заросль посредине болота была окружена. Зверю, казалось, некуда было уйти. Он попался, как мышь в мышеловку! Карпов надрывался, чтобы установить порядок. Разгорячившиеся преследователи могли перестрелять друг друга. Разомкнуть круг, однако, было нельзя, так как это давало волку шанс уйти. Кольцо медленно сжималось. Загонщиков отозвали, оставались только охотники. Базанов в своих ботинках не хотел идти в воду. Следователь и его брат тоже оставались на пригорке. Они с любопытством наблюдали за разыгравшейся перед ними сценой. Все мокли в воде, никто не щадил себя. Люди осторожно раздвигали ветви, ружья просовывались вперед, готовые к выстрелу. Шум затих. Все напряженно ожидали исхода поисков.

— Где же волк?.. — спросил Николай Николаевич.

— Наверное, где-нибудь притаился, — предположил Петр Георгиевич.

— Однако, некоторые прошли уже кусты насквозь, — заметил Сергей Николаевич. Теперь доносились громкие голоса:

— Ни дьявола!

— Под землю провалился!

— Исчез без остатка!

— Вот так штука!

— Расходись! Осторожнее! — командовал председатель земской управы. Он, как журавль, ходил на своих длинных ногах по болоту.

— Что же это такое? — спросил следователь.

— Наваждение какое-то, — засмеялся Базанов.

Кто-то заметил рядом:

— Может, волк потонул? Был ранен, ослабел, захлебнулся и пошел ко дну.

— Как бы да не так!

Все двинулись вперед. Событие горячо обсуждалось.

— Как здоровье Веры Петровны? — осведомился Сергей Николаевич.

— Здорова, но у нее горе: медведь ушел в лес и больше не возвратился.

— Как же это случилось?

— Она повадилась с ним гулять. Однажды они зашли глубоко в лес, и там она потеряла своего любимца. Веруся вернулась назад опечаленная. В последующие дни она продолжала ходить на то место и кликать в надежде, что ее воспитанник услышит знакомый голос. И вот, представьте, она увидала его. Он прыжками подбежал к ней. Как собака, обнюхал ее, встал на дыбы, приблизил свою голову к ее лицу, как будто бы заглядывал в глаза. Так рассказывала Веруся. Потом опустился на все четыре лапы и пошел прочь. Больше моя дочь его не видела. Она говорит, что теперь свободна и сделает то, на чем я настаивал. Она поедет в Петербург.

После паузы Базанов добавил:

— Девушки в ее возрасте отличаются странностями. Оставаться в деревне в полном одиночестве без подруг, без общества не следует.

Тропа из котловины поднималась кверху. Сырой воздух болота сменился сухим, теплом. Началось сжатое поле. Тут, у изгороди, стояли экипажи и выпряженные лошади, оберегаемые ямщиками. С противоположной стороны поднимались другие участники облавы. Во главе их шел земский начальник фон-Шпигель и толстый становой пристав с баками и пробритым подбородком. Около тарантасов обе группы встретились. Оказалось, что всего убито три взрослых волка: волчица и два самца. И четыре молодых, вернее всего, из разных выводков. Успех охоты был не так велик, как ожидали. Мужики роптали:

— Как же так?! Сколько скотины задрали, а всего семь штук убитых!

Один из недовольных, сильно размахивая руками, кричал:

— А почему Медулинскую падь не обошли? Говорено было, что тамотка они и сидят. А ее не обошли.

Другой, лысый, высокого роста мужик, обращался к толпе:

— To-то и оно, православные! Мужицкую скотину зверю можно драть. Барского нельзя трогать. Опять же, и купцы. Они что твои бары. До них и рукой не дотянешься!

Михей Степанович крутился здесь же, около телеги. Он хорошо понимал, на чей счет проходятся голосистые ораторы. Этот шум не пугал его. Но фон Шпигель возмутился. Он грозно обратился к толпе:

— Облава устроена для вашей пользы. Если вы не понимаете этого, тем хуже для вас.

— Как не понимать! Затеяно было облаве итить от Медулина напрямки к Полнову, а пошли к лесопилке Михея. Как не понимать, чью пользу соблюли.

— Молчать! — гаркнул земский начальник. — Я тебя арестую! Предам суду и осужу, понял?!

Председатель земской управы, Григорий Григорьевич Карпов, чувствовал себя и раньше неловко, теперь же он понял, что напрасно пошел на увещание исправника, пристава и других. Ясное дело, что интересы крестьян были забыты. Некоторые из окружающих бросали укоризненные взгляды на начальника облавы. Доктор, Ламосов, студент, следователь и даже Базанов посматривали весьма недружелюбно. Земский начальник быстро учел неблагоприятную для себя ситуацию. Он отступал, не желая подливать масла в огонь. Становой между тем надрывался:

— Дурачье неблагодарное! Господа съехались со всех сторон, сколько верст сделали, а вы понятия не имеете.

Из толпы кричали:

— А мы, небось, на печке лежали.

— На теле сухого места нет, все юбки обтаскали.

— Брюхо пустое, жрать хочется.

Становой и урядник старались водворить порядок и оттесняли толпу в сторону от господ. Михей появился с бочонком водки, за ним его подручные тащили большие караваи хлеба. Толпа, привлеченная этим внезапным зрелищем, разом, как по команде, замолчала, слышался только шепот:

— Смотри, смотри! Это что же, всем давать будут?

— Вот, родимые, гуторите здесь напраслину. И зверя убили, и вина зеленого хватите, давай сюда кружки. Пей за здоровье охотников, кланяйся им, благодари! Становись в очередь, да поживее!

Негодование сразу было забыто. Мужики и бабы теснились друг за другом. У каждого был какой-нибудь сосуд, и каждый боялся опоздать, посматривая на струю, бьющую из бочонка. Восторг увеличился, когда прозвучало приказание Михея тащить новый бочонок на смену опустевшего.

Внезапно сгустившаяся туча разразилась дождем. Крупные капли застучали по земле, и сразу стало холодно. Все засуетились, охотники рассаживались по экипажам. Ямщики впрягали лошадей. Крестьяне закрывали головы и плечи рогожами, мешками, но продолжали медленное движение к тонкой струе, обещающей им хотя бы недолгое забытье от постоянных горестей. Детей выталкивали из очереди, чтобы они не получили лишней порции для родителей. Кто смеялся, кто вздорил, но в общем все были довольны. Богатый мельник сознавал это и чувствовал себя на высоте положения. Он-то сразу утихомирил деревенщину, знает, как подойти! Теперь пора приняться за господ.

Михей Степанович оставил свои бочонки на попечение приказчика и поспешил к тарантасам. Он обходил их всех, кланялся, говорил ласковые речи, убеждал ехать к нему в новый дом у лесопилки.

— Перекусите, обогреетесь, отдохнете. Захотите — и переночуете. Место найдется, слава Богу, всем хватит!

Экипажи вытягиваются в линию. У многих подняты верха, кожаные фартуки затянуты, седоки прячутся от дождя и поглубже натягивают на головы свои непромокаемые шляпы и фуражки. Они представляют себе сытное и вкусное угощение, тепло натопленные горницы, гостеприимную хозяйку и различные напитки, от которых потом будет кружиться голова и придет хорошее настроение. Фон-Шпигель, влезая в свой большой дорожный тарантас, услышал отрывок разговора доктора и следователя. Он понял, что те собираются ехать куда-то в другое место, не к Михею, и это ему не понравилось. Доктор уговаривал, а следователь колебался. Земский начальник не выдержал и крикнул:

— Что же это, Михаил Рафаилович, вы сами уезжаете, да еще других сбиваете с толку.

Доктор ответил:

— Звягинцев прислал свой тарантас. Просит заехать к нему, он занемог.

Николай Николаевич добавил:

— А я давно к нему собираюсь. Только боюсь, мы приедем на ночь. Возвращаться назад будет поздно.

Действительно, короткий осенний день подходил к концу. Сумерки быстро надвигались. Кусты слились в общую темную массу. Базанов расстался с привезенным им студентом Федей и круто повернул в сторону, а последний присоединился к крестьянам, среди которых у него были знакомые и родственники, так как его сестра Анна Ивановна была родом из Медулино. Петя с чалыми лошадками, запряженными в маленький тарантасик, отпросился ехать к Михею:

— Там веселее!

Тарантас Звягинцева со следователем и его братом, тарантас доктора с его спутниками медленно двигались по узкой проселочной дороге сквозь кустарник. Еще долго доносился до них гам толпы около бочек Михея. Попадались опоздавшие мужики, которые спешили воспользоваться щедростью мельника, а ямщик Звягинцева подзадоривал их, крича:

— Ишь, зазевались! Покуда дойдете, всё выпьют!

Отставшие загонщики бросились бежать, перегоняя друг друга.

Дождик то затихал, то усиливался, переходя в проливной.

* * *

Окна в доме Звягинцева светились издалека. В темноте трудно было различать дорогу. Копыта лошадей чавкали по грязи. Теперь с двух сторон тянулись изгороди. Виднелись темные массы амбаров, гумна и скирды. Залаяли собаки. Послышался голос, старческий, хриплый:

— Кто это? Батюшка доктор? Па-а-жалуйте, па-а-жалуйте!

Фонарь с огарком свечки внутри бросал неверный свет на крыльцо.

— Тпру-у! — лошади остановились, с них бежала вода. Из водосточных труб лились целые потоки.

— Господи Боже ты мой! Нy и погода!

— Здорово, Герасим! — приветствовал Михаил Рафаилович старого камердинера.

— Ну, доехали благополучно. А ведь едва с дороги не сбились.

— Благодарение Господу, что целы и невредимы. Евграф Павлович занемогли, а спосылать за вами запрещают. Беспокоить не хотят.

Следователь и его брат очищали подошвы сапог от налипшей грязи об скобу, прибитую у дверей. Доктор проговорил:

— А я к вам гостей привез.

— Пожалуйте, пожалуйте! Евграф Павлович рады будут. Из дома не выходят, а ложиться в кровать не желают.

Двери раскрылись, из них пахнуло запахом свежеиспеченного хлеба.

В столовой над большим столом ярко горела керосиновая лампа под колпаком из молочного стекла. В печке с открытыми дверцами разваливались в уголья пылающие дрова. На столе шипел и бурлил большой, до блеска начищенный самовар. Хозяин в куртке со стоячим воротником помешивал ложечкой чай в стакане. Он откинулся на спинку кресла и веселым старческим голосом приветствовал гостей.

— Не хотел я вас беспокоить, — обратился он к доктору, — да вот мои друзья, Герасим и Ксюша, настояли. Пришлось уступить и воспользоваться облавой. От Медулина до нас не так далеко.

Михаил Рафаилович представил своего брата, а следователь — Сергея Николаевича.

— Мы боялись вас потревожить, — говорил Николай Николаевич, усаживаясь на предложенный хозяином стул по левую руку, — но доктор уговорил нас составить ему компанию.

— И вы променяли веселый пир у Михея на скучный вечер у выжившего из ума старика?

Все рассаживались вокруг стола, а Ксюша, женщина лет тридцати, склонная к полноте, с удивительно веселым, открытым взглядом, разливала чай и угощала горячими пирожками и кусками холодного мяса, подавая каждому и то, и другое. Легкой поступью скользила она вокруг стола и изредка присаживалась перед самоваром. Ламосов, как всегда, молчаливый, сидел рядом со студентом и прислушивался к разговору. Доктор рассказал о состоявшейся облаве и ее завершении. Хозяин возмутился, даже стукнул кулаком по столу:

— Мироеды! Спаивают мужиков. Они выкачивают у крестьян все средства, сосут их кровь, а сами разбухают, как пиявки.

Герасим подошел к своему барину и, притрагиваясь пальцами к его плечу, прошептал:

— Не волнуйтесь, Евграф Павлович, опять припадок будет.

И, обращаясь ко всем, пояснил:

— Раздражаются, а потом с сердцем нехорошо. От волнения вся болезнь.

— Хорошо, хорошо, Герасим! Верно говоришь, но как тут не раздражаться?

Старый камердинер присел на стул рядом с Ламосовым, и Ксюша тотчас же поставила перед ним прибор и подала стакан чая.

Сергею Николаевичу не нравилось такое амикошонство с прислугою. Он находил, что чудачество Звягинцева переходит меру. Он отвел от старого слуги брезгливый взгляд. Молодая женщина за самоваром не вызывала такого чувства, она производила впечатление чистоплотной, сдержанной и почтительной. Хозяин продолжал более спокойно:

— Таких людей, как Михей, считают самородками. Чуть ли не гениями, а я думаю, что это величайшие преступники, они подкупают всех вокруг себя для того, чтобы им не мешали наживаться всеми возможными способами. Одних они жмут, других покупают. Власть денег растет, администрация на стороне мироедов, и они могут делать всё, что им угодно. Земский начальник фон Шпигель, внук известного аракчеевца, пропускавшего сквозь строй провинившихся крестьян военных поселений, конечно, на откупу у Михея. В таком же положении и исправник, и становой.

Ламосов устремил серьезный взгляд на говорившего, и тот как будто прочитал его мысли: «А сам ты разве не ездил к этому Михею, разве ты не принимал от него угощение, добытое кровью и по́том попавших в его сети подневольных работников?»

Звягинцев тяжело вздохнул:

— Да, мягкотелость наша!.. Я и сам вначале поддерживал его. Когда я был мировым судьей, то много раз выносил приговоры в его пользу. И я не мог поступить иначе. Этот плут умел обставить дело так, что правда была на его стороне. Это ли не ужасно, что официальная, законная правда часто расходится с настоящей? Я был служителем официальной правды. Я это понял и оставил место мирового судьи, отказался кого-либо судить…

Хозяин поймал беспокойный взгляд Герасима и примолк. Доктор примирительно заметил:

— Нам всем приходится придерживаться условной правды. Настоящая правда едва ли возможна на земле. Это недосягаемый идеал.

Александр Рафаилович ерошил свои волосы, ему хотелось пуститься в спор, но до сих пор он воздерживался, находясь в малознакомом обществе. Теперь он, однако, не выдержал и почти закричал:

— Условности опутывают общество, суть дела ускользает, да ею, пожалуй, и не интересуются. Остается одна внешность. К сожалению, все заняты соблюдением внешности.

Такая бурная реплика была встречена улыбками. Ксюша посмотрела на него, широко открыв глаза. Ламосов одобрительно кивал головой. Звягинцев взглянул на молодое, выразительное лицо студента и ответил:

— Далеко не все опутаны этой ложью, некоторые борются с ней. Какими средствами — другое дело. Одни — силою, другие — тоже неправдой, а третьи ищут эту правду.

— И не находят, — прервал молодой человек.

Доктор взял его под столом за руку, чтобы охладить излишний пыл.

— Увидеть правду не так-то легко, хотя она повсюду, вокруг нас. Возьмите любого крестьянина: разве он не чувствует правды? Если ему не будут затуманивать голову водкой да всякими бреднями, он прекрасно поймет, что есть правда и что нет.

Доктор выразил свое несогласие. Он говорил, что ум крестьянина не развит, что жизнь современного цивилизованного человека слишком сложна и не может уложиться в те простые правила морали, которые пригодны для простого человека. Николай Николаевич соглашался с этим.

— Наш крестьянин слишком отстал. И, кроме того, он не так правдив, скорее лукав. На небо посматривает, а руками по земле шарит. Не помню, кто сказал так о нашем мужичке.

Неожиданно для всех Ламосов поддакнул:

— Правильно! Только ему другим и быть нельзя.

Спор грозил затянуться. Ксюша налила уже по второму стакану и предлагала пирог с малиновым вареньем. В прихожей послышался стук сапог. Дверь открылась, и в столовую вошел человек в зипуне, перетянутом ремнем. В нем не без труда можно было узнать того самого «писателя и лицедея», которого привозил с собою на ярмарку Звягинцев.

— А-а, Александр Александрович! Пожалуйте к столу. Почему так поздно? — поднялся ему навстречу хозяин.

Новый гость поздоровался с каждым за руку, произнося:

— Утерехин.

Вновь пришедшего усадили рядом с инженером. Тот заметил, что руки соседа были далеко не чисты, и подумал, что вот и они все приехали с охоты да ввалились прямо в столовую, не умывшись.

— Вот оно, опрощение. Почему это «правда» Звягинцева связана с отсутствием самых примитивных условий гигиены?

— Что поделывали? — спросил хозяин.

— Картошку копали. Дождь пошел, темно стало, а мы всё работали.

Звягинцев продолжил:

— Это моя «колония интеллигентных тружеников на земле». Съезжаются на лето, работают на свежем воздухе, силами запасаются. Правду от нашей кормилицы в себя всасывают, к природе прислушиваются, от нее научаются.

Утерехин ел жадно. Лицо его не выражало никаких чувств. Узенькие глазки обегали присутствующих.

— Вот Александр Александрович только что награду получил за свою пьесу. Первой премии на конкурсе удостоился. Несколько раз посылал. И вдруг нежданно-негаданно вещь его принята к постановке. Да еще премия!

Все взоры с любопытством устремились на удачника.

— Среди моих друзей есть замечательный пианист. Я думаю, что его голова будет увенчана лаврами. Есть и певец, голос у него силы необычайной. По окончании консерватории надо ему ехать в Италию.

— Куда там — в Италию! У Романа Ивановича ни гроша в кармане, — проговорил, управляясь с большим куском пирога, Утерехин.

— Ну, это как-то устроится, — заметил Звягинцев и перевел разговор на текущие работы в поле. В нем приняли участие Герасим и даже Ксюша, которая сделала несколько дельных возражений. Сергею Николаевичу стало скучно, а его брат не прочь бы был выпить, но на столе не было ничего спиртного. Хозяин повествовал о пользе физического труда. Не обращая внимания на присутствие врача, он подробно излагал свою теорию зависимости работы мозга от физических упражнений:

— Mens sana in corpore sano[3], — заключил он, а затем, тяжело вздохнув, промолвил. — Да вот, старость одолела! Не смог я этой осенью пахать и боронить. Одышка и сердцебиение замучили.

Доктор воспользовался этим замечанием и предложил осмотреть больного. Они с хозяином удалились. Остальные перешли в соседнюю комнату, которая была нечто среднее между кабинетом и гостиной. Здесь стояли книжные шкафы, письменный стол, этажерки, широкая оттоманка и прекрасной работы гарнитур с диванчиками, столиками, креслами. Следователь пояснил:

— Эта мебель находилась когда-то во дворце Людовика XVI. Она стояла в гостиной Марии Антуанетты. Дедушка Евграфа Павловича вывез ее из Парижа в 1815 году. Настоящая ли эта мебель Бурбонов или нет — кто знает. Однако она прекрасна!

Ламосов как мастер на все руки часто бывал у Звягинцева и поэтому хорошо знал всю обстановку. Теперь этот единственный на весь уезд часовщик остановился перед редкостными часами под стеклянным колпаком. Цветы, изображенные на эмали красками, сияли свежестью, фарфоровые фигурки маркиз и кавалеров как будто готовы были пуститься в пляс. Вдруг часы захрипели, потом колокол пробил десять, и фигурки ожили!

Ламосов видел их танец много раз, но каждый раз удивлялся, как этот механизм может так безупречно работать в течение доброй сотни лет! Николай Николаевич остановился перед зеркальной этажеркой. На ней были расставлены прекрасные образцы севрского фарфора, а рядом, как бы на алтаре, стоял мраморный бюст Наполеона работы знаменитого скульптора Кановы.

Сергей Николаевич смотрел на эту скульптуру, и преклонение перед великим человеком захватывало его. Яркая судьба Наполеона, его стремительное возвышение всегда вызывали восхищение в душе молодого офицера. Теперь он смотрел на крепко сжатые губы и думал: «Этот не стеснялся, он не терял времени на размышления о том, что такое правда. Он знал свою собственную правду и заставлял верить ей. Победитель не думает о мелочах, он стремится к цели, которую сам себе поставил. Все несогласные с ним должны пасть. Это приближает человека к Богу, делает его бессмертным героем. Наполеон — полубог!»

Честолюбивые мысли часто посещали голову Сергея Николаевича, и теперь, перед алтарем Наполеона ему вдруг показалось душным здесь, в маленьком имении, в захолустном уезде. Ему захотелось в Варшаву, на широкую сцену жизни, где делаются карьеры, где исполняются великие замыслы, где создается история.

«Скорей подальше отсюда, от этих мелких людишек с их узкими интересами, подальше от людей отживших, которые должны быть сданы в архив или в музей, подобно этим безделушкам!»

Писатель Утерехин, рассматривавший книги на вертящейся этажерке посредине комнаты, украдкой бросал взгляды на малознакомых ему людей. Офицер перед бюстом Кановы, по-видимому, заинтересовал его. Может быть, он угадывал его мысли.

«Великий честолюбец всегда пробуждал честолюбие маленького человека, а может быть, кто его знает, такого же Наполеона в будущем».

Студент курил дорогую папиросу, взятую из ящика, который стоял открытым для гостей на меленькой шифоньерке. Он затягивался ароматным дымом и наслаждался, но в то же время удивлялся здешним несообразностям, сбивавшим его с толку.

«Представитель старого рода и вместе с ним за одним столом Герасим и Ксюша. Книги, газеты, картины, наконец, бесценные редкости, а рядом в углу — тяжелый заступ, как будто на показ. Там, в столовой столярный станок, полумужицкая одежда на хозяине и драгоценные папиросы из турецкого табака… Уже само увлечение философией Толстого — барская затея. А эти писатели, певцы… Да это же просто приживалки, которые заполняли некогда хоромы старых барынь!»

Хозяин с доктором присоединились к гостям, и Евграф Павлович с увлечением рассказывал о каждой вещи, полученной им по наследству. Но заметив скрываемые зевки и вспомнив, что охотники встали на рассвете, он предложил отправиться на покой:

— В нашем пансионе найдется достаточно места. Там вы получите всё необходимое. Ваши постели, правда, будут немного жестковаты, но уж не взыщите — мы ведь изгоняем всякую роскошь.

Герасим появился со свечей в медном подсвечнике. И все, попрощавшись с радушным хозяином, отправились по теплому коридорчику в другую половину дома. Когда они проходили мимо одной из дверей, до них долетел ужасающий храп. Герасим усмехнулся:

— Это наш певец. Голосище здоровый, запоет у озера, так на другом берегу слышно. Евграф Павлович говорят, что у него баритон, а он сам считает себя басом.

Кровати действительно оказались жесткими, но сон сошел на охотников сразу. Ломаный нос Ламосова издавал свист и этим нарушал тишину. Снаружи слышался неустанный лай собак, чуявших запах убитых волков, которые были свалены в экипажном сарае.

Стояла темная ночь. Сквозь нависшие тучи не виднелось ни единой звездочки. Внезапно на горизонте стало светлеть. Скоро этот свет приобрел огненный оттенок.

Вышедший во двор ямщик соображал:

— Это что же такое? Никак, зарево. Вишь, как разгорается!

Он постучал в дверь людской, потом сбегал к своей бабе. Та стояла на крыльце в одной рубахе и крестилась:

— Пожар, пожар! Где же это горит?

Люди уже гуторили, собравшись кучкой у барского дома. Кто-то разбудил Герасима. Тот вышел в пальто, наброшенное прямо на белье. Ноги шаркали в галошах:

— Чего там?

— Вишь ты, Герасим Пантелеич, новоселка Михея Степановича горит. Так и полыхает, — отвечали из толпы.

— Откуда вы знаете?

— А как же не знать? Тамотка ничего нет, окромя лесопилки, Медулино влево, а Ивашкино вправо.

Голоса на дворе разбудили следователя и его брата. Они сперва не могли понять, что происходит.

— Что там? — проговорил сонным голосом Николай Николаевич.

— Не дают спать. Уж не пожар ли? — отвечал военный инженер, садясь на кровати и быстро одеваясь в свою форменную одежду.

Доктор через тонкую перегородку, повышая голос, сказал:

— Пожар далеко за лесом. Мужики говорят, это новостройка Михея.

Снаружи слышалось: «Ишь, полыхает!»

Действительно, весь край неба окрасился зловещим багрянцем.

Все постояльцы и гости Звягинцева проснулись и громко разговаривали, перекликаясь из комнаты в комнату. Строились разные предположения.

— Наверное, перепились!

— А может, и поджог, мужики то обозлены.

Кто-то продекламировал:

— И кончился пир их бедою.

Один только хозяин имения продолжал спокойно спать. Его спальня выходила на другую сторону дома, и там ничего не было слышно. Герасим тщательно оберегал своего господина, дабы ничто не потревожило его. В комнатах, выходящих на сторону пожара, заметно посветлело, и тени от оконных переплетов четко вырисовывались на крашеном полу.

— У него всё застраховано. Он не потеряет ни гроша, — произнес доктор.

У студента постукивали зубы не то от холода, так как он стоял в одном белье, не то от волнения, которое возбуждал в нем пожар. Среди общего смятения никто не слышал храпа, доносившегося из дальней комнаты. Теперь, когда все немного успокоились, этот непрерывающийся хриплый звук сделался как будто громче и неприятно лез в уши.

— Наш бас так и не проснулся.

— Он не проснулся бы, даже если пожар был бы в комнате, — проговорил в коридоре писатель.

Ему кто-то ответил:

— И хорошо делает. Пора и нам спать.

Все улеглись на свои места и скоро забылись здоровым сном, а небо всё еще полыхало далеким заревом. На дворе никого не осталось, только собаки беспокойно бегали, не понимая, что происходит и как они должны отзываться на неведомые события. Небольшая сучонка тявкнула несколько раз, потом жалобно завыла, но сконфузилась и, поджав хвост, залезла поглубже под крыльцо. Капли падали с крыши и с деревьев. Стало совсем тихо. Сырой туман начал оседать на землю, на пожухлые травы.

Утром, едва рассвело, верхом на пузатой лошаденке, на мешке с сеном, переброшенном через ее спицу вместо седла, прискакал нарочный от пристава. Он привез следователю записку, написанную наскоро карандашом: «Сгорел дом, лесопилка, горят штабели досок. Предполагаю поджог. Владимир Павлович приказали известить вас. Мария Ефимовна заболела от перепуга. Уезжают домой. Другие гости также. Все целы и невредимы. Дознание не успел произвести».

Николай Николаевич, неумытый и непричесанный, прочел два раза послание станового и выругался:

— Черт их побери! Зачем он пишет мне всё это? Старый дурак Мольдов растерялся. Представляю себе, как испугалась Мария Ефимовна.

Сергей Николаевич спросил:

— Неужели тебе надо ехать?

— И не подумаю.

Покуда в столовой Звягинцева накрывали стол и Ксюша голыми пухлыми руками с ямочками у локтей заваривала чай, Сергей Николаевич, уже одетый в офицерское пальто, в высоких, начищенных сапогах вышел в сад. По сторонам от аллеи виднелись яблони с краснеющими на них сквозь листву плодами. Тучи рассеялись, и утреннее солнце приятно грело. С веток падали тяжелые капли. Вода стояла на утрамбованной дорожке. Сад полого спускался к озеру. Тут начинались огороды, а за ними простиралось до дальних лесов свежевспаханное поле. Над ним с гомоном носились грачи, то и дело опускаясь на землю. Поверхность озера, широкая, спокойная, как бы дымилась под солнечными лучами.У самой воды, около вытащенных на песок челноков, на песчаном берегу возились какие-то люди. Сергей Николаевич остановился и прислушался. Где-то невдалеке играли на рояле. Здесь, среди полей и огородов, слышать такую музыку казалось необычным. Из-за плетня вынырнула фигура писателя. Он поздоровался, протягивая свою мягкую, словно бескостную руку.

— Наши принялись за работу. Видите, рыбаки готовятся заводить невод, а эти вот, — он показал на небольшой навес на склоне горы, — собираются копать картошку. Ожидают, покуда земля немного подсохнет. У нас работа проходит при особых условиях. Она не должна быть тяжелой. Работа не наказание, а наслаждение. И вот видите, мы поставили навес, а под ним пианино. Превосходно! Музыка слышна далеко-далеко. У нас много артистов: кто поет, кто играет.

И вдруг зазвучал бас. Он пел из «Садко» — «О скалы грозные». Рыбаки зааплодировали. И странно было Сергею Николаевичу, как долго звуки голосов и хлопки ладоней долетали сюда на пригорок, где стоял он среди кустов орешника. Неизвестно откуда ему пришла мысль: «Да, велика Матушка-Русь! И чего только в ней не сыщется…»

А писатель говорил:

— Интеллигентные трудовые артели — это великое начинание. Здесь мы сближаемся с народом. Мы берем от него, а он от нас.

Несколько мальчишек и девчонок, босых и бедно одетых, как бы подтверждая сказанное, перескакивая лужи и слякоть, бежали к навесу. Сергею Николаевичу сделалось почему-то неприятно, и прекрасный пейзаж, расстилавшийся перед ним потерял свою привлекательность. Он повернулся и пошел обратно к дому. Утерехин не отставал:

— Видели ночью пожар? Величественная картина. Народ расправляется с кулаками.

Инженера взбесило это заявление, и он резко заметил:

— А кто его подстрекает к насилию? — а сам подумал: «Уж не интеллигентская ли артель дворянина Звягинцева?»

За чаем в уютной столовой хозяина только и разговаривали что о пожаре. Каким-то образом сюда долетели подробности, может быть, их принес нарочный. Пожар начался с кладовых в новом доме лесопромышленника. После знатной попойки все улеглись спать. Слава Богу, никто не пострадал. Зато от дома и прилегающих построек остались одни обгорелые бревна. Штабели досок на берегу реки горели до утра.

Звягинцев опять говорил о правде, доктор возражал, студент ерошил волосы и готовился сказать что-то потрясающее, но ничего не сказал, а Ламосов издавал какие-то звуки, которые можно было истолковать и в пользу хозяина, и в пользу доктора. Следователь помалкивал, не желая вступать в спор, и с аппетитом ел теплые булочки с маслом, запивая их душистым кофеем. Военный инженер неодобрительно посматривал на всю компанию и внутренне порицал брата за то, что он так тесно сходится с этими разношерстными людьми, от которых так и попахивает крамолой. Когда зазвучали бубенцы и к крыльцу подкатил тарантас, гости поднялись и благодарили старого толстовца за гостеприимство. Он выглядел сегодня значительно бодрее. Интересные разговоры подействовали на него благотворно. Он пожимал всем руки и приглашал снова заезжать, а Сергея Николаевича просил передать двоюродному брату в Варшаве поклон. Он добавил:

— Мы давно разошлись с Юрием. Дороги наши различны, мы даже не переписываемся, но всё же я думаю, ему будет интересно звать, как я живу. Конечно, с его точки зрения это чудачество или даже вредные глупости. Пускай так. Время покажет, кто из нас прав.

Лошади, отдохнувшие за ночь, лихо взяли с места. Комья грязи и брызги воды летели из-под колес. Ноги Николая Николаевича упирались в большой ящик, полный душистыми яблоками, который Герасим по приказанию своего господина всунул сюда. Убитые волки, завернутые в рогожу, были привязаны сзади на дрогах. Николай Николаевич улыбался: подарок Звягинцева придется по вкусу Марии Николаевне, она любит хорошие фрукты.

Сергей Николаевич думал: «Всё же вышло недаром. Звягинцев не написал письма своему брату, но это, пожалуй, лучше. Мне предстоит передать ему поклон и свои впечатления. Каковы они? Конечно, придется считаться с мнением его превосходительства».

Вопрос Николая Николаевича нарушил ход мыслей:

— Кажется, ты не особенно доволен поездкой?

— Нет… Отчего же!

Краткость ответа не располагала к продолжению разговора. И братья замолчали. Широкая дорога вела среди лесов и полей, по холмам и падям, разворачиваясь перед проезжающими. Тарантас доктора сильно отставал: недаром лошади Звягинцева славились на весь уезд своей быстротой и силой.

(Продолжение следует)

22.09.2025

[1] Что это.

[2] Пряники.

[3] В здоровом теле — здоровый дух.

Сообщение На грани двух столетий появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Глава I

Глава II

ГЛАВА III

Лошади у Базанова были прекрасные, его тройка славилась на весь уезд. Коренник — сивый в яблоках, крепкий, с широким крупом мерин. Пристяжные — тонконогие, нервные кобылицы масти воронова крыла. Когда удалой ямщик, лихо избоченившийся на самом краю козел, прикрикнет, сивый берет крупной рысью, а вороные выгибают шеи в обе стороны почти к самой земле и пускаются вскачь. Загляденье! Прохожие останавливаются и с восторгом смотрят вслед. Экипаж особой системы — ни коляска, ни тарантас на дрогах. Под кузовом — резиновые буфера, для скверных дорог нет ничего лучше: трясет мало и прочность большая, не то что рессоры.

К имению ведет аллея высоких берез. Она посажена еще дедом Базанова и тянется на двенадцать верст. Белые стволы, как мраморные колонны, ограждают дорогу справа и слева, а длинные, толстые ветви, покрытые густыми листьями, сплетаются над головами проезжих. Тенисто, прохладно!

— Эх, миленькие!..

Лошадей понукать не надо. Песок и комья засохшей грязи хлещут в железные крылья над колесами. Экипаж качает. Могучие деревья мелькают, как частокол. Сергей Николаевич с любопытством посматривает на пышные зеленые луга, на перелески, на извивающуюся, как змея, речушку, на холмы, на сухие сосновые боры и думает: «Кому достанется всё это богатство? Была целая вотчина. А что осталось теперь?»

Представитель старого рода заметил:

— Погода всё время жаркая. Рожь поспела раньше времени, выколосилась, того и гляди, осыпаться начнет. Жать надо.

Военный инженер подумал: «А ты вот целую неделю отсутствовал, и не по делам, а просто так. За женщинами волочился. Хорош хозяин!»

— Надо торопиться. Время упустишь — и не поймаешь. У нас природа капризная. Сегодня солнце светит, а завтра дождь пойдет, и как зарядит, так до заморозков. В нашей губернии хозяйство трудное. Урожай бывает редко, недороды частые. Положение помещика тяжелое. Казалось бы, дворянский банк должен был помочь. Не тут-то было, полезай в петлю к кулакам или ростовщикам.

Сергей Николаевич слышал всё это не раз, был не согласен, но вступать в спор не хотелось. Какой толк доказывать, что виновато само дворянство: не сумело приспособиться к условиям новой жизни. Купцы, торговцы, заводчики процветают, а помещики разоряются.

По сторонам дороги развертываются пейзажи один другого краше. Яркие лучи солнца проникают сквозь листву аллеи. Жаркие блики обжигают.

— Это ваши владения? — спросил Сергей Николаевич.

Петр Георгиевич машет рукой.

— Давно всё перешло к мужикам. У меня осталась только усадьба, да и та разваливается. Пришлось построить небольшой флигель. Пахотной земли немного. Поёмные луга хорошие да несколько десятин леса. Хочу всё бросить и перебираться в город, в столицу. Давно пора, но вот, скажите — привязанность к земле!.. Отцы, деды здесь жили. Трудно расстаться, да и хорошего покупателя нет. Если бы сразу крупную сумму получить — с долгами бы разделался. И на новом месте мог бы хорошо устроиться.

Полуразрушенные каменные столбы от бывших ворот остались позади. Дорога сделалась ровней. По бокам тянулась ограда, за нею виднелись аллеи старинного, запущенного сада.

— Ну, вот и приехали.

Лошади вынесли экипаж на просторный, открытый двор, весь заросший высоким бурьяном. Дороги пересекали его, подходя с одной стороны к большому двухэтажному дому с колоннами посредине, а с другой — к веселому деревянному домику с мезонином и с башенкой странного архитектурного вымысла. Подальше, закрывая вид на поля, темнели постройки конюшен, сараев, людских, и на отлете стояла большая рига.

Сергею Николаевичу сразу бросилось в глаза отсутствие порядка, запущенность, неряшливость, выступавшие отовсюду. Только флигелек и куртины около него составляли исключение. Туда именно и подкатила тройка.

Базанов ввел инженера в гостиную. В небольшой комнате было светло, но как-то пусто и неприветливо: крашеные полы под большим столом и буфетом. Петр Георгиевич извинился и просил обождать его. Шаги его послышались где-то в отдаленных комнатах. Потом он появился на веранде. Послышались голоса, но что говорилось, нельзя было разобрать. Опять раздались шаги хозяина, они то приближались, то удалялись. От нечего делать гость подошел к окну. Он увидел перед собою куртины, засаженные разнообразными цветами, и сейчас же за ними — небольшую оранжерею. Справа от себя на веранде он заметил девушку, она сидела в кресле с книгою в руках, но не читала. Лицо её казалось красивым, но очень бледным. Тоска застыла на нём. Сергей Николаевич не хотел, чтобы его заметили, он сделал несколько шагов назад. В дверях показалась босая деревенская девушка с низко натянутым на лоб платком; она оглядывалась.

— Барин послал за вашими вещами, а где ж они?

За ней высунулась голова пожилой толстой женщины. Она приглушенным голосом кричала:

— Дуняшка, Дуняшка! Эва, глупая, подь сюды. Чемоданы, подушки здеся.

Петр Георгиевич вошел, смеясь.

— Я вижу, пока распоряжался, здесь что-то напутали «камеристки» моей жены. Прошу вас в вашу комнату. Там вы можете переодеться, освежиться и, если желаете, отдохнуть. Ехать по жаре четыре часа было утомительно.

Хозяин дружески взял офицера под руку и по узеньким ступенькам крутой лестницы отвел его в мезонин. Когда дверь за хозяином закрылась, инженер осмотрел отданную в его распоряжение горенку. Помещение было маленькое, довольно низкое, но обставленное так, что сразу можно было сказать о его предназначении для приезжих. Дуняша втащила чемодан и перевязанную ремнями постель, поставила их посредине комнаты и исчезла. Не успел офицер умыться и переодеть китель, как в комнату кто-то постучал. Опять всунулась косматая бабья голова и зашептала:

— Разрешите, батюшка, кроватку вам заправить. Может быть, с дороги приляжете. Прикажите чайку принести, а может — кваску. Квас у нас хороший, хлебный с мятою. Петр Георгиевич такой любят.

Квас оказался действительно замечательным. Холодный, он пенился и бурлил. Через открытое окно врывался ветер и приносил запахи цветов. Сергею Николаевичу захотелось прогуляться по парку, посмотреть окрестности, может быть, встретиться с красавицей-дочерью Базанова. Он чувствовал себя словно запертым в этом маленьком мезонинчике. Внизу около дома никого не было видно, по двору ямщик вел коней на водопой.

Сергей Николаевич знал, что Базанов женат второй раз. От первой жены у него была дочь. Второй брак оставался бездетным. Все уверяли, что Петр Георгиевич — плохой семьянин. И, надо думать, супруга знала про похождения своего мужа. По крайней мере, лицо ее не выражало радости по случаю приезда гостей. Она сидела внизу, на веранде, удрученная и задумчивая. Пойти вниз и столкнуться с нею, взять на себя обязанность развлекать её?..

Вдруг позади послышался голос хозяина:

— Простите, мне пришлось уладить кое-какие недоразумения… по хозяйству, — последнее слово было прибавлено после мгновенной паузы. — Теперь я хочу предложить вам пройтись по парку и посмотреть моего медведя. Его ежедневно купают в реке, и вы уведите интересное зрелище.

* * *

Старый барский дом выглядел уныло: штукатурка обсыпалась, краски потемнели, в некоторых окнах рамы были забиты досками, дверь под колоннадой оставалась открытой, и в широкой прихожей перед лестницей, ведущей во второй этаж, пахло пылью. Короткий коридорчик пересекал здание поперек. Когда задняя дверь, скрипя на блоке, распахнулась, Сергей Николаевич остановился, пораженный открывшимся видом. Широкая липовая аллея со старыми, вековыми деревьями отлого спускалась вниз, к сверкающей вдали реке. Справа и слева чередовались разных оттенков зелень, группы деревьев и блестевшие на солнце лужайки. Всё это складывалось в единую картину.

Надо думать, этот затейливый сад был некогда разбит по особому плацу, в подражание какому-нибудь знаменитому парку. Теперь он был сильно запущен: на месте некоторых лип торчали пни, всюду громоздился валежник, местами образовались непроходимые заросли. Дорожки терялись в траве, сгнившие мостики через канавы обвалились. Но даже в своем запустении парк был прекрасен!

— Когда-то здесь кипела жизнь, — рассказывал хозяин. — В зале этого дома гремел оркестр из дворовых музыкантов. На балы съезжалось дворянство со всего уезда. В комнатах второго этажа размещались гости. В билиардной стучали шары. В буфетной лилось шампанское. Освещенные окна сияли. В парке горели плошки. На реке жгли фейерверк, а по причудливо запутанным аллеям расхаживали парочки. Шепот влюбленных раздавался в тишине ночи. Деревья дремали в лунном сиянии… Всё это исчезло. Вы видите жалкие остатки прежнего величия.

Хозяин замолчал и шел вперед, словно забыв на минуту о госте под воздействием нахлынувших воспоминаний. Инженер удивлялся: тот ли это человек, которого он видел раньше? Походка, осанка и выражение лица совсем изменились. Обломок ушедшей в историю эпохи, он, быть может, — такая же музейная редкость, как и этот дом, и этот парк. А между тем хозяину не более шестидесяти лет. Выглядит он моложаво; пожалуй, ему нельзя дать и пяти десятков.

Размышления были прерваны криками, доносившимися с дороги, которая шла параллельно аллее.

— Ну, вот вам и развлечение, — остановился Петр Георгиевич.

Рыжая лошадка тащила телегу, за которой на цепи неуклюже переваливался здоровенный медведь. В телеге сидел парень и подхлестывал лошаденку. Когда медведю не хотелось идти, он упирался, становился на дыбы, цепь натягивалась, и телега некоторое время не двигалась. Но лошадиная сила была больше медвежьей. И покоренное животное снова тащилось за телегой.

— Мы взяли его на облаве. Мать убили, а он был еще совсем маленьким медвежонком. Дочка вскормила его коровьим молоком, и вот теперь видите, каков зверь! Ему пошел второй год. Сначала он пользовался полной свободой, но несколько раз чуть не натворил бед. Пришлось посадить на цепь. Его все боятся. Смотрите, смотрите, что случилось! — прервал свой рассказ беспокойным голосом хозяин.

Медведь бросился в сторону, и телега медленно завалилась на бок. Парень кубарем вывалился, чуть ли не попав на самого зверя. Он пустился удирать вокруг лошади, параллельно пытаясь опустить колеса телеги на дорогу. Медведь рвал цепь и свирепо рычал. Испуганная лошадь била задними ногами. Петр Георгиевич бросился на помощь, за ним поспевал инженер. Он думал, что эта барская затея ему совсем не по нутру и что встреча с таким зверем где-нибудь во дворе или в саду мало приятна.

Вдруг до слуха долетел звонкий девичий голос. Стройная фигура, одетая в светлое платье, промелькнула между деревьями.

— Мишка, Мишка, Мишутка, что с тобой?

Зверь рванулся навстречу молодой девушке. Та подбежала к нему и схватила за загривок. Животное сразу успокоилось, встало на четыре лапы и обнюхивало молодую хозяйку. Нежная ручка гладила длинную шерсть.

— Наконец-то ты приехал, папа! — голос звучал укоризной. — Мы беспокоились. Надо начинать жать, а ты пропал неизвестно где.

— Дела, дела, — говорил, приближаясь к дочери, Петр Георгиевич. Он опасливо посматривал на медведя. Девушка подошла к нему, и они поцеловались.

— Пришлось начать жатву без тебя.

— Знаю, знаю.

— Зинаида Ростиславовна беспокоилась.

— Зина говорила мне. Всё улажено.

Сергей Николаевич ждал, пока его представят. Он думал: «Видно, дочь не в особенно хороших отношениях с мачехой, а девушка действительно хороша: высокая, прекрасно сложена. Волосы, как золотая корона. Цвет лица чудесный. Около этого страшного зверя она походит на Диану. Ее глаза ласковы, но они могут метать гнев. Вон, с какой укоризной она взглянула на отца».

— Позволь, Верочка, представить тебе нашего гостя. Это брат Николая Николаевича, он инженер, служит в Варшаве и теперь приехал на отдых.

Офицер щелкнул каблуками, отдал честь и потом, сняв фуражку, и, сделав два шага вперед, пожал протянутую ему руку. Кисть была длинная, узкая, но в ней чувствовалась крепость и решительность. Мишка стоял, переводя сосредоточенный взгляд с одного из разговаривающих на другого, как будто что-то соображая.

— Зачем вы мучаете моего питомца? Он не сделал никому зла. Его раздражает цепь. Он любит свободу, — произнося эти слова, девушка отцепила от ошейника цепь и бросила ее в телегу. Цепь глухо лязгнула.

— Что ты делаешь, Верочка? — в голосе отца послышалась тревога.

Военный инженер невольно попятился, стараясь отодвинуться подальше от получившего свободу зверя. Парень залез в телегу.

Своевольная красавица схватила Мишку за ошейник, и они пошли вдвоем по тропинке к реке. Там медведь полез в воду. Поднятые им брызги фонтаном сверкали на солнце. Зверь наслаждался купанием, фыркал, храпел; то лез на глубокое место и погружался по шею, то выбирался на песчаную отмель, по-собачьи отряхивался и грелся на солнышке, девушка разговаривала со своим воспитанником, и он, казалось, понимал ее. Отец и гость молча стояли поодаль на прибрежной травке и наблюдали. Наконец, Сергей Николаевич произнес:

— Не скрою, мне страшновато, когда это животное подходит слишком близко к вашей дочери. Посмотрите, какие у него зубы, какие когти. Кто может поручиться, что в нем не пробудятся дикие инстинкты?

— Медведь слушается ее, как ребенок. Ведь она вспоила и вскормила его, но, если бы я даже боялся, что я мог бы сделать? Верочка очень своенравна.

Тем временем медведь разрезвился. Он подскакивал к воде, разгребал ее передними лапами, с любопытством глядел на волны, которые расходились вокруг него в разные стороны. Потом выскочил на зеленую лужайку и начал кататься по ней. Солнце припекало шкуру, и это, как видно, доставляло ему большое удовольствие.

— Верочка окончила институт. Она любит музыку, недурно рисует, некоторые вещицы масляной краской выполнены ею с большим вкусом, — в тоне отца звучала гордость. — Ей надо продолжать изучение музыки и живописи, а она сидит в деревне и не желает ехать в Петербург к тетке, моей сестре.

Мишка громко захрюкал: девушка тянула его за ошейник, зверь упирался. Она хотела увести его домой, а он хотел продолжать купание.

— Смотрите, смотрите: он злится!

— Мы не могли бы ей помочь, ведь мы не вооружены. Но я убежден, что Верочка справится.

И действительно, медведь только капризничал. Он поплелся за своей хозяйкой, всё время оглядываясь на реку. Он повиновался, хотя это явно было ему не по душе.

Когда Петр Георгиевич предложил опять воспользоваться цепью, Верочка не согласилась. И пара — взлохмаченный зверь и его укротительница — быстро исчезла из вида.

По размытой дождями дороге медленно тащилась телега, за нею следовали гость и хозяин. Перед взором инженера всё еще стоял образ юной Дианы в развивающемся платье, с короной волос на голове, рядом со страшилищем, в пасти которого блестели белые, длинные зубы.

— У Веры Петровны, наверное, много подруг? — осведомился Сергей Николаевич.

— Она совершенно одинока. У нас поблизости нет никого, кто мог бы составить ей компанию.

— Она сильно скучает?

— О, нет! Кто так думает, тот не знает моей Веруси. Вы побудете у нас несколько дней и узнаете, как она проводит время. Это самобытное создание.

Интерес инженера к дочери помещика возрос, и он уже не досадовал, что принял предложение Петра Георгиевича погостить у него в имении.

* * *

Перед обедом состоялось знакомство с хозяйкой. Зинаида Ростиславовна оказалась скучной, больной женщиной. Она задала несколько вопросов из приличия и равнодушно выслушала ответы гостя, которые ее не интересовали и которые она явно пропускала мимо ушей. Глаза ее несколько оживились, когда разговор коснулся Варшавы. Она заметила, что в этом городе провела свою молодость. За обедом чувствовалась натянутость. Хозяйка ела немного и без всякого аппетита. Развязность Петра Георгиевича исчезла. Он говорил мало и с большой осторожностью. Сергей Николаевич чувствовал это и, не зная, что нужно скрывать и о чем можно говорить, рассказывал о Петербурге, инженерной Академии и о своей теперешней службе. Его рассказы не имели особого успеха. Молодая девушка всё время посматривала к окно, и взгляд ее уносился из этой неуютной столовой куда-то далеко. Там небо уже темнело, солнце опускалось низко. Сад наполнился сумерками и вечерней свежестью. Только верхушки высоких берез на дороге золотились в лучах заходящего солнца Огненный шар просвечивал сквозь зелень, и казалось, что там пылает пожар.

Когда обед кончился, гость облегченно вздохнул. Хозяйка и дочь исчезли. Петр Георгиевич предложил перейти в гостиную. Подали вино. Босая Дуняша поставила поднос, на нем были бутылки хереса и белого вина, а также стаканы, малина на тарелке и сахарный песок в вазочке. Сервировка за столом не отличалась особой изысканностью, то же самое замечалось и здесь: бутылки были закупорены простыми пробками, а поднос видал лучшие времена: теперь он был стёрт и погнут.

«Да, в этом “дворянском гнезде” всюду чувствуется упадок и разложение», — подумал гость.

Сергей Николаевич не отказался выпить белого, а Петр Георгиевич налил себе хереса и закурил сигару. Он погрузился в полудремоту, изредка отхлебывая глоток из стакана и выпуская изо рта струю синеватого ароматного дыма. Гость молчал, не желая нарушать его dolce farniente. Когда довольно много времени прошло в молчании, а стакан хереса был допит, Петр Георгиевич заговорил:

— К чему тянуть эту жизнь. Всё разрушается, всё падает. Починить, поддержать невозможно. Должно быть найдено другое решение. Сидеть у моря и ждать погоды — глупо. Пуститься на утлой ладье рискованно, но всё же в этом есть выход.

Сергей Николаевич понял, что эти слова обращены не к нему, а являются заключением целого ряда мыслей, и поэтому продолжал молчать. В комнате стало почти темно. Хозяин открыл глаза, провел рукой по волосам и поднялся с кресла:

— Предлагаю послушать музыку. Веруся в эти часы удаляется в свои покои в старом доме моего деда и играет на клавикордах. Да-да, не удивляйтесь, на старинных, всеми забытых клавикордах. Она любит их. И если мы не спугнем ее, то насладимся звуками.

Сергей Николаевич принял предложение с удовольствием. Дороги в потемневшем дворе среди травы четко вырисовывались. Старый дом казался еще выше и еще угрюмее, чем днем.

Дверь в парадном подъезде оставалась открытой. В мрачной тишине зал и больших комнат каждый шаг, каждое движение остро воспринимались слухом. Как заговорщики, они крались вперед, почти ощупью, через пустые комнаты, — впереди хозяин, а за ним Сергей Николаевич. Вдруг мелодичные, тихие аккорды долетели до них откуда-то издалека. Из следующей комнаты было слышно лучше. Тут Петр Георгиевич сел на что-то, чего нельзя было разглядеть в темноте, и потянул за собой инженера. Звуки ширились и росли, они бурно неслись потоком, потом боролись, переливались и падали, они замирали, и в них звучала нежность. В этой темноте, в этом старом пустом доме музыка казалась особенной, неземной. Может быть, именно клавикорды придавали ей очарование давно ушедших дней.

Музыка прекратилась. Петр Георгиевич прошептал:

— Это Шопен. Неужели она не будет больше играть?

Тишина не прерывалась ни единым звуком. Потом долетели какие-то слова, кто-то разговаривал.

— С ней Анна Ивановна, учительница из нашего села.

Эта особа обожает мою дочь. Веруся играет целые вечера, если она одна.

Разговор продолжался, и надежда на возобновление музыки исчезла. Хозяин поднялся и пошел, громко топая, по полу.

— Надо предупредить их о нашем приходе.

В комнате горела керосиновая лампа, освещая только клавикорды с открытыми на них нотами и стол. Остальная мебель пряталась в потёмках. Две женские фигуры поднялись навстречу пришедшим.

Петр Георгиевич промолвил приветливо:

— Добрый вечер, Анна Ивановна! Позвольте вас познакомить с моим гостем. Мы хотим поболтать с вами, и, может быть, Веруся поиграет.

Инженер пожал концы пальцев учительницы, которые она протянула ему, и почувствовал, что эта маленькая, некрасивая женщина не умеет здороваться и очень застенчива.

— Возможно, ты уже играла, тогда нам остается просить продолжить. Сергей Николаевич — большой любитель музыки.

— Совершенно верно. Я прошу вас! — инженер произнес эти слова не совсем уверенно, так как до сих пор считал, что искусство мало доступно для него, но сейчас он был настроен необычно. Эта девушка производила на него сильное впечатление.

— Я не умею играть по заказу, — голос у Веры был певучий, с приятным тембром.

— Садитесь, пожалуйста, — она указала на диван и кресло, покрытые чехлами. В комнате было прохладно и сыро, пахло не то грибами, не то плесенью. Сергей Николаевич осмотрелся. У дальней стены виднелась кровать с подушками на ней. Он спросил:

— Неужели, Вера Петровна, вы здесь ночуете?

— Да.

— Но, кажется, весь дом нежилой?

Петр Георгиевич вмешался:

— Он стоял много лет заколоченным. Теперь она возвращает его к жизни. Рядом поселилась ее камеристка, Устюша, она же и коровница. Веруся имеет большое расположение к сельскому хозяйству. Она сама доит коров и даже выполняет некоторые полевые работы.

Молодая хозяйка прервала отца.

— Собственно говоря, я ничего не делаю. Берусь за всё и ничего не довожу до конца.

— Едва ли допустимо, чтобы вы, музыкант, портили руки неподходящей для вас грубой работой. Вы так замечательно играете.

— Ах, вот как! Значит, вы слышали! Ах, папочка, как нехорошо, что ты подкрадываешься, подслушиваешь. Да еще приводишь с собой, — девушка подыскивала слово, — других.

Петр Георгиевич оправдывался:

— Ничего подобного, мы просто шли к тебе, звуки ведь разносятся далеко.

Сергей Николаевич старался исправить свою оплошность.

— Да-да, мы слышали издалека. Мне так бы хотелось послушать поближе. Сыграйте, Вера Петровна!

— Мои руки плохо повинуются мне, и я играю только для себя, да вот для Анюты. Она невзыскательна.

— Мы тоже не строгие критики, и ты знаешь, как я обожаю музыку, как я люблю твою игру, — с нежностью произнес Петр Георгиевич.

— Я был бы очень рад послушать, — добавил инженер.

Он смотрел на профиль молодой девушки, и ему казалось, что она должна обладать сильной волей, непреклонностью. Просить ее о чем-нибудь, если она не желала этого, было напрасно. Отец хорошо знал характер своей дочери. Он заговорил совершенно другим тоном:

— Сергей Николаевич приехал к нам на несколько дней. Он городской житель и мало знает деревню. Как         было бы хорошо, если бы ты и Анна Ивановна сводили нашего гостя в лес. Сейчас масса грибов. Да и местность на Болдырях прекрасная. Погода подходящая, устойчивая!

На лице Сергея Николаевича отразилось удовольствие. Пойти в лес с этой дикаркой ему представлялось занятным.

— И вы, Анна Ивановна, наверное, не откажетесь принять участие! — обратился хозяин к учительнице.

— Почему же. Если Вера Петровна пойдут, я с удовольствием.

— Нет-нет, завтра я занята, послезавтра воскресенье, тогда я могу пойти.

— За-анята, — протянул Петр Георгиевич,— чем ты можешь быть занята? Что за выдумки!

— Не стоит на этом останавливаться, папочка. Мне очень жаль, что твой гость поскучает, — девушка повернулась к инженеру и любезно добавила:

— Если вас развлечет прогулка, мы пойдем, но не завтра. Я буду рада показать вам наши места. Я люблю их и думаю, что они вам понравятся.

Отец хорошо знал, что настаивать бесполезно. Характер его дочери напоминал ему первую жену. Сергей Николаевич спросил:

— Вы живете здесь и зимой? — девушка не поняла вопроса.

— Да, после окончания института я приехала сюда и никуда не выезжала.

— Нет, я спрашивал, живете ли вы в этом доме? Наверное, когда ревет ветер, когда бушует снег, когда вокруг все так пусто, здесь страшно, чувствуется одиночество.

Петр Георгиевич засмеялся.

— Веруся не знает чувства страха.

Девушка серьезно произнесла:

— Иногда бывает жутко, иногда в завываниях метели слышатся какие-то голоса, вопли, стоны, но ведь всё это только фантазия. Этот старый дом, этот сад, эти поля — всё навевает какие-то фантазии, но это не страшно.

Отец добавил:

— Я тоже кое-что делаю. В доме починены печи, приведены в порядок рамы, двери. Устюша ночует здесь всегда, а зимою в комнате около кухни живет пастух, старый Прокофий, который служит у нас более тридцати лет.

Он задумался, потом продолжал:

— Все слуги старые. Устюша служила здесь, когда была девкой. Кухарка, ямщик — все состарились вместе с нами, все они были здесь, когда еще Веруся не родилась.

На лице девушки выразилось беспокойство. Она промолвила:

— Наверное, уже поздно. Я как-то не заметила времени. Если вы останетесь здесь, мы устроим чай.

Хозяин встрепенулся:

— Нас ждет Зинаида Ростиславовна.

Он взглянул на часы, извлеченные из кармана парусинового пиджака.

— Пора идти. Ты, Веруся, пойдешь с нами? — он обернулся к учительнице. — И вы, Анна Ивановна?

Та испуганно вскочила:

— Нет-нет, благодарю вас, я пойду домой. Меня ждет Федя.

Она торопилась, видно было, что предложение пойти в «коттедж», как называл свой новый дом Базанов, взволновало ее. Она распрощалась, бормоча какие-то извинения, подала свои холодные, негнущиеся пальцы и скрылась в темноте пустых комнат. Дочь покорно встала и, отдав распоряжение дремавшей в соседней комнате Устюше, заявила, что она готова идти.

Чаепитие прошло так же вяло и натянуто, как и обед. Теперь Сергею Николаевичу было еще более заметно, что между мачехой и падчерицей существует скрытая неприязнь и что сам Базанов побаивается своей жены, а та относится к нему, если не сказать презрительно, то снисходительно, с чувством собственного превосходства. Перед тем, как лечь спать, Сергей Николаевич постоял у окна, наслаждаясь ночным воздухом, который был полон знакомых и незнакомых запахов. Поля и леса, сад и постройки — всё тонуло во мраке. Звезды искрились, млечный путь ясно выступал на безоблачном небе, и тишина как бы подчеркивалась слабым стрекотанием кузнечика и отдаленными криками совы. Пережитый день заставлял его думать: «И в этой тиши, и в этой деревне что-то беспокоящее, что-то неладное. Эта красивая девушка, отпрыск многих поколений, чувствует себя более одинокой, чем все остальные. Несомненно, она талантлива, очень оригинальна. Да и с характером; а может быть, просто капризна, избалована».

Сергею Николаевичу припомнились слова брата, что во всем уеде нет ни одного жениха, и он приосанился: «А я, разве я не завидный жених? У этого Базанова еще достаточно средств, чтобы удачно выдать свою дочь замуж».

* * *

Сергей Николаевич, одетый в русскую рубашку и высокие охотничьи сапоги, шагал по узкой проселочной дороге. Утренний холодок познабливал тело. Мокрая от росы трава хлестала по ногам. Солнце было еще не высоко и покуда почти не грело. Хорошо было здесь, среди полей и кустарников. Ароматный воздух проникал в легкие и вызывал желание глубоко дышать, двустволка на плече показывала, с какой целью вышел так рано гость Базанова. Рядом бежала охотничья собака: он чувствовал себя как на маскараде: рубашка и сапоги были хозяина, и только офицерская фуражка не уступила место широкополой соломенной шляпе. Сказывалась привычка к военной форме, рубашка с разноцветными горошинами по темно-синему полю представлялась уродливой и вызывала смущение у офицера. Но здесь, за околицей, не видно было ни одной живой души, и стесняться было некого. Когда-то давно, еще кадетом, он бродил с ружьем по окрестностям Петербурга, возомнив себя настоящим охотником, но с тех пор прошло так много времени! Юношеское увлечение было забыто, потом захватили другие интересы. Лето проходило в лагерях, осень — на маневрах. Городская жизнь, казалось, окончательно вытравила все впечатления бродяжничества с ружьем по полям и лесам.

И вот теперь, в это раннее утро пробудилось что-то дремлющее, свежее в этом усталом человеке, ограничившем свои желания узким кругом карьеры. Он смотрел на скромные полевые цветы, на пожелтевшие уже кое-где листья, на тонкие былинки травы, на блестящие капли росы, на серые дали впереди другими глазами, глазами, которые видели что-то неуловимое, недоступное… В сердце поднялись радость и опасение, что всё это исчезнет, погаснет, и, может быть, не возвратится никогда. Маленькие птички чирикали и посвистывали: им, наверное, тоже было весело. Они пользовались каждым мгновеньем жизни. Среди зарослей ольхи маленькая речушка делала петлю.

Там послышалось кряканье. Несколько диких уток с вытянутыми вперед длинными шеями понеслись, спасаясь от пришельца, а он спохватился, когда было уже поздно.

— Эх! Ружье должно быть наготове, но я всё равно промазал бы.

Глаза сеттера Милой смотрели с укоризной. Они, казалось, говорили: «Горе-охотник!» Собака рыскала по сторонам дороги. Она не знала этого, чужого ей, человека, но ружье ясно указывало, какие на нее возлагаются обязанности, и она честно выполняла их и вовремя делала стойки. Виляла хвостом, как полагается, затем, замерев, приподнимала лапу, показывая серьезность положения. Но временный повелитель прозевал и тем самым потерял долю ее уважения.

— Собственно говоря, я отправился за куропатками. Мне говорили, что их много здесь около ржаных полей, а уток я не ожидал, — оправдывался сам перед собой Сергей Николаевич. Затем прикрикнул, неизвестно за что, на суку, — Cherche! Cherche![1]

В скором времени собака напала на след. Она принюхивалась к траве, потом делала большие скачки, что-то искала и, найдя, уверенно и быстро бежала вперед, усиленно работая хвостом. Инженер спешил и всё же иногда терял из вида Милую. Тогда та возвращалась и снова вела его, руководствуясь исключительно чутьем. Перед одной группой развесистых кустов боярышника она остановилась. Застывшая поза с вытянутой вперед головой, с приподнятой лапой, с едва шевелящимся хвостом говорила о важности момента. Сергей Николаевич взял двустволку на прицел. Курки были взведены, пальцы лежали на собачках. Сквозь прозрачную листву виднелось небо. Никакого движения, никакого шороха. В непробудной тишине застыли и собака, и охотник. Удары пульса отдавались в голове. От напряжения сводило мышцы на шее. Нельзя было больше выдержать.

— Пиль! — крикнул инженер.

Резкий звук трепещущих крыльев разорвал тишину. Два выстрела грянули тотчас же, почти сливаясь в один. Легкий дымок таял в кустах.

«Целый выводок! Черт возьми, их было не менее десятка. Неужели не свалилось ни одной?»

С такими мыслями охотник раздвинул перед собой ветви и заглянул в гущу зарослей. Собака искала лучше него. Она всем своим существом показывала, что не теряет надежды. Вдруг сука обернулась. В пасти ее была птица, маленькая головка ее безжизненно свешивалась вниз. Вскоре трофей лежал у ног Сергея Николаевича. Он ощупал еще теплое тело своей жертвы. Капли крови алели на белых перышках.

— Cherche! — повторял инженер.

Голос его теперь звучал более уверенно. Куропатка была положена в ягдташ. Милая исчезала из вида и возвращалась назад, но, увы; она не принесла больше ничего! Дальнейшие блуждания среди кустарника и по опушке перелеска ни к чему не привели. Иногда Милая бросалась вперед, почуяв след, но скоро теряла его, тогда она делала большие круги и носилась, как угорелая. Однажды далеко впереди выпорхнула стая куропаток, но они были вне выстрела. Между тем, солнце стало припекать, во рту пересохло и непривычному охотнику представлялось бесцельным путаться по местам, где не водилось дичи.

Вдруг поднялась досада на какого-то незнакомого студента Федю, брата Анны Ивановны. Он, по словам Базанова, был заправский охотник, да вот не пошел. Какие-то отговорки. Вот уже и время завтрака. С собою ничего не захвачено. Надо выбираться на дорогу. Однако сделать это было не так-то просто. Речушка куда-то пропала. Впереди стояла стена леса, которого раньше не было видно. Поля уходили вправо, а между тем, судя по солнцу, надо было идти влево, то есть на лес. Идти куда глаза глядят, очевидно, не разумно. Надо взобраться на какую-нибудь возвышенность и осмотреться. Минуты складывались в часы. Вот только что было сломанное дерево и рядом с ним большой муравейник, но он прошел мимо них уже третий раз. Когда терпение было исчерпано, вдруг, совершенно неожиданно сквозь кусты проглянуло ржаное поле. На части его сжатой возвышались рядами сложенные в копны снопы. Дальше двигались согнутые фигуры женщин в пестрых юбках, а то и в одних холщовых рубахах. Рожь ложилась под серпами, и колосья кланялись, как будто прося пощады. Но солнце высушило их, и приспело время, чтобы вымолоченные зерна отправились в амбары и дали новую жизнь, когда их вернут доброй матушке-земле.

Женщины работали проворно. Острые серпы мелькали, солома ложилась, желтая и блестящая, как золото, и затягивалась в тугие снопы.

«Подойти и спросить. Разом всё выяснится. Вон видна дорога, а там какие-то избы».

Вид охотника привлек внимание жниц. Некоторые из них выпрямились, отерли ладонью лицо и прикрыли глаза от солнца рукой, чтобы лучше рассмотреть подходящего. Раздался радостный возглас:

— Милая! — Собака подбежала к человеку, сидящему на меже, и приветливо тявкнула.

Инженер зашагал туда. Незнакомец встал: это был почти юноша. Он был одет по-крестьянски — в лаптях, с онучами и ремнями вокруг голеней. Чистая белая рубаха с пояском и широкие штаны висели на его худом теле, как на вешалке. Русая бородка и усы слегка курчавились. Серые глаза смотрели серьезно. Он комкал в руках свою мягкую шапчонку, которую снял только что с головы, покрытой волнистыми, длинными волосами, постриженными на затылке в скобку. Говорил он застенчиво:

— Я брат Анны Ивановны. Извините, что не пошел с вами. Я пошел бы, да не мог. Сестра здесь на жнивье, а с нею и Вера Петровна. Вон они. А я принес им поснедать, да и сам помогаю, снопы складываю в бабки. Извините, пожалуйста!

Сергей Николаевич глянул в ту сторону, куда указывал студент.

Он увидал на меже высокий кувшин с топленым молоком, подернутым коричневой коркой; рядом корзинку, в которой лежали яйца, огурцы и добрая краюха черного хлеба. Подальше, около ложащейся на землю, подкошенной у корня ржи, он узнал маленькую учительницу и высокую, стройную, согнувшуюся в три погибели Диану. Нет, она теперь не напоминала какую-нибудь богиню! Высоко подоткнутая юбка моталась по голым ногам в коротких чулках. Платок на голове съезжал вперед и закрывал лицо. Федор Иванович аукнул. Все женщины оглянулись. Вера и учительница перекинулись словами и направились к меже. По дороге они оправляли свои незатейливые платья.

Поблизости стоял одинокий дуб. В тени его виднелись какие-то белые свертки. Федя объяснил:

— Там детишки. Матери работают на полосе и, когда надо, ходят кормить.

Сергей Николаевич всмотрелся. Действительно, свертки были не что иное, как спеленатые дети, прикрытые платками или тряпками, чтобы мухи не ползали по личику.

Учительница кивала головой и молча направилась к дереву. Вера остановилась.

— Вы открыли мой секрет. Я не хотела никому говорить. Папа тоже не знает. Я совсем не умею жать, и мне вздумалось попробовать. Прежде я приходила, чтобы ухаживать за малышами, а теперь я решила сама поработать. Как-то стыдно не принимать участия в общей страде.

Сергей Николаевич рассматривал стоявшую перед ним «барышню-крестьянку», раскрасневшуюся, с обгорелым от солнца лицом: «Странная фантазия — портить кожу и руки, гнуть спину, уставать от непривычного труда — и зачем?»

Его мысль, по-видимому, была угадана, потому что девушка сказала:

— Эти женщины работали на нашем поле. Они помогали нам, когда отца не было и когда надо было спешить. Мне как-то неловко не помочь им, когда они работают на своем поле. Но какая я помощница, я ничего не умею, и от этого я особенно страдаю.

Инженер хотел сказать, что-нибудь одобряющее, но не находил слов:

— Да, да, конечно. Но вы могли найти что-то другое, чем отблагодарить их. И, наконец, ведь вы платили за их работу.

Вера нетерпеливо мотнула головой:

— Все говорят то же самое, но тут такие сложные отношения. И, может быть, это трудно понять. Думайте, что это мой каприз, вот и всё.

Сергей Николаевич посмотрел на молодого студента, на импровизированные «ясли» под деревом и понял, что он здесь лишний.

Он уверил, что спешит возвратиться в имение и обещал сохранить «тайну». Его не удерживали. Взгляд Феди на пустой ягдташ, в котором болталась одна куропатка, показался Сергею Николаевичу нахальным, и вообще этот человек, влияние которого на молодую хозяйку было очевидным, ему не понравился.

«Это он, наверное, вкладывает в ее красивую головку разные нелепые мысли. Какой-нибудь революционер или нигилист, как их прежде называли. Этот пустой папаша Базанов не способен справиться ни с женой, ни с дочерью».

Инженер был так погружен в размышления, что заметил исчезновение Милой только тогда, когда оказался на дворе барского дома. Он направился прямо в свою комнату, умылся и переоделся в свой обычный военный костюм. После этого он вышел в цветник около дома и тут увидал фигуру хозяина, согнувшегося между кустами роз. Здесь был настоящий розарий, с множеством различных сортов. Петр Георгиевич с гордостью показывал свое богатство. Видно было, что он большой любитель цветов и хороший садовод.

— Розы и женщины — вот что скрашивает вашу жизнь, — заметил он, подмигивая своему гостю. — Но то и другое имеет шипы, которые часто колются. Ничего не поделаешь! — он развел руками и глядел серьезно, с видом мудреца.

Под вечер Сергей Николаевич бродил по саду, спускался к реке и должен был сознаться сам себе, что ждал встречи. Но встреча не состоялась. Тогда он пошел в старый дом и поднялся по лестнице во второй этаж. В громадном зале было пусто. Мебель отсутствовала. На хорах, где когда-то гремел оркестр, лежали какие-то доски, концы их высовывались через перила. Наверное, хотели делать ремонт, да так и бросили. В одной из соседних комнат стояли шкафы с книгами. Старинные кожаные переплеты были в пыли. Позолота еще не стерлась на корешках, и можно было прочесть знаменитые имена: Вольтер, Руссо, Дидро. Однако всем им было не менее пятидесяти лет. Казалось, с тех пор жизнь замерла, библиотека не пополнялась, и никто не интересовался книгами. Но нет, на столе лежали открытые тома. Видимо, кто-то недавно пользовался ими. Все они были иностранные: на французском, немецком и английском языках.

«Кто же читает их, как не Вера. Эта девушка тревожит мое любопытство. Существо странное и непонятное мне. Во всяком случае, чуждое! Несомненно, она красива, талантлива, даже интересна, но представить ее своей женой мне трудно. Базанов всё же достаточно состоятелен и, наверное, не отказал бы в ее руке, но она… Я удивляюсь, почему мне лезет в голову подобная чепуха. Глупо и больше ничего».

Сергей Николаевич старался отгонять эти мысли, но они возвращались к нему. Время тянулось медленно, было скучно. Разговоры с хозяевами не развлекали. Хотелось уже просить лошадей, чтобы отправиться восвояси. Удерживало только обещание Веры пойти в лес. Казалось неловким уехать раньше. Да манила и сама прогулка.

Когда все расходились по своим комнатам, Петр Георгиевич сказал:

— Веруся устала. Она была где-то далеко, и у нее болит голова, поэтому она и не показывалась, но завтра будет здорова. Она крепкая, за ночь мигрень пройдет.

* * *

По грибы пошли вчетвером. Это было несколько досадно для инженера: Федя раздражал его всем своим видом, каждым словом.

Анна Ивановна представляла из себя, по его мнению, пустое место. Ее как будто бы и не было. Однако в лесу скоро выяснилось, что никто никому не мешает. Все разбрелись поодиночке. Каждый шарил глазами под деревьями, под кустами и старался держаться своего направления. Иногда только между стволами мелькали фигуры, но потом они пропадали из вида, и тишина леса нарушалась только скрипом ветвей, которые гнулись от налетавшего ветра, да постукиванием дятлов. Внизу было тихо и тепло. Ноги ступали по мягкому ковру из опавших иголок и листьев. Лес был смешанный. Голубое небо просвечивало меж верхушками деревьев.

Как трудно находить грибы! Ведь окраска их шапочек, то желтоватая, то коричневая, то серая, сливается с фоном, на котором они растут. На левой руке Сергея Николаевича большая корзинка, а в ней только два гриба и то громадных, старых, изъеденных червями; если их выбросить — ничего не останется.

«Говорили, что в лесу масса грибов, а на самом деле где они? Или их уже обобрали, или их нет и в помине. Интересно заглянуть в корзинку Веры Петровны».

— Ау! Покажите мне ваши трофеи! Э-э, да у вас чуть ли не полкорзины!

— А у вас ничего нет, потому что этих полусгнивших великанов надо выбросить.

— По-видимому, я иду ближе к дороге, и здесь до меня побывало уже много народа. Всё очищено.

— Тогда поменяемся, — с готовностью воскликнула молодая девушка.

— Нет, нет! Я некоторое время буду идти с вами. Я хочу поучиться.

— Пожалуйста.

Они сделали несколько шагов.

— Ну вот, остановитесь. Видите что-нибудь перед собой? Ничего? А вот на вас смотрит прекрасный подосиновик, и не маленький.

После того, как конец длинной хворостинки в руке Веры почти уперся в коричневую шапочку гриба, инженер с досадой произнес:

— Мои глаза бегают по всем направлениям и ничего не замечают. Этот подосиновик торчит так высоко, что его надо было заметить издалека.

— Берите его, он ваш.

— Почему мой? Не я его нашел.

— Осторожнее, осторожнее! Вы растопчите другие. Вот они рядом. — один, другой, третий…

— Ну, этих трудно увидать, к ним прилипли сухие листья. Я в отчаянии! Мне совсем не по плечу эта охота.

Девушка смеялась и, срезав перочинным ножом еще несколько экземпляров той же породы, бросила их в корзину офицера. Настроение изменилось, между этими двумя чуждыми людьми появилось нечто новое. Они шли рядом и разговаривали. Вера то и дело нагибалась; присматриваясь, заглядывала под кусты, шарила по земле палкой и иногда бросала срезанный гриб то к себе, то в корзинку своего спутника. Тот не протестовал, но сначала оправдывался и придумывал различные предлоги для объяснения своего неуспеха, а затем настолько увлекся разговором, что совершенно забыл о главной цели прогулки.

— Вот видите, какие у вас таланты: вы укротительница зверей, вы замечательная пианистка, вы знаете языки; наконец, вы замечательно ищете грибы. Вы интересуетесь хозяйством и даже умеете жать. Это необычный энциклопедизм!

Вера прервала:

— Я берусь за многое, но не знаю ничего основательно. Многие мои знания совершенно излишни. Кому нужна моя музыка или мазня красками?

— Я, к сожалению, не видел ваших картин.

— Зато я не знаю многого, что нужно, что действительно важно. Дети болеют и умирают, а я не знаю ухода за ними. Я не знаю агрономии и бессильна посоветовать что-нибудь, когда ко мне обращаются крестьяне. Я не обладаю педагогическим талантом и не могла бы быть учительницей. Два года, проведенные мною в деревне, показывают, что здесь я лишний человек. Меня мучает совесть. Я чувствую свой долг перед народом и не знаю, что мне делать.

Всё это было произнесено с жаром. Казалось, дочь крупного помещика Базанова обрадовалась случаю встретиться и поговорить с мыслящим человеком, принадлежащим к иной среде и к иным интересам. Сергею Николаевичу нравился пыл этой дикарки, она сама нравилась ему всё больше, но он не сочувствовал ей и не понимал её.

— О каком долге перед народом вы говорите? Что вы должны ему? Почему такими вопросами не задаются за границей, и почему наши поэты, наши писатели распинаются на все лады, воспевая тяжелый крестьянский труд и понося другие сословия? Из мужика создают какого-то кумира и закрывают глаза на все его недостатки.

— Потому что наш народ несет на своих плечах все тяжести, не получая ниоткуда помощи. Кругом, со всех сторон — одни притеснения, но он, несмотря на некоторые пороки, сохраняет в себе всю чистоту, всю силу, все высокое, что составляет суть русского человека.

Сергей Николаевич хотел возражать, но Вера говорила так быстро, с таким азартом, что прервать её было трудно. Он думал: «Эта учительница, как ее, Анюта, что ли, и ее брат? Они распропагандировали это милое создание. Спорить с нею совершенно напрасно. Кажется, она почувствовала ко мне некоторое расположение, и поэтому не стоит вооружать ее против себя».

Он, наконец, вставил:

— В общем, вы правы. Если я не разделяю взгляда, что наш народ богоносец, то всё же я преклоняюсь перед ним. Действительно, он выстрадал многое, и всё же в нем таится великая сила.

— Вы так думаете? — в голосе прозвучало удовольствие. — А сначала я думала, что вы другой человек.

— Что же вы думали обо мне? Наверное, что-нибудь худое.

Вера Петровна усмехнулась:

— Я не знала вас.

— А теперь?

— Смотрите, смотрите! — совсем другим голосом закричала девушка. — Мы чуть не пропустили целого гнезда. Ведь это белые, — головка ее с прядями свисающих на лицо волос низко нагнулась. Солнечные блики играли на её легком платье.

«Лесная фея. Зачем она затуманивает себя высокими материями? — думал Сергей Николаевич. — Она очаровательна, и если ее вырвать из-под влияния опасных и чуждых людей, она может быть прекрасной женой и украшением любого общества. В Варшаве в среде наших штабных дам она заметно выдавалась бы своими достоинствами».

— Интересно знать, что вы будете делать потом?

— Как что? Пока мы не наполним корзины — будем идти вперед, обратно пойдем дорогой.

Инженер засмеялся:

— Вы не поняли меня. Я продолжаю наш прерванный разговор. Мне хотелось узнать, какие у вас планы на будущее. Ведь вы не собираетесь похоронить себя здесь, в деревне?

Она протянула:

— Похоронить в деревне? С этим выражением я совершенно не согласна. Наоборот, я буду всегда жить в деревне, но только не такой жизнью, как теперь. Я не хочу быть помещицей. Я должна подготовиться к своей будущей деятельности: или я поеду за границу изучать медицину, или поступлю на Бестужевские курсы[2].

— Вот как! А что скажет Петр Георгиевич? И ваша belle mere[3]. Я говорю о Зинаиде Ростиславовне.

— Мой отец был бы очень рад, если бы я отправилась в Петербург к его двоюродной сестре, моей тетке, а Зинаида Ростиславовна… она, наверное, ничего не будет иметь против моего отъезда, — последние слова прозвучали жестко, в них чувствовалось нерасположение к мачехе.

— Мне казалось, что вы привязаны к этим местам.

Вера ответила раздумчиво:

— Как вам сказать. Я люблю наш парк, липовую аллею, высокие березы у дороги, старый дом, люблю знакомые леса, и поля. Как сон, очаровательный сон, который уплывает из сознания, когда голова начинает работать ясно, когда пробудившийся человек сознает окружающую действительность. Во мне живы какие-то неведомые связи с прошлым, но их надо порвать.

Вдруг она исчезла среди зарослей высоких папоротников. Раздался ее восторженный крик. Инженер раздвинул широкие, перистые листья, паутина опутала его лицо и голову. На маленькой лужайке он увидел светлое пятно платья Веры. Она ползала по земле:

— Смотрите, смотрите, какая прелесть! Рыжики!

Шапочки грибов различных размеров и разных оттенков окраски с серыми концентрическими кругами, были рассыпаны по зеленой полянке. Это было многочисленное семейство из почтенных стариков и маленьких детей.

— Собирайте же, собирайте!

— Они принадлежат вам, вы их открыли!

Грибы полетели в корзинку Сергею Николаевичу. Чувство спортсмена, выигравшего приз, рисовалось на веселом лице девушки.

— Кому брать грибы — это неважно, а вот открыть такое местечко… — она не договорила, в голосе ее чувствовалась гордость.

«Это молодое создание полно увлечений. Силы бродят в ней. Кто сумеет овладеть ее сердцем, тот будет вознаграждён. И она пойдет за ним, потому что она еще не сложилась, не вылепилась во что-либо определенное», — думал инженер.

Иногда их руки встречались. Несколько раз они столкнулись, так что он почувствовал ее гибкое тело.

«Она не застенчива. Что это, результат ее неопытности, неиспорченности или врожденной холодности, а может быть, наоборот, она познала уже многое и не так наивна, как кажется?» — офицер осторожно взял молодую девушку за руку выше локтя:

— Вера Петровна, постоим минутку. Знаете, у меня голова кружится. Лазить так по земле, согнувшись в три погибели! И, наконец, жарко, чувствуете, какая духота.

— Еще бы, вы нарядились в китель, да еще какой толстый, — она попробовала «чертову кожу» своими длинными, красивыми пальцами.

— Снимайте-ка его и положите в корзину. В лесу можно без особых церемоний.

Лицо девушки было близко, широкие зрачки смотрели спокойно.

Казалось, через них можно заглянуть в самую душу.

— А в Петербурге, по окончании Института вы жили у тетки?

Лицо ее выразило недоумение. Переход был слишком резкий.

— Светский образ жизни, балы, выезды, многочисленные знакомства, поклонники. И вы оставили всё это, ввергли себя в тишину деревенской жизни? Разочарование? Оскорбленное чувство? Вы бросаетесь в другую противоположность: поля, леса, добрые мужики и герои из народа, учительницы, студенты.

Смех прервал речь инженера.

— Это вы так представляете себе меня и мою добровольную ссылку сюда, в наше милое Заречье?

Сергей Николаевич почувствовал себя неловко. Прежде всего, ему самому было непонятно, почему он начал такой допрос, а во-вторых, почему у него явилось предположение о какой-то драме в прошлом и об увлечении этим Федей? Конечно, намек на студентов был понятен и мог быть истолкован, как ревность.

— Я люблю разгадывать людей, с которыми имею дело, особенно, если они представляют для меня интерес, — девушка отодвинулась, и лицо ее стало серьезным.

— Вы плохой отгадчик. Я совсем иная, чем вы предполагаете, и не могу внушать никакого интереса людям другого склада, чем я.

— Ах, вот как, я человек далекий для вас. Мне кажется, что это слишком скороспелое суждение. Мы мыслим иногда по-разному, но наше расхождение только кажущееся.

Оба разговаривающих насторожились. Вдали послышались резкие звуки — как будто рухнул штабель досок: «Тр-тр-тра-а-ах!»

— Что это? — инженер посмотрел в небо. — Я думал, удар грома.

— Что-то не похоже. Выстрелы!

— Нет, в лесу раскаты грома слышатся именно так, не глухо, а резко.

Ветер пронесся по верхушкам деревьев. Ветви заскрипели, и сухие листья и иглы посыпались вниз. Беспокойно крикнула сойка. И вслед за тем струя свежего воздуха ворвалась в спокойное, напитанное ароматами зелени пространство между стволом. Папортники надулись и зашуршали.

— Дождь!

Солнечные лучи померкли, и сразу стало почти темно.

— Туча надвигается слишком быстро. Надо бежать, иначе мы промокнем до костей. Здесь есть небольшая сторожка.

— Ау, ау, ау! — Вера приставила руки рупором. В наступившем минутном затишье ответа слышно не было.

— Ау, ау, ау! — то же молчание.

Шквал ударил с новой силой. Ветер трепал одежду. Фуражка сорвалась с головы офицера и, отлетев в сторону, ударилась о ствол осины, которая гнулась и трепетала листьями. Небо заволоклось тучами. Черное, клочковатое, оно низко нависло над лесом. Ослепительная молния гигантской стрелой пронзила глаза.

— За мной!

Оба только что мирно разговаривавших спутника бегом, перепрыгивая через кочки, понеслись, придерживая свои корзины, в которых грибы тряслись и подскакивали от толчков. Крупные капли дождя забарабанили вокруг.

— Переждем здесь, под деревом. Смотрите, какая развесистая крона!

— Какое там, через минуту с листьев хлынут потоки воды. И потом, молния… — черное небо словно разверзалось, удары грома следовали один за другим и рассыпались могучими раскатами. Огненные вспышки и темнота чередовались во всё ускоряющемся темпе. Вода, листья и целые сучья метались в воздухе, увлекаемые вихрем. Ветер крутил и рвал. Большая сосна, не выдержав напора, рухнула. Ствол переломился у самого основания. Верхушка с треском ломала мелкие деревья. Теперь человеческие голоса терялись в нагромождении звуков.

Сергей Николаевич следовал по пятам за своей проводницей. Та бежала уверенно. Казалось, ужасы разыгравшейся природы не страшили ее. Мокрое платье облипало фигуру и путалось вокруг ног. Блестящий офицер в начищенных сапогах, в рейтузах, кителе и белоснежной фуражке представлял сейчас печальное зрелище. Холодная вода струилась по его телу, к сапогам прилипла грязь, а лицо пылало от ветра и усталости. Он проклинал себя за решение пуститься в такое рискованное предприятие в неподходящем костюме с какой-то девчонкой, которая неспособна на предусмотрительность и завела его Бог знает куда.

Сквозь чащу показались две фигуры, в которых с трудом можно было признать учительницу и ее брата. Они шли медленно, нагруженные корзинами, наполненными до верха грибами. Они дорожили своей ношей и мало беспокоились о платье и о дожде, который давно промочил их. У небольшой горки ютился шалашик, построенный из жердей и соломы на два ската. Здесь лес оканчивался, и начиналась поляна, по ней неслись каскады воды. Тучи мчались над головою с поразительной быстротой. Молнии бороздили небо на горизонте, гром грохотал реже и не так громко. В шалашик надо было влезать на четвереньках. В тесноте могли бы поместиться не более 5–6 человек, зато сюда не проникала вода. Мокрые грибники старались не касаться друг друга. Хмурое настроение скоро уступило место веселости. Федор Иванович смешил всех своим философским настроением.

Он относился ко всему с полным спокойствием, а к окружающим — с большой предупредительностью. Он заявил, что дождь скоро пройдет и, указывая на небо, объяснил, откуда можно ожидать просветления. Действительно, его предсказание сбылось. Поредевшие тучи превратились в клубящиеся облака, и вдруг среди них брызнули лучи солнца. Дождь еще шел, но гигантская радуга повисла над лесом от края до края. Завеса непогоды уходила всё дальше. И вот наступила живительная теплота. Солнце пригрело выползших из шалаша промокших любителей природы. Они подшучивали над своим видом. Куксился только офицер. Ему неприятно было, что он находится в таком смешном виде перед девушкой, которая заняла его воображение в эти последние дни.

Студент возгласил:

— Теперь можно и просушиться. Мужчины — по одну сторону шалаша, женщины — по другую. Ветерок и солнышко, чего лучше!

Сергей Николаевич упрямился. Все смеялись. Вера и учительница спрятались так, что их не было видно. Их легкие платья были развешаны на кусте, а сами они радовались лучам припекающего солнца. Студент отнесся к обязанностям человека, опекающего неопытного товарища по несчастью, серьезно. Он командовал:

— Рубашку снимайте, она быстро высохнет. Китель сверните, он толстый, его не высушишь. Ну, а уж брюки, — он махнул рукой. — Придется идти в мокрых. У меня дело другое, всё тоненькое, летнее, — говоря это, молодой человек снимал с себя всё и развешивал на жерди, торчавшие из шалаша. Он нисколько не стеснялся своей наготы и подставил спину под лучи солнца. Офицеру было досадно, что он оказался таким беспомощным и что выглядит он, как мокрая курица. Стараясь принять беззаботный вид, он покровительственно спросил:

— Вы на каком факультете?

— На медицинском.

— Вы знаете Петербургских родственников Веры Петровны?

— Да-а, знаю!

— А где они живут?

— Вот этого не могу сказать вам. Я в Петербурге не бывал. Я в Московском Университете.

Сергей Николаевич прекратил расспросы. Созданная его фантазией теория лопнула. Значит, девушка стремится ехать в Петербург совсем не потому, что там проживает этот герой из народа. Тогда, может быть, и всё остальное лишено всякого основания.

Небо окончательно очистилось от туч. Потоки воды схлынули, почва просыхала. Он нее поднимался пар. На траве блистали капли воды, на дорогу выползли дождевые черви. Лягушата скакали вокруг. Лес после пронесшейся бури стоял спокойный и величественный, как будто ничего не случилось. Ветер окончательно затих. Вера, не поднимаясь из-за шалаша, спросила:

— Ну, как у вас? Мы высохли и хотим есть.

Федя отвечал:

— Я говорил Аннушке, что надо захватить что-нибудь. В лес идешь часа на два, на три, а можешь застрять на целый день.

— Мужчины более осмотрительны, — послышался ответ учительницы.

— Ну, что ж, идти так идти! Мы относительно просохли, — с этими словами студент направился в будку и вытащил оттуда корзины. Он заботливо осмотрел их и ворчал про себя, что грибы Веры не были закрыты листьями и пропитались водой. Скоро вся компания двинулась в путь. Местами на дороге стояли большие лужи, и их приходилось обходить. Каждый выискивал себе более сухие места, и все шли вразброд, обмениваясь только отдельными замечаниями и возгласами. Инженер нес фуражку в руках и корил себя, зачем взял ее в лес. Он беспокоился, в чем поедет завтра домой, к Николаю Николаевичу, в каком виде он предстанет перед Марией Николаевной. Китель можно переменить, но фуражку заменить нечем!

Наконец, началась березовая аллея. Здесь стояла масса воды, надо было идти полем.

— Это что такое?

— Там что-то случилось! Бегут! Кричат! Машут руками!

Что-то темное, большое неслось по кустарнику.

— Да ведь это Мишка! — вскрикнула Вера Петровна.

Действительно, медведь несся во всю прыть, причем задняя часть его туловища, как бы стараясь перегнать переднюю, всё время вылетала вперед, и зверь скакал как бы боком. Он был уже близко. Из открытой пасти торчали белые зубы, язык свешивался, как у собаки. Он тяжело дышал, пыхтел и иногда словно крякал. Ветки ломались под тяжелыми лапами, грязь разлеталась комьями. Приближаясь к изгороди, Мишка направился к воротам, по-видимому, хорошо зная дорогу. И вдруг столкнулся с людьми. Он спешил, остановился, зарычал. Все бросились в разные стороны. Молодая хозяйка направилась прямо к нему. Она говорила ласково и протягивала руки. Ее воспитанник имел непрезентабельный вид, он был взлохмачен, грязен и глаза смотрели зло. Сергей Николаевич крикнул:

— Не подходите! Не подходите!

Федя осторожно шикнул:

— Ш-ш-ш!

Анна Ивановна стояла неподвижно.

— Мишенька! Миша! Куда вы собрались, Михаил Михайлович?

Зверь потянул в себя воздух. Несколько мгновений он был в нерешительности и вдруг, сделав два-три шага вперед, ткнулся носом в колени девушки. Та потрепала его по голове.

— Миша, пойдем со мною! Я дам хлеба с медом, — уши медведя задвигались. Он как бы прислушивался. Наверное, он улавливал что-то в словах девушки, что ему нравилось, и взгляд его смягчился.

— Нy, Мишенька, пойдем домой!

И животное повиновалось. Выбежавшие из двора конюх, сторожа и бабы опасливо сторонились, когда мимо них двигалось шествие: обузданный зверь со своей укротительницей и грибники с корзинами за плечами. Собаки лаяли.

Наибольшее внимание привлекал к себе офицер. Все видели его в эти дни таким блестящим, таким шикарным, а теперь он плелся последним с непричесанными волосами, без фуражки, заляпанный грязью и полупросохший. Бабы говорили:

— Стало, дождь захватил.

— Ён болезный, хилый.

— Лядащий…

* * *

Завтрак Сергею Николаевичу подали в его комнату в мезонине. Толстая старуха и ее подручная Дуняшка принесли всё необходимое. Редиска была свежая, сливочное масло с кусочком льда. Пареные грибы в сметане и антрекот с салатом в таком количестве, что хватило бы на нескольких человек. На стол поставили бутылку с водкой, кувшин с квасом, рюмку, стакан… И аппетит у офицера разыгрался вовсю. Прислуживающие не уходили. Толстуха суетилась и приговаривала:

— Кушайте, батюшка. Грибки свеженькие… Редисочка доморощенная… Водочка холодненькая… Дуняшка, подвинь хлеб поближе… Водочки выпейте, а то, Боже упаси, простудитесь! Ишь, грозища какая, на Илью пророка не было, а теперь он вот как разгневался!

Инженер мысленно посылал к черту услужливую домоправительницу. Она стесняла его, и он чувствовал, что кусок застревает в глотке. Дуняшка таращила глаза, как будто бы видела перед собой людоеда. Ей любопытно было смотреть, как барин справляется с ножом, вилкой, как он вытирает губы салфеткой, какие у него чистые, круглые ногти.

Сергей Николаевич не выказывал желания разговаривать, но из вежливости поддакивал или издавал возгласы удовлетворения.

— Сухая ложка рот дерет. Дуняшка, налей кваску барину.

Слава Богу, послышались шаги, дверь скрипнула, и в комнату вошел хозяин. Женщины без всякого знака с его стороны скрылись.

— Лесное приключение. Дождь, буря и всё прочее. Веруся рассказала. Может быть, я могу быть Вам чем-нибудь полезен?

Офицер объяснил, что у него имеется всё в запасе, чехол же с фуражки Вера Петровна передала прачке, и он вечером будет готов. Что касается прочего — всё сохнет рядом на балкончике под крышей.

— Стало быть, всё в порядке.

Петр Георгиевич опустился в плетеное кресло у окна и сидел нарочно так, чтобы не смущать гостя, заканчивающего трапезу. Он курил папиросу и дым выпускал колечками, пребывая в раздумье или просто не желая мешать своим разговором. Только тогда, когда он определил по звукам, что насыщение закончилось, Базанов сказал:

— Если вы не передумали, я отвезу вас обратно сам.

Сергей Николаевич горячо возразил:

— Вы очень любезны, но мы уговорились, что мой приезд не причинит вам никакого беспокойства и что вы отправите меня с доктором, который бывает на пункте в Заречье. Я знаю, что он принимает там больных завтра. Зачем же вам беспокоиться? Проделать лишних сто верст, хотя бы и в Вашем чудесном экипаже, не так-то приятно!

Хозяин кашлянул:

— Видите ли, мне всё равно надо ехать в город через два-три дня или завтра. А к поездкам я привык. Если хотите — это мое единственное развлечение.

Гость угадал скрытые мотивы, казалось бы, излишней любезности хозяина (картина маленькой квартирки судебного пристава с ее игривой хозяйкой, которая тут же сядет к нему на колени, обовьет шею рукой и будет целовать его своими пунцовыми, горячими губками, нежностью отразилась в его голосе) и коротко сказал:

— Я весьма признателен и надеюсь, что вы найдете время побывать у брата. Мы все будем рады видеть вас. Мария Николаевна не простит мне, если я не доставлю вас к ней на обед.

— Я всегда отдыхаю в обществе вашего брата. А его семья — я говорю о Марии Николаевне и Евгении Антоновиче — заставляет забывать, что мы живем в медвежьем углу. Я чувствую, как будто бы я снова попал в компанию веселящегося Петербурга. Николай Николаевич — серьезный работник, но умеет совмещать служебные обязанности с развлечениями. Ваша работа сильно интересует меня, и я собираюсь выведать от вас кое-какие военные тайны.

— Да-а, когда живешь в такой глуши, интересы становятся узкими, а между тем нельзя опускаться. Варшава — это наш форпост на Западе, оплот силы против Германии.

Офицер почувствовал желание хозяина перевести разговор на политическую почву. А перед его внутренним взором снова предстал образ Дианы с медведем, таинственной девушки с малопонятным характером. По телу растекалась приятная истома. Скрываемый зевок перекосил рот. Чуткий хозяин догадался и встал:

— Я пришлю прислугу, чтобы они убрали всё и не мешали. Вздремните, коли охота. За обедом поговорим.

* * *

Однако ожидаемый разговор за обедом не состоялся. Громадный букет роз посредине стола казался неуместным, а главное, не подходил к натянутым, скучным лицам, к отрывистому неинтересному разговору, к общему фону скуки, которая чувствовалась в каждом движении, в каждом слове обедающих. Вопрос Зинаиды Ростиславовны о грозе несколько разрядил атмосферу. Сергей Николаевич стал рассказывать о прогулке, о грибах, опустил подробности о шалаше и перешел к описанию возвращения. Он хотел угодить девушке, рассказав о ее смелом обращении с медведем, и совершенно не ожидал последствий своего желания. Когда лица отца и дочери выразили тревогу и он увидел ошибку, было уже поздно. Нервная дама не могла больше себя сдерживать:

— О, вы не знаете, как я была напугана. Дикий зверь промчался мимо дома. Я слышала раньше крики около конюшни и уже чувствовала, что случилось ужасное. Да-да, я была уверена, что взбесившийся зверь заломал кого-нибудь. За ним бежали, кричали и бросались в разные стороны, когда он оборачивался и издавал страшный рев. Матерь Божья! Я была близка к обмороку. Окна и двери в нашем доме были открыты. Это чудовище могло ворваться в дом. Я хотела бежать, но не могла. Мои ноги отказывались служить. Я дрожала от ужаса, представляя себе растерзанное тело кого-нибудь из нашей прислуги.

Сергей Николаевич закусил губы. Пальцы его катали маленький шарик хлеба. «Что я наделал? Черт меня дернул начать этот рассказ! Эта полька — она, несомненно, полька: недаром восклицает “Матерь Божья”, “Матка Бозка”, да и в произношении слышится что-то нерусское — злющая и противная особа. Какие у нее тонкие губы!»

— Я не выдержала и дальше ничего не помню. Вот как щадят здесь мое здоровье! Вот как о нем беспокоятся! — голос хозяйки повысился, она теряла контроль над собой. — Я больше не могу этого терпеть! Последний раз я повторяю свое требование: медведя надо застрелить! Мы живем не во времена Дубровского, Петр Георгиевич! Вы слышите, что я говорю? Застрелить, а не выпускать на свободу. Кто бы ни являлся защитником этого зверя, его участь решена!

Брошенная салфетка в кольце ударилась о стакан, прозвучал печальный звон. Этот звук заставил хозяйку опомниться, она взяла себя в руки. Лицо ее было бледно, губы подергивались, ноздри раздувались.

— Вы извините меня, — обратилась она к гостю. — Это старая история.

Офицер опустил глаза. Он чувствовал себя виноватым.

Хозяин пил большими глотками холодный квас. Бульканье в его горле громко раздавалось в тишине. Вдруг соседний стул с шумом отодвинулся. Сергей Николаевич обернулся к бывшей рядом Вере. Она стояла, выпрямившись, и держала руку на спинке стула. Глаза ее устремлены были прямо в глаза сидящей напротив мачехи. Она смотрела вызывающе.

— Этого не будет! — голос прозвучал резко и решительно. — Этого не будет! — повторила она с еще бо́льшим ударением. — Слышите, вы?! — резким движением девушка повернулась и вышла из комнаты.

Молчание долго не прерывалось. Тяжелое дыхание отца показывало, что он сильно волнуется.

— Я настаиваю на своем требовании!

«Проклятая фурия, — подумал Сергей Николаевич, — эта с виду болезненная женщина замучает кого угодно. Дочь умеет постоять за себя. Но что скажет отец?»

Носовой платок с кружевами и прошивками тем временем уже утирал глаза, из которых капали крупные слезы хозяйки. Дрожащими руками Петр Георгиевич наливал воду в стакан:

— Зина, выпей дорогая! Сейчас принесу лекарство. Простите, Сергей Николаевич, Веруся не умеет себя держать. Зина больная, нервная женщина. Слава Богу, завтра будет доктор. Пойдем, милая, упрись о мое плечо. Возьми себя в руки! Не надо! Сейчас тебя уложат в постель. Дуняшка! Где ты? Авдотья!

Когда пара удалилась и стоны раздавались уже откуда-то издалека, инженер зашагал большими шагами по столовой и перешел в гостиную, чтобы уйти из комнаты, в которой только что разыгралась безобразная сцена. Он говорил себе: «Вот она, семейная жизнь! Наверное, эта женщина до брака представлялась настоящим ангелом, а теперь ведьма, черт в юбке!» Это размышление сменилось другим, когда перед его мысленным взором предстала Вера, такая, какую он видел только что: «Какая выйдет из нее жена?» Длительное раздумье привели к заключению: «Кто победит из этих женщин, тот более силен, а это покажет, каков характер у молодой красавицы и можно ли справиться с ее причудами. Ее можно еще обломать, конечно, не грубо, а постепенно. Она подчинится любимому человеку. Да, да, любимому!»

Тут офицер остановился против помутневшего от времени трюмо и взглянул на свое отражение. «А ведь, пожалуй, жених я завидный! Женщины скажут: недурен собою. Родители невесты согласятся во мнении, что хорошая карьера обеспечена. Чего лучше! Окончена Военная Академия. Прекрасное воспитание и всё прочее. Постройка зданий, дорог крепостей — всё это сулит большие доходы». Сергей Николаевич покрутил усики, улыбнулся сам себе и вдруг почувствовал, что его самоуверенность пропала: «Такие не подчиняются никаким правилам. Разве можно сказать уверенно, чего она хочет и чем будет довольна?»

Он вышел на крыльцо, пересек двор, долго бродил в липовом парке, спускался к реке, заходил в старый дом — всё с тайным намерением встретить дочь помещика. Но напрасно! Уже совершенно стемнело, и надо было идти к себе в комнату. Там он нашел чай, печенье и варенье, и маленькую записку, на которой почерком Павла Георгиевича было написано: «Обстоятельства сложились иначе, чем я думал. Мне нельзя ехать. Зинаида Ростиславовна больна. Утром рано посылаю за доктором. Вы можете возвратиться к брату с ним, если пожелаете. Очень сожалею о сцене, которой вы были свидетелем. Увидимся и поговорим. Уважающий Вас и готовый к услугам П. Базанов».

В то время, как Сергей Николаевич ложился спать, в старом барском доме в комнате Веры сидел ее отец и с беспокойством наблюдал за дочерью. Свечка на столе оплыла, так как ветер из открытого окна колебал пламя. Тени двигались по потолку. Лицо молодой девушки то освещалось, то погружалось в темноту.

— Ты не отвечаешь мне. Ты не хочешь со мною разговаривать. Значит, ты не видишь моего хорошего отношения к тебе. Все знают, что я горжусь своей дочкой. Я готов выполнить любое твое желание. Неужели ты одна не видишь этого? Никто не собирается стрелять в твоего медведя. Вопрос идет о том, что он становится опасным. Он вырос, в нем пробудились лесные инстинкты. Он жаждет свободы, он срывается с цепи и старается удрать. Зинаида Ростиславовна боится его, она не смеет выходить во двор, в сад. Я понимаю, что судьба твоего питомца тебя беспокоит, но надо же на что-нибудь решиться.

Наконец девушка прервала молчание и вяло произнесла:

— Всё это не то, совсем не то. Она просто хочет настоять на своем. Она готова убить его, но, прежде всего, ей важно оскорбить меня, обидеть, показать свою власть. С тех пор, как она увидела, что я привязалась к Мишке, она решила разлучить меня с ним.

Опечаленный отец качал головою:

— Вечные недоразумения. Разлад между дочерью и мачехой. Разлад между двумя женщинами: ни та, ни другая не хотят уступить. Тяжело, очень тяжело! Даже присутствие постороннего человека не сдержало вас.

Заметив негодующий жест девушки, он продолжал:

— Я не говорю, что ты виновата. В данном случае мне очень неприятно, что этот офицер, наш гость, явился свидетелем не особенно красивой сцены.

Наступила тишина. Только мотыльки, стремясь на пламя свечи, обжигались и с шорохом падали на клеенку.

— Этот молодой человек, кажется, очень дельный, и ему предстоит хорошая дорога. Какое он произвел впечатление на тебя?

Дочь ответила резко:

— Замечательное! — в голосе звучала ирония. И сейчас же другим тоном. — Я уезжаю в Петербург. Ты хотел этого. Теперь я исполню твое желание. Только предупреждаю, я не буду жить у тети, устроюсь иначе, а Мишку…

— Уж не собираешься ли ты взять его с собой?

Слова дочери не казались Петру Георгиевичу серьезными. Это решение могло явиться внезапно, под влиянием раздражения. Поэтому он хотел разрядить атмосферу шуткой.

— Нет, я выпущу его на свободу. Пусть себе живет, как хочет. Но я не позволю убить его!

— Дорогая девочка! Да кто же покушается на твоего любимца. Неужели ты думаешь, что я сделал бы такое распоряжение. Успокойся, дорогая! — Петр Георгиевич поднялся со стула, подошел к дочери и нежно погладил ее по голове. — Разве ты не знаешь меня?

— Хорошо знаю. Бедный папочка! Ты можешь сделать то, чего сам не желаешь. К сожалению, твоя воля слишком слаба.

— Э-э, Веруся, ты осуждаешь своего отца. Судить другого всегда легко. А ты побывала бы в моей шкуре. Зинаида Ростиславовна больная, нервная. Приходится уступать из жалости…

— А мне жаль тебя, папочка. Я знаю многое. Но не будем об этом говорить. Одним словом, я уезжаю отсюда месяца через полтора-два, нет, раньше — когда начинаются лекции на Курсах.

— Ах, вот что! Ты поступишь на Курсы, наймешь комнату, заживешь по-студенчески. Может быть, обрежешь свои чудные волосы, наденешь на плечи плед, а свои прекрасные глаза закроешь синими очками, и превратишься в нигилистку. Дочь Базанова — нигилистка! Это замечательно! Нет, дорогая моя дурочка, твой отец сулит тебе совсем другую судьбу. Ты окончила один из лучших институтов, ты хорошо образована и воспитана. У меня найдется кое-какое приданое, и ты можешь осчастливить человека, подходящего для тебя. Я и тетя позаботимся об этом.

Вера вскочила и громко засмеялась нервным смехом.

— Пожалуй, вы привезли сюда этого инженера неспроста? Дорогой папочка, как вы мало знаете свою дочь! — она бросилась на шею к отцу и порывисто целовала его. — Часто мне жаль тебя, дорогой папочка. Ты добрый человек, знаю — любишь меня, но, но понимаешь ли, мы разные люди… Как тебе сказать, все люди разные, но ты человек старого поколения, а я…

— А ты нового, новейшего!

— Нет, дорогой папочка, в том то и беда — помесь старого и нового.

Петр Георгиевич тяжело вздохнул.

— Знаешь, что я скажу тебе по секрету? Если ты собираешься покинуть наше дедовское гнездо, то ведь и я скоро присужден буду сделать то же самое. Не будем об этом говорить сейчас, но это так. И тогда мы будем жить вместе, в Петербурге.

— А Зинаида Ростиславовна?

— Зина? Когда я продам имение и всё движимое, у меня будут деньги, и тогда она сможет осуществить свое постоянное желание — переселиться в лучшие края, в лучший климат, к лучшим людям.

— Бедный ты мой!.. Однако, мы заболтались. Уже четверть второго. Я забыла закрыть окно, и в комнате совсем холодно. Тебе надо идти спать. Что скажет Зинаида Ростиславовна, когда узнает, что ты засиделся у меня?

Крепким пожатием руки они попрощались, и каждый почувствовал, что между ними ширится пропасть, которую сейчас еще можно перешагнуть, но которая грозит сделаться непроходимой.

* * *

Сергею Николаевичу не пришлось долго спать спокойно: его разбудили стуки дверей, беготня и громкие голоса. Что-то происходило, но что именно — трудно было сказать. Вокруг дома стояла полная тишина. На небе не видно было признаков рассвета.

«Это не пожар. Вернее всего, кто-нибудь заболел».

Предположение инженера оправдалось. Зинаида Ростиславовна почувствовала себя совсем плохо. Она уверяла, что у нее останавливается сердце и что в горле что-то сжимается, как будто кто-то сдавливает его. Компрессы и нюхательные соли не помогали. Она громко стонала и взывала о помощи. Петр Георгиевич не знал, что делать. Он не боялся, что его супруга умрет, он даже не верил в ее страдания. К нервным припадкам жены он давно уже привык, но слушать ее жалобы, причитания и вопли ему всегда было тяжело. Из отдельных слов он мог понять, что его долгое отсутствие в спальне и пребывание у дочери истолковывались как явное поощрение грубости и распущенности плохо воспитанного молодого существа, предвзято настроенного против матери.

«Такие слабохарактерные отцы всегда развращают своих дочерей. Надо хоть раз в жизни настоять на своем. Пускай это будет какой-либо пустяк, неважно. Дело в том, чтобы пересилить каприз. Наконец, история с медведем — не такая мелочь, тут может идти вопрос о человеческой жизни. Зверь также необуздан, как и его воспитательница. Жить с человеком, который не повинуется, а наоборот, старается делать всё не так, как его просят, и делает это демонстративно, нарочно, чтобы унизить! Нет, так жить невозможно!»

Петр Георгиевич знал хорошо, что спорить и доказывать бесполезно. Жена всегда считает, что она во всем права. Да и для чего это! Общей жизни, по существу, давно уже нет. Надо только успокоить ее. Был бы доктор, он дал бы ей что-нибудь снотворное. Михаил Рафаилович проедет сначала в деревню, а потом только, к завтраку — сюда. Надо послать к нему рано утром, чтобы он поспешил побывать в имении до приема больных.

И вот Сергей Николаевич слышит, как к крыльцу подкатывает тарантас. Он видит через окно, со своего наблюдательного поста, как Михаил Рафаилович вылезает из тарантаса и как за ним ямщик выносит чемоданчики с лекарствами и инструментами. Лошади машут хвостами, отгоняя мух, и фыркают, а ямщик похаживает, разминая ноги.

Солнце уже высоко. Стрелка часов — на девяти. В голове чувствуется тяжесть и желание еще поспать, но время позднее, надо вставать. Вскоре послышались голоса: один низкий, грубоватый, другой высокий, выразительный. Разговаривали хозяин и Михаил Рафаилович. Простучали колеса.

— Уехал. Обещался заехать к завтраку.

«В моем распоряжении часа два. Мне непременно надо повидать Веру Петровну. Я должен перед ней извиниться. Собственно говоря, это не так важно, мне кажется, она не сердится. Мой промах объясняется незнанием семейных отношений. Просто мне хочется видеть ее еще раз».

Так раздумывал офицер, бреясь перед зеркалом и одеваясь весьма тщательно, чтобы отправиться на поиски. Но желанию его не суждено было сбыться. От Устюши он узнал, что барышня с «ведмедем» ушла за околицу, неизвестно куда, — может в лес, а может и в поле, Бог ее знает. Взяла хлеба, соли и пошла. «Ранехонько! Когда вернется — не сказывала».

Старый дом смотрел печально. Фасад его, обращенный в тень, был мрачен и угрюм. Прислуга во флигеле двигалась осторожно, боясь нарушить тишину. Хозяин не показывался. В комнатах пахло лекарствами.

Доктор приехал снова к двенадцати. Он появился вместе с хозяином. Конец разговора долетел до ушей Сергея Николаевича:

— Здоровье нашей больной не внушает никаких опасений. Истерия. Скорее это болезнь городских женщин, но и Зинаиду Ростиславовну ни в коем случае нельзя отнести к деревенским.

Отсутствие женщин за завтраком как бы накладывало на присутствующих особый отпечаток. Все чувствовали себя свободнее, развязнее. Выпили по нескольку рюмок водки. Сергей Николаевич не отказывался, потому что у него было горько на душе. Разговоры коснулись всего понемногу: и политических событий, и внутренней жизни, и сплетен, и пересудов. Всё это — по-мужски, короткими фразами, резким словцом, среди стука ножей и вилок.

— Железнодорожная реформа Витте произведет целый переворот, — произнес инженер.

— Удешевление тарифа на далекие расстояния, — продолжил Петр Георгиевич.

— Человек башковитый, — заметил доктор.

— Монополия у нас вводится в будущем году. Прощай, Захаровская водка, — засмеялся хозяин, наполняя рюмки.

— Разжился на мужиках. Спаивал. Теперь переезжает в столицу. Открывает новое дело.

На слова доктора Базанов промолвил с усмешкой:

— Одни уходят из нашего уезда разжившись, другие прогоревши.

Сергей Николаевич спросил:

— А граф Толстой уехал?

— Получил крупную сумму в задаток за лес и ускакал. Ему надо торопиться тратить их.

— Зло сказано. Зато Михей теряет время, складывая их в кубышку.

— Его жена приезжала в город, закупала-щелка к бархат. Наши городские дамы завидуют.

— Красивая женщина! — мечтательно произнес Петр Георгиевич. — Ей бы другие манеры!

Завтрак быстро закончился. Обычные любезности, благодарности, рукопожатия. И вот уже гости на крыльце. Перед ними тарантас с уложенными в него вещами. Верх опущен, ямщик на козлах перебирает вожжи. Отдохнувшие лошади смотрят бодро. Уши их настороженно двигаются, ноздри расширяются. Может быть, они чуют медведя?

Вдруг появилась Вера. Она бежала через двор, свежая, с развевающимися вокруг красивой головки волосами:

— Итак, доктор, вы не забудете своего обещания? — проговорила она, слегка запыхавшись. — Ты извини меня, папочка, я опоздала. В лесу так хорошо после вчерашнего дождя. Я должна извиниться перед вами, — обращается она к Сергею Николаевичу. — Я плохо занимала вас. Наверное, вы здесь скучали.

Инженер хотел сказать то, что он ранее надумал, но лишь пробормотал:

— Наоборот, мне все здесь очень понравилось. Надеюсь, мы с вами встретимся. Не осуждайте меня! Очень благодарю! Незабываемые впечатления.

Сабля побрякивала в кольцах. Рука поднялась к козырьку. Последние рукопожатия. Тарантас прогибается под тяжестью седоков. Лошади делают разворот.

— Доброго здоровья!

— Всего лучшего!

— Счастливо оставаться! Тысяча благодарностей!

— До свиданья!

— Прощайте!

Две дворовых собаки с лаем увязываются за отъезжающими и провожают их до ворот.

Дочка и отец вернулись в столовую, не глядя друг на друга. Вскоре Вера осталась одна и вяло съела всё, что подала ей Дуняшка.

* * *

Сергей Николаевич и доктор тесно сидели в узком тарантасе. Их подбрасывало на каждой рытвине и раскачивало из стороны в сторону на разъезженных колеях. Солнце припекало.

Инженеру хотелось бы рассказать доктору о вчерашней истории и расспросить о Базанове, о жене его и о дочери, но он заметил, как глаза спутника закрываются и тело его раскачивается, постепенно склоняясь в сторону соседа. Доктор вдруг спохватывается, выпрямляется, но скоро с ним опять происходит то же самое. Он зевает, прикрыв рот рукой.

— Извините. Встал рано. За завтраком выпил, вот и разморило!

Дорога ползет, извиваясь среди желтого жнивья, зеленых лугов, среди перелесков, проходит вдоль опушек, врезается в высокие боры; то поднимается на холмы, то опускается в овраги с бегущими в них речушками. Мостики дребезжат под колесами; доктор открывает глаза, осматривается, узнает знакомые места и снова погружается в дремоту.

— У меня, знаете, привычка. Могу проспать всю дорогу, — говорит Михаил Рафаилович на земской станции, где меняют лошадей.

И опять пейзажи Валдайской возвышенности. Инженер думает, что окрестности Варшавы и вся Польша совсем не похожи на здешние места. «Там всё возделано, повсюду шоссе, а здесь — дичь, бездорожье. Там в деревнях постройки добротные, здесь — избенки с соломенными крышами. Там климат ровный и мягкий, а тут — суровая зима, снега, заносы. История поставила одни народы в благоприятное положение, а другие обрекла на лишения и тяжелый труд. Всюду несправедливость. Черт возьми! Одно соприкосновение с этой чародейкой настраивает мою голову на странные мысли. Какая чепуха! Все обитатели этих забытых Богом уголков нашей родины, какие-то чудаки. Поживу здесь еще недельку — и в Варшаву!»

Колокольчик тянул заунывную песню, и тоскливое настроение всё более усиливалось. Казалось, Николай Николаевич, Мария Николаевна и Евгений Антонович где-то далеко-далеко, и что уехал он от них так давно…

Между тем, с горы виднелся уже городишко с колокольнями двух церквей и с зелеными пятнами садов между домами. Доктор окончательно проснулся. Он сказал, как бы заканчивая прерванный разговор:

— Девушка очень мила. Она своенравна, и я побаиваюсь за ее будущее. Сегодня она обратилась ко мне с просьбой дать ей яд. Она объяснила, что это для медведя. Яд должен обладать такими свойствами, чтобы животное не мучилось. Она хочет отравить его сама. Отпустить медведя на свободу боится. Он ручной и сейчас же попадет на рогатину.

Сергей Николаевич крайне удивился:

— Неужели она сможет отравить своего любимца?!

Доктор, подумав, ответил:

— Этого я не знаю. Пожалуй, может… Но я не привезу яда, боязно.

Тарантас катился с горы. Потянулись огороды. Ямщик нахлестал лошадей, и те понеслись. Колокольчик так и заливался. Кто-то поклонился доктору. Тот произнес:

— Вот и приехали.

(Продолжение следует)

05.02.2025

[1] Фр. «Ищи!»

[2] Бестужевские курсы — первое высшее учебное заведение для женщин в России, которое открылось 2 октября 1878 года в Санкт-Петербурге и действовало до 1918 г. (прим. ред.)

[3] Фр. «мачеха».

Сообщение На грани двух столетий появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

ГЛАВА II.

Николай Николаевич проснулся раньше обычного. Золотые часы на ночном столике показывали восемь. Сквозь опущенные шторы и задернутые драпировки в спальню пробивался свет. Тоненькая полоска лучей пронизывала комнату. Пылинки танцевали в воздухе, и следователь рассматривал их в попытках скоротать время.

Рядом с ним на широкой тахте, прислоненной к стене только головным концом, спала Мария Николаевна, прикрытая простыней. Ее обнаженные плечи были нежны и красивы. Тонкие пальцы сложились в кулачки. Голову, искусно завитую перед сном, прикрывал кружевной чепец, длинные ресницы закрытых глаз слегка вздрагивали. Николай Николаевич не смел пошевелиться, боясь скрипом пружин разбудить спящую. Вчера легли поздно. Просыпаться чуть свет вообще не входило в привычки молодой красивой женщины.

Между тем дела следователя были запущены, и его личный письмоводитель, молодой человек, которого все называли Петей, уже пришел в отчаяние. Николай Николаевич был в нерешительности: боялся вызвать неудовольствие Марии Николаевны, и в то же время сознавал, что долг службы повелевает ему заняться делами.

Конечно, жить в этом городишке по-человечески было невозможно. Особенно тяготила зима. Одинокие вечера тянулись один за другим, наполненные скукой и тоской по иной жизни. Вспоминались театры, концерты, рестораны, встречи с приятелями, кутежи, приятные разговоры. А женщины! Больше всего он тосковал по женщинам. Серьезные его не привлекали. Девицы, жаждущие променять свободу на брачные узы, не манили. Он любил легкий жанр: артистки, балетные танцовщицы, цирковые наездницы и кафе-шантанные певицы были ему куда милей. Мария Николаевна сосредоточивала в себе все достоинства этих чародеек, способных развеселить каждого мужчину, нуждающегося в отдыхе от нудной, скучной повседневности.

Она согласилась поехать с ним в эту берлогу, и теперь Николай Николаевич чувствовал себя богачом: он обладал неоценимым сокровищем. Мария Николаевна получила институтское образование, знала музыку, говорила на трех языках, пела, танцевала, любила вкусно поесть, умела выпить и обладала сильным темпераментом. Она была молода: всего за тридцать.

Искусно балансируя, следователь сел на край матраца, скользнул ногами на пол, прямо в мягкие шлепанцы, и тихо прокрался к двери, по пути забрав необходимые предметы своего туалета. Бесшумно закрыв дверь, облегченно вздохнул: главное препятствие было пройдено.

Вымылся и оделся в маленьком чуланчике, который Мария Николаевна превратила в туалетную, затем вышел в столовую. Здесь Анисья — кухарка, она же и горничная — хлопотала у стола. Никелированный самовар приятно шипит и что-то бормочет, посылая в воздух струю пара. Кофейник, прикрытый салфеткой, испускает аромат крепкого кофе, а большой молочник со сливками добавляет запах пенок. Горячие бублики, подогретые на самоваре, вареные яйца, сливочное масло с куском льда на нем и белая булка домашнего приготовления расставлены посредине стола. Посуда блестит, скатерть и салфетки сияют снежной белизной.

Через окна видна тихая улица, заросшая травой, забор на противоположной стороне, над которым распростерли ветви могучие осокори. Анисья поправляет платок ка голове и бросает украдкой взгляд на барина. Ей неловко: она знает, что Мария Николаевна барину не жена, а вот спят они на одной постели.

Из гостиной доносятся голоса. Сергей Николаевич разговаривает с Евгением Антоновичем. Первый говорит отрывисто, резким голосом, второй мягким, словно виноватым. Следователь прислушивается.

— В Виленской губернии у нас большое имение. Давно, еще до похода Наполеона в Россию, оно принадлежало фамилии Еленских. Другое имение еще больше, целая вотчина, давно уже перешло в руки других хозяев, и я там никогда не был. В Еленовке замечательный сад — аллеи старых лип, цветники…

— Какой доход приносит Виленское имение? — голос инженера.

— Денежные дела всегда мало интересовали меня. После смерти отца все перешло в управление моей матушки. Это тяжелая задача, и она не могла бы выполнить ее самостоятельно. Заграничный агроном-немец ведет всё хозяйство. Он честный человек, предоставляет матушке годовые отчеты.

— Вы ими не интересуетесь? — войдя в гостиную, Николай Николаевич вмешался в разговор. — Женя умеет только тратить. Считать деньги не его дело.

Анисья шепчет: «Всё готово», — и беззвучно исчезает из столовой. Следователь пожимает руки брату и Еленскому. Бросает взгляд в тот угол гостиной, где на походной раскладной кровати ночевал Евгений Антонович. Раскладушки уже нет.

— Давно вы встали? — подает голос хозяин.

— Я уже прогулялся к озеру, — отвечает брат.

— Ну, друзья, к столу! Наверное, вы проголодались.

Когда все расселись, снова появилась Анисья. Она разлила кофе и, отходя к дверям, прислушалась к разговору.

Говорил Николай Николаевич:

— Сейчас мне предстоит допрос. Помните, на ярмарке доктор опоздал к Михею? Он зашивал какую-то рану. Так вот, преступник арестован, и следствие буду вести я.

— Любовная интрига? Ревность? Я не понимаю таких диких страстей. Грубые, некультурные люди думают разрешать сложные конфликты силой, — заметил Еленский, попивая кофе маленькими глоточками из серебряной ложки.

— Ты снова начинаешь философствовать, ищешь романтику, а дело-то куда прозаичнее: мужик просто не хотел платить подати, а когда его заставили, пришел в ярость и ударил ножом не то понятого, не то сотского.

— Мерзавец! — произнес инженер.

— Если и так, то и здесь можно найти ему оправдание. Ведь не платил он, вернее всего, потому что не имел возможности.

— Всепрощение, непротивление злу — всё это хорошо в теории, но ведь надо же как-нибудь заставить людей платить их тягло, — сказал Николай Николаевич, разбивая второе яйцо о край блюдечка.

— Миндальничать не приходится, — поддержал младший брат.

— Всё это разыгралось в присутствии судебного пристава. Придется карать как преступление при особо отягчающих обстоятельствах.

И всё же, мне кажется, что ты как следователь можешь найти смягчающие обстоятельства, — раздумчиво произнес Евгений Антонович. Он забыл свой завтрак и смотрел через окно куда-то вдаль. Анисья у дверей сочувственно вздохнула. Она не могла понять, как это ее барин, такой добрый в отношении Марии Николаевны, может быть строгим к бедным мужикам.

— Я должен быть объективным, — наставительно произнес Николай Николаевич. — Мое дело — собрать материал как можно более подробно и совершенно беспристрастно, а суд его рассмотрит, взвесит и вынесет решение.

— Надеюсь, обойдется без попустительства, — дополнил Сергей Николаевич.

— Да, в нашем уезде народ вообще распущенный, буйный. — вставил младший. — Новгородская вольница.

— Может, в этом случае играют роль исторические особенности, может быть, оно и потому, что жители нашего уезда занимаются извозом и сплавом. Это, в большинстве случаев, люди бывалые.

— Говорят, у вас тут пьянство, падение нравов и все пороки. Это мы сами видели на ярмарке.

— Может, у крестьянина в самом деле нечем было уплатить и его поступок объясняется отчаянием.

— У тебя, Женя, мягкое сердце, и ты всегда стараешься объяснить по своему. При таком твоем характере, ты едва ли мог бы служить.

— Поэтому-то я и не служу.

Братья рассмеялись, и Николай Николаевич встал. Показал в окно:

— Смотрите, вон идет наш судебный пристав Малевич. Когда-то он был артистом. Первый комик. Всё, что осталось от его прежней деятельности, — бритая физиономия. Он главный свидетель по этому делу и направляется в мою канцелярию.

— Отчего же не сюда? — поднял голову Сергей Николаевич.

— Мы не в ладах. Его жена — дочь сапожника, красивая, молодая бабенка. Теперь сильно флиртует с Базановым, но смеет весьма нелестно отзываться о Марии Николаевне. Она, видите ли, «законная жена»! Первая сплетница в городе. Я всё это высказал прямо в глаза этому комику. Он ломал дурака, но я поставил его на место.

Евгений Антонович пересел поближе к самовару и принялся хозяйничать. Следователь прошел в кабинет и взял объемистый портфель. Затем снова появился в столовой и провозгласил:

— Я иду. Дела прежде всего.

Все засмеялись.

* * *

Преступление Игнатия Шишкова представлялось в следующем виде: он давно не платил государственных налогов и земских сборов, за ним накопилась изрядная сумма. Судебный пристав Владимир Владимирович Малевич прибыл в деревню Медулино, чтобы произвести опись имущества.

Тарантас подкатил к полуразрушенному крыльцу. Забора не было, от ворот остались только столбы. Изба Шишкова — покосившаяся, с бурой соломенной крышей — стояла на отлете от главной дороги. Оконца, наполовину заклеенные бумагой, смотрели уныло. Внутри было пусто. Закопченная большая печь разваливалась, куски кирпича лежали на дырявом полу. Стол и лавка у стены были грязны. В избе стоял такой спертый воздух, что трудно было дышать. Мухи облепили остатки селедки, которые валялись не прибранными со вчерашнего дня.

Малевича встретила баба, к ее рваному подолу жались двое детишек: девочка и мальчик. Черты изможденного лица не позволяли определить возраст женщины. На вопрос, где ее муж, она ответила: «Тута», — и показала тощей рукой на избу. Пристав поднялся по шатким ступеням и, прежде чем открыть дверь, надел на шею цепь с бляхой. Теперь он являлся представителем закона и был при исполнении служебных обязанностей. Хозяин встретил его неучтиво: не вымолвив ни слова, сидел с мрачным видом. Это был высокий мужик с головой, заросшей черными волосами. На заросшем лице виднелись только злые глаза под насупленными бровями да часть невысокого лба. Малевич приказал хозяйке очистить стол и вытереть скамью, но та мялась с ноги на ногу и не торопилась выполнить распоряжение. Постепенно изба наполнилась народом: пришли понятые, десятский, любопытные…

— Ну что же, долго я буду ждать? — раздраженно спросил судебный пристав. — Ты — Игнатий Шишков, по отцу Федоров? Ты — хозяин избы? Прикажи своей бабе маленько здесь почистить. Гляди, какой свинарник.

— Сам чисти! — резко прозвучало в ответ.

— Мы к тебе не в гости приехали. Твоя вина — оброков не платишь.

Тут хозяин встал во весь свой высокий рост и закричал:

— Проваливайте, откуда пришли! За каким дьяволом вас принесло? Катитесь, покуда сам не выставил!

Он схватил табуретку и, занеся ее к потолку, взревел:

— А ну выходи!

Десятский ухватил его за руки:

— Ты что, Игнатий! Голову потерял аль под мухой? Я судебный пристав. Я приехал сюда описать твое имущество, потому что ты не платишь оброков. Тебе посылали извещение, предупреждали, но ты пропустил все сроки. Я — представитель закона, и ты не смеешь грубить…

Всё это пристав произнес быстро и строго, отступая за стол.

— Кровопийцы, душегубы! У меня жена больная, дети. Что ты можешь продать у меня? Лошадь, корову? Так чем я жить буду?

— Я действую не по своему желанию. Мне приказывают, я исполняю, — спокойно произнес пристав. И потом добавил: Поставь табуретку на место, — Шишков послушался, но продолжал стоять посредине комнаты.

Вынутая из портфеля бумага была разложена на столе: взмахом руки баба сбросила объедки на пол.

— Ни чхни! — остановил ее гневно муж.

— Вот, шестнадцатого января тебе причиталось уплатить 6 рублей 30 копеек, в марте…

— Суке под хвост и тебя, и твои бумаги! — бешено завопил мужик и рванулся к столу. Судебный пристав отшатнулся, побледнев.

— Понятые! Сотский! — воскликнул он растерянно.

Десятский обхватил пришедшего в ярость мужика сзади. Кто-то из присутствующих, подойдя близко, пытался уговорить:

— Что ты, Игнатий, что ты, рази так можно?

И тут все увидели у Шишкова в руках нож. Блеснула в полутьме сталь, глухой удар — и подвернувшийся парень грузно шлепнулся на пол. Раздался крик: «Убил! Убил!»

 Некоторые проталкивались к дверям, другие с любопытством ожидали, что будет дальше.

Гнев Шишкова сразу пропал. Он бросил нож, обыкновенный нож, которым разрезают хлеб и, не произнеся ни звука, упал на скамью. Казалось, все силы оставили его. Мужик тяжело дышал, на лбу выступили капли пота. Парня подняли… Это был сосед, Дмитрий Оплеухин, 25-ти лет, никакого касательства к делу он не имел. Глубокую рану на плече в тот же день зашивал случайно оказавшийся поблизости доктор.

Когда Шишкова повязали, он сказал:

— Прощайте, православные. От тюрьмы да от сумы не зарекайтесь.

Всё, что было установлено следствием, в общих чертах соответствовало полицейскому протоколу, написанному малограмотным урядником, и попало в папку делопроизводства Корнилова, тщательно переписанное его письмоводителем Петей.

Во время следствия Шишков держался спокойно. Отвечал нехотя, вяло, только на повторные вопросы. Тюремный надзиратель с револьвером в кобуре не отходил от преступника, по-видимому, опасаясь повторного нападения. Малевич зевал, на его помятой физиономии отпечаталась бессонная ночь. Всё, что здесь рассказывалось, ему было известно и не представляло никакого интереса.

Николай Николаевич спрашивал:

— Ты знал Дмитрия Оплеухина? Ты слышишь меня? Знал ли ты ранее Дмитрия Оплеухина?

— Так как же мне его не знать.

— Может быть, у тебя с ним были какие-нибудь недоразумения, то есть, я хочу сказать, может быть, вы враждовали?

— Зачем враждовать? Я сам по себе. Он ко мне отношения не имеет.

— Тогда почему ты ударил его ножом?

Лицо Шишкова оставалось неподвижным. Он молчал.

— Скорее ты мог бы ударить судебного пристава или десятского, который удерживал тебя.

Преступник тяжело вздохнул:

— Это нам неведомо.

— Что ты хочешь сказать? Тебе неизвестно, почему ты ударил Оплеухина?

— Да я никого не ударял.

Следователь, не ожидавший такого ответа, посмотрел вопросительно на своего юного писаря, тот рассмеялся и вполголоса заметил: «Дурака валяет».

— Значит, ты не помнишь, как все случилось, и не отдаешь себе отчета, кого и за что ты ударил?

Мужик молчал и тяжело дышал.

Николай Николаевич нашел нужным пояснить:

— При опросе урядником ты не упоминал, что у тебя отшибло память и что ты не соображал, что делаешь.

Шишков оживился:

— Как не соображал? У меня корову берут, лошадь, а я не соображал?

В голосе следователя послышалось раздражение.

— Ты не понимаешь, о чем тебя спрашивают?

— Как не понимать, хорошо понимаю.

— За что же ты пытался убить человека?

— Я не убивал его, — пробурчал Шишков.

— Если не убивал, то мог убить. Он лежит в больнице. Рана серьезная, и он может помереть.

— Я к этому касательства не имею. А что пустить меня по миру, рази такой закон есть? Рази уморить детей и хворую жену можно? Рази это правильно?

Обвиняемый размахивал руками и попробовал встать, но надзиратель осадил его:

— Вот видите. Попробуйте иметь дело с таким народом…

— Ну, хорошо, довольно! Ведите его обратно в тюрьму, — Николай Николаевич встал и слегка потянулся. Чувствовал, что у него сосет под ложечкой: время подходило уже к обеду. Ему неудобно было не пригласить к себе Малевича, с которым он был хорошо знаком и прежде пользовался его гостеприимством.

Владимир Владимирович встал и заметил:

— Нет, ей-Богу, на сцене лучше. Там самые ужасные зверства приукрашены, а в жизни всё оголено и всё отвратительно. А главное, кто виноват?

Он встал в позу, ударил себя в грудь и продекламировал:

— Или мы все виноваты, или никто не виновен!

Петя вдруг расхохотался и, глядя с восхищением на бывшего артиста, воскликнул:

— Владимир Владимирович всегда так скажут, что нет возможности.

Все распрощались.

* * *

Когда утренний завтрак почти кончился, Анисья вошла в столовую с подносом и проговорила скороговоркой:

— Мария Николаевна проснулись и требуют вас к себе, — Евгений Антонович заторопился. Намазанные маслом ломтики хлеба он уложил на тарелку, на другую поместил два яйца, налил в большую чашку кофе и густых сливок, опустил туда четыре куска пиленого сахара и старательно размешал. Потом поставил всё на поднос; не забыл солонки и маленькой салфеточки, сложенной треугольником. После этого одернул свой жакет и засеменил за Анисьей в спальню Марии Николаевны.

На пороге он остановился и торжественно произнес:

— Доброе утро! Как спали? В каком настроении проснулись? Ваш раб приветствует вас. Примите скромные подношения! — он указал на поднос в руках Анисьи. Полусидящая на кровати Мария Николаевна рассмеялась.

— Вы простите, но я не могу обходиться без вас, — Еленский придвинул маленький столик. Он суетился.

— Если бы я был женщиной, я стал бы вашей камеристкой или горничной. Ухаживать за вами — это… одно восхищение, один восторг!

— Вы сегодня в торжественном настроении, — заметила Мария Николаевна, приподнимаясь с подушек. Кружева почти не прикрывали ее бюста, но она нисколько не заботилась об этом. Руки ее тянулись к чашке с кофе.

— Да! Я получил почтовую повестку. Эти несчастные гроши позволяют мне провести хотя бы один день так, как мне хочется, и постараться хоть чем-нибудь отплатить за ваше гостеприимство и воздать благодарность моему другу Николаю Николаевичу.

Мария Николаевна с удовольствием отпила из чашки.

— Приготовлено по моему вкусу. Чувствуется любящая рука.

Евгений Антонович присел на край пружинного матраца у ног Марии Николаевны:

— Чувствую себя на утреннем приеме императрицы Марии Антуанетты.

— Вы большой фантазер, Евгений Антонович, и это главный ваш грех. Только вам могла прийти мысль украсить живыми розами вагон экспресса Париж–Ницца, когда вы везли туда артистку комической оперы, — заметила дама. — Вы сами рассказывали мне об этом! — Еленский воздел глаза к потолку и молитвенно сложил руки на груди:

— Эта женщина вскружила мне голову. Тогда мне казалось, что она самое восхитительное создание в полуденном мире.

— Сколько таких восхитительных женщин вы встретили за свою жизнь?

Еленский задумался на минуту и вполне серьезно произнес:

— О-о, много! — молодая женщина засмеялась.

— И все они отвечали на ваши чувства?

— Увы, нет! В большинстве случаев они вовсе не интересовались мною. Лично мною. Но это неважно. Когда вам нравится что-нибудь: явление природы, пейзаж, произведение искусства — вы ведь не задаете себе вопроса, как всё это относится к вам?

— Это ведь совсем другое дело.

Евгений Антонович оставил возражение без внимания. Он продолжал:

— Обычный разговор о взаимности чувств кажется мне неубедительным. Если я что-нибудь люблю, я уже счастлив. Я чувствую себя захваченным. Я восторгаюсь, но не стремлюсь завладеть предметом своего восхищения всецело.

Мария Николаевна перебила:

— Выходит, вы нисколько не ревнуете ко мне Николая Николаевича?

— Ревность недоступна моему пониманию. Это пережиток чего-то звериного. Ревность вызывает вражду. Какая же вражда может быть у меня к вам или к моему другу? Я счастлив вашим счастьем.

— И вам больше ничего не надо? — в голосе Марии Николаевны слышалось недоверие.

— Я пользуюсь вашим расположением. Я могу любоваться вашей красотой. Чувствовать вашу близость, упиваться звуками вашего голоса…

К смеху Марии Николаевны примешивался некоторый оттенок сарказма.

— Я представляюсь вам каким-то чудаком или уродом. Может быть, это и так. Другие чувствуют иначе.

— Милый, милый Евгений Антонович, вы не чудак и не урод, вы прекрасный человек. И знаете, если бы не моя любовь к Николаю Николаевичу, я бы, наверное, влюбилась в вас.

Молодая женщина протянула обе руки к сидящему у ее в ногах обожателю. Тот осторожно взял маленькие пальчики и поочередно перецеловал их, приговаривая:

— Лепестки розы, такие же влажные, холодные, и пахучие!’

— Смотрите, чтобы у вас не закружилась голова.

— Она у меня кружится с тех пор, как я впервые увидел вас.

— Это походит на настоящее объяснение в любви.

— Так и есть, — бледное лицо Еленского слегка покраснело.

— А как же Николай Николаевич? — осторожно спросила Мария Николаевна.

— Так ведь он знает о моем чувстве к вам и не боится его. Моя любовь совсем другая. А ваши отношения вполне установившиеся. Главное для меня — чтобы вы были счастливы. Разве меня можно сравнить с Николаем Николаевичем?

— Самоуничижение! Я не люблю такой тоски, страдания.

— Я тоже не люблю.

Вошедшая Анисья внесла тарелку ароматной малины, и Еленский, вскочивши с низкой кровати, выбрал лучшие ягоды, осмотрел их, посыпал сахарной пудрой и полил сливками. Затем наклонился и на вытянутых руках протягивал блюдце, подражая всей своей фигурой виденному им изображению египтянина на древней вазе:

— Прими, о, богиня, плоды раба твоего, тобой уязвленного.

— Это из Гомера?

— Нет, это отсебятина.

Мария Николаевна засмеялась:

— С вами весело!

Еленский шаркнул ножкой:

— Не начинаю ли я играть роль придворного шута? Мне не позволено присутствовать при одевании, поэтому исчезаю. Я должен спешить, чтобы превратить деньги во что-нибудь более полезное.

Еленский, забавно изогнувшись, проскользнул в открытую дверь. Вдогонку ему несся веселый смех.

* * *

Когда Мария Николаевна, одетая в изящное платье, вышла в столовую, там уже никого не было. Она прошлась по гостиной, чувствуя бодрящую свежесть после умывания, открыла окно, села около и задумалась. Лицо ее сделалось серьезным. Перед ее внутренним взором предстали двое: Николай Николаевич и Евгений Антонович. Один властный, другой мягкий. Один любит командовать, другой — угождать. Один знает, что делает, другого судьба носит, как утлую ладью в море. Первый расчетлив до скупости, второй расточителен до безумства.

«Николай Николаевич суховат, иногда скучен. Евгений Антонович занятен, его смена настроений вносит разнообразие. Но, во всяком случае, Коля — мужчина, а Еленский — Бог его знает кто…»

Мария Николаевна задумчиво провела рукой по волосам. И тут ей сделалось страшно: как может она думать всерьез о таком человеке, как этот приживальщик? Чтобы прервать тягостные размышления, молодая женщина прислушалась к звукам голоса и шелесту перелистываемой бумаги, доносящимся из кабинета.

В полуоткрытую дверь кабинета был виден письменной стол, за ним в кресле сидел военный инженер. Китель, вытянутые ноги в высоких сапогах, серьезное лицо, почти закрытое газетой.

Марии Николаевне не терпится, ей хочется поговорить с этим малообщительным человеком.

«Что кроется за его внешностью? Он так похож на старшего брата. Видно, военная школа и служба наложили на него сильный отпечаток. Кажется, я не пришлась ему по вкусу. Тем более хочется испытать свои силы, заговорить и посмотреть, что из этого выйдет.

Молодая женщина прошла в кабинет и в дверях весьма искусно разыграла удивление:

— Ах, вы здесь! Я и не подозревала. Хотела взять вчерашнюю газету.

Сергей Николаевич вскочил:

— Доброе утро!

— Я сегодня непростительно заспалась, — он поцеловал ее руку.

— Вот, пожалуйста, я уже прочитал.

— Может, в таком случае вы мне расскажите самое главное? Что делается в свете? Какие политические новости? Каковы назначения, награды?

Взгляд инженера скользнул по ее прическе, лицу, фигуре и останавливается на маленьких замшевых туфельках, выглядывающих из-под длинной юбки. «Вкус брата недурен. Эта женщина может иметь большой успех. Интересно было бы узнать, что она из себя представляет, заглянуть в ее душу…»

Мария Николаевна села на софу, где ночью спал гость, а тот снова опустился в кресло перед столом.

— Ну-с, рассказывайте! Когда я читаю сама, то многое пропускаю: мне скучно прочитывать всё, что пишут.

— Вас интересуют назначения? По какому ведомству?

— Всякие, но больше по военному и по дипломатии.

Сергей Николаевич изобразил на своем лице удивление.

— Сегодняшний номер будет вам скучен. Вы хорошо знаете, что летом Петербург замирает. А это типичный летний номер.

Мария Николаевна оправила платье и села удобнее. Стройные ноги в ажурных чулках видны были теперь довольно высоко. Она выжидала. Улыбка бродила по ее липу: ей было приятно, что молодой офицер внимательно рассматривает ее.

— Почему же вас интересует военное ведомство?

— Потому что мой отец служил в интендантстве и занимал хорошее место. Он был дворянин, и мы имели большой круг знакомых. Мать знала языки, музыку, умела петь. Она обучила всему этому и меня. Когда умер отец, мы оказались в тяжелом положении. Генерал, командующий кавалерийской дивизией, первый развратил меня, и я несколько лет соблюдала ему верность…

Сергей Николаевич переменил в кресле позу. Ему было неловко слушать исповедь молодой женщины.

— Мой содержатель был богат и отличался щедростью. Он вводил меня в общество, в котором скоро меня заметили. Мужчины одобряли, женщины презирали. Я уверена, они завидовали. Жажда жизни пробудилась во мне. Так что… я переходила из рук в руки, — инженер поморщился. Мария Николаевна явно увлеклась:

— У меня была прекрасная квартира, лошади, экипажи, целый штат прислуги. В театре я имела постоянную ложу, в ней толкались прожигатели жизни — молодые и старые. Я дошла до вершины славы и не подозревала, что закат так близок. Мои доходы служили хорошим барометром. Число поклонников уменьшалось, высокие покровители исчезли. Я распродавала понемногу свое имущество. На витринах артистической фотографии Мразовской мои карточки не обновлялись более года: они выцвели и потускнели, их больше никто не рассматривал. Всё оттого, что я не платила долгов в фотографию, — Мария Николаевна перестала улыбаться и хрустнула пальцами. — Не правда ли, это ужасно?

Сергей Николаевич постарался сделать скорбное лицо: «Потерпевшая крушение великосветская прелестница…»

Мария Николаевна продолжала:

— При мне оставались два друга. Они не покинули меня, несмотря на мои затруднения.

Прежде на Николая Николаевича я обращала мало внимания. Он красивый мужчина, но средства его ограничены. Еленский — богач, но на него наложена опека. Придурковат, но такой милый! Николай Николаевич получил место в этом захолустье и страшно скучал. Я решила отправиться в добровольную ссылку. Женя, Евгений Антонович, последовал за нами. И вот мы здесь все трое. Ваш брат — мой повелитель. Женя — ради компании. Иногда — в роли придворного шута, — тут Мария Николаевна умолкла и подняла глаза на слушателя. Мелкие морщины вокруг глаз и около рта бросались в глаза более резко. Причиной этому был, по-видимому, яркий солнечный свет.

«Можно думать, лет около тридцати…» — определил возраст собеседницы Сергей Николаевич.

— Теперь, можно сказать, я представилась вам. Я никогда не скрываюсь и никого не обманываю. Я перед вами такова, как есть. Относитесь ко мне как вам угодно. Ваш брат и Женя любят подслащивать, но, вижу, вы не таковы. Мне казалось, вы не одобряете меня. Ну что ж, теперь я перед вами в полной красе! —  Мария Николаевна расхохоталась, вскочила, подобрав юбку, будто собиралась танцевать, и запела приятным голосом: «Маргарита, бойся увлеченья» — но сразу прервала себя:

— Нет, нет, вы не из таких. Вы солидный, серьезный человек. Вы будете строить крепости, казармы, мосты… Планы, расчеты, цифры.

Мария Николаевна выскользнула из кабинета так быстро, что офицер подумал было, не привиделась ли она ему после чтения скучной газеты. Он встал и беспокойно заходил по кабинету. Брат совсем не так рисовал эту женщину. Ее рассказ подтвердил его худшие опасения.

Довольная произведенным эффектом, Мария Николаевна вышла через заднюю дверь во двор и, жмурясь от солнца, горстями раскидывала из решета сухую гречневую кашу окружившим ее цыплятам. Она была счастлива.

* * *

На месте, где средняя улица соединялась с набережной, образовалась небольшая площадь. С одной стороны стоял двухэтажный каменный дом. Здесь была лавка купца Захарова. Смешанный запах разнообразных товаров распространялся далеко вокруг. Хозяина заменял его сын, молодой белобрысый человек с нежным румяным лицом и маленькими усиками. Он сидел за прилавком и щелкал на счетах. Покупатели, два мужика, в лаптях и домотканых рубахах навыпуск сверх широких штанов, чесали затылки, смотрели в потолок, думали, припоминая, что надо купить, наконец, перебивая друг друга, начали торговаться:

— Шесть петель дверных, восемь оконных, три крючка, гвоздев мелких, гвоздев двухдюймовых, клею столярного, отвертка… Кажись, всё?

— А ты, Петруха, расческу не забудь. Маланья грит, со света сживу, ежели не принесет, — Захаров, или, как его называли в городе, попросту Алеша, крикнул мальчишке:

— Ванька, покажь ему две пачки, подлиньше да покороче, — взгляд придирчиво обежал гребень. Зубцы гнутся и потрескивают под пальцами.

— Ты полегче там! Чай, не скребница. Не лошадей драть, а косы расчесывать, — заметил Захаров.

— Мы осторожно.

— А ты, Петруха, лампицу не забудь, — говорящий протянул руку к полкам:

— Вон, жестяная, с фитилем.

— Ванька! Можно и лампу. К ней стекло семилинейное тридцать две копейки.

Мужики склонились над лампой, покрутили винт.

— Записать? — подошел Захаров.

— Стало быть, записать, — после паузы ответил Петруха.

Счеты щелкают.

— Два рубля семьдесят пять копеек. Перенос с прошлого месяца — восемь рублей семь копеек, итого…

Беспокойный голос перебил:

— Ты, Петруха, водку забыл.

— Как забыть. Я ее напоследок оставил.

— Ну, а платить будешь?

— Какая нынче плата. Пиши на забор.

В дверях появился Евгений Антонович. Подойдя к прилавку, он протянул руку молодому продавцу.

— Папаши нет?

— Пообедали и почивают.

Мужики быстро собрали покупки в берестовый кузовок и с любопытством уставились на барина, которого никогда ранее не видывали.

— Я, Алексей Семенович, сегодня маленький банкет делаю. Так вот пришел отобрать, что получше.

— На наличные-с?

— Я сегодня перевод получил.

— Слышали-с. Почтальон сказывал. Для вас всегда кредит свободен, Николай Николаевич: фирма солидная.

— А фирма Еленских сомнительная?

— Помилуйте-с. Это я только к слову.

— Так вот, прежде всего — шампанского. Три бутылки, нет, четыре… пять! Только «Мум». Других марок не надо.

— Мы ваш вкус хорошо знаем. Раньше «Клико» выписывали…

— Потом коньяк «Мартель» пять звездочек. Пять бутылок «Рейнвейну».

Лицо Алеши омрачилось:

— Не знаю, как и сказать вам. Рейнского белого не получили.

— Что же я буду делать?

— Разрешите Крымским заменить. Удельное № 22-ой. Замечательное!

— Ничего не поделаешь, давай. Может быть, и бенедиктину не получили?

— Бенедиктин есть, не беспокойтесь, — Ванька выстраивал на прилавке бутылки.

— Теперь две коробки ананаса. Английское печенье, сухое и кекс…

— Так точно, имеется. По вашему заказу выписывали из Санкт-Петербурга. В Москве такого нет.

— Теперь не забыть бы — Страсбургский паштет и сардины «Кано», по две коробки. Сухие ягоды и фрукты «Балабуха». Мария Николаевна любит. И фунт шоколада «Крафт», ванильного.

Мужики глазели на заваленный прилавок. Петруха забыл даже про бутылку с водкой, которую отчего-то всё время обнюхивал, прикладывая нос к белому сургучу. Глаза его товарища прикованы к шампанскому:

— Дивно! Вишь ты, золотой бумагой обернуты!

Захаров говорит строго:

— Рукам воли не давай. Получил товар и проваливай, — и извиняющимся тоном:

— Праздничный день, как сельди в бочке, набьются… Крик, шум. Беда. Купят на рубль, а изведут так, что голова кругом. Покупа-атели!

Еленский перебил:

— Что же это, Алексей Семенович, это шоколад Жорж Бормана, а не Крафта!

— Совершенно верно, Евгений Антонович. Жорж Борман не хуже. Как вы требовали, ванильный.

— Но я просил Крафта!

— Простите, Евгений Антонович. Крафт был, да вышел.

— Хорошо, хорошо, — задумчиво пробормотал Еленский. Потом спохватился:

— Да! Флакон духов. Только французских. «Пино» есть? О-де-ко-лон тройной и цветочный. Конечно, надо цветы, но цветов у вас нет. Это я так говорю, чтобы не забыть.

Лицо Захарова расплывается в улыбке:

— Совершенно верно, Евгений Антонович. За цветами вам лучше обратиться к Комарову. Знаете, бухгалтер в казначействе, у него замечательные цветы. А прочее в нашем магазине всё найдется. Не то, что у Рябцова, Трошнева и Попова. У нас всё есть — и самое лучшее.

Громкий голос загудел позади Еленского: в дверях показался доктор.

— Слышу, Алеша расхвастался. Год тому назад реальное училище окончил, а ты смотри, уже настоящим купцом заделался!

— Ничего подобного, Михаил Рафаилович. Теперешнее мое занятие только временное. Папаша болеет, а я его заменяю. Скоро я освобожусь.

Доктор пожал руку Еленскому.

— Если бы я не видел этих бутылок, то и тогда, единственно по вашему лицу, догадался бы, что вы в эмпиреях в предвкушении восторгов.

— О, с вашей медицинской прозорливостью вы не нуждаетесь в объяснениях! Я просто приглашаю вас нынче вечерком зайти ко мне, то есть, к Николаю Николаевичу и Марии Николаевне. Приводите и своего брата. Я знаю, к вам приехал брат-студент.

Доктор поздоровался через прилавок с Захаровым, тот почтительно пожал его большую руку. Евгений Антонович почувствовал себя неловко: ему вдруг захотелось пригласить и Захарова. Этот молодой человек нравился ему, к тому же, он знал, что студент состоял в приятельских отношениях с Алешей. Но пригласить купца в дворянское общество было бы непростительной ошибкой. Здесь, в глухой провинции, отживающие предрассудки оставались еще в полной силе. Николай Николаевич, конечно, ничего бы не имел против гостя, но как отнесется его брат — неизвестно. Что касается Марии Николаевны и Базанова, то они, конечно, не одобрили бы такой бестактности.

Доктор собирался на охоту, ему были нужны пистоны, дробь, пыжи. Алеша тоже был охотником. Михаил Рафаилович успел лишь поблагодарить собеседника и пообещать прийти, а разговор уже принял новое направление:

— Приложился, паф… Из другого ствола паф… Две утки. Паф! Из куста куропатки, фр-р-р-р. Паф. Паф!

— Какая кровожадность, — покачал головой Еленский. — Я в жизни не убил ни одного живого создания.

Доктор засмеялся:

— Ни клопа, ни блохи, ни мухи?

— Пришел, в ягдташе три куропатки, три утки и кроншнеп…

— А я принес только двух: селезень и утица.

Тут раздался женский голос:

— Алеша, пришли с Ванькой варенья. Абрикосового. Шпанку.

Доктор и Еленский обернулись. В светлом прямоугольнике открытых дверей в глубине лавки появилась фигура молодой девушки:

— Папенька проснулись и чай садятся пить.

Девушка хотела было захлопнуть дверь, но доктор крикнул:

— Мария Семеновна, куда же вы? Дайте на вас взглянуть!

Девушка подошла. Одетая по-домашнему, в хорошо скроенном платье на стройной фигуре, она весело посмотрела на гостей серыми глазами. Небольшой локон свесился на лоб. Ямочки на щеках, застенчивость, скрытая за жеманностью.

— Здравствуйте, здравствуйте! — протянула руку.

— Как ваше здоровье? Почему вас нигде не видно? — осведомился доктор.

— Она никуда не выходит. Всё за книжками, — заметил Захаров.

— Серьезным чтением заняты?

— Какое там, романы глотает!

— Ты сам романы глотаешь. Только не в книжках, — сердито отпарировала девушка.

— Так его, так! — одобрительно крякнул доктор.

— Quelle beautee, — громко прошептал Еленский.

— Мария Семеновна понимает по-французски, — усмехнулся доктор, а Евгений Антонович сложил руки в свой обычный жест, выражая умиление и преклонение. Ему хотелось пригласить эту фею, похожую на Ботичеллевскую весну. Но и здесь была непреодолимая препона.

* * *

Николай Николаевич и Мария Николаевна одевались в спальне после короткого обеденного отдыха. Он стоял уже в смокинге, туго накрахмаленная белоснежная рубашка пружинила на груди, воротничок подпирал щеки, а манжеты с сапфирными запонками закрывали кисти рук ровно наполовину. Мария Николаевна сидела перед столиком, на котором стояло трехстворчатое зеркало. По бокам горели две свечки. Маленькая ручка с пуховкой привычными движениями скользила по лицу, шее и груди, накладывая тонкий слой пудры.

Следователь пыхтел:

— Что это тебе, Манечка, пришло в голову устраивать маскарад? Кажется, нет никакого праздника, никакого важного события. Будет несколько человек, а наряжаемся, как на бал.

В ответ прозвучал веселый смех:

— Женя сегодня совсем с ума сошел. Познакомился с сестрой Захарова и очаровался. Ему страшно хотелось бы пригласить и сестру, и брата к нам, но не смеет. За то твой братец Сережа совсем удручен. Сегодня утром я окончательно его убила: представилась ему по всей форме.

— Небось, наврала ему что-то неподобное?

— Лишь сильно преувеличила. Хотелось испробовать этого человека.

— И что же? — Николай Николаевич налил из флакона духи на платок и обтирал им руки и шею.

— Он относился ко мне с подозрением, а теперь, быть может, относится с презрением. — Мария Николаевна вскочила, отряхнула платье и оправила прическу. — Ну, какова?

— Прелестна, как всегда.

— Морщинок не видно?

Следователь одобрительно мычал.

— Думаю, он не устоит.

— Твой Сергей — деревяшка, меня он вовсе не интересует. Если я и наряжаюсь, то только для Базанова. Вот человек, который любит женщин! Я хочу наставить рога мерзкой жене Малевича.

Николай Николаевич поднял удивленный взгляд.

— Я имею в виду только духовные рога.

— Итак, мы готовы. Вашу руку, madame.

* * *

Евгений Антонович ходил вокруг обеденного стола, поправлял сервировку и раскладывал между тарелками по скатерти живые цветы. Лицо его было сосредоточенно. Он переставлял с места на место вазы, хрустальные графины, поправлял подставки под ножами и вилками и, отходя в сторону, бросал общий взгляд, чтобы уловить дисгармонию в строгом порядке хрустально-серебряного блеска. Шептал: «Ужин на восемь кувертов. Маловато. Не то, что прежде, но что поделаешь…»

Увидев Анисью в дверях, распорядился:

— Лед должен быть наколот. Бутылки с шампанским и белым вином поставьте сейчас. Ананасы откупорите, нарежу я сам. Малина, земляника почищены?

— Какая ж нынче земляника?

— Жаль, жаль. А я думал, что вы достали землянику. Да не забудьте захолодать и водочку. В буфете я видел «Смирновку» — граненая бутылка, высокая, стройная, как молодая девушка.

Анисья фыркнула.

В дверях показались Николай Николаевич и Мария Николаевна. Евгений Антонович отскочил от стола и моментально из мажордома превратился в светского человека.

— Боже мой, что я вижу!

— Да, да, мы решили, что называется, тряхнуть стариной и провести твой вечер, как приличествует порядочным людям.

— Конечно, это затея Марии Николаевны, и я ей очень благодарен, —Еленский галантно склонился к ручке. — В этом платье вы были в Михайловском театре на французской комедии. После спектакля мы кутнули у Кюба.

Мария Николаевна состроила гримаску:

— Замечательная память, но этим вы хотите сказать, что платью два года. Прежде я выбрасывала платья после двух-трех вечеров, а теперь храню в сундуке, как реликвии славного прошлого.

Услышав разговор в столовой, Сергей Николаевич покинул кабинет, в котором читал, и вошел в гостиную. Он громко произнес:

— Сразу видно, что здесь готовятся к чему-то особенному. На окнах темные занавески. Стало быть, принимаются меры, чтобы посторонние зрители не могли видеть, что здесь происходит.

Взгляд его скользнул по фигуре брата и остановился на его даме. Теперь он явственнее, чем прежде, почувствовал, что эта женщина еще может иметь успех. Еленский воскликнул:

— Ради этих коротеньких минут я только и живу! Всё остальное — прозябание!

— Перейдем в гостиную, — подала голос хозяйка и двинулась вперед. За ней последовали остальные.

Большая лампа и канделябр со свечами ярко освещали комнату. На диванчике лежали гитара и мандолина. Мария Николаевна быстро настроила гитару, наиграла какой-то мотив, мандолину передала Евгению Антоновичу.

— Следовало бы прорепетировать, а то, как всегда, мы играем экспромтом.

Закинув ногу на ногу, она взяла на гитаре несколько звучных аккордов. Затем сделала томное лицо и запела несильным, мягким голосом. Это был цыганский романс «Ты спросила сегодня с укором». Сергей Николаевич любил музыку и пение. В дверь постучали. Николай Николаевич пошел навстречу гостям. Это были Базанов, доктор и его брат, студент. Комната наполнилась голосами мужчин: они громко приветствовали друг друга. Базанов увидал хозяйку на диванчике и бросился, попутно расшаркиваясь, целовать ручки. Он был одет по-городскому: в черный сюртук и крахмальное белье. Толстая золотая цепочка блестела на жилете. Костюм ему явно шел. Седеющая голова с волнистыми волосами, гордая осанка, высокий рост — всё подчеркивало репутацию любимца женщин. Доктор и его брат были одеты в косоворотки по-летнему и, очутившись теперь среди разодетого общества, чувствовали неловкость. Михаил Рафаилович скоро оправился, но студент внутренне проклинал себя за то, что поддался уговорам брата и пошел на вечеринку или, как говорили в этом городишке, на банкет, в компанию не знакомых ему людей.

Александр Рафаилович забился поглубже в кресло и наблюдал исподлобья, мысленно осуждая: «Эта бабенка красива, но голова пуста, словно гнилой орешек. Все мужчины от нее без ума, но требования у них самые низкие. Да и кто они сами? Бывший лицеист, какой-то идиот. Правовед — помесь дворянина и купчихи, промотавшегося улана и дочери пивного заводчика. Строит из себя аристократа, а толстое, круглое лицо выдает происхождение матери. Брат его, потоньше, более деликатного сложения, унаследовал отцовскую кровь. Типичный гвардеец и, наверное, пустельга. Базанов — дегенерат и распутник. Они пересыпают свои разговоры французскими словечками, как будто недостаточно знакомы с русским языком. Так делается в Петербурге, а, следовательно, и здесь, в этой дыре».

Разговор вертелся вокруг местных интересов, порой обращался в мелкую сплетню. Базанов легко переходил с одной темы на другую. Теперь он с увлечением рассказывал Марии Николаевне о своей охоте с гончими на зайцев и умело подражал лаю собак. Доктор тоже пустился в рассказы. Все смеялись. Мария Николаевна хлопала в ладоши. Напряженность исчезла, каждый чувствовал себя просто и непринужденно. Глаза студента повеселели.

Еленский бегал в столовую и на кухню. Наконец он возгласил:

— Прошу к столу!

Все двинулись веселой толпой и начали рассаживаться. Мария Николаевна посадила по правую сторону от себя Базанова, по левую — Сергея Николаевича. Напротив, между доктором и его братом, поместился хозяин. Еленский занял место на узком конце стола. Он разлил по рюмкам «Пшеполянку». Закуской были маринованные рыжики, маленькие и кругленькие. Рюмки были опрокинуты, грибки получили общее одобрение. Внезапный стук в окно нимало всех удивил.

— Кто это? В такой поздний час!

Николай Николаевич подошел к окну и, подняв занавеску, вгляделся в темноту ночи.

— Ба, да это Василий Всеволодович!

Еленский вскочил:

— Базиль! Вася!

Мария Николаевна пояснила Сергею Николаевичу:

— Граф Толстой.

Николай Николаевич встречал рослого блондина, одетого в китель, сидевший в обтяжку на его полнеющей фигуре. Тот щелкнул шпорами и сделал общий поклон.

— Честное слово, я не ожидал найти здесь такую прекрасную компанию. Выходит, я, как Чацкий, попал прямо на бал. С тою разницею, что вместо корабля меня мчал тарантас — и, кажется, самый скверный тарантас во всей России!

Еленский усадил нового гостя на противоположном конце стола и распорядился, чтобы Анисья поскорее поставила прибор. Студент разглядывал вновь прибывшего. Ему нравилась та непринужденность, которой отличался этот родовитый офицер и которой он сам был лишен. Вилки и вилочки, ножи и ножички на подставке сбоку от тарелки, рюмки, стаканы и стопочки — всё это раздражало. Приходилось напрягать внимание, чтобы не сделать лишнего движения, не взять того, что не надлежало по этикету.

Мария Николаевна еще более расцвела. Она задавала вопросы, и граф, приятно раскатывая «р», отвечал:

— Вы спрашиваете, отчего я прискакал сюда, в вашу берлогу. Просто потому, что небольшое наследство, которое я получил в прошлом году от моей внезапно умершей тетки, уже улетучилось. О, бедная ma tante!  В какой бы она пришла ужас, если бы узнала, что ее беспутный племянник спустил всё за один год! — граф опрокинул в себя рюмку водки, поставленную Еленским, и продолжил. — Оказывается, то, что я рисовал себе мрачной берлогой, совсем не берлога, а уголок Петербурга или Красного Села.

— Или отдельный кабинет какого-нибудь загородного кабачка, — вставил Николай Николаевич.

Все рассмеялись. Базанов выждал и заговорил:

— Итак, Ваше сиятельство изволили прискакать сюда с определенной целью…

— Так точно. Я продаю свой лес на берегу Полы. Хороший строевой лес. На северной стороне леса казенные, а мой на южной. Мне он не нужен.

Еленский боялся серьезных разговоров и потому вмешался с предложением выпить по второй и закусить чем-то особенно подходящим к «Пшеполянке». Николай Николаевич заметил беглый взгляд Толстого, брошенный им на Сергея Николаевича. Он произнес, причмокивая губами:

— Базиль, я забыл тебе представить моего брата. Ты здесь всех знаешь, а с ним, наверное, не встречался, — офицеры раскланялись через стол. — Он приехал ко мне отдохнуть после окончания академии. И вот скучает.

Мария Николаевна добавила:

— Сергей Николаевич служит в Варшаве. Он не может забыть какую-то очаровательную польку, которая произвела на него сильное впечатление… — инженер было запротестовал, но Мария Николаевна продолжала. — Вы можете говорить, что угодно, но мы, женщины, обладаем верхним чутьем, как охотничьи собаки, про которых только что рассказывал доктор. У нас такое же верхнее чутье.

Все смеялись, только студент чувствовал себя уязвленным: хозяин не посчитал нужным представить его графу, он ведь мелкая сошка.

Закуски следовали за закусками, Анисья подавала на стол цветную капусту и к ней сабайон, мастерски приготовленный самим Еленским. Граф сразу угадал это и предложил отметить поварское искусство его, выпив стопку белого вина. Николай Николаевич произнес короткую речь. Это был шуточный упрек женщинам, которые ничего не понимают в хозяйстве: «Бедный Женя превратился в хозяйку, в горничную, кухарку, в кого угодно. Единственным извинением таким женщинам, как Мария Николаевна, служит то, что у них масса талантов и поэтому им не хватает ни времени, ни сил на домашние заботы. Я предлагаю выпить за здоровье Марии Николаевны!» Все потянулись со стаканами к единственной даме за столом. Еленский возмущался:

— Время тостов еще не пришло.

Толстой отметил:

— Женя — страшный педант, и надо ему повиноваться. Он гастроном и большой знаток всех законов и правил древнего и новейшего чревоугодия.

Блюда и вина сменялись одно за другим. Евгений Антонович священнодействовал и чувствовал себя на верху блаженства. Все хвалили его способности мажордома, его тонкий вкус, и он радушно угощал всех, не забывая и про себя. Студент, сидевший рядом, пользовался его особым расположением, под общий гул голосов они обменивались короткими замечаниями. Еленский расспрашивал о Военно-медицинской Академии, о студенческой жизни, но почти не слушал ответов, потому что всё время озабоченно посматривал вокруг и то и дело отдавал приказания Анисье. Тем не менее, Александр Рафаилович не чувствовал себя одиноким и забытым. Мария Николаевна щебетала, перебирая многочисленных знакомых в Петербурге, и граф удовлетворял ее любопытство, пересказывая столичные сплетни. Базанов, улучив минуту, спросил:

— А кто же покупатель?

Толстой понял не сразу.

— Кто покупает лес у Вашего сиятельства?

— Богатый мельник из Филипповой Горы. Он сплавляет лес, — Базанов воскликнул. — Вот плут! Только что были у него, и он ни слова!

— Скоро этот хитрец будет капиталистом.

Доктор рассказывал о состоянии раненого, у которого развилось воспаление легких: это порождало опасение за его жизнь. Следователь высказал свое мнение о преступнике:

— Я твердо установил, что этот темный мужик действовал без всякого преднамеренного плана. Это было внезапное умопомрачение.

Михаил Рафаилович считал, что преступник в умственном отношении вполне нормален, но что он озлоблен и, может быть, находился под влиянием алкоголя.

Мария Николаевна была недовольна. Приезд Толстого разрушил ее планы. Общее внимание теперь сосредоточивалось на рассказах графа, между тем как ей хотелось испробовать силу своих чар на Базанове и на молодом, замкнутом военном инженере. Увидев, что лицо последнего раскраснелось от выпитого, она решила перейти в наступление, подвинула ему тоненькую рюмочку с ликером и подняла свою:

— Выпейте черного кофе. Как говорит Женя, он осаждает. Черный кофе и бенедиктин — монашеский напиток, он нейтрализует все тяжелые чувства. Я боюсь вашей неприязни ко мне и хочу прибегнуть к рецепту Жени.

Инженер послушно отпил из рюмочки:

— Вы напрасно говорите о неприязни. Брат относится к вам с большим уважением, он привязан к вам, и этого достаточно. Я ранее вас совсем не знал, но теперь… — офицер подыскивал слова.

— Теперь я вам нравлюсь всё больше и больше. Правда? — Мария Николаевна вызывающе смотрела на своего соседа.

— Пожалуй, да!

Пробка из бутылки с шампанским выпалила к потолку, и Еленский сам разлил шипящий напиток по бокалам. Толстой поднялся и возгласил здоровье хозяйки и хозяина. Следующий тост был выпит за графа, потом за гостей.

Скоро вечеринка приобрела особое оживление. Виночерпием сделали доктора. Он разливательной ложкой наполнял стаканы холодным крюшоном из большой стеклянной вазы. Все пили с удовольствием, так как в комнате стало жарко. После недолгих упрашиваний хозяйка взялась за гитару, Еленский — за мандолину, и их голоса слились в итальянском дуэте. Трудно было предположить, что здесь не было предварительной подготовки. А может быть, каждому из них случалось петь эту вещь раньше, при иной обстановке. Шумные аплодисменты долго не смолкали. Мария Николаевна спела несколько цыганских романсов. Она хорошо усвоила манеру знаменитых солисток «Яра» и «Стрельны». Еленский бегал с мандолиной, танцевал, подпрыгивал и напевал, как это делают итальянские артисты в ресторанах. Он так развеселил всех, что каждый старался, как мог, принять участие в танцах или пении. У графа оказался хороший голос. Даже инженер подпевал “Foliculi, foliculo!” и подплясывал после каждого куплета итальянской песенки. Прекрасная хозяйка приподняла платье, обнажив стройные ножки, перекинула шлейф через руку и начала канканировать. Зрителей не было — все участвовали в пляске. Разыгрывалась финальная сцена из веселой оперетки. Граф, Николай Николаевич и Еленский, стоя против пляшущей хозяйки, смешно подбрасывали ноги, изгибались и бегали друг за другом мелкими шажками под звуки неумолкающей мандолины. Инженер и доктор не отставали от них, хотя и не выказывали особой ловкости. Студент забыл свою мрачность и вел себя так развязно, что не раз вызывал общий хохот. Базанов оказался замечательным танцором. Он взял в руки первую попавшую книгу, она должна была изображать chapeu claque — он подражал завсегдатаям moulein rougea, — а Мария Николаевна была неутомима. Евгений Антонович подскакивал, как мячик, и вертелся, как волчок, пока его не увели в кабинет, где было настежь открыто окно. С улицы веял чистый, прохладный ветерок. Горящие звезды смотрели с темного неба, и тишина ночи пронзалась криками, доносившимися из гостиной. Молодая женщина, тяжело дыша, столкнулась в темной прихожей с Базановым. Тот обнял ее за талию и тесно привлек к себе. Его губы запечатлели горячий поцелуй. Возмущенный голос охладил привычного bon vivanta:

— Кажется, вы потеряли рассудок и принимаете меня за Наталью Васильевну.

Объятия разомкнулись. Помещик отшатнулся. Он думал до сих пор, что его роман с Малевич никому не известен. Вслед за тем у него мелькнула мысль: «Она ревнует меня. Это благоприятный признак».

Мария Николаевна устремилась в кабинет и почти упала на тахту рядом с Еленским.

— Женечка, спасите меня от нахала!

Евгений Антонович приподнялся:

— Что-о? — прогудел он угрожающе. — Кто-то смеет вас оскорблять? Он будет иметь дело со мной!

Громкий смех Марии Николаевны и Базанова укротил гнев полупьяного рыцаря. Старый ловелас чувствовал себя побежденным.

Он смеялся лишь затем, чтобы не выдать своей досады. Гости разошлись, когда было совсем светло. Около некоторых домов копошились только что проснувшиеся обитатели городка. Собаки потягивались, коровы мычали. У студента кружилась голова, он шел тяжелыми неуверенными шагами, иногда его тянуло в сторону брата, и он толкал его в бок. Доктор шел ровно, лицо его оставалось серьезным, и нельзя было понять, что делается у него в голове. Наконец, Александр Рафаилович, заикаясь, произнес:

— Знаешь, Миша, я сперва был зол на тебя. Все эти люди не нашего порядка. Но, в конце концов, было весело. Понимаешь — глупо, но весело.

(Продолжение следует)

[1] Начало см.: «Нате» №9 2024.

Сообщение На грани двух столетий[1] появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

(вступление)

Часть первая

Глава 1

Июльское солнце стояло уже высоко. В сосновом лесу было тихо и душно. По мягкой грунтовой дороге двигалась тройка, запряженная в большой тарантас с опущенным кожаным верхом. Взмыленные лошади яростно работали хвостами, отмахиваясь от назойливых слепней. Молодой парень на облучке подбадривал кнутом пристяжных, которые то и дело ослабляли постромки. Густая пыль клубилась облаком и долго стояла в неподвижном воздухе. Два молодых человека, очень похожих друг на друга, сидели угрюмо. Поездка явно не доставляла им удовольствия.

— Однако и жаркий денек выдался, — проговорил старший, более полный, с круглым лицом. Он махал перед собою носовым платком, как бы защищаясь от пыли, и часто приподнимал фуражку с кокардой, чтобы освежить голову.

— Сильно парит, Николай Николаевич, — заметил, не поворачиваясь к седокам, ямщик, — Быть грозе.

Второй седок, тоже в форменной фуражке, продолжал молчать. Его лицо, более узкое, чем у брата, с острым носом и небольшими отвислыми усами, хмурилось.

— Я хотел развлечь тебя, Сережа, и настоял на этой поездке на ярмарку. Вижу, ничего у меня не вышло.

Сергей Николаевич, наконец, приоткрыл крепко сжатые, тонкие губы:

— Пожалуй, Мария Николаевна поступила разумно. Она не поехала потому, что не хочет показываться в обществе. Ты хорошо знаешь отношение к ней наших дам.

Взгляд Николая Николаевича скользнул по затылку сидящего впереди парня, который с любопытством прислушивался.

— Вообще, мне кажется, ее положение в этом городишке не ахти какое. Но нам не удается поговорить с тобою. Всё люди. Наконец, этот Евгений Антонович!.. Я не понимаю тебя, Коля!

Старший из братьев показал глазами на ямщика.

— Be careful, — произнес он.

Лес раздвинулся. Началось поле. Высокая рожь клонилась к земле, по ней ходили волны. Белые облака плыли в небе, и тени от них неслись по просторной ниве.

— Ну что же, Егор, где твоя гроза? — спросил Николай Николаевич.

— Стало быть, ошибся, — почесал за ухом парень и начал скручивать цигарку из газетной бумаги.

— Не пройтись ли немного? — предложил старший из братьев. — Дорожка по обочине хорошая, плотная. Запах ржи очарователен!

— Можно… — прозвучал вялый ответ.

Братья сошли с экипажа, отряхнули пыль с плащей, расправили затекшие ноги и тронулись по узкой тропинке у самой ржи, склоняющей спелые колосья. Тройка двинулась вперед шагом, но лошади норовили, спасаясь от слепней и мух, переходить на рысь.

— Ты что-то хотел сказать мне? — спросил Николай Николаевич после некоторого молчания. И, не дожидаясь ответа, продолжал. — Твой приезд был для меня совершенно неожиданным. Едва я получил твою телеграмму, как ты явился сам. Можно сказать, я не успел приготовиться.

Голос сзади прервал:

— Мы с тобою не переписывались. Матери ты никогда ничего не писал о себе, о своей жизни. Мы знали только, что ты получил место следователя в уезде. Предполагали, что тебе скучно в глуши. Ведь жизнь твоя шла до тех пор в столице. Но что застаю здесь! Я, было, подумал, что ты женился…

— А теперь, — перебил Николай Николаевич, — собираешься читать мне уроки нравственности и морали?

Ответа долго не было. Наконец, равнодушный голос прозвучал:

— Мораль, нравственность… Я не придаю этим понятиям никакого значения. Просто я взываю к твоему благоразумию. Что ты увлечен такой женщиной — не удивляюсь, но она опасна. А кто этот Евгений Антонович?

— Ты слышал уже от него самого, что он — окончивший лицей единственный сын богатейших родителей, взят под опеку за непомерную расточительность. Сейчас без гроша, но в будущем… — следователь выразительно свистнул.

— Он, кажется, тоже увивается за Марией Николаевной.

— Это у него такая манера. Он поляк и воспитан в рыцарском поклонении женщинам. Но к большему не способен. В тридцать пять лет полный инвалид.

— А теперь приживальщик у тебя?

— Не совсем. Он получает двести рублей ежемесячно. Накупает шампанского, дорогих закусок, духов и всего, что попадется ему на глаза, а потом сидит без копейки.

Дорога описывала дугу, а тропинка шла прямо сквозь рожь. Следователь срывал колосья, очищал зерна и разжевывал их крепкими белыми зубами. С бугра вид расширился. Далеко впереди пестрели платья жниц.

Брат молчал, и Николай Николаевич начал снова:

— Не мог же я писать матери о Марии Николаевне… Да и зачем? Я слышал, ты окончил Академию, назначен инженером в Варшаву и доволен местом. Но я не знал о твоем отпуске, который ты решил провести у меня, на лоне природы… А теперь, мне кажется, ты не совсем доволен…

Сергей Николаевич возразил:

— Просто я страшно переутомился. Экзамены и всё прочее. Я полагал найти у тебя покой.

— Но не нашел.

— Не скрою, Николай, ты живешь какой-то странной жизнью, как будто бы в оперетке.

Тропа расширилась, и братья пошли рядом.

— Не думай, что я тебя осуждаю. Всякий устраивается по-своему, — и уже другим тоном военный инженер добавил, — ты думаешь, Звягинцев приедет на ярмарку?

— Почему он тебя интересует? — вопросом на вопрос ответил следователь.

— Потому что брат Звягинцева занимает немалый пост в штабе варшавского военного округа, а их кузен — важная персона при дворе.

— Ах, вот как! — с удивлением промычал Николай Николаевич.

В это время тарантас поравнялся с пешеходами. Ямщик выразительно посматривал, лошади нетерпеливо фыркали. Ветерок дул едва заметно, и снова стало жарко. Пять баб, пестро разодетых, и один молодой парень с гармошкой за плечами, сидевшие у придорожной канавы, где росли незабудки, с любопытством разглядывали господ. Те сели в экипаж, кнут Егора прогулялся по спинам лошадей, и тройка покатила вперед, обдавая всех пылью. Парень крикнул вслед что-то непристойное, женщины захохотали. Стала видна церковь с колокольней и зеленым куполом, а рядом с ней — кладбище.

— Ну, вот и Филиппова гора. Деревня на другой стороне оврага, — ямщик показал кнутовищем, — эва, видны деревья. Это сады. Там яблок много. К дяде Михею надо ехать после Спаса.

— А кто это Михей? — спросил инженер.

— Бывший мельник. Теперь превратился в богатого лесопромышленника. У него всегда останавливаются важные уездные гости. Мы едем тоже к нему.

* * *

Дом у разбогатевшего мельника был двухэтажный. В нижнем этаже помещались жилые комнаты. Верхний этаж представлял из себя парадную половину. В большой комнате толпились гости. Толстый рыхлый священник с длинными волосами по плечи надевал в красном углу около божницы епитрахиль. Лицо его было красно, он сопел. Рядом дьячок раскачивал кадило, дул в него, разжигая угли. Ладан струился, наполняя комнату церковным ароматом. Начался молебен. Через широко открытые двери в сени позволялось глядеть людям второго разряда, недостойным попасть в парадные хоромы. Здесь были приезжие из городка мещане, небогатые купцы и крестьяне из соседних сел. Тут же находились и ямщики, привезшие на ярмарку знатных гостей.

Пока в комнате господа спокойно стояли, крестились чинно и мелко, боясь уронить свое достоинство, — в сенях простолюдины размашисто осеняли себя крестным знамением, кланялись и громко бормотали слова молитвы. Женщины вздыхали, охали, некоторые прикладывали к заплаканным глазам свернутые комочком тряпицы или утирались рукавом, размазывая по лицу пыль и грязь.

Священник нехотя бубнил молитвы, дьячок подпевал, гнусавя. Некоторые вторили. Заплывшие жиром глаза батюшки косились в открытую дверь налево, туда, где в соседней комнате был накрыт домотканой скатертью большой стол, уставленный разной снедью на блюдах и бутылками. Посредине возвышалась четверть с водкой, по сторонам от нее на досках, покрытых полотенцами, испускали вкусный дух два громадных пирога. Головы и хвосты крупной рыбы торчали из теста.

Молебен кончился.

Хозяин, высокого роста, с правильными чертами лица, с бородкой и усами, с высоким лбом, в чистой рубахе, подвязанной пояском и городским пиджаком поверх нее, пригласил гостей к столу. Все оживились, и земский начальник фон Шлигель, с маленьким носиком-защипкой, сознавая свое первенство, с важностью двинулся в столовую.

За ним шли следователь, его брат в белом кителе, становой пристав, рыжий мужчина с побритым подбородком и большой лысиной, член земской управы Богословский, всё время гоготавший неизвестно по какой причине, и несколько молодых людей, одетых в косоворотки самой замысловатой расцветки. Взгляды входивших бегали по столу, лица расплывались от удовольствия. Мухи вились роем.

— Ты что же это, Михей Степанович, напоить нас хочешь? — произнес с расстановкой земский начальник.

— Что вы, Геннадий Львович! Как можно. Милости просим!

Бывший мельник кланялся и помогал всем рассесться на скамьях и на стульях разных форм. Хозяйка, молодуха с писаным русским лицом, в городском платье, уже делила пирог на куски, торопясь разложить их по тарелкам.

— Пироги стынут, а закуски подождут, — приговаривал хозяин, прислуживая гостям и разливая по стаканчикам водку.

— Правильно, Михей Степанович! — кричал Богословский.

— Стаканчик можно, — говорил фон Шпигель, — а больше ни-ни, и не уговаривай.

Становой пояснил:

— По единой — и до рассвету. Я никогда не пью больше, как по единой.

Николай Николаевич выпил и скривил физиономию. Водка была плохо очищена и отдавала сивухой. Земский начальник брезгливо исследовал пирог, отколупывая корку. Михей заметил и засуетился:

— Рыбка свеженькая. Только нынче утром пойманная. Присолена для вкуса. Не сумневайтесь, Геннадий Львович.

— Рыбка замечательная, — заорал с полным уже ртом член земской управы.

Фон Шпигель обратился к сидящему рядом с ним Сергею Николаевичу, продолжая прерванный разговор:

— Варшава — один из лучших городов в России. Там стоит гвардия. Я когда-то служил в Петербургском, его величества короля прусского, полку. Этот город оставил у меня самые лучшие воспоминания.

— Паненки — пальчики оближешь, — вмешался в разговор становой.

Молодые люди на дальнем конце стола все разом, как по команде, хихикнули.

Земский начальник сделал недовольное лицо, как бы не желая, чтобы разговор принимал игривый характер.

Батюшка много ел и пил, произнося изредка:

— Скажите. Вот как. Тот-то оно и оно-то!

— Николай Николаевич, ваше высокородие, — потчевал бывший мельник, — не желаете ли «Зубровки» или «Рябиновки» пополам с очищенной? Не откажите. Нынче праздник престольный, угощайтесь, чем Бог послал.

В это время послышался звон колокольчика и бубенцов, стук подъезжающего экипажа.

— Кто ж это будет?

Почти все повскакали со своих мест и бросились к оконцам, по которым ползали многочисленные мухи.

— Кажись, Петр Георгиевич.

— Лошади его!

— Может, с дочкой? — становой приоткрыл окно и старался заглянуть вниз.

— Красавица! — заметил Николай Николаевич, обращаясь к брату.

С улицы доносился приятный, на некоторых нотах высокий, голос вновь прибывшего помещика Базанова.

Новый стук экипажа возвестил о прибытии еще каких-то гостей. Лошади приезжих знакомились и ржали так громко, что в комнате трудно было разговаривать. Ямщики кричали и ругались, собаки лаяли. Двери в сени широко раскрылись, и на пороге показались две фигуры.

Петр Георгиевич Базанов, высокий, стройный, с открытым лицом, обрамленным темной, едва седеющей бородой. Одет он был в шелковую рубашку навыпуск и длинные брюки, из-под которых выставлялись лакированные, франтовские туфли. Он поздоровался за руку с Михеем и быстрыми шагами подошел к столу. Со всех сторон раздалось:

— Добро пожаловать!

— Здравствуйте!

— Как хорошо, что вы приехали!

Он раскланивался, а перед хозяйкой галантно расшаркался и вынул из картонки букет свежих роз. Та зарделась.

— Из собственных цветников.

— Браво, браво! —  зааплодировали некоторые из гостей.

— Я очень жалею, что опоздал, господа.

— За вами три, — кричал Богословский, — мы наливаем по четвертой!

— А вы не считайте, — пробасил становой.

Седовласый старик, большой, плечистый, с рыхлыми чертами лица, с длинной бородой и такими же усами, одетый на крестьянский манер, но из дорогого материала, в высоких сапогах, неторопливой походкой, не здороваясь ни с кем за руку, подошел к столу и, усевшись на подвинутое ему хозяином полукресло в самом конце стола, далеко от знати, возгласил хриповатым голосом:

— Мир вам!

Сергей Николаевич нагнулся к уху брата:

— Про какую дочку тут говорили? Чья дочка?

— Вот этого, первого Базанова. Недавно кончила институт. Настоящая роза, еще не вполне распустившаяся. Но, к сожалению, она, кажется, не приехала.

— А это кто? — Сергей Николаевич показал головой на старика.

— Большой оригинал. Помещик-толстовец. Тебе повезло. Ведь это и есть твой Звягинцев, разве ты не слышал об его причудах?

Базанов, между тем, занял место рядом с военным инженером. Николай Николаевич постарался завести общий разговор, но брат его не переставал прислушиваться к тому, что происходило на другом краю стола, где сидел Звягинцев. Тот говорил:

— Да где ж это Александр Александрович запропастился. Писатели — народ мудреный. Может, сидит где-нибудь и в книжечку записывает. Ему всё интересно. Мужики ругаются, а он их выражения, чтобы не забыть, — в книжечку. Ты бы, Михей, пошел, да поискал его.

Хозяйка наливала стопку и, кланяясь, приглашала выпить Базанова:

— Будьте милостивы, Петр Георгиевич. Анисовая, ваша любимая; а вот и сардинки французские.

— За здоровье хозяйки! — покрывая разговор, завопил Богословский.

На столе появилось жаркое: две индюшки и телячья нога.

— Ловко! — произнес становой, опрокидывая в глотку очередной стаканчик. Его лицо выражало полное блаженство, а глаза были прикованы к жирным индюшкам.

— Вот он — пропавший. Прошу любить и жаловать, — представлял своим хрипловатым голосом Звягинцев скромного, одетого в темную пиджачную пару человека лет тридцати.

— Писатель и лицедей, Александр Александрович Утерёхин.

Тот мялся с ноги на ногу и сонными глазками осматривал компанию.

— Представлять вас друг другу не будем, познакомитесь потом, а теперь садитесь рядом со мною и не теряйте времени, — командовал Звягинцев. И пояснил, не обращаясь ни к кому в частности. — Александр Александрович — настоящий городской житель. Деревня ему не знакома, а между тем он восхищается картиною Репина «Крестьянский ход».

Молодые люди на крайнем конце стола с любопытством рассматривали Утерёхина. Писатель был здесь в новинку.

Фон Шпигель, разрезая грудку индюшки, начал с Базановым разговор, из которого можно было понять, что у них какие-то общие дела. Но видно было, что Петр Георгиевич не охотник до чего-либо серьезного. Молодежь начала, к его счастью, сильно шуметь:

— Правильно! — орал Богословский.

Земский начальник постарался водворить спокойствие стуком ножа о тарелку:

— Кажется, господа, я выражу общее желание прервать нашу трапезу: надо пойти на ярмарку, пока большинство еще не сильно утомилось за этим столом. Потом можем вернуться. Нас ждут там и купцы, и публика.

Раздались голоса:

— Конечно! Пора! Уже поздно!

Все встали. Пристав поспешно затолкал в рот большой кусок телятины, обтер губы платком и, щелкнув шпорами, устремился за фон Шпигелем.

Хозяин кланялся:

— Опосля прошу вас, добрые гости, зайти перекусить на дорогу.

Из нижнего этажа доносился разноголосый гомон: там пировали деревенские и горожане попроще.

Улица спускалась вниз и переходила в проселок, по обеим сторонам которого тянулись плетни огородов и заборы садов. По откосу к реке на свободном пространстве раскинулась ярмарка. Сколоченные на скорую руку из досок, лавчонки тянулись в два ряда. Товары, разложенные на прилавках и на полках, представлялись обозрению публики, густой толпой запрудившей узкий проход. Ситцы, кумачи, ленты, тесемки, скобяные изделия, топоры, косы, мышеловки, сусальные пряники, паточные леденцы и черные, сладкие рожки привлекали внимание непритязательных покупателей, собравшихся сюда из окрестных сел и деревень. Женщины грудились, главным образом, около прилавков с красным товаром. Мужики разглядывали долота, размахивали топорами, щупали косы и пилы, бранились и восхищались. Дети собирались около сластей, глядя на них восторженными взорами. Маленькие пытались лизнуть пряник или отщипнуть от него кусочек, как бы для пробы. Продавцы расхваливали свой товар, не жалея глоток, покупатели кричали, стоял шум и гомон. Рядом торговали лошадьми. Темнокожие цыгане с большими блестящими пуговицами на куртках расхаживали с кнутами, то и дело взбадривая животных, чтобы те не дремали да выглядели помоложе. Мужчины хлопали лошадей по крупу, осматривали копыта, затем зубы, широко раздвигая коням отвислые губы и вытягивая язык. Некоторые усаживались верхом и, стуча каблуками под ребра, изображали лихих наездников: носились из стороны в сторону, рискуя кого-нибудь задавить. Стоял крик, улюлюканье, гогот… Человеческие голоса сливались с топотом копыт, всё это заглушалось пронзительным ржанием.

Торг шел давно. Собственно, начался он уже накануне, с вечера, но официальным открытием ярмарки считался молебен у Михея Степановича. Появление гостей Михея среди зипунов, рубах и цветных бабьих платочков было встречено общим вниманием. Толпа расступилась перед господами: сбоку от них шел урядник, а с другой стороны сотский с бляхой на груди. Фигура станового тоже вызывала опаску. Если кто зазевается, то полицейские чины не преминут восстановить порядок ловким ударом кулака в затылок или коленкой под зад. Купцы раскланивались. Начальство покровительственно обращалось к некоторым из них.

— Ты, Шошин, хорошо торгуешь. Когда я приду к тебе покупать, пожалуй, ничего не останется, — басил становой.

— Не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, у нас запас имеется.

Член земской управы Богословский ущипнул какую-то молодую девушку и заржал от восторга, а та шарахнулась от него, поправляя съехавший на затылок платок.

Озорной, уже сильно захмелевший парень с армяком на одном плече и с гармошкой выдвинулся вперед и, пошатываясь, крепко выругался.

— Ты чего ж наших девок цепляешь?

— Взять! — скомандовал пристав.

Два дюжих десятских схватили молодца. Земский начальник не удостаивал вниманием такие мелкие эпизоды: он важно плыл вперед. Торговец ножами, около которых остановилась компания, протянул через прилавок большой охотничий нож в кожаных ножнах.

— Настоящий, финляндский.

— Работа хорошая, — протянул фон Шпигель.

— Осчастливьте, ваше высокородие.

Нельзя было сомневаться в намерении продавца.

— Подарков не приемлю, — земский начальник проследовал дальше, а становой взял в руки нож и, как бы разглядывая его, позабыл возвратить.

Звягинцев остановился около пил и кос, отбирая всё, что ему нужно для хозяйства. Его худосочный гость, не то писатель, не то артист, с любопытством рассматривал товары, и теперь, увидевши ларек с книжками, бормотал названия:

— «Бова королевич», «Сочинения графа Салиаса», «Онанизм и его последствия».

На обложке последней книжки было нарисовано ужасное лицо идиота. Молодые люди с дальнего конца стола гоготали: один уговаривал другого купить «полезную книжицу». Николай Николаевич и его брат несколько поотстали. Первый из них говорил:

— Теперь ты понимаешь, отчего Базанов не привез сюда свою дочь?..

Толпа уже забыла о присутствии важных гостей и, тесно сомкнувшись за ними, гомонила на все лады. Солнце припекало вовсю, доски балаганов испускали запах свежераспиленного дерева.

— Да и дочь стесняла бы этого старого ловеласа, — продолжал следователь. — Ты видел, этот уездный лев не забывает даже Михеевой жены!

Около лавчонки торговали лыком, лаптями и оборами. Тут же висели игрушечные лопатки. Военный инженер остановился и купил две пары маленьких и одну большую, на удивление брата.

— Повезу в Варшаву. Там таких не видели.

Николай Николаевич купил целый ящик пастилы.

— Для Марии Николаевны, — пояснил он. — Надо привезти с ярмарки подарки. А Евгению Антоновичу пепельницу. Я видел среди гончарных кувшинов. Аляповатая, но большая. Он всё курит и не знает, куда совать окурки.

— А знаешь, Коля, мне надоела эта толкотня. Выйдем в поле и приляжем где-нибудь? — предложил инженер.

— Превосходно! Ты угадал мое желание. Здесь, за речушкой, гора, она удивительной формы, с плоской вершиной, как стол. Наверху огороды, по откосам заросли. Вид сверху чудесный!

Братья направились по узкой дороге сначала вниз. Перешли мост и начали подниматься.

Сильно пахло коноплей, а ветер с полей приносил запах спелой ржи.

— Звягинцев семейный? — вопрос прозвучал как-то неожиданно. Задумавшийся следователь ответил не сразу:

— Он вдов. Есть сын — морской офицер. Теперь находится в заграничном плавании.

— А он сам?

— Что ты хочешь узнать, Сережа?

— Все они из военных, а ваш, как его?.. Где он служил раньше?

— Он многие годы избирался мировым судьей, теперь нигде не служит. Это яростный поклонник великих реформ. Всеобщая воинская повинность, гласный суд, равный для всех, выборное начало, земство — вот его любимые коньки. Конечно, он ненавидит институт земских начальников и фон Шпигелю не подает руки. Если ты так интересуешься им, мы можем съездить в Полново. Он очень гостеприимен и с удовольствием покажет тебе некоторые семейные реликвии. Между прочим, мраморный бюст Наполеона, работы знаменитого Кановы; может быть, подделка — не ручаюсь. Кроме того, мебель Марии Антуанетты и французский фарфор.

— Что же, у него целый музей? — спросил инженер.

— Нет, остатки былого величия. Его дед был одной из крупных фигур в тринадцатом году и участвовал во взятии Парижа, а отец числился среди декабристов, но сумел ловко вывернуться.

Братья оказались на вершине. Далеко внизу вольно раскинулись рыжеватые поля, окаймленные зеленью лесов.

Николай Николаевич протянул руку.

— Какой простор! — воскликнул он. — Вон, видишь белую точку: она выступает на темном фоне. Это Ильиногорская церковь. Отсюда верст тридцать. Там уже близко имение Базанова.

— У вас, кажется, сохранилось еще настоящее дворянство.

— Жалкие остатки. Базанов всё пропустил между пальцев. У него всё заложено-перезаложено. Звягинцев чудит и проживает последнее. Богословский безо всякого образования, отбывал воинскую повинность простым матросом. Еще две-три семьи перебиваются, как говорится, с хлеба на квас.

— Вот здесь, пожалуй, недурно. Мне хотелось бы полежать, — проговорил Сергей Николаевич, отыскивая под низкорослыми деревьями место почище и потенистее…

Он снял китель, бережно сложил его изнанкой кнаружи и, оставшись в одной рубашке, растянулся на траве, подложив под голову руки. Ветерок скользил по лицу и пробирался за ворот рубахи. Птичье чириканье подчеркивало тишину.

— Благодать!..

Вскоре инженер забылся. Дрёма перешла в крепкий сон. Следователь срывал стебли травы и связывал их вместе, плёл подобие кружева. Спать ему не хотелось, и он мысленно переходил от одного заботящего его вопроса к другому:

«Дом в Петербурге, принадлежащий матери, дает мало дохода. Капиталов нет. Жалованья, конечно, не хватает на жизнь, долги растут. Вкусы Марии Николаевны широки и разнообразны. Её нельзя превратить в обыкновенную хозяйку. Она любит развлечения, и скоро ей надоест прозябать в этой дыре. Надо будет ехать в Петербург или куда-нибудь подальше, например, на Кавказ, а может быть, и за границу…

Этот идиот Еленский при других обстоятельствах мог бы оказать громадную помощь. Единственный наследник — и почти без гроша, но мало ли что может быть в будущем?»

Николай Николаевич меняет позу, вытягивает ноги, потом ложится сначала на один бок, потом на другой. Но сон бежит от него. Так проходит более часа. Инженер вдруг вздрагивает и, севши, озирается по сторонам.

— Славно заснул. А ты, Коля?

— Что-то не спится, а на ярмарку возвращаться рано. Солнце еще высоко.

Сергей Николаевич облизал губы.

— Не знаю, как тебе, а мне страшно хочется пить. Этот завтрак, или обед у вашего мельника вызвал у меня жажду, но там ничего не было, кроме спиртного.

Николай Николаевич встал.

— Спустимся к реке. Она огибает гору с трех сторон. У меня в кармане пепельница для Евгения Антоновича, мы можем из нее прекрасно напиться.

Братья выбрались на дорожку, круто спускавшуюся к быстрой, мелководной реке с торчащими из нее там и сям камнями.

— А не выкупаться ли нам? — предложил Николай Николаевич.

— Пожалуй.

Братья разделись. Они немного стеснялись друг друга. Снимать рубашку было неловко. Младший украдкой рассматривал старшего. Он заметил, как тот пополнел: образовалось брюшко, все члены были округлены, лишая фигуру мужественности.

«Вот он каков. А недавно еще был стройный молодой человек».

Сергей Николаевич с удовольствием сравнивал себя с братом и думал: «Гимнастика, верховая езда, умеренность в пище и питье много значат».

Его сильные мышцы играли под кожей. Следователь вошел в воду медленно, пожимаясь от холода, а брат его побежал по песку и сразу бултыхнулся, где было поглубже. В это время с другого берега реки послышались голоса. Там шла девушка, одетая в желтую кофту и зеленую юбку, а с нею двое мужчин. Они не заметили купающихся и, свернув на межу среди ржи, пропали из виду.

— Кажется, один из них был с нами у Михея? — спросил Сергей Николаевич, вытягивая шею над водой, в которую спрятался поглубже при виде проходящих.

Николай Николаевич, равнодушно оставшийся на мелком месте, отвечал:

— Это Захаров — сын водочного заводчика. Молодой человек, недавно окончивший реальное училище.

— Куда же они идут?

Следователь полил себе голову водой и продекламировал:

— «Расступись ты, рожь высокая, / Тайну свято сохрани». Кажется, так сказано у Некрасова?

Инженер вышел на песок и стоял, обсушивая тело.

— Да ведь их двое?

Брат усмехнулся:

— Бывает и трое, у нас простота нравов.

Сергей Николаевич, уже отвлеченный другой мыслью, спросил, натягивая рубашку:

— Богатый человек этот Захаров? А, надо сказать, у него водка прескверная, проглотил с трудом. Ну, да скоро им конец: не в этом, так в следующем году будет введена у вас монополия. Витте не дремлет. Водочка поправляет государственные финансы.

Когда купающиеся поднялись по тропке на дорогу, послышались звуки гармошки и пьяные голоса, распевающие какую-то песню.

Николай Николаевич хотел уклониться от встречи, но гора была слишком крута, и свернуть куда-нибудь в сторону было невозможно. Ватага захмелевших парней и подвыпивших женщин прошла почти рядом. Раздались голоса:

— Следователь, мать его!..

— Погонники!

— Душегубы!

Братья шли, понурив голову и делая вид, что не слышат ругани. Когда всё стихло, офицер произнес:

— Однако, православные мужички настроены далеко не дружелюбно.

— Замечается страшная распущенность. Вот потому-то и введен институт земских начальников. Им вменяется в обязанность подтянуть народ. Однако, такие миротворцы, как Звягинцев, продолжают утверждать, что палкой ничего не сделаешь.

Николай Николаевич говорил всё это без особого убеждения, и тогда Сергей Николаевич резко заметил:

— Строгость прежде всего. Этот народ надо держать в руках. Мне очень хотелось схватить за шиворот того негодяя, который назвал меня «погонником». Да только подумал, что мы не вооружены, а их много.

— Я удивился, что ты не взял с собою сабли. Военный и без оружия.

Сергей Николаевич подхватил:

— Я согласен с тобой. Такая халатность — безобразие. Если бы шашка была со мной, я бы поговорил с ними иначе.

— А я должен был бы потом производить следствие? Нет, Сережа, так вышло лучше. Мы с тобой их не научим. Предоставим это фон Шпигелю, становому приставу, уряднику. Наше дело сторона. Да и едва ли правильно обострять отношения между нами и ими.

— Тогда, пожалуй, по-твоему, миротворцы, как ты назвал их, стоят на более правильном пути?

— Как тебе сказать? Иногда я возмущаюсь, но ведь я правовед и убежден, что справедливость и права — прежде всего, и что всякое насилие, от кого бы оно ни исходило, есть всё же насилие.

Инженер свистнул:

— В идее, правильно, однако жизнь нас учит противоположному. Везде господствует сила и только сила. Её все уважают, а не право.

— Видишь ли, Сережа, мы, люди разных специальностей, не всегда понимаем друг друга. Ведь право есть тоже сила. Оно опирается на силу. А сила, о которой ты говоришь, есть, в сущности, произвол. Такая сила опасна. Вот в данном случае сила была на их стороне, и мы с тобою промолчали. Если эта сила развернется, так она смахнет нас всех, как пыль

— Ты говоришь о революции?

— Да. Признаки зловещи: повсюду волнения.

— На наш век спокойствия хватит, — произнес решительным голосом офицер. В нем говорил дух воспитанника кадетского корпуса и военно-инженерной академии.

Братья замолчали. Несогласие во взглядах несколько раз за эти три дня заставляло их чувствовать, что они отошли друг от друга с тех пор, как мальчиками росли под родительским кровом.

Начиналась деревенская улица, переполненная народом, и здесь уже было не до разговоров.

* * *

Земский врач Михаил Рафаилович Шебалдаев задержался на медицинском пункте и приехал на ярмарку перед вечером, когда гости Михея, плотно пообедав, уж собирались разъезжаться. Воинский начальник фон Шпигель уже отбыл. Большинство пило чай с вареньем, чтобы хоть как-нибудь залить огонь, бушевавший в них после выпитого и съеденного. Все говорили разом, никто не слушал другого. Хозяин также был навеселе, но крепко держался на ногах. Он встретил вошедшего приветствиями:

— Батюшка доктор, я все глаза проглядел, дожидаясь вас. Сказывали, утром рано приехали, а куда сгинули — неизвестно. Покушать вам кое-что найдем, а вы на этом не обессудьте. Народу много, всё подобрали.

— Не беспокойтесь, Михей Степанович!

Михаил Рафаилович, крупный, атлетического телосложения, с головой, напоминающей несколько львиную, с неправильными чертами лица, быстрым взглядом осматривал всех находящихся в комнате. Он сам был иногда не прочь выпить, но знал меру и кутить в пьяной компании не любил. Он направился к концу стола, где сидели братья Корниловы, Базанов и Звягинцев. Последний уступил свое место доктору. Он встал.

— Я уезжаю. Всё было бы хорошо, кабы мой писатель воздержался, а то мне придется везти мертвое тело.

Базанов, смеясь, добавил:

— Не рассчитал своих сил.

— Да нет, он непьющий, его просто накачали.

— А вы почему, Михаил Рафаилович, так опоздали? — спросил следователь.

Доктор не терял времени и, вооружившись ножом и вилкой, справлялся с остатками телячьего окорока. Хозяин потчевал водкой.

— Хорошо, хорошо, Михей, один-два стаканчика и довольно. Больше не буду, не упрашивайте.

Повернувшись к Николаю Николаевичу, отвечал:

— Больных было много, пришлось зашивать рану: пырнули ножом в драке; а тут еще тяжелые роды — накладывал щипцы.

Звягинцев пожимал руки. Сергею Николаевичу он сказал:

— Я буду рад видеть вас у себя.

Базанов допил стакан чая и тоже поднялся. Он обратился к доктору:

— Я довезу вас до города.

— Спасибо!

— Вы не торопитесь, я отыщу Ванюшку, чтобы закладывал лошадей.

Все стали подыматься — один Богословский спал, уронивши голову на стол рядом с объедками пищи. Мухи бродили у него по лицу, норовя залезть в рот и в нос.

Колокольчик возвестил, что тарантас станового подан. Тот тяжело встал и начал будить спящего.

— Николай Ричардович! Ричардович, вставай! Едем, дружище, — он тряс за плечи члена земской управы. — Не на мягкой постели спишь, просыпайся!

Пара за парой, тройка за тройкой останавливались перед избой Михея Степановича. Подкатывали одноколки, пролётки, беговые дрожки. Много знатных гостей собиралось из города на ярмарку, все они побывали у гостеприимного хозяина и разъезжались теперь, напутствуемые его пожеланиями:

— С Богом. Трогай! Доброго здоровья, нас не забывайте. На Спаса пожалуйте!

Колокольчики звенели под дугой. Лошадиные копыта глухо стучали по мягкой дороге. Ямщики покрикивали и молодецки посвистывали. Застоявшиеся лошади не заставляли себя понукать: они тоже спешили домой, в конюшни.

Жители деревни Филиппова Гора, хмельные и задорные, громко обменивались мнениями о каждом из городских гостей. Многие посылали вдогонку нелестные эпитеты.

Быстро темнело. Краски блёкли, и зеленые кусты представлялись уже темными пятнами. Дальний лес вытянулся черной зубчатой стеной. Легла роса, и дорога пылила меньше, чем днем.

— Егор, придержи лошадей, — приказал Николай Николаевич, — пусть обгоняют. Ненавижу ехать таким поездом. А это — что там?!

Рядом с дорогой паслась лошаденка, впряженная в оглобли с передком от телеги, рядом с нею лежал человек с сильно задранной кверху ногой.

— Ехал, значит, верхом, упал. Зацепился в постромках и тащится сбоку, — разъяснил ямщик.

Действительно, когда лошаденка сделала несколько шагов, щипля траву, тело упавшего повлеклось за ней.

—Голова этого пьянчуги почти у самого колеса, — заметил Сергей Николаевич.

— Слезай, Егор, и отцепи ему ногу, — приказал следователь.

Ямщик повиновался, и тут только обнаружилось, что и сам он едва стоит на ногах. С трудом выполнив приказание, он с еще большим трудом влез на козлы. В это время группа крестьян и крестьянок поравнялась с экипажем.

Они смеялись, проходя мимо. Николай Николаевич обратился к ним:

— Подберите его.

— На что его подбирать? Выспится и сам доедет.

— М-м, мы глебовские, а он из Заозерья.

Егор хлестнул лошадей, и те бойко подхватили тарантас.

— Ну их к лешему!

— А ты, Егор, здорово насвистался, — заметил следователь.

— Ничего-с, Николай Николаевич, мы свое дело знаем.

Ночь быстро надвигалась. Потянуло холодком. Над низинами стал сгущаться туман. На небе проступали звезды. Одна горела ярче всех. Поникшая к земле рожь словно дремала. Коростель кричал непрерывно, то совсем близко, то где-то вдали.

— Люблю поля в эту пору, — проговорил задумчиво Николай Николаевич. — Что-то родное в них, близкое. Я житель города, столицы, а вот связь с деревней еще не порвалась вполне: она в крови, от предков.

— Ты поэтическая натура, — перебил брата Сергей Николаевич.

— А в тебе этого нет?

— Я прозаик, реалист.

Братья замолчали. Лошади пофыркивали. Пристяжные то и дело переходили в галоп. Фигура ямщика раскачивалась, и трудно было установить, принимает ли он какое-либо участие в управлении лошадьми.

Таинственный темный бор высился, чуть отступив от дороги. Светлая полоса неба горела уже высыпавшими яркими звездами.

— А этот Шпигель важничает, — заметил Сергей Николаевич.

— Неприятный человек.

— Кто он?

— Дед его был из аракчеевских сподвижников. Кажется, убили крестьяне. Отец владел имением в этом уезде. Сын недолго служил в гвардии, потом в губернском управлении, позже в дворянском опекунском совете. Хотел быть предводителем дворянства, да на выборах прокатили. С введением института земских начальников решил приложить свои силы к обузданию мужиков.

— А Базанов? — перебил брата офицер.

— Этот интереснее. Когда-то служил в кавалерии. Корнетом — не больше. Отец — богатый помещик, рано помер. Мать души не чаяла в своем первенце. Он не знал пределов своим аппетитам. Женщины любили его, а он любил их всех вместе и никого в особенности. У него теперь вторая жена. От первой — дочка, красавица, но какая-то оригиналка.

— В чем же её оригинальность?

— Окончила Павловский институт и по своей воле забилась в глушь. Художница, читает много книг, но вечно якшается с крестьянками. Здешнего дворянства чуждается.

— Она всё время живет в имении?

— Да, уже третий год. Петербургские родственники к себе приглашали, отец настаивал. С мачехой у нее не особенно хорошие отношения. Но нет, никуда не едет.

— Может быть, её что-либо здесь привлекает, или кто-либо? — осведомился Сергей Николаевич.

— У нас во всём уезде главных женихов трое: становой, ты видал его. Это бурсак, окончивший семинарию и променявший службу в церкви на полицию. Грубое животное, взяточник. Богословский — без всякого образования, нищий. И Захаров — сын водочного заводчика и купца, смазливый мальчишка, богатый, но не нашего круга. Есть еще один — из конной гвардии, Толстой, но он приезжает налетом для продажи кусков своего наследия, от которого почти ничего не осталось. Затем Карпов — председатель земской управы, старый холостяк — от него, как говорится, козлом пахнет.

Лес расступился. Внизу, под горой, чуть поблескивала гладкая поверхность озера, а немного дальше светились огоньки города.

— Ну, слава Богу. Сейчас приедем.

Проснувшийся Егор подобрал вожжи и гикнул на лошадей. Те взялись дружно. Тарантас пронесся по заросшей травою улице и остановился у освещенных окон дома, где жил следователь.

Николай Николаевич и его брат стали выгружать на крыльцо подарки. Здесь было деревянное ведро с сотовым медом, связки сушеных белых грибов, глиняная посуда. Ямщик не пытался помогать. Весь хмель бросился ему в ноги. Три рубля «на чай» были здесь неслыханной суммой, но следователь любил, чтобы его уважали.

Двери приоткрылись, и в них появился Евгений Антонович. Он был, как всегда, тщательно причесан на пробор, волосы на височках подвиты, бородка и усы аккуратно подстрижены. Приветливая улыбка озаряла лицо, черные глаза смотрели задумчиво. Изящный темный костюм облегал его стройную фигурку.

— Добро пожаловать, — сюсюкал он, — а мы с Марией Николаевной заждались!.. А это что? Боже мой, целый базар! Как скверно пахнет!

— Подарки.

Николай Николаевич протиснулся в дверь и крикнул:

— Анисья!

(продолжение следует)

Ред.: Евгения Геронимус

Сообщение НА ГРАНИ ДВУХ СТОЛЕТИЙ появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.