Комментирует Владимир Бекмеметьев[1]:

Взгляд с конца. Жизнь — это поезд? В стихотворении Дениса Сорокотягина мы как будто наблюдаем полевую работу с этой метафорой, довольно распространенной, хрестоматийной, однако автор уходит от банальности, текст притягивает пространственным углублением, но это не буквальное освоение топоса (поезда).

На всякий случай вспомним, что, например, для Маркса и советских коммунистов поезд — символ светлого будущего, «локомотив истории», «локомотив новой жизни», но существует и другой пласт исследования рельсового пространства, пусть не совсем жизнеуподобительный, но, как кажется, важный: Стефан Грабинский, о чём гласит название сборника  рассказов, посвященного происшествиям на железной дороге, «Демон движений», видит в поезде нечто пугающее, катастрофическое, призрачно-пограничное, образ межпределья и краха; в стихотворении Давида Бурлюка 1913 года «Крики паровоза», несмотря на футуристическую принадлежность автора, поезд ощущается как инфернальное существо: «Громадные копыта (колеса) вышиты кровью». Денис Сорокотягин препарирует образ поезда, как видится, не столь однозначно — это пространство безразличия, отчуждения, техническая природа метафоры будто совсем не имеет значения: ни удивления, ни тревоги — лишь данность.

Поезд не просто средство передвижения, это ещё и коммуникационная сеть, скрадывающая окружающее, это и социальное пространство общения, наполняющееся по мере движения истории собственной спецификой: стихотворение начинается будто как сценка, подсмотренная автором («я был свидетелем» — уверение в правдоподобности), но ребёнок здесь выступает как дикарь, не вполне понимающий и принимающий правила социальной игры, ритуала, его родители отстранены от происходящего, они погружены в своеобразные подпространства коммуникации — здесь это гаджеты, бастионы разобщённости («сидел папа в телефоне/ а в другой сидела мама/ и тоже в телефоне»), ребенок тоже отстранён, но это отстранение заинтересованного толка — он желает донести до родителей «какую-то поразившую его сознание». Мысль? Далее акцент ставится именно на неразборчивости, неопределимости мыслимого. «Кучка потерянных мыслей» растёт и являет собой апофеоз детства, выражение, которое можно трактовать многозначно: это и предельность события, и его возвеличение, обожение, героизация. Мысли материализуются, как бы обращаясь в силу, равную поезду и всему тому миру, что придумывают взрослые, но мыслебытование недолговечно, происходит смешивание «с нормальной такой взрослой пылью» — обмирщение, нормализация, а далее даже трансформация мысли в гетерогенное материи, в выделение от чиха, в слизь.

Поезд не просто… Нет, поезд — это оболочка, натянутая на образ детства, извергающийся событийностью, интенсивной жизнью сознания. Субъект стихотворения будто погружен в некоторый кокон, хранящий темпоральную неразрывность сокровенного детского, тогда как окружающие его обречены на инволюцию, обречены стать посторонними, даже и папа и мама оказываются чужими, «чьими-то». Они сходят с поезда. Куда? В отчужденное социальное бытование? Или в инопорядок, в смерть?

26.08.2025

[1] Владимир Бекмеметьев — поэт, прозаик, художник. Родился в 1991 году в г. Кизеле Пермской области. Окончил философско-социологический факультет ПГНИУ. Тексты публиковались в журналах «Воздух», «Вещь», «Здесь», «Контекст», «Русский Пионер», «Дактиль», литературном альманахе «Переделкино»; интернет-изданиях «полутона», Stenograme, «Артикуляция», «Флаги», «изъян», rosamundi. Лонг-лист «Премии Русского Гулливера» (2014). Лонг-лист «Премии им. Евгения Туренко» (2016). Лонг-лист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019). Автор книги стихов «Недужный падеж» (Екб.: «Полифем», 2017). Главный редактор журнала «Хижа». Живёт в Перми.

Сообщение Метро. Поезд появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Новая книга прозаика, редактора, преподавателя литературного мастерства Елены Холмогоровой представляет собой череду рассказов, выстраивающихся в авто-роман. Здесь прежде всего главенствует детство как точка отсчета, чьи заданные судьбой координаты поражают: папа — переводчик с восточных языков Сергей Северцев, тетя — известная детская писательница Софья Прокофьева, и папа и тетя — дети художника Л. Фейнберга, чьей женой была поэт, переводчица с японского Вера Маркова, которая и записала самый первый текст внучки, это была без малого целая поэма — «Полтавский бой». Стоит добавить, что братом деда был пианист Самуил Фейнберг. Невероятная плотность воздуха, заряженного искусством, поиском своего языка как музыкального, так и литературного, быт шестидесятых, навсегда сохранивший отзвук минувшей войны, вдруг наполнялся поэзией, взгляд ребенка фиксируется на удивительных вещах, ценность и боль которых распакуются лишь спустя годы.

«А потом я заболела. Простудилась. <…> На следующий день лежала в чуланчике и принимала визитеров. С другого конца деревни приковылял, опираясь на палку, одноногий с войны дед Бокай. В руке у него была зажата карамелька. К ней прилипли табачные крошки. Вот это помню, как вчера. Дороже подарка в жизни моей, наверное не было».

 «Недрогнувшей рукой» — книга без начала и конца: воспоминания, приметы прошлого, рельефные портреты творческой интеллигенции выглядят в ней сегодняшними, написанными будто с натуры, а недавнее, как ковид и изоляция пандемии — делом какой-то прошлой жизни. Такая своеобразная аберрация памяти, ведь все на самом деле едино, непрерывно — в прошлом зреет будущее, преломляющее в свою очередь минувшее, скрепленное заостренной как карандаш памятью и благодарностью. Этой благодарностью наполнены страницы о родителях и учителях, о знаковых встречах с вдовой А. Сахарова — Еленой Боннер, вдовой Н. Бухарина — Анной Лариной. Будучи совсем молодым редактором, Елена Холмогорова с отчаянной смелостью и внутренней правдой входила не только в дома, но, главное, в души не самых простых по характеру людей (а когда было иначе), ставших еще при жизни частью мировой истории, помогала им создавать те самые миры, в которые теперь можем проникнуть мы, читатели, обратившись к мемуарным книгам Е. Боннер и А. Лариной. Работа редактора не сводилось лишь к процессу подготовки текста к печати, а расширялась до гуманистических обобщений, в которых главным было и есть — вера в торжество справедливости и здравого смысла, пусть и поздно, но они все же торжествуют.

«И тут выяснилось, что только что по радио передали новость о восстановлении в партии Бухарина… <…> Я была настолько включена в прошлое Анны Михайловны (прим. — вдова Н. Бухарина), что значительность события и момента казались мне тогда чуть ли не эпохальными. Почти ночное мое явление на пороге маленькой застекленной терраски, с букетом ромашек было эффектным. Я и правду увидела первую реакцию. И главное, что я увидела — гордо поднятую голову: справедливость восторжествовала».

Между строк мемуарной книги угадываются огромные сложности, встававшие во весь рост на пути: сомнение, недовольство собой, но автор концентрируется отнюдь не на этом, а на еще одной возможности сказать всем повлиявшим на ее судьбу людям — спасибо, сравнивая устройство жизни с японской философией кинцуги — определенным подходом к реставрации керамики, с помощью лака, смешанного с золотым порошком.

«Все склейки, трещины, изъяны не только не прячутся, не замаскировываются, а наоборот — подчеркиваются, выделяются золотом. Суть в том, что эти изъяны неотделимы от общей истории предмета, шрамы и заплатки на его теле — свидетельство напряжённости какого-то момента, когда он не устоял, дрогнул, но возродился в новом качестве».

Это книга открытий, неуспокоенности, ощущения, что жизнь в той фазе, в которой протекает сейчас, представляет собой лишь разработку, в которой столько всего впереди — путешествия, книги, педагогические прозрения и что-то еще-еще небывалое. Елена Холмогорова имеет многолетний преподавательский стаж, начиная с преподавания истории в школе, позднее в высших учебных заведениях, продолжая по сей день делиться своим опытом литературного и редакторского мастерства (прим — Елена Холмогорова — ответственный секретарь, зав. отделом прозы журнала «Знамя»), в том числе на знаменитых курсах “CWS”, ставших для многих авторов возможностью обрести свой голос. Находясь в среде единомышленников, где педагоги и ученики в одной связке обогащают друг друга, преодолевая временами той самой недрогнувшей рукой боязнь чистого листа.

22.01.2025

Сообщение Карамелька с табачными крошками появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Дебютный роман Татьяны Коврижки умело балансирует между автофикшном и нонфикшном. Жизненный опыт и взгляд автора, документальный честный разговор о травме материнства не навязывается читателю, не спекулирует, давя на жалость, это один из голосов в разноголосице других женщин, ставших или только готовящихся стать матерями. Автору удалось от частной истории выйти на глубокое обобщение, охватывающее все стадии материнства: до, во время, после. Чувство вины — изжитое или всё же нет (вопрос открыт), правдивость выявленного непроходящего страха за жизнь ребенка, снятие навязанных стереотипов об идеальной семье, предложенной нам с детства в безмятежных рекламах йогуртов.

Нелепая случайность (маленькая дочь героини надкусывает лист диффенбахии, спойлер — всё заканчивается благополучно, при быстро оказанной помощи) запускает в голове матери изматывающий процесс пересмотра всей своей жизни, до предела обостряя чувство ответственности перед жизнью других (у героини две дочери, одна из них — с особенностями ментального развития), ставя под сомнение свою способность быть «хорошей матерью», «хорошей женой». Яд, не поразивший девочку, будто бы проникает в сознание матери, запуская (с точностью до минут, их всего девять, когда мать оставила дочь наедине с самой собой, уйдя в туалет) последовательность физических действий в течение дня — до яда — и после. Этот день продолжает рефреном звучать в голове, обрастая всё новыми желаниями, не исключая радикальное — добровольный уход от мужа и детей, с которыми героиня, с силой внушенной себе самой правды, не сможет справиться, ведь дальше будет еще сложнее, а значит (как полагает она), хуже.

«Без меня им будет лучше. Девочки еще слишком маленькие, чтобы запомнить что-то существенное, а Максим (муж. — Д.С.) встретит по-настоящему хорошую женщину».

Роман «Яд» соткан из записей-осколков. Это тексты располагаются ретроспек-тивно, эпизоды прошлого наслаиваются на ткань настоящего (бесконечные походы в реабилитационный центр, наблюдения, разговоры с находящимися в той же очереди мамочками, участие героини в поддерживающем книжном клубе, обсуждение книг о материнстве и женской природе). День «яда», разделивший жизнь героини на до и после, (он же — импульс к написанию романа), кажется, готовился судьбой еще задолго до описываемых событий, оставшись шрамом на лбу (соскобленный еще в детстве ветряночный волдырь). Взаимо-отношения  героини с собственной матерью поразительно копируют ее взаимоотношения с дочками: мы наступаем на те же грабли, смеемся почти тем же смехом (когда героиня рассказывает матери о случившемся отравлении, она не может сдержать нелепый, но помогающий как защитный механизм смех), потом этот смех сменится слезами накатившей беспомощности и вернется, но уже в сам роман, очертя ту необходимую дистанцию между пережитым опытом и написанным поверх опыта автофикциональным текстом, в котором, кажутся, действуют уже другие люди по каким-то другим законам.

«Разве мы не играем со смертью еще в тот момент, когда выталкиваем головку дитя силой своей диафрагмы? А может, когда сгусток клеток только начинает превращение в плод».

Роман «Яд» — честный разговор о жизни и смерти, еще одна попытка оправдать себя и возблагодарить жизнь за опыт, чудом не окончившийся той самой смертью. «Что было бы, если бы я была на ее месте?» — спрашивает себя героиня, прочитав пост о матери, переходившей вместе с ребенком, сидящим в коляске, железнодорожные пути, слушая музыку в наушниках, заглушающую сигнал семафора. Она на минуту задумалась, ушла в свои мысли — и случилась катастрофа. А здесь было целых девять минут. Но случилось чудо. «Яд» продолжает откровенный и честный разговор, начатый в ранее вышедших в издательстве «Поляндрия NoAge» романах Светланы Олонцовой «Дислексия» (о работе учителя в современной школе) и Марины Кочан «Хорея» (о заболевании нервной системы — хорее Гентингтона) и вновь проверяет нас читателей, способны ли мы к эмпатии и подключению к чужому горю, радости, к судьбе постороннего нам человека, не омертвели ли мы под грузом исторических катастроф, не поражены ли мы ядом безразличия. Такие книги безжалостно и бескомпромиссно помогают нам понять это.

Сообщение Девять минут появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

17.10.2023

Сообщение Коломна. метаморфозы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Автор: Денис Сорокотягин

1.

Многие верят, что будет как прежде, и молятся (как умеют) о том, что когда-нибудь всё* это кончится, и они смогут вернуться в то допрежье. Над словом всё — звездочка — и где-то в конце этой книжки, которая ещё не написана, и вряд ли вообще будет иметь финал, я или кто-то за меня разместит примечание или развёрнутый комментарий для будущих поколений. Содержание этого комментария мы, сглатывающие это «всё под звездочкой» ежесекундно и уже рефлекторно, будем знать, как себя, то есть знать и не знать, и при этом — уверенно — утверждать, что всё было в нашей жизни не напрасно (иначе сход с ума), что оно сделало нас сильнее или, наоборот, ослабило. Всех, кто меня зовёт в допрежье, я посылаю куда подальше, все, кто усиленно ностальгирует (years ago), знайте: мне необходимо выучить новый язык безъязычья, а вы старательно вкладываете в мою голову старые тексты о главном, о вечном — удивительно, что это «вечное» осталось вечным даже сейчас, став при этом ещё более недосягаемым. Что я не могу ощутить его близости к себе, что оно вряд ли вместится в меня хоть какой-то своей частью. Где-то оно существует, это допрежье, с его прежней остротой восприятия, чувствования, с запахами давно покинутых людей, подъездов, где на втором этаже из пяти сварили суп: какой он на вкус, я мог узнать по запаху, чаще всего он был никакой, ничем не отличающийся от других супов похожей категории «что было — в котёл», но для меня он был особенным, его варили бабушка или дедушка, поодиночке или вместе, посолив каждый за себя, пересолив в итоге, но так и не взявши на себя вину за пересол.

Нет, всё же вспомню. Тягу не следовать туда, куда не хочется. Как можно вспомнить тягу? Оказывается, можно: снова ощутив ее в себе. Я был маленьким — это определение исчерпывающее для этого воспоминания, — меня вели от бабушки-дедушки в квартиру, где жили мама-папа (пока еще вместе). Два дома — полярных по своей сути — гостевой бабушко-дедушкинский был ближе по причине, с одной стороны, понятной (папа выпивал и не всегда был похож на себя), с другой стороны, иррационально-необъяснимой тяги (опять тяга!) к другому возрастному пласту — близкому мне, повзрослевшему, поседевшему внутри себя маленькому старичку. Идти от одного дома до другого десять минут, по одной улице с красивым и поэтичным названием (хочу сказать именем) Белореченская. Меня ведут, я следую за ведущим (не помню, кто это был, да это и неважно), на середине пути, рядом с магазином «Мебель», я вдруг понимаю, что не хочу идти в ту, другую квартиру, и принимаю внутри себя решение немедленно вернуться туда, откуда вышел несколько минут назад. Но ведь ты только что там был, — говорит мне неважно кто. Я плачу и, движимый своей упрямой инерцией, устремляюсь всем телом назад, пытаясь пробить твердолобым намерением неотвратимость перехода в другую квартиру, хочу назад — к бабушке-дедушке, к супу, от которого в моем памятном хранилище остался только цвет — мочевато желтый — и какие-то бледно-рыжие всполохи моркови и общее понимание, что суп не был и близко вкусным, однако он существовал там — в другом мире, из которого не хотелось уходить ни только в тот день, но и вообще никогда.

И меня вернули в тот дом, зареванного, усталого от плача и дороги туда-сюда, от боданий за право быть там, где хочется быть: видимо, мой поводырь, этот неважно кто, был не промах и долго не сдавал позиций, но детское победило, а взросло-стариковское во мне расхлебывало победу, держа в руках алюминиевую ложку, глядя в полную тарелку невкусного супа с плавающими морковинками. Я ел и думал, думал и ел, и когда мозг был занят думой, вкус отходил на второй план, мне нужно было придумать, как обмануть судьбу и не вернуться, никакой рефлексии победителя, мучительная работа мысли с перерывами на вкус вареной морковки, который мало кому нравится из детей, но с годами — взрослея — ты начинаешь ценить этот терапевтически-уютный вкус (во всяком случае, его начал ценить я). Тогда же морковь претила, выворачивала, рвалась наружу, путала мысль. Кто же знал, что суп — лишь предлог? Только я.

Я не вернусь в допрежье. Не зовите меня туда. Эти диафильмы с остатками слов, предложений — не для меня. Я поступлю по-своему, снова обману всех, рискуя запутать самого себя. Хочется вспомнить многое, но не из точки сегодняшнего дня, поэтому я буду модернизировать прошлое, взламывать его, дополняя тем, что никогда не было, а могло (на полях). Раз пока нет возможности предугадать будущность, кроме общего катастрофичного фона, который скоро, наверное, покроет и нас. Проступим ли мы через него, отбросим хотя бы тень, сохранимся, проявимся ли хоть с какой-то стороны, неизвестно никому, даже тем, кто в небесных сферах. Даже они в растерянности разводят руками.

2. Деду

Ты ведь, наверное, знаешь, что случилось со всеми нами. Давай я не буду рассказывать тебе об этом, хотя я привык делиться с тобой всем пережитым. Я в Москве, в пончиковой на Камергерском, которая больше не носит названия «Крайспи Крим», а называется как-то по-другому, так коряво, что даже сотрудники не до конца понимают, где они работают.

Я дал себе слово каждый год в день твоей смерти писать маленькое письмо тебе, и вот прошло два года, а кажется, что сто два, кажется, что за этот год я повзрослел на десять лет и боль нашей разлуки притупилась и почти (ты представляешь, и, наверное, всё во благо) исчезла, на неё навалились другие боли, но в то же время я ещё никогда не ощущал так остро твое живое присутствие во всем, что я пытаюсь делать сейчас.

 Я сею добро, жду всходов, искореняю из себя зло, которое, как сорняк, лезет через чудом восстановленную почву. Я ухожу от стороннего зла, несу в себе свет (фонарь, ночник, огонёк, долгий блик).  Я стараюсь всеми силами светить, лучеиспускать, обнимать и принимать тех, кто летит на этот новый и для меня самого свет. В этом году я отчётливо понял, что я не из тех, кто летит, а из тех, кто стоит и светит другим летящим. Я должен светить, наверное, в этом и есть главная задача моей жизни.

С самого детства я узнал, что такое травма войны, афганский синдром, видя своего папу (твоего сына), считывая тот системный сбой, который произошел во всём его жизненном устройстве. Он был как сложносочиненная фигурка из тетриса, никак не попадающая в уже имеющиеся пазы, на которые наваливались другие фигурки, еще и еще: игра кончалась, а зияющие просветы, дыры так до конца и не остались залатанными. Они вторгаются в мои сны и сейчас: мне снится дача, лето, какая-то понятная всем идиллия отдыха, я сижу на металлической скамеечке, которая сохраняет прохладу, несмотря на то, что стоит на солнцепеке и должна уже была нагреться, я загораю и параллельно мою тарелки, заляпанные жиром и кетчупом, остатками от шашлыка,  беру отмокающие тарелки из вытянутого странного таза и натираю их, и, отражаясь в них, вижу себя почему-то в военной форме, в фуражке, обритого по уставу, перевожу взгляд на тазик и вижу, что это никакой не тазик, а гроб, а скамеечка подо мной — другой гроб.  Точнее, они части одного, цинкового, того самого, и, судя по всему, сделанного кем-то под меня по спец. заказу. Солнце продолжает светить на тарелку, на красные (это не кетчуп) и коричневые (не шашлык) пятна. Я просыпаюсь и показываю средний палец изготовителю этого всего. Рядом со мной мои дети, твои правнуки, я смотрю в их смелые глаза, слежу за их свободными руками, они лучше меня, ты видишь это, они всегда желают отличиться (в хорошем и даже плохом), боятся быть похожими (это пока), и у них это получается (пока), но здесь они солидарны со мной (и с тобой). Один на всех жест несогласия. Одно на всех желание, чтобы это всё поскорее кончилось и что-то другое началось: осторожно, бережно, с трепетом и великим покаянием. Но конца не видно. И сон во сне никак не закончится.

Написал и задумался (на секунду), а зачем тебе это всё. Тебе ведь хочется о чем-нибудь хорошем: о спектаклях, о готовящихся премьерах, о книгах, которые скоро выйдут, о замечательных людях, без которых бы ничего этого не случилось. Каждый спектакль, текст, книжка — живое доказательство моего присутствия здесь, в этой точке пространства.

А сегодня был на пробах в кино. Это, наверное, мои третьи пробы за восьмилетнюю жизнь в Москве (я расценил их как твой подарок мне в день твоего ухода, ужасный оксюморон, но ты со своим фирменно-странным юмором оценил бы его). Никогда не ищу возможности сниматься, обычно возможность сама находит меня. Это был разговор с режиссёром, знакомство. На первый его вопрос — как дела? — я ответил: 8 из 10. — Куда делись ещё две? — Я молчу, зная, что и 8 из 10 — это заранее придуманная и, как выяснилось, рабочая схема, чтобы сберечь себя для какого-то неясного будущего. Будет ли в нём кино, для меня не так важно. Будем ли в нём мы — вот что меня волнует. И если случившийся вслед за этим теплый, внимательный и острый по мысли разговор с режиссером, которому я рассказал, что сегодня должен написать «Второй слой», — если всё это подстроил оттуда, «сверьху» ты, спасибо тебе.

Надо заканчивать, иначе рискую превратить письмо в подобие исповеди. В заключение хочу привести стихотворение Инны Лиснянской. Я полюбил ее стихи (на всю жизнь). Когда в жизни вдруг проглядывает вечное, до страшного остро проступает и желание жить. В стихах же не может быть иначе:

Судил меня Бог, и щадил меня Бог,
Берёг, и стерёг, и наказывал,
Но ни на одну из возможных дорог
Перстом никогда не указывал.

Сама по нутру своему выбирай
Свой путь, свой удел, свой уклад,
Не то преисподней покажется рай,
И раем покажется ад,

А выбрала, так никогда не жалей
Ни песен, ни башмаков!..

И выбрала я печальных друзей
И беспечальных врагов.

(И. Лиснянская, 1966 г.[1])

До следующего года. До следующего слоя. Твой Дениска.

15.06.2023

[1] Источник: ВАВИЛОН: Тексты и авторы: Инна ЛИСНЯНСКАЯ: «Одинокий дар»: Виноградный свет (1947-1975) (vavilon.ru) (дата обращения: 08.06.2023).

Сообщение Второй слой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.