Соня допивает чай, выкидывает пакетик в ведро, ставит кружку в раковину. Эту кружку ей подарила Лиза, наверное, классе в шестом: на ней снеговик и надпись «donna» — это не имело смысла, и потому подарок Соне понравился. Соня берет большой потертый рюкзак, наматывает шарф, закрывает за собой маленькую квартиру.

Саша ждет ее у красной лады-калины. Он не выспался, и теперь пытается взбодриться, мелко подпрыгивая на тонком слое снега. Кроссовки на нем явно не по сезону, хотя они проведут ближайшие часов семь в машине, значит, это неважно. Саша готов, и Соня готова, и лада-калина тоже.

— Ты давно за рулем?

— Лет уже семь. Как восемнадцать стукнуло, пошел сдавать на права. С третьего раза сдал. Сначала мамину водил…

— Саш. Мне на самом деле неинтересно.

— Ну капец. Веселая будет поездочка.

Рюкзак Соня отправляет в багажник, максимально опускает спинку сидения, закрывает глаза. Они с Сашей обсудили всё возможное — и невозможное — на встрече класса. Больше и знать не надо.

— Спасибо, что взял меня с собой, — говорит она с закрытыми глазами.

— Ну я же обещал. Я даже пьяные обещания выполняю.

— Фига ты джентльмен.

По радио крутят отечественную попсу нулевых, Саша снижает громкость, чтобы Соня смогла заснуть. И Соня засыпает.

Ей что-то снится, но открыв глаза уже на заправке, она не может вспомнить, что. Что-то теплое и тревожное, что-то бежевое. Саши в машине нет. Соня смотрит на здание заправки, серое с красным, на голый редкий лес, на серую дорогу. Она совсем не знает, где они сейчас: таких мест тысячи, и всё в них одинаковое, и продают в них одно и то же, и говорят всегда одно и то же. Машина издает три монотонных гудка.

— Сонь, а ты больше никому не говорила? Ну, куда мы едем.

Саша глухо хлопает дверью, протягивает Соне стаканчик с кофе.

— Ты просил не говорить. А вот даже если бы сказала, Саш, мне бы пожелали удачи в дурке. Привет санитарам.

— И то верно.

Они едут и едут, и картинка за окном кажется зацикленной. Петля трассы навевает тоску, Соня делает радио погромче, голос Димы Билана из прошлого клянется никогда ее не отпускать.

— А если она там, ты что будешь делать?

— Пока не думала. На месте сориентируюсь.

— Ну да. Тяжело это всё, конечно. Наверное, надо будет ее родителям позвонить. Или не надо. Слушай, я спросить хотел. А вы с Лизой были, ну, подружки? Или того-самого? Извини, это не мое дело, конечно, но вы всегда были вместе. Ну и мы все думали…

— Ты, Саша, просто дружить не умеешь. Дружить — это от слова «жить». А у нас не класс, а сборище мудил, ты уж прости. Ой, да короче. Дружили мы.

Они въезжают в город вечером, и сразу становится ясно, что знакомый не обманул Сашу, а Саша, соответственно, не обманул Соню. Это город-копия, и все улицы в нем совпадают с их родными улицами, и все панельки, и квартиры, и магазины, и старый бассейн, и дикий парк, и поржавевшая детская площадка с перекрашенными медведями и крокодилами у дома, в котором Соня и Саша останавливаются — здесь всё такое же, всё точь-в-точь.

Квартира, которую снял Саша, однокомнатная. Он, действительно джентльмен, занимает диван на кухне. Горячей воды не будет еще неделю. Соне жаль, она хочет быть самой красивой для встречи с Лизой. Саша кипятит ей воду, находит тазик и кастрюлю. Он в их классе был самым нормальным, и кажется, это не изменилось.

Соня зачерпывает воду из тазика, выливает на свое тело в мурашках. Она только сейчас подумала о том, что стоило взять что-нибудь из подарков Лизы, а может, ее письма из шестого класса. «Нас окружают плутонцы» — писала тогда Лиза. — «Разговаривать открыто небезопасно. Запомни шифр». Они играли в плутонцев почти весь учебный год, Соня до сих пор помнит их шифрованный алфавит. Соня и Лиза, две последние земные девочки в классе, наводненном плутонцами. Как им было смешно от этой игры. Им всегда было смешно.

Саша ждет ее на кухне с ноутбуком.

— Я ее нашел. Смотри, Сонь.

Это сайт их — вернее, не их, а здешней — школы. У нее другой номер, но адрес (улица и номер дома, не название города, конечно) совпадает. В списке учителей Соня видит Лизину фамилию. Она открывает профиль и на экране загружается молодое строгое лицо.

— В целом еще не поздно. Тут минут пятнадцать пешком.

Соня чувствует, как ее сердце неприятно ускоряется. Как-то всё быстро и слишком просто. Она готовилась стучать в каждую дверь.

— А ты куда?

— К себе. Мне интересно, подойдут ли ключи от квартиры. Ну, а если второй я уже переехал, поспрашиваю новых жильцов. По городу погуляю. Прикольно же.

Перед выходом Соня внимательно смотрит в зеркало. Ей хочется выглядеть лучше, ей хочется быть торжественной — это, наверное, самый важный день в ее жизни, второй важный день. Первый — тот день в третьем классе, когда их с Лизой посадили вместе, и они заговорили. Но тогда она не знала, что это за день. А теперь.

В коридорах пусто. Соня ступает мимо отделений гардероба, увешанных разноцветными куртками, от совсем маленьких, ярко-розовых, синих и зеленых, до уже взрослых, черных и серых. У каждой куртки болтается мешок со сменкой. Соне на секунду становится неловко, что она топает по вымытым коридорам в уличных сапогах, но тут же она вспоминает, что и во время учебы не особенно о сменке заботилась. Осенью 10-го класса у нее были такие отпадные ботинки, что она отказывалась переобувать их. За это ее пару раз выставляли из класса. Лиза уходила вместе с ней, они шли на площадку, на низкие качели, и крысили обидчиков.

Окна с деревянными рамами приоткрыты, и в коридоры школы втекает колкий воздух ноября. Сейчас здесь чисто, легко дышится, уроки идут уже полчаса, но как только они закончатся, ученики выбегут из классов, и везде запахнет детским и подростковым по́том. Как Лиза тут работает? Русский язык и литература. У настоящей Лизы всегда был трояк, максимум — слабая четверка. Соня сворачивает на бетонную лестницу, кладет руку на перила. Они покрыты какой-то пластиковой резиной, чем-то ненастоящим, напоминающим о коже роботов из дешевой фантастики. Здешние стены покрашены в бледно-розовый. Когда Соня и Лиза учились, стены были холодно-зеленого цвета. Может быть, в их настоящей школе, в их настоящем городе стены тоже перекрасили: Соня не знает, она не была там с выпуска.

На втором этаже Соня слышит цок-цок каблуков. Из классной выходит Татьяна Александровна. Она настолько не изменилась, что даже странно. Светлая химия на голове и ярко-красный пиджак: Соня чувствует прилив уважения к женщине, которая способна пятнадцать лет сохранять одежду в отличном состоянии.

— Сонечка?

— Здравствуйте, Татьяна Александровна.

Татьяна Александровна разводит руки в стороны, в одной из них она держит журнал 6-го «а». Татьяна Александровна улыбается искренне, она рада видеть Соню, кажется, она даже гордится Соней, непонятно только, почему. Эта Соня получила от Татьяны Александровны четверку по географии и совет: перестаньте кудахтать, а то вас замуж никто не возьмет. «А нам и не надо» — ответила тогда Лиза, и они синхронно закудахтали смехом. А теперь вот Соне так улыбаются.

Татьяна Александровна цокает к Соне на своих каблучках, чуть обнимает за плечо. Соня чувствует тяжелый, траурный запах ее духов, всё тех же, с лилиями, или еще какой дрянью.

— А мне говорили, что ты уехала.

— Да. Ну, я вернулась. На время.

— По родине соскучилась? Молодец.

Соне хочется спросить, видела ли учительница географии другие страны и континенты по-настоящему, или только на картах. Но Соня вспоминает, что и сама ничего не видела, и вообще не время.

— Я к Лизе пришла. Фокиной.

— К Лизе! Интересно. У Елизаветы Валерьевны сейчас урок, до половины пятого. Давай я тебя чаем пока напою, а ты расскажешь, как живешь, как Москва, как замужество. Как… где ты сейчас?

— Прямо сейчас я тут. Спасибо, Татьяна Александровна, но у меня вот-вот созвон по работе, очень важный, вы понимаете. Так что я пока у класса подожду. Она в каком?

— Вот, предпоследний. Ну, Соня, большим человеком стала, да? Вы потом вместе с Елизаветой Валерьевной заходите, у меня и конфеты найдутся.

Соня улыбается Татьяне Александровне, которая, спустив руку с Сониного плеча, сердечно пожимает ей ладонь. Соня отходит к широким окнам, становится напротив двери с золотистой табличкой «7. Русский язык и литература». Она прислоняется к подоконнику, но батареи под ним работают во всю мощь, чуть не прожигая джинсы. Соня отходит. Татьяна Александровна до сих пор смотрит на нее, вернее, на ее ноги в сапогах. «Вот сейчас, — думает Соня, — сейчас она поймет, что я — другая, что не меня она учила шесть лет».

Татьяна Александровна уходит.

Соня проверяет время: еще девять минут до перемены. За окнами на фоне серой многоэтажки прорезаются ветки-трещины. Из туалета в конце коридора слышится шум слива, за ним — шаги, визг пружины и хлопок двери о косяк. Мимо Сони проходит мальчик, очень маленький и очень злой. Он идет к лестнице, ритмично размахивая руками, бросает враждебный взгляд на Соню. Кажется, он плакал. И точно не помыл руки.

Соня ждет звонка с урока.

По школе разносится дребезжание. Дверь в класс Лизы открывается резко, в коридор выбегают две девочки. Они видят только друг друга, для них нет ни классов, ни линолеума, ни ноября — только они и их разговор. Соне становится завидно, но она решает, что это хороший знак. Она заходит в класс, оттесняя учеников.

Лиза сидит за учительским столом, щурится на экран с открытым классным журналом. Она в бежевом костюме, и это первое, что поражает Соню: Лиза в костюме. Лизины пальцы вяло тычут в клавиатуру, волосы собраны на затылке, и она не нарисовала себе стрелки, наверное, эта Лиза не рисует стрелки. Но у нее все тот же длинный нос и широкие бедра, а еще она чуть кривит рот налево — значит, что-то вычисляет, решает. Соне радостно и страшно, по пищеводу разливается тошнота.

Лиза переводит взгляд на Соню, вскидывает брови, присматривается. Соня не может пошевелиться. Она не видела Лизу один год, восемь месяцев, девять дней.

— Соня?

Этого достаточно, чтобы закончился воздух. Соня оседает на пол, открывает рот, вдыхает рвано. Нет смысла пробовать успокоиться, нужно только не задохнуться, не напугать, объяснить Лизе, почему это второй самый важный день в их жизни. Из Сониного рта доносится то ли стон, то ли мычание. Она всегда очень некрасиво плачет, и сейчас всё то же: она размажет макияж, будет сидеть в соплях, раскрасневшаяся, тупая и безмолвная.

— Тихо-тихо, что случилось? Сейчас, давай, вот. Давай я сама. Дыши. Нужно дышать, давай, повторяй за мной.

Лиза тоже на полу, утирает Сонины сопли. Бежевую юбку придется стирать, школьный пол не бывает чистым. Соня старается повторять за Лизой, дышать, дышать, но Лиза так близко — Соня подается вперед, утыкается мокрым лицом в Лизино предплечье, затыкает тканью свой вой.

— Господи, это ты.

Лиза гладит ее по волосам. Какая она добрая, прямо как та, первая Лиза. Соня думает: значит, всё хорошо, всё получится, мы друг другу нужны, всегда. Соня думает, что готова переехать в этот город-копию. А еще лучше: они вдвоем уедут далеко, может, во Владивосток? Когда-то они хотели. Соня затихает.

— Соня, что случилось?

Это будет непросто.

— У тебя еще есть уроки? — Соня говорит тихо, все силы ушли со слезами.

— Сегодня нет.

— Давай уйдем.

На воздухе становится легче, главное — не смотреть на Лизу, у которой в сумке лежат две пачки салфеток, на всякий случай. Она забрала их из верхнего ящика рабочего стола. Соня представляет, как к молодой учительнице приходят расстроенные школьницы, делятся тревогами, жалуются, а Лиза наливает им чай, протягивает салфетки, слушает, кивает. Она, наверное, очень хорошая учительница. А Соня бы и не подумала.

Ей не хочется говорить на скамейке, или в кафе, и она уламывает Лизу пустить ее в гости. Уже в квартире, в доме, ужасно похожем на ее собственный, Соня чувствует, что больше не заплачет. Ей интересно и голодно, хочется горячего супа, обязательно с мясом. Но сначала хочется узнать всё об этой Лизе.

Лиза проводит Соню на кухню, светлую, с круглым столом, накрытом желтой скатертью. В раковине нет грязной посуды, всё вокруг прибрано и правильно. Соне это непривычно. Пока Лиза заваривает чай, Соня осматривается, и не находит ожидаемого: ни фотографий и нелепых магнитов на холодильнике, ни поделок, ни сувениров, которые могла бы подарить та, другая Соня. Это обжитая кухня, но в ней нет их общей жизни.

— Может, валерьянки?

— Нет, спасибо. А нет каких-нибудь алкоголических напитков?

— Нет, извини.

Так они говорили с первой Лизой: надо бы купить алкоголические напитки. Соня не видит узнавания, ее аккуратная улыбка гаснет.

— Соня, так что случилось?

— Так, сейчас. Это, короче, будет непросто объяснить и понять, но мне… Лиза. Лиза. Ты вообще понятия не имеешь, как приятно говорить твое имя. Извини, я не буду отвлекаться.

И Соня рассказывает. Она рассказывает про то, как две недели назад пошла на встречу одноклассников — впервые с выпуска. Как они долго-долго пили с Сашей, пока очень пьяный Саша не рассказал ей странную байку о городах-близнецах. Байку эту Саше рассказал коллега, тоже на пьянке. В таких городах всё совсем одинаковое, настолько похожее, что даже люди в них рождаются и живут одни и те же. И вот Саша и Соня холодной ночью в дешевой пивной договорились проверить, а правда ли, что у их городка тоже есть такой близнец. По наводке болтливого коллеги они приехали сюда, и пошли искать тех, кто был им нужен.

— И ты пошла искать меня?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю. Понятное дело.

Лиза молчит. Наверное, перебирает варианты: вызвать врачей, позвонить родственникам Сони, просто выгнать из квартиры. Соня лезет в галерею телефона, показывает фотографии, потом переписки, включает голосовые. В темноте снаружи зажигаются прямоугольные окна соседних домов.

Лиза молчит, поднимается из-за стола, набирает чайник по новой. Соня выжидает. Сейчас, наверное, Лиза покажет ей свою Соню, и придется доказывать и бороться, предъявлять свое право на дружбу.

— Ты знаешь, что ты уехала на Гоа? И вышла замуж. Училась в Москве.

— Я не знала. Получается, не зря к тебе ехала. Свято место пусто не бывает.

Соня улыбается, Лиза бледно повторяет за ней. Наверное, ей надо осмыслить, поверить. И тогда она будет рада, так рада, что они снова вместе. Соня готова подождать.

— Соня, а почему ты не с ней? Если вы с Лизой, боже мой, которая из твоего города, если вы такие подруги, зачем было…

Лиза поводит рукой. Соня отворачивается.

— В моем городе тебя — ее — больше нет. Слушай, я знаю, что я не твоя Соня, а ты не моя Лиза, но это ничего. Смотри, мы остались одни, и мы можем заново… Мы снова можем дружить.

— Соня. Ох. Мы с тобой, в этом городе, в моей жизни, мы никогда не были подружками. Мы просто здоровались, даже не общались. Я тебя — ее — с выпуска не видела. Извини.

Соня допивает чай. Это полностью неправильный город, теперь она это знает точно. Жизнь, в которой Лиза и Соня не вместе, в которой с ними ничего не случалось, они ничего не делили, это неправильная жизнь.

— Однажды, в классе шестом, по-моему, ты так смешно пошутила, что я обоссалась. Прямо в школьном коридоре. Потом весь день ходила в физкультурных штанах. Представляешь?

— А что я сказала? Что за шутка?

— Я не помню.

Лиза ставит кружки в раковину.

— Мне завтра к первому уроку.

— Да, конечно. Мне тоже пора. Я приду завтра? Встречу тебя со школы, ты до скольки? Можно?

— Да половины третьего.

Лиза провожает Соню до двери. Соня хочет ее обнять, но останавливает себя. Сейчас Соня вернется на съемную квартиру, а Лиза будет спать и думать, и к утру она всё решит, она поймет, какая это радость — обрести друг друга. Они обмениваются номерами.

Крокодила страшно жаль. Кто-то изгнал его, отставил за перегородку, отделяющую территорию детской площадки. Свои мультяшные руки крокодил прижимает к груди, длинная пасть обращена к качелям. Соня готова предложить Саше перетащить крокодила обратно, пустить на праздник детства.

— Как ты вообще? — Саша забирает у нее бутылку, отпивает как-то аккуратно, будто и не на лавке сидят. — Вообще, и сейчас?

Соня смотрит на Сашино лицо: он уже совсем какой-то мужчина, и в общем несложно поверить, что он взял жилье в ипотеку. Ей вдруг становится неприятно, что они ровесники. Соня не хочет думать о тяжелых предметах и чувствовать тяжелые мысли, она хочет, чтобы как тогда. Сейчас она сидит на крашенной в желтый лавке, у нее мерзнут ноги, она снова горбится, под ногтями проступает пыльца от сухариков. Тогда Соня тоже сидела на лавках, пила водку, пачкала руки в сухариках и горбилась, но рядом была Лиза. Сейчас — это самое плохое, самое глупое время, и все вокруг такие плохие и глупые, и Соне совсем некому об этом сказать. Я так хочу тебе обо всем сказать — думает Соня. Я так хочу тебе позвонить, и говорить по телефону три часа, а потом ты придешь ко мне на квартиру, и мы будем говорить всю ночь, сидеть на диване, лопать ароматизированные капсулы в сигаретах и курить прямо в комнате, и в телефоне играет наш плейлист, и на завтра нам никуда не надо, нам больше вообще никуда не надо, и я тебя больше из квартиры не выпущу, буду покупать тебе продукты, и работать, и всё, что захочешь. Я тоже могу улететь на Гоа, но я тебя туда улечу с собой, потому что если ты вернешься — если ты вернешься — мы же собирались жить вечно, да?

— Приятная ты собеседница, Соня.

Соня хмыкает. Кажется, это вообще хмык не Сони, а водочки Архангельской. В этот раз она идет не так мягко, как ожидалось: может быть, паленая.

— Пойдем-ка мы спать, — Саша закручивает бутылку, в которой остается около трети прозрачной жидкости. Соня думает, что раньше они бы выпили всё.

Уже сидя на диване, неудобно скрестив ноги и опираясь о стену в блеклых обоях, Соня записывает в блокноте вспышки своей бессмертной дружбы.

1. Ты подарила мне самые красивые ручки на свете

Там был розовый, фиолетовый, даже желтый, все нежные цвета с блестками!

• В десятом классе мы три часа сидели на скамейке перед твоим домом и придумывали себе жизнь взрослыми и мужей, еще там был курортный роман, и мы плыли на корабле, кажется, это был март
• Нам всегда было интересно
• Мы купили килограмм говядины, замариновали, поставили в духовку и сожгли, потому что отвлеклись, потому что это было неважно, мы очень долго тогда смеялись, и через восемь лет (уже не в школе) то же самое сделали

Я очень плохо готовлю, ты хорошо готовила, когда меня не было рядом

• Мы ходили на волейбол, на танцы живота, в бассейн, на вязание, на оригами, мы вместе поступали и поступили в шарагу, я, кстати, менеджер в вайлдберриз
• Когда твои родители разводились, ты жила у меня, это был мой любимый апрель
• Я плакала у тебя на плече, когда Миша Синичка стал встречаться с Лерой, а ты меня утешала
• С 17 лет мы все новые годы праздновали вместе
• Я всегда держала волосы тебе, а ты — мне
• Мы обещали стать крестными матерями у наших детей, ты хотела назвать сына Сережей, как Есенина, а потом мы узнали, что он бил женщин, и ты решила назвать сына Сережей в честь песни Сережа зачем сбрил брови сыну
• Мне до сих пор снятся твои похороны
• Ты знаешь про меня всё

Лиза разворачивает оригами-поделку, читает Сонины пункты. Форточки в классе открыты, но в воздухе висит запах подростков, сорок пять минут постигавших смыслы романа какого-то великого русского мужчины. Та, первая Лиза любила читать, но не школьную программу. Ей нравилось взрослое, про смерть и любовь, и чтобы кто-то в кого-то стрелял из-за этой большой любви.

— А у меня такого не было, — Лиза сжимает список в руке, не уверенная, вернуть его или оставить себе. — То есть, у меня есть подружки, конечно. У всех они есть.

— «Подружка» — это магазин. А у нас… Как это сказать?

— Я понимаю. Кажется. Соня, я очень сочувствую твоей утрате, но ты же видишь. Я — не она. А Соня, которая моя одноклассница, у нее очень хорошая жизнь, и у вас должны быть одни гены, один потенциал, ты тоже можешь всё изменить, уйти из вайлдберриз…

— Мне нравится моя работа. И моя жизнь. Нравилась. Пока ты не умерла.

Соня забирает у Лизы список. Он чуть влажный от пота ее ладоней. Соне хочется сказать злое, высмеять эту Лизину жизнь, но она узнала о ней слишком мало.

— Мне кажется, тебе нужно ее отпустить.

— А мне кажется, что тебе нужно пойти в жопу.

Какое нелепое ругательство. Когда они ссорились, Соня тоже не могла придумать чего-то стоящего. Сразу было ясно, что они помирятся, потому что иначе никак. Они всё равно будут вместе. Соня бродит по городу, идет вперед, поворачивает направо, налево. Когда ноги останавливаются, Соня понимает, что стоит у своего дома. Интересно, подойдут ли ключи? Это не новостройки, в которых она снимает однушку, это ее настоящий дом: с родителями, маминой едой, комнатой детства. В тот самый апрель они с Лизой придумали всем ее игрушкам новые имена и новые истории. Кто бы мог подумать, что плюшевый слон изменял собачке с енотом? Собачка застрелила слона, прямо как в книгах, которые читала Лиза. Соне хочется домой. Только там не ее родители, а родители замечательной Сони, с дипломом и мужем, с хорошей зарплатой, с пятерками по всем школьным предметам. Вторая хорошая Соня вызывает приступ тошноты, злости, обиды. С ней точно что-то не так — просто никто этого еще не понял. Это она — неудачная копия. Настоящая Соня вот здесь, впервые стоит у знакомой парадной. Она ищет их окна. Светлые шторы задернуты.

Саша сидит на съемной кухне, смотрит видео, зачем-то в наушниках. Это забавно, как он старается не нарушать личное пространство, даже когда Сони нет рядом.

— Ну, чего, успешно? — Саша вынимает наушники, двигается, приглашая сесть рядом.

— Не особо.

Соня проходит в уличной обуви, диван коротко скрипит под ее телом. Тесное помещение заполняет запах доширака. Соня вспоминает об Архангельской — куда Саша ее припрятал?

— У тебя-то как дела?

— Да супер. Пообщались. Взрыв мозга, конечно, сидишь и говоришь с собой. Но прикольно. У нас всё то же самое, даже девчонки одни и те же были.

— Это первое, что вы сравнили?

— А то.

— Вот дурачки.

Саша протягивает Соне телефон. На экране два улыбающихся лица, два близнеца, и даже прически у них одинаковые. Мелькает мысль о другой Соне и о том, что она никогда бы не хотела ее видеть — и сравнивать. Саша довольный и сытый, здоровый и счастливый. Соне приятно за него и больно за себя.

— Мне как-то спокойно стало, знаешь? Как будто я правильно живу, если всё совпадает. Своей жизнью живу.

— Хороший ты человек, Саша.

Соня пролистывает несколько фото: Сашин дом, двое Саш, кинотеатр, крокодил (так они его и не перетащили), памятник Ленину.

— Фотки мы договорились не выкладывать, сама понимаешь.

Соня кивает, отдает телефон. Саша всматривается ей в лицо, пытается что-то прочесть.

— Я думаю ехать с утра, домой. Ты как?

— Да. Поехали.

Они складывают немногочисленные вещи, идут гулять по городу, заходят в пиццерию, пропускают по пиву. Саша рассказывает, как думает провести отпуск, и когда закончит ремонт, и что увидел здесь соседку, а она два года назад умерла — тут он осекается. Соня знает, что ему хочется обсудить, разобрать по косточкам всё то, что они здесь встретили. Но Соне хочется молчать, и Саша не давит.

Саша кидает ключи в ячейку почтового ящика. Они проспали до десяти, позавтракали йогуртами из супермаркета, и теперь садятся в машину. У Сони нет мыслей, она может только смотреть в окно, а совсем хорошо было бы заснуть.

— Что будешь делать? Как вернемся.

— Жить.

Теперь у Сони появляются мысли-картинки. Вот она идет на работу, смотрит сериалы, покупает продукты по акции. Наверное, надо снова ходить на вечеринки. Наверное, надо установить дэйтинг-приложение. И подтянуть английский было бы неплохо. Даже если она никогда никуда не поедет.

— Помню тебя на похоронах. Очень за тебя было страшно. Ты ничего не видела тогда, не плакала, тебя как будто вообще не было. Помню, Лизина мама тебя брала за руку и водила за собой. Ты скажешь ей? Что здесь она жива?

— Останови машину.

Саша сбавляет скорость. Сонина сумка на заднем сидении, это хорошо — не придется открывать багажник. Надо застегнуть куртку, было бы глупо простудиться сейчас.

— Останови.

Красная лада-калина тормозит. Соня отстегивается, распахивает дверцу. Она узнает улицу, знает, куда идти.

— Прости. Я напишу. Позвоню. Ты езжай. Спасибо, Саша.

Соня не чувствует сумки на плече, не чувствует асфальт под ногами или холодный воздух. Вот школа. Казенное серое здание, она входила в него тысячи раз. В коридорах пусто, значит, идут уроки. Второй этаж. Кабинет с золотистой табличкой. Соня резко заходит.

Лиза сбивается. Она что-то читала, какой-то отрывок. Волосы собраны в хвост, широкие бедра обтягивает голубая юбка ниже колен. Лиза смотрит растерянно, прикладывает книжку к груди. На обложке богатыри — какая глупость. Соня бросается к Лизе, сцепляет руки за спиной.

Соня сжимает Лизу крепко, больно, намертво.

— Пожалуйста, давай дружить. Давай дружить. Пожалуйста. Пожалуйста. Давай дружить.

В коридоре дребезжит старый школьный звонок.

21.08.2025

Сообщение Неразлучницы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Кругом рассыпаны осколки стекла. Руки колет — они изрешечены сотнями мелких порезов. Вдалеке слышится шум, топот, завывающие сирены. Крик вырывается из ее груди. Он такой плотный, точно веревка, опутывает шею, перехватывает дыхание. Его можно сжать и заточить в себе, унести с собой. Она хватает чью-то руку: «Не отпущу! Не отпущу!» — это единственное, за что она еще может держаться. Ее подхватывают и вытаскивают. Сопротивление бесполезно. Она должна отпустить.

* * *

— Алина, ты правда должна отпустить! — Вика знает, о чем говорит. Она развелась с мужем месяц назад и с тех пор, кажется, живет свою лучшую жизнь: подъем в шесть, пробежка, смузи с сельдереем, медитации, аффирмации, а после работы йога или поход к косметологу. После развода Вика скинула не меньше семи килограмм и помолодела лет на пять. А у Алины два года уже прошло, и всё никак не отпускает. И в весе она прибавила, и к парикмахеру четыре раза в год ходит закрасить седину, и на лице ее будто все горести мира запечатлелись. Какие уж тут йога-медитации-аффирмации, если ей едва хватает сил, чтобы соскрести себя с кровати и приготовить завтрак?

— Как отпустить? Если бы я знала, я бы уже давно…

— Ну, для начала, — Викина уверенная улыбка абсолютно точно не предвещала ничего хорошего, — выкинуть весь этот хлам из твоего гаража. Продать, отдать в благотворительность — вторичное потребление, все дела.

— Это не хлам! — запротестовала Алина. — Это его вещи! Их вещи!

— Ну, поступай, как знаешь, — пожала плечами Вика, делая глоток травяного чая. — Только вот по закону вселенной, чтобы привлечь в жизнь что-то новое, надо отпустить что-то старое. А отпускать ты не хочешь.

Ласкающий запах свежесорванной мелиссы и кислинки смородиновых листов витал в воздухе, согревал, напоминая о том, как в детстве Вика с Алиной срывали ягоды со смородинового куста, убегая от кружащихся шмелей, и с наполненными ведерочками прятались от надоедливых младших братьев в гараже, где Алинина мама Татьяна Андреевна засушивала мелиссу.

«Да, Вика знает, о чем говорит».

* * *

Одинокая лампочка, приветственно жужжа, несколько раз помигала, тускло освещая прохладный гараж. Правда, гаражом это помещение назвать было сложно: вот уже два года, как Алина продала машину, и теперь здесь хранились всякие вещи, которые, в сущности, были абсолютно бесполезны, но могли когда-нибудь пригодиться. Вдоль стен стояли старые бабушкины шифоньеры, шкафчики, тумбочки, холодильник «Саратов» и навсегда замолкшая машинка «Подольск». Гараж был заставлен коробками и садовыми инструментами: в нем всё лежало не на своих местах, но с множеством культурных слоев, сформированных за последние три поколения.

«И где только эти коробки?» — за два года Алина совсем не подходила к этим вещам. Она просто знала, что они здесь, рядом с ней, что она всегда может посмотреть на них, дотронуться до них и увидеть улетучившуюся жизнь. Но она совершенно не помнила, куда их поставила и даже как их собирала. Кажется, тогда она — сама или при помощи Вики — просто сгребла всё в кучу и затолкала без разбора по коробкам. А потом зачем-то вместо того, чтобы запереть коробки в оставленной московской квартире, потащилась с ними на поезде, затем на электричке до этого деревенского дома, где она когда-то росла, а теперь умирала.

Короткий звонок.

— Мам, привет, а ты не помнишь, где коробки с Сережиными вещами стоят? — у мамы всё всегда было схвачено. У нее была феноменальная память и нескончаемая энергия. Жизнь в поселке Татьяна Андреевна не любила и после смерти мужа поспешила переехать в город побольше, где тут же влилась в светскую жизнь, став заведующей местного дома культуры, а в поселок приезжала лишь на выходных, чтоб выгулять своего неумеренно активного лохматого шпица Кузю и насобирать ягод для заготовок.

— Тебе зачем?

— Вышвырнуть хочу.

— Я их на «Саратов» поставила, там за старым диваном, — и подумав, добавила: — диван тоже вышвырни.

— Спасибо, ма.

В гараже с кучей подписанных черным маркером коробок Алина чувствовала себя, как на кладбище. Вроде примерное направление знаешь, но где искать точно — не помнишь, и читать приходится каждую надпись, оглядываясь по сторонам. Она пару раз ходила на кладбище к их могилкам. То тропинкой выше, то тропинкой ниже — никогда сразу не получалось их найти.

И вот, вскочив на старый диван, она обнаружила пару коробок, на которых было накарябано «С. и Ю.», и спустила их на пол. Коробки тянули и отталкивали Алину одновременно. «Открой меня». «Не открывай меня». В них таилось нечто, что она должна была вспомнить, узнать, и в то же время совершенно запретное, то, что следовало забыть. Ее руки то приближались к коробкам, то отдалялись от них.

Лампочка пару раз мигнула и потухла.

* * *

— Почему продаете? Битая, что ли? Или старая? — мужчина с пожелтевшим воротником рубашки и взмокшими волосами рассматривал ее машину со всех сторон, выискивая, к чему бы прикопаться, чтоб сбавить цену. Он открывал двери, багажник, капот, с видом знатока заглядывал под машину и стукал носком запыленных ботинок по шинам.

— Я просто больше не вожу, — произнесла Алина с улыбкой, хотя внутри ее трясло. Она знала: сейчас начнутся расспросы. Это уже пятый потенциальный покупатель, и все они пытаются залезть не в свое дело. И почему она только должна выкладывать всю свою биографию незнакомцу и каждый раз припоминать это?

— А что так? — да, для него это small talk, все равно что поговорить о погоде. На самом деле ему совершенно безразлично, почему Алина продает машину, ему нужно лишь найти повод купить ее подешевле.

— Да просто устала. Тяжело это.

— Правильно. Не женское это дело — водить, — усмехнулся мужчина, по-хозяйски покручивая зеркала заднего вида.

Алина подавила возмущение. В тот вечер машину вела не она.

* * *

— Юрик, ты уже собрался?

— Почти, мама, — раздался звонкий голос из-за двери, — я только Снежка возьму, — с белым плюшевым медведем Юрик был совершенно неразлучен. Алина вздохнула, хоть бы в этот раз несносный шпиц Кузя не решил поиграть со Снежком, а то при прошлом визите к маме сколько было слез Юрика и скулежа Кузи. — А можно я еще машинки возьму?

— Да, милый, только в свой рюкзачок положи, — Алина повернулась к мужу. — Сереж, давай сегодня всё-таки до мамы такси закажем.

— А ты что сама не поведешь?

— Ну сам знаешь, эти дворы — сущие лабиринты. В них припарковаться совсем нереально, будем часами круги накручивать.

— Раз ты не хочешь, можем на моей машине. Вы там с Юриком к Татьяне Андреевне пойдете, а я парковку поищу. Что этим таксистам переплачивать? Час вечерний, дерут втридорога.

— Ты что, Сереж, ты весь уставший, после смены, а тут ехать еще почти час. Да к тому ж, юбилей у мамы, принесет дядя Витя самогон — и всё, он ведь не отступится, пока все не попробуют. Не хотелось бы у мамы на ночь оставаться. Что ее стеснять? Может, лучше такси?

— Ну раз дядя Витя придет, то и вправду лучше такси, — по-доброму рассмеялся Сережа, поправляя рубашку. — Сейчас закажу.

— Мама, я собрался! — Юрик гордо вышагнул из своей комнаты. На его рюкзачке широко улыбался зеленый динозаврик.

А дальше — вечерние огни, отбрасывающие оранжевые лучи в темно-лиловое небо; вывески — красные, розовые, синие; мигание фар, предупредительное мерцание поворотников; и скорость, движение, полет, теплый свежий летний воздух, задувающий в приоткрытое окно; приятная музыка, словно в каком-то фильме, и задумчиво светящиеся им, ускользающим, вслед окна многоэтажек.

«Как хорошо, что решили заказать такси», — думала Алина, мечтательно смотря на проплывающие в соседнем ряду машины.

* * *

Кругом — осколки стекла. Руки — в сотнях мелких порезов. Вдалеке — шум, топот, завывающие сирены. Крик вырывается из ее груди.

Она снова проснулась. В опустевшей квартире, которая вот уже пару месяцев кажется такой заброшенной, будто в ней никто не живет. Алина включила лампу и принялась глубоко дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох — стены дышали вместе с ней, сжимались и разжимались, но они не могли сжать ее, ее охранял кружочек света, отбрасываемого лампой. Так странно: зачем ей такая большая квартира, если вся она может поместиться в этот маленький кружочек света? И когда она только успела стать такой крохотной?

В детстве было так же. Включишь свет, и все страхи уползут, комары перестанут звенеть над ухом, мыши перестанут скрестись, и даже совы, залетевшие в поселок, перестанут ухать. И можно лежать, смотреть на трещины в беленом потолке и дышать вместе с домом.

Эта квартира слишком большая для нее. Эта квартира слишком тесная для нее. Ее отсюда вытесняют разноцветные рубашки Сережи и его коллекция дисков с песнями 70-х, игрушки Юрика, его портфель с улыбающимся динозавриком и белый мишка с бурым пятном — Алине так и не удалось его отстирать. Их надо запереть, спрятать.

— Вас больше не существует, оставьте меня.

— Тебя больше не существует, мы оставили тебя.

Алина спрятала лицо в подушку. Утром она опять едва сможет подняться, а голова будет раскалываться. Может, проспать работу? Уволят за прогул — две недели отрабатывать не придется. Это ведь так бессмысленно, ей нужно совершенно немного: круг света, отбрасываемого лампочкой, и сообщение Вике — «Я переезжаю. Поможешь собраться?»

* * *

— Тук-тук, — Вика постучала в косяк кухонной двери. Алина оставила чашку с чаем и подскочила от неожиданности: она совсем не слышала, как Вика вошла в дом. — Ты совсем двери в дом не закрываешь?

— Только на ночь, — отозвалась Алина. — Чужие не ходят, а своим — всегда рада. Чаю?

— Давай, — Вика присела за стол, и Алина, засуетившись, налила ей чай. Над чашкой повис аромат медово-сладкой мелиссы.

— Ты тут еще надолго? — спросила Алина.

— Думала завтра уезжать, но вчера такой инсайт пришел! И я решила остаться здесь еще на недельку, до конца отпуска.

— Что за инсайт? — восторженность Вики вызывала любопытство.

— Я решила устроить в нашем поселке ретрит-центр. Идеальное место — сосновый бор, речка рядом. Ну знаешь, для таких, как мы — уставших женщин из Москвы, переживших потери. Я уже составила бизнес-план: как раз соседка моих родителей продает домик — я думаю, она мне дешевле уступит, и я там по красоте все отделаю. Еще списалась со своим тренером по йоге, она просто в восторге от этой идеи, и… В общем, Алина, буду тебя откачивать, два года хандрить — не дело. Будем заниматься проработками, практиками благодарности, отпускать прошлое. Так что я теперь точно чаще буду наведываться в поселок и видеться с тобой.

Слушая подругу, Алина улыбалась: «И откуда у Вики столько энтузиазма?» — но в конце ее вдохновленной речи лишь покачала головой.

— Я в Москву осенью возвращаюсь. Кстати, разгребла коробки с вещами Сережи и Юрика, — продолжала Алина, — и смотри, что нашла.

Она потянулась к подоконнику, на котором лежали какие-то бумажки, и разложила их перед Викой. Это были аляповатые детские рисунки, мазня гуашью, в которой едва угадывались контуры машин, улыбающегося динозаврика и белого медведя Снежка.

— Это Юрик нарисовал в шесть, это — в восемь, подарил нам с Сережей на Новый год. Хочу повесить их вот здесь, — Алина неопределенно указала на пустую стену за спиной Вики. — Буду приезжать, а они будут меня ждать здесь. Думаешь, зеленая рамка подойдет?

30.01.2025

Сообщение В коробке появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— А теперь посмотрите направо.

Юстина подчинилась монотонному голосу экскурсовода и уткнулась лбом в стекло.

— Перед вами усадьба Дементия Олеговича Ставрикова — крупного промышленника конца XIX века. В 1886 году он основал текстильную фабрику, а в девяносто четвертом открыл первый в нашем городе завод по производству кованых изделий, который до сих пор радует нас своей продукцией…

Автобус, окруженный толпой машин, стоял у ворот двухэтажного деревянного дома с треугольной крышей над удивленными и слегка испуганными окнами. Вдалеке, за рядом неподвижных машин, маячил светофор. Воняло выхлопными газами.

Юстина рассматривает садик за тонкой оградой: аккуратно подстриженный газон, ухоженные деревца и кустики с россыпью мелких желтеньких цветочков, невысокие елочки, просунувшие лапки сквозь прутья ограды, будто в стремлении поздороваться с прохожими. Сам дом, черный, украшенный белым резным кружевом, походил на кокетливую монашенку. Навесы и перила крыльца и двух балконов, наличники, подзоры и причелины — все сплошь покрыты мелкими узорами.

За входной дверью располагалась терраса, щедро уставленная раскидистыми и пышно цветущими растениями в напольных горшках. Отражавшее их высокое, с человеческий рост зеркало создавало видимость бесконечного цветника.

Из террасы можно выйти в просторную и чистую гостиную с лестницей, ведущей на второй этаж к уютным спальням с балконами. Дверь справа от лестницы ведет в зал с большим аквариумом, стоявшим у стены на кованых металлических ножках. За стеклом в песке под корягой и камнями копошится стайка сомиков, между кудрявых зарослей красной и зеленой листвы важно проплывают крупные разноцветные рыбы.

Напротив, за столом у окна, играли двое мужчин. Хозяин дома — худой, с умиротворенным лицом, длинными седеющими волосами, усами и жиденькой бородкой, полулежал на стуле. Его оппонент, крупный человек с квадратным подбородком, мощными руками и черными ястребиными бровями, напряженно вглядывается в свои карты.

— А теперь подметите направо, — елейно сказал Дементий Ставриков Юстине, стоявшей с веником в руках. — У вас там весь автобус в пыли!

— А мы вот так! — внезапно воскрикнул гость и шлепнул по столу крестовым тузом.

— Женечка, давно бы вам пора понять, что сколько веревочке ни виться, а ноги всё равно в лес смотрят. — добродушно замечает Дементий, побив предложенную карту козырной дамой.

— Да как так-то?! — поразился Евгений, приподнявшись в кресле и плюхнувшись обратно. — Ведь без трусов последних, гад, оставляешь!

— Ну разве прям уж без трусов последних? Евгешенька, на всякого колодца водица найдется.

— Ладно, тогда я ставлю теткину дачу в селе Крученый Рог на правом берегу Клязьмы, а ты ставишь всё, что у меня отнял. Вот я щас и отыграюсь!

— Ну что же вы на меня наговариваете! Не отнял, а выиграл в честном поединке. Юстинушка, перемешайте карты.

Юстина кладет веник и запускает руки в кучку цветных бумажек, которые от прикосновений рассыпаются, как песок. Она мнет, пересыпает, перемешивает карточную массу до тех пор, пока та не становится массой однородной, серой. После чего девушка собирает мешанину горкой, отряхивает руки и отходит от стола. Из серой горки начинают вылетать в руки игрокам новые карты рубашками вверх.

Начинается игра. Красный от гнева, Евгений раз за разом ударяет бумагой по столу, как будто надеясь вдолбить очередную масть в древесину ли, в голову оппонента ли. Дементий со спокойной улыбкой побивает все предложенные карты.

— Последнее забрал, Ирод! — шепчет побледневший Евгений, когда игра оканчивается. — Подонок! Всё отнял!

— Женечек-дружочек, ну разве вы не знаете…

— Знаю! — взревел Евгений. — Сейчас я тебе покажу «Женечек-дружочек»!

Вскочив, он хватает стул и пытается ударить им Дементия. Но тот оказывается проворнее. Увернувшись, Ставриков вскакивает и бросается прочь из зала. В дверях его догоняет Евгений, одной рукой хватает за шиворот, другой за затылок, разворачивает и что есть силы впечатывает лбом в аквариум. Стекло трещит, вода смешивается с кровью, испуганные сомики прячутся под корягу, разноцветные рыбы скрываются в листве.

— На тепле попросите как плавать, — послышалось из-за мохнатой стены красно-зеленых растений.

Стая огромных сонных разноцветных рыб проплыла несколько метров и снова остановилась, но течение, созданное ими, подхватило Юстину и плавно понесло в черный дом, украшенный белыми кораллами.

В террасе из густых зарослей аквариумных растений выглядывали бледные рыбки. В чистой гостиной, под ветками коряги, ведущей второй этаж, жались друг к другу перепуганные сомики. В зале справа огромный осьминог с черными ястребиными бровями ударял козырным камнем по распластавшемуся и покрытому мхом телу.

Внезапно налетевший поток машин несет Юстину, рыб и осьминога к светофору, горевшему зеленым.

— А теперь посмотрите направо: перед вами усадьба Дементия Олеговича Ставрикова, крупного промышленника конца XIX века. В 1886 году он основал текстильную фабрику, а в девяносто четвертом открыл первый в нашем городе завод по производству кованых изделий, который до сих пор радует нас своей продукцией. В 1912 году Дементий Олегович был убит из-за карточного проигрыша своим другом и бывшим одноклассником Евгением Пертухиным. При советской власти в этой усадьбе был расположен клуб аквариумистов, а в наши дни в нем открыли частную школу.

— Ох, слава те, батюшки-святы, — воскликнула сидящая слева женщина, окончательно разбудив Юстину. — Наконец-то эта пробка закончилась!

Автобус набирал скорость. Усадьба Ставрикова осталась далеко позади.

Сообщение Усадьба появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Действующие лица:

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА, женщина 50 лет.

БАБА ЗИНА, сухонькая старушка с пятого этажа, 70 лет.

АЛЛА БОРИСОВНА, обычная женщина с третьего этажа, 40 лет.

САША, модный молодой человек с третьего этажа, 25 лет.

ВАСИЛИЙ, электрик с первого этажа.

СВЕТА, молодая мамаша с пятого этажа.

МУЖ СВЕТЫ, мужчина в очках.

МУЖ НАТАЛЬИ ВАСИЛЬЕВНЫ, интеллигентного вида мужчина.

ФЕДОРОВ, риелтор.

НИНА, женщина со второго этажа.

ЛЕНОЧКА, женщина с девятого этажа.

ВНУК, круглый мужичок неопределенного возраста.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА, наглый мужчина.

СТОРОЖ, мужчина с пропитым лицом.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1, человек в спецовке.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2, человек в спецовке.

КУРЬЕР, молодой человек с прыщами.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР, молодой человек без прыщей.

ШАЛИМОВ, худой полицейский.

ДУДЫРЕВ, полный полицейский.

ЛЕОНИД, молодой человек.

Кладбище. Двое роют могилу на краю сцены.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Всё, успели. Заканчиваем. Старушке понравится.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. А ты откуда знаешь, что тут старушка будет лежать? Может, старичок?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Эх, стажер, стажер. Кому могилу копаешь, обязательно знать надо. Я это еще в девяностых понял, когда нас бандиты чуть не положили в кривую ямку, выкопанную нами же. Какого-то авторитета хоронили, а мы с бодуна асимметрично края забабахали.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Асимметрично? Это как?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Это когда углы не девяносто градусов, а сорок. Как у водки.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Понятно. Так кого хороним-то?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Кострюкова Клавдия Андреевна, 97 лет. Улица Парковая, дом 17.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Не авторитет?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Нет. Обычная старушка.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Тогда можно расслабиться.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Расслабляйся. (Смотрит на часы.) Теперь не мы опаздываем, а они опаздывают. В этом доме, кстати, на Парковой, ясновидящая живет.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Какая ясновидящая?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Здрасьте, приехали. Весь город знает, а ты не знаешь?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Да какая ясновидящая! Это все выдумки — все эти гадалки и ворожеи. Это народ дурят.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Не, эта настоящая. Я точно знаю.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Откуда?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. У меня жена раньше вместе с Натальей Васильевной в поликлинике работала.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. А кто такая Наталья Васильевна?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Ясновидящая, про которую я тебе рассказываю. Точнее, раньше она была простым зубным врачом, а потом с ней что-то случилось: то ли током ударило, то ли съела чего, но вдруг стала выдавать предсказания.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Какие?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Разные. На новогоднем корпоративе вдруг взяла и ляпнула, что завхоза посадят, а главврача уволят. Все вначале подумали, что она водки перепила, и внимания не обратили.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. И че?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Да ниче. Через пару месяцев комиссия из Москвы приехала, и завхоза посадили за растрату. А главврача уволили: он завхоза покрывал.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Обалдеть!

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Ага. А потом она клиентке одной пломбу ставила, студентке какой-то, и вдруг возьми и скажи: «Ты беременна двойней. Две девочки у тебя». Та бегом в аптеку тест покупать.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. И тест показал, что студентка беременна двойней?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Нет. Тест показал одну полоску.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. А в чем тогда пророчество?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Ранний срок был. Тест еще не среагировал. Зато через неделю две полоски выдало, а через восемь месяцев студентка родила двух здоровых девочек: Леночку и Ларисочку. Вот.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Ты не врешь?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Делать мне больше нечего. Про нее все знают. Только она после того, что с ней стало происходить, уволилась. На пенсию вышла. Да там у нее муж богатый — юрист. Так что сидит дома. Но периодически у нее припадки случаются — приступы ясновидения. Да.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. С ума сойти! Такого же не бывает.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Я раньше тоже думал, что не бывает. Оказывается, бывает. (Смотрит на часы.) Что-то опаздывает наш покойник. На сорок минут уже.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Люди вообще непунктуальные стали. Что при жизни, что при смерти.

На сцену вбегает Внук.

ВНУК. Здравствуйте!

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Приветствуем вас!

ВНУК. Мы приехали.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. «Мы» — это кто?

ВНУК. Бабушка моя, Кострюкова, и сопровождающие лица.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. А чего опоздали-то?

ВНУК. Автобус сломался. Колесо. Пока поменяли, туда-сюда. Ну, сами понимаете. Могила готова?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Давно готова. Еще с утра. Стоит, ждет вашу бабушку. Мы края выровняли — как бетон смотрится. Не хуже, чем у американцев.

ВНУК (протягивает копателю деньги). Спасибо большое! Вот. Помяните, за упокой.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Вам спасибо! Примите наши соболезнования. А много народу?

ВНУК. Да она же старшая по дому была, бабушка моя. Там полдома собралось ее проводить. Даже не знал, что в вашем городе такие отзывчивые люди живут. Вот. Несут.

На сцену выносят гроб. Ставят его на табуретки возле могилы. За гробом идет толпа людей.

ВНУК. Спасибо большое, что пришли. Очень приятно, что столько народу пришло к моей бабушке. Спасибо вам! Вы очень дружный дом.

НИНА. Да, хорошая была женщина. По-моему, это первые похороны из нашего дома. С самого заселения никто не умирал.

БАБА ЗИНА. Да. Хорошая женщина. Земля ей пухом! Может, кто скажет слово про покойную? Наталья Васильевна, скажите слово про Клавдию Андреевну!

Наталья Васильевна выходит вперед, запрокидывает голову, трясется и выдает пророчество металлическим голосом.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Следующим умрет тот, кто первый выйдет из ворот этого кладбища.

Пауза.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Вот. Я же тебе рассказывал — пророчество.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Обалдеть!

ВАСИЛИЙ. Твою мать, охренеть просто! «Пункт назначения», серия десятая.

ВНУК. Вы чего?

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Пойдем в сторонку. Расскажу.

Работник отводит внука в сторону и рассказывает о даре Натальи Васильевны. Народ начинает между собой обсуждать происшедшее. Ясновидящую усаживают на скамейку. Она приходит в себя.

БАБА ЗИНА. Наташ, что нам делать-то?

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. А? Как — что делать? На поминки ехать. Или рано еще?

СВЕТА. Она не помнит ничего.

БАБА ЗИНА. Ты нам нагадала: кто первый с кладбища выйдет, тот умрет. Только что.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Я? Я ничего не помню.

БАБА ЗИНА. Да я понимаю, ты инструмент в руках высших сил. Но ты совершенно ясно сказала: «Кто первый выйдет из ворот кладбища, тот тут же и умрет».

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Ой, я не специально. Что же теперь делать-то?

БАБА ЗИНА. Да что сейчас сделаешь-то? Вот посижу чуть-чуть, и отправимся на поминки. Что-то у меня колени заболели. К грозе, наверное.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Извините, что вмешиваюсь. С покойной что делать?

БАБА ЗИНА. Закапывайте.

ВНУК. Закапывайте.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Я не специально. Я… Я… Я не специально.

Гроб опускают в могилу. Закапывают. Народ слоняется по сцене. Приходит водитель автобуса. Толпа шарахается от него к могиле.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Всё, что ли? Так чего сидите? Поехали! У меня рабочий день заканчивается.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Кто это?

ВНУК. Водитель автобуса. Он нас сюда привез.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Поехали. Мне еще с колесами разбираться. Понабросают гвоздей на дороге, а обычные водители страдают.

БАБА ЗИНА. Ты иди, милок, заводи мотор, прогрей свою колымагу, а мы сейчас подойдем через минуту-другую.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. У меня не колымага. Два года всего бусику. Почти новый, можно сказать.

БАБА ЗИНА. Иди, иди. Мы за тобой. Поскорбим чуток и придем. Торопиться на кладбище — грех.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Хорошо. Вы долго не скорбите. На поминках лучше всего скорбеть.

Разворачивается и уходит.

СВЕТА. Стойте, стойте! Да как вы можете человека на смерть толкать? Стойте!

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Что?

ВАСИЛИЙ. Я убью эту стерву.

СВЕТА. Не ходите! Тут такое дело. Наталья Васильевна предсказала, что первый, кто выйдет из ворот кладбища, умрет. А Наталья Васильевна, она у нас предсказывает будущее.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Это которая зубной врач?

СВЕТА. А вы про нее знаете?

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Про нее весь город знает. Местная достопримечательность.

СВЕТА. Она с нами была, и случилось предсказание. Так что вы не ходите, а то выйдете и умрете.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Понятно. А это что за милая женщина, которая меня прогреть двигатель отправляла? Кто это?

БАБА ЗИНА. Никто. Я не подумала. Не специально.

СВЕТА. Она не специально. Простите ее, пожалуйста.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Я подумаю.

АЛЛА БОРИСОВНА. Я есть хочу, я с утра ничего не ела. А у меня больная поджелудочная. Сводит всё.

САША. Ну, так идите и поешьте, вас никто не держит. Обедать надо вовремя. Я вот супчика дома поел перед поездкой.

АЛЛА БОРИСОВНА. А я не стала, я на поминки рассчитывала, что там поем, и на завтрак только чай с бутербродом съела. И всё. А теперь мне плохо. Я кушать хочу.

САША. Пиццу будете? И если будете, то какую?

АЛЛА БОРИСОВНА. Издеваетесь? У меня поджелудочная болит, сил нету терпеть, а вы дразните.

САША. Так будете или нет? (Достает из кармана мобильный телефон.) Я закажу. И на вашу долю тоже.

ВНУК. Тут связь плохая. Где-то берет, а где-то нет.

САША. Это у ваших низкобюджетных телефонов нет связи, а у меня есть. Одно деление, но хватит, я думаю.

АЛЛА БОРИСОВНА. Мне карбонару большую, кока-колу и салатик. Сашенька, я вам деньги потом отдам. Я как-то не рассчитывала, что на кладбище надо будет себе еду покупать.

САША. Але! Две карбонары, два греческих салата, кока-колу, бутылку воды и печеньки.

НИНА. А возьмите мне, пожалуйста, вегетарианскую пиццу и «Байкал».

ВНУК. И мне карбонару и попить. Я отдам. Наличными.

САША. Погодите, еще одну карбонару, вегетарианскую пиццу и «Байкал». И еще водички. Две. Да.

АЛЛА БОРИСОВНА. Спасибо.

САША. Адрес? Адрес — городское кладбище. Как войдете, направо.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Тринадцатая аллея.

САША. Тринадцатая аллея. Да, я знаю, что это звучит немного непривычно. Но я с друзьями нахожусь на кладбище, и мы хороним дорогого нам человека. И вот мы решили подкрепиться.

ВАСИЛИЙ. Не приедут. Никто работать не хочет. Что за страна?

САША (кричит). Девушка! Вы напротив моей фамилии видите значок «VIP-клиент»?! Видите? Это значит, что я ваш самый лучший клиент. Я постоянно покупаю у вас пиццу. Я лично знаком с вашим директором. И он мне говорил, что мне пиццу привезут в любое время и куда угодно. В чем проблема — приехать на кладбище и накормить голодных людей? От вашей пиццерии до кладбища пять минут пешком идти. Если надо, я курьера у ворот встречу.

ВАСИЛИЙ. Привезут. По блату привезут. Всё по блату. Что за страна?

САША. Ща привезут. У них и вправду вкусная пицца. Но вот колл-центр — тупые, как пробки.

ВАСИЛИЙ. Все колл-центры тупые, как пробки.

АЛЛА БОРИСОВНА. У меня «Нокия», и у меня тоже телефон ловит.

САША. Так что же вы сами тогда себе пиццу не заказали?

АЛЛА БОРИСОВНА. Я не подумала, да и денег у меня нет с собой. Я потом отдам, как приедем домой.

САША. Да ладно. Разберемся.

Из-за края сцены выбегает Светлана. За ней гонится сторож с дубинкой. Они бегают по кругу. Светлана забегает в толпу. Ряды людей смыкаются. Сторож останавливается, тяжело дыша.

СТОРОЖ. Вы что же это, сволочи, делаете?

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА (в телефон). Я перезвоню. (сторожу.) А ты кто такой будешь, чтобы тут вопросы задавать?

СТОРОЖ. Сторож я, а вы кто такие?

АЛЛА БОРИСОВНА. Скорбящие мы. Подругу похоронили и скорбим.

СТОРОЖ. И на могилы ссыте. Говнюки вы, скорбящие. Совсем совесть потеряли.

СВЕТА. Я не на могилу, я рядом. Я же не виновата, что мне писать захотелось, а у вас тут туалетов нет.

СТОРОЖ. Нет, потому что, мля, это кладбище. Покойники не ссут. А если вам приспичило, то за воротами — сразу налево. Большими буквами написано — WC.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Ну, что вы так плохо про покойных? C девушкой мы проведем беседу. Она больше не будет.

СВЕТА. Не буду.

СТОРОЖ. Буду, не буду, совсем стыд потеряли. Думает, красные ажурные трусы надела, и теперь всё можно? Чтобы через десять минут вас тут никого не было!

БАБА ЗИНА. А почему через десять?

СТОРОЖ. Кладбище сегодня до четырех, и чтобы через десять минут я вас тут не видел.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. А если увидишь? Чего тогда?

СТОРОЖ. Полицию вызову. Десять минут вам даю, чтобы очистить территорию. Десять минут и ни секундой больше.

Сторож отступает за край сцены, толпа надвигается на него. Чуть не столкнувшись со сторожем, входит курьер с пакетами. Толпа отходит к могиле.

КУРЬЕР. Пиццу кто заказывал?

САША. Мы заказывали. Я заказывал. Чего не позвонил? Я бы у ворот встретил.

КУРЬЕР. А там телефон не берет. Мертвая зона.

САША. Спасибо, спасибо большое.

КУРЬЕР. Пожалуйста, кушайте на здоровье.

Курьер передает заказ Саше. Тот раздает коробки с пиццей остальным.

КУРЬЕР. Ну, я пошел.

САША. Иди, иди. Спасибо. Выручил. Очень сильно нас всех выручил.

АЛЛА БОРИСОВНА. Молодой совсем. Ему бы жить и жить.

Курьер делает несколько шагов. Оборачивается. Все смотрят на него.

КУРЬЕР. Вы чего?

САША. Ничего, ничего, ты иди. Мы тут скорбим. Близкий нам человек. А ты посторонний. Не мешай нам горевать.

КУРЬЕР. Хорошо, извините.

Курьер оборачивается и делает еще несколько шагов.

СВЕТА. Стойте, стойте! Стойте, молодой человек!

ВАСИЛИЙ. Я убью эту стерву.

Светлана хватает курьера за руку и рассказывает ему про ясновидение.

СВЕТА. Наталья Васильевна предсказала, что первый, кто выйдет из ворот кладбища, умрет. Не выходите из ворот, не выходите. Наталья Васильевна, она пророк, она ясновидящая. Она вот минут пятнадцать назад это сказала.

КУРЬЕР. Да ну, на фиг! Это всё предрассудки. Никто не может знать, что с нами будет.

СВЕТА. Ага, никто, кроме Натальи Васильевны. То есть вы тут один умный, а мы, двадцать дураков, идиоты?

КУРЬЕР. Это всё предрассудки.

Курьер делает несколько шагов к выходу.

ВАСИЛИЙ. Наконец-то домой поедем.

Курьер возвращается.

КУРЬЕР. Мне позвонить надо, доложить о доставленном заказе, а у ворот сигнала нет.

Достает телефон. Звонит.

КУРЬЕР. Тут ясновидящая. Говорят, что предсказание сделала.

СВЕТА. Наталья Васильевна.

КУРЬЕР. Наталья Васильевна. Да. А вы знаете? Ага. Да. Двойня? Девочки? Как интересно! А она? А он? И прямо на следующий день замуж вышла? Да что вы говорите!

Курьер отключает телефон. Смотрит на толпу. Толпа смотрит на него.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Ну, ты едешь или нет? Там тебя люди с пиццей ждут.

КУРЬЕР. У меня рабочий день закончился. Все, я теперь выходной. И это… У меня тут где-то родственники похоронены, двоюродные. Надо их навестить.

ЛЕНОЧКА. Молодой человек…

На сцену вбегает баба Зина. За ней гонится сторож. Сторож бьет несколько раз дубинкой бабу Зину по спине. Они бегают вокруг толпы, пока водитель не ставит подножку сторожу. Тот падает, роняет дубинку. Ее подбирает Саша.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Ты чего это наших женщин бьешь?

СТОРОЖ. Сволочи! Я при исполнении! Я вас всех посажу!

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Сначала мы тебя посадим на твою же дубинку.

САША. Иди сюда! Иди сюда, упырь кладбищенский!

Сторож, отступая, достает телефон.

СТОРОЖ. Полиция, полиция! Это с кладбища звонят. Сторож Михалчук. Тут у меня банда сатанистов. Оскверняют могилы. Пришлите наряд, пожалуйста. Или даже не наряд — тут ОМОН нужен. Их человек пятьдесят. Избили меня. Да, жду. Как в ворота войдете, направо, тринадцатая аллея. (прячет телефон.) Через пять минут будут. Сушите сухари.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Иди отсюда, пес трехглавый! Нашелся тут на нашу голову Цербер.

СТОРОЖ. От пса слышу!

Убегает.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Как сторож или кассирша на кассе, так пуп земли, елы-палы.

СВЕТА. Баба Зина, чего он за тобой гнался?

БАБА ЗИНА. Понятия не имею. Иду по дорожке, памятники разглядываю, а тут этот ненормальный как прыгнет, как заорет!

СВЕТА. Просто так заорал?

БАБА ЗИНА. А ты чего красные трусы на похороны надела?

СВЕТА. А что? Какие хочу, такие и надеваю. Это же мое личное дело.

БАБА ЗИНА. Нельзя на похороны красные трусы, ой, нельзя.

СВЕТА. А какие можно?

БАБА ЗИНА. Черные можно. Уважение надо иметь к покойным. Мы как-никак на кладбище, а ты… Тьфу! Ажурные, красные… Так нельзя. Нельзя так.

СВЕТА. Да ну вас!

Светлана отходит в сторону. К ней подходит курьер.

КУРЬЕР. Если хотите, я могу вас поохранять от сторожа, пока вы трусики будете снимать.

СВЕТА. А зачем мне их снимать?

КУРЬЕР. Ну, вот же женщина сказала, что нельзя в красных кружевных трусиках. Надо снять. А я вас поохраняю. Не здесь же, при посторонних, вы будете их снимать?

СВЕТА. А вы не посторонний?

КУРЬЕР. Меня Максим зовут.

СВЕТА. Я замужем, и я кушать хочу. Вы не могли бы позвонить к вам на работу и попросить привезти еще пиццы?

КУРЬЕР. Наши не поедут. Я им рассказал, что отсюда выходить нельзя. Они мне сначала не поверили, но потом пробили по интернету и подтвердили. Про эту вашу ясновидящую.

СВЕТА. А другие, кто еду развозит по адресу, может, они привезут?

КУРЬЕР. Сейчас попробую.

Курьер достает телефон и уходит в глубь сцены. На сцену заходят двое полицейских и сторож.

ДУДЫРЕВ. Кто тут сатанисты?

АЛЛА БОРИСОВНА. Мы скорбящие, сатанистов среди нас нет. Это сторож тут сумасшедший: бегает по кладбищу и за голыми женщинами подглядывает.

ШАЛИМОВ. За голыми? На кладбище? Вы тут совсем от скорби, я погляжу, сдурели.

ЛЕНОЧКА. Представьтесь, пожалуйста, и удостоверения ваши покажите.

ШАЛИМОВ. Младший сержант Шалимов.

ДУДЫРЕВ. Сержант Дудырев.

ЛЕНОЧКА. Тут такое дело, товарищи. Мы все жильцы одного дома. Похоронили нашу старшую по дому сегодня. Вот ее могила. И уже по окончании церемонии с одной из наших жиличек случился приступ, в результате которого она предсказала, что первый, кто выйдет из ворот кладбища, умрет.

ШАЛИМОВ. Вы это сейчас серьезно?

ЛЕНОЧКА. Я понимаю, что звучит дико, но она ясновидящая, и, как видите, все мы в ее предсказание поверили.

ДУДЫРЕВ. А раньше ее предсказания сбывались?

ЛЕНОЧКА. Все до одного, все до одного. Я понимаю, что это всё предрассудки, но всегда все сбывалось. И вот мы здесь.

БАБА ЗИНА. Скорбим.

ДУДЫРЕВ. Хорошо, а сторож где?

СТОРОЖ. Тут я. Я не знал про предсказание, мне никто не доложил. Я просто пресекал попытки справлять нужду на могилах. А вот они на меня напали и отобрали дубинку. А я при исполнении. Михалчук моя фамилия.

САША. Вот она, дубинка эта. Он ею женщин бил.

Отдает дубинку сторожу.

СТОРОЖ. Спасибо, а то у меня из оружия вот только это. А ружье нам не положено.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. Шестой, шестой, что там у вас?

ШАЛИМОВ. Прибыли на место, нашли несколько скорбящих человек. Сатанистов не обнаружено.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. Возвращайтесь! Тут на Парковой, семнадцать, на детской площадке спиртное распивают.

БАБА ЗИНА. Ой, это же наш дом.

ВАСИЛИЙ. Он так далек.

ШАЛИМОВ. Это… Мы должны территорию осмотреть. По инструкции.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. По какой инструкции?

ШАЛИМОВ. Осмотрим территорию и приедем. На этой Парковой постоянно что-то распивают.

ДУДЫРЕВ. Да выключи ты ее! Только работать мешают.

Шалимов выключает рацию.

ШАЛИМОВ. Где сама ясновидящая?

БАБА ЗИНА. Вот она.

ШАЛИМОВ. Что можете рассказать в связи с данным обстоятельством?

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Ничего. Я в этот момент отключаюсь.

БАБА ЗИНА. Да не помнит она ничего. Она слепая сила в руках.

ДУДЫРЕВ. В чьих руках?

БАБА ЗИНА. В чьих надо руках.

ШАЛИМОВ. Ладно, мы тут пройдемся, осмотрим местность. По инструкции. А вы пока посидите, поскорбите. Михалчук, показывайте территорию!

СТОРОЖ. Пойдемте. У нас кладбище небольшое, но порядок. Все пронумеровано, и везде таблички висят.

Уходят.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Я правда ничего не помню.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Кто в картишки желает перекинуться? Покер, омаха или техасский холдем?

ВАСИЛИЙ. Я буду. На деньги или на интерес?

АЛЛА БОРИСОВНА. И я буду.

САША. И я.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Кто проиграет, тот выходит из ворот кладбища.

ВАСИЛИЙ. Я тебе сейчас морду набью!

АЛЛА БОРИСОВНА. Я на это играть не буду.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Да пошутил я, пошутил. На деньги играем, по мелочи.

АЛЛА БОРИСОВНА. Сашенька, займете мне рублей полтыщи? Я отдам.

САША. Хорошо.

Игроки садятся играть в карты. На сцену заходит белобрысый курьер.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Кто пиццу заказывал?

ВАСИЛИЙ. У меня дежавю какое-то.

КУРЬЕР. Я заказывал. Я.

Забирает у белобрысого пакет и уходит вместе со Светланой. Звонит телефон. Белобрысый достает его.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Да. Да. Передал. Только что. Что?

БАБА ЗИНА. Да что же поскорбеть-то не дадут! Иди отсюда, мальчик. Вон за ворота выйди и звони, сколько вздумается. Нельзя на кладбище с телефоном. Тут покойники. Тут тишина нужна.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Да, человек двадцать. Ждут. На меня смотрят. Да не может быть! Да ладно! Че, серьезно?

БАБА ЗИНА. Какой наглый молодой человек.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Я понял. Спасибо, что предупредил. С меня бутылка. Хорошо, две. Пока!

БАБА ЗИНА. Поговорил?

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Поговорил.

БАБА ЗИНА. И че?

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Родственники у меня тут похоронены. Где-то тут. Надо навестить.

НИНА. Да весь город уже про нас знает. Дураков в семье нема.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. А Наталья Васильевна, она кто?

БАБА ЗИНА. Да вон, сидит на скамеечке.

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Здрасьте!

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Добрый вечер!

Зажигаются фонари.

БАБА ЗИНА. О, свет дали. Веселее стало.

АЛЛА БОРИСОВНА. Саша, у них карты крапленые, смотри. В темноте не видно, а сейчас все тайное стало явным.

САША. Точно.

ВАСИЛИЙ. Ах вы, сволочи!

Василий дерется с работниками кладбища. Прибегают полицейские. Растаскивают дерущихся.

ШАЛИМОВ. Всем стоять! Работает патрульно-постовая служба МВД России!

САША. Вот эти сволочи краплеными картами играют. Они нас на деньги поставили.

АЛЛА БОРИСОВНА. Я свидетель. Они у меня тыщу выиграли.

ВАСИЛИЙ. Гады они.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 2. Я вообще не в курсе про карты.

РАБОТНИК КЛАДБИЩА НОМЕР 1. Я тоже не в курсе.

ДУДЫРЕВ. Тихо все! Так. Деньги и карты мы конфискуем.

ВАСИЛИЙ. Не имеете права! Это произвол!

ДУДЫРЕВ. Имеем. Изымаем. Играть в азартные игры на деньги в общественном месте… Да вы с ума сошли!

АЛЛА БОРИСОВНА. Это даже не мои деньги. Я их взаймы взяла.

ДУДЫРЕВ. Сейчас напишем протокол и изымем. А кто кому взаймы дал и кто кому сколько проиграл, в отделении будем разбираться потом. Коля, пиши протокол. Дату и время не забудь поставить.

ШАЛИМОВ. Пишу.

ДУДЫРЕВ. Итак, при патрулировании местности нарядом была обнаружена группа лиц, играющих в карты на деньги. Деньги в количестве восьми тысяч рублей и игральные карты иностранного производства изъяты.

ШАЛИМОВ. А какой адрес указывать? Не кладбище же.

ДУДЫРЕВ. Пиши: улица Парковая, дом семнадцать.

ШАЛИМОВ. Пишу.

АЛЛА БОРИСОВНА. Это наш дом.

ДУДЫРЕВ. Ну да. А вы хотите, чтобы мой коллега написал, что вы играли в карты на деньги ночью на кладбище?

АЛЛА БОРИСОВНА. Нет. Лучше Парковая, семнадцать. Извините.

ШАЛИМОВ. Так, игроки, расписываемся. И документы показываем.

Шалимов оформляет протокол. На сцену входит муж Светланы.

МУЖ СВЕТЫ. Добрый вечер!

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Что, опять пиццу привезли?

МУЖ СВЕТЫ. Нет. Какую пиццу?

ДУДЫРЕВ. Мужчина, вы кто? И что тут делаете ночью?

МУЖ СВЕТЫ. Я муж.

ВНУК. Из командировки вернулся?

МУЖ СВЕТЫ. Нет, из дома. Я муж Светланы.

АЛЛА БОРИСОВНА. Это Виталий. Он муж Светланы.

БАБА ЗИНА. Да. Это Виталий. Он муж Светки, у которой трусы красные и кружевные. Ее за это еще ваш сумасшедший сторож побил.

МУЖ СВЕТЫ. Здравствуйте!

Несколько жильцов здороваются с Виталием.

МУЖ СВЕТЫ. Какой сторож? А где Света? Я маму попросил, она с нашей дочкой сидит. А Света телефон забыла, и ее нет и нет. Я — в кафе. Думал, там поминки, а там говорят, что с кладбища еще никто не приезжал.

ДУДЫРЕВ. Продолжайте.

МУЖ СВЕТЫ. И вот я здесь. А где Света? Она тут?

БАБА ЗИНА. Была тут. А потом она с курьером куда-то ушла.

ДУДЫРЕВ. Так, спокойно. Сейчас найдем вашу Свету. Не в лесу потерялась — на кладбище. Найдем, не переживайте.

МУЖ СВЕТЫ. Хорошо.

ДУДЫРЕВ. А где сторож?

НИНА. Так они втроем ушли: Света, курьер и сторож.

МУЖ СВЕТЫ. Куда ушли?

НИНА. Туда.

Муж Светланы убегает в указанном направлении.

ДУДЫРЕВ. Молодой человек, подождите! Вы двое, со мной. Будем прочесывать территорию и искать пропавших людей.

НИНА. А можно и я пойду?

ВНУК. А можно я не пойду? Я покойников боюсь.

ДУДЫРЕВ. Идут все! Кроме задержанных за карты.

Часть жильцов убегает вслед за Дудыревым.

ШАЛИМОВ. Значится, так, граждане картежники. Еще карты и ценности есть?

КАРТЕЖНИКИ. Нет.

ШАЛИМОВ. Смотрите у меня!

Прячет бумаги. На сцену врывается полуодетый курьер. В руке у него красные ажурные трусики.

КУРЬЕР. Полиция, помогите! Убивают!

ШАЛИМОВ. Спокойно. Что случилось?

КУРЬЕР. Убивают! Убивают меня!

На сцену врывается муж Светланы. У него в руках дубинка сторожа. За ним прибегает Дудырев. Последней прибегает Света. Курьер прячется за Шалимова.

МУЖ СВЕТЫ. Убью!

ШАЛИМОВ. Стоять!

КУРЬЕР. Помогите!

Полицейские отбирают дубинку у мужа Светланы и приковывают его к ограде наручниками.

ШАЛИМОВ. Прекратите орать! Все успокоились! Все!

КУРЬЕР. Я не виноват. Она сама пришла.

ШАЛИМОВ. Разберемся.

ДУДЫРЕВ. Коля, у нас еще много бланков протокола?

ШАЛИМОВ. Опять писать?

ДУДЫРЕВ. Не опять, а снова. Доставай бумагу.

МУЖ СВЕТЫ. Отпустите меня, супостаты!

ШАЛИМОВ. Молчи, а то мы тебе еще и оскорбление при исполнении припишем. Свидетелей вон — целый дом.

СВЕТА (кричит). Виталик! Ты совсем все неправильно понял!

Пауза.

ВАСИЛИЙ. Обожаю русских женщин.

МУЖ СВЕТЫ. Как это — неправильно понял? Он же тебя за грудь держал. Держал и тискал грудь твою своими грязными лапами.

СВЕТА. Нет, не тискал. Это мы молоко сдаивали. Мне одной неудобно, я попросила курьера мне помочь. Я же тут застряла. Ребенка рядом нет, чтобы покормить.

КУРЬЕР. Да. Я помочь хотел. Я без задней мысли.

МУЖ СВЕТЫ (кричит). Да?! Без мысли?! А почему тогда у него в руках твои трусы? А?

СВЕТА. Почему?

ВАСИЛИЙ. Почему?

СВЕТА (кричит). Ты что, и вправду не понимаешь почему?! Правда, не понимаешь? Все понимают, а ты не понимаешь?

МУЖ СВЕТЫ (кричит). Не понимаю! Объясни, будь добра!

СВЕТА (кричит). Да потому что на кладбище нельзя в красных трусах! Нельзя! Вон баба Зина подтвердит. Нельзя в красных. Только в черных!

КУРЬЕР. Я рефлекторно трусы схватил. Без всякой задней мысли.

СВЕТА. Витечка, ну ка ты мог подумать про меня такое? Витечка!

Света подходит к мужу, начинает гладить его по голове и что-то шептать. В это время вносят сторожа.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Пьян, как сапожник. Был найден на могиле некоего Вадима Гвоздева. Вот в таком виде.

ДУДЫРЕВ. Коля, пиши еще один протокол: распитие спиртных напитков в общественном месте.

ШАЛИМОВ. Адрес какой указывать?

ДУДЫРЕВ. Как обычно, Парковая улица, дом номер семнадцать. Потом подписи не забудь взять у пары понятых из этого дома.

ШАЛИМОВ. Хорошо. А где этот сапожник выпить нашел?

БЕЛОБРЫСЫЙ КУРЬЕР. Это я принес. Заказ. Коньяк «Коктебель», пять звезд. Вот этот, с трусиками, он его заказывал.

КУРЬЕР. Я сторожу отдал как плату за место в его сторожке. Не могли же мы среди могил сдаиваться? Вот он нам место в сторожке предоставил. Я не знал, что он всю бутылку тут же выпьет. Я не виноват.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. Шестой, шестой, ответьте! Вы где?

ДУДЫРЕВ. Я Шестой. Тут мы.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. Где тут?

ДУДЫРЕВ. Улица Парковая, дом семнадцать.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. А что вы там застряли?

ДУДЫРЕВ. У нас тут азартные игры, пьянство, семейные разборки с рукоприкладством, хулиганство и по мелочи. (Затем обращаясь к курьеру.) Не грызи ногти. Не грызи, говорю.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. А вы когда в отделение-то вернетесь? Ночь на дворе.

ДУДЫРЕВ. Когда всех преступников на районе поймаем, тогда и вернемся. Тут на этой Парковой банда орудует, судя по всему.

ГОЛОС ИЗ РАЦИИ. Ясно. Не буду мешать работать. Может, подкрепление прислать?

ДУДЫРЕВ. Не надо. Сами справимся.

Выключает рацию. К полицейским подходит Наталья Васильевна.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Я пошутила.

ШАЛИМОВ. В каком смысле «пошутила»?

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Не было никакого ясновидения сегодня. Меня все уже достали с этим даром, вот я и пошутила. Сказала, что умрет первый тот, кто из ворот выйдет.

БАБА ЗИНА. Как это — пошутила? Это что за шутки? Со смертью не шутят.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Я все наврала про то, что кто-то умрет.

БАБА ЗИНА. Я на тебя в суд подам!

ШАЛИМОВ. Вы издеваетесь?

ДУДЫРЕВ. Погоди, Коля.

СВЕТА. Мне кажется, что она сейчас врет. Она решила таким образом спасти того несчастного, который должен умереть. Ее надо остановить.

ВАСИЛИЙ. Я все-таки убью эту стерву. Задушу!

Наталья Васильевна разворачивается и уходит.

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА. Прощайте!

Водитель автобуса бросается вслед за ясновидящей.

СВЕТА. Остановите ее!

ШАЛИМОВ. Мы вас сейчас рядом с мужем прикуем!

СВЕТА. Я с ним помирилась. Освободите его, пожалуйста. Он больше не будет.

МУЖ СВЕТЫ. Я больше не буду.

ДУДЫРЕВ. Тихо!

За сценой раздается визг тормозов и кошачий крик.

БАБА ЗИНА. Судя по всему, дорога свободна.

ДУДЫРЕВ. Коля, идем!

СВЕТА. Освободите моего мужа!

Полицейские, чертыхаясь, освобождают мужа Светланы. Возвращается водитель автобуса.

БАБА ЗИНА. Я надеюсь, она недолго мучилась? (встает.)

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Кто?

БАБА ЗИНА. Наталья Васильевна.

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Да она села в «Лексус» и уехала. Пока вы тут с красными трусами носились, она мужу позвонила. Тот за ней приехал.

БАБА ЗИНА. И она осталась жива? (садится.)

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Да, жива. Но тут какой-то кошак рыже-серый за мышью гнался. Чуть эту вашу Наталью Васильевну с ног не сбил. И прям перед ней в ворота сиганул. А там как раз «Лексус» приехал ейного мужа. Белый.

БАБА ЗИНА. Так он кота задавил? (встает.)

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Не-а, не задавил. Кот из-под колес выпрыгнул и бежать!

БАБА ЗИНА. Че-то у меня опять колени разболелись. (садится.)

ВОДИТЕЛЬ АВТОБУСА. Он мышку задавил. Та первая из ворот выбежала, и ее белый «Лексус» раздавил. В лепешку. Можете посмотреть.

Конец

28.01.2024

Сообщение На кладбище появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

17.10.2023

Сообщение Сентиментальный цикл появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

15.08.2023

Сообщение Энтропия появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Элегия для Москвы

мои глаза превращались в колосья

северо-кавказской степи

они смеялись сухостью в комки

грязи, скопившей у линии век

и утро вымаливало у меня

очередное ласковое приглашение

забраться в карман и уехать в Москву

и я росла в горах, где

седые мужчины в балахонах раз-

зевали р(ты), о которой я

слипалась и высыпалась галькой между

пальцами ног

ты была моей нежной

любовницей-преемницей

снежной пустыней грязного воздуха

ты взглянула на мой

девчачий октябрьский писк

и солнцем окатилась,

выкатила яблоки глаз во двор, плюнула на

сморщенность в уголке губ, от которых

выросла новая

земля и обратилась в шестирукую

женщину, росшую в южной степи

там, где турки душили коврами,

я заламывала руки синтаксиса,

вырубала его как гнилое дерево

заворачивала в кокон востока и

шептала на уши проклятья, и

яд моих уст становился молоком на

парапете стамбульского ада

и не нужно было быть Данте, чтобы

меня поглотила эта страна

но ты варшавкой дышала в мое окно,

возвращала меня, Одиссея, домой, где

в суматохе культур и обездоленности речи, я

училась заново читать кириллицу,

не сплевывая и не проглатывая

букв, от которых небо застывало

ядерным цементом и пробиралось

эдемской змеей в мой рот, шелестя

письменами и заминая голос

где ты, Москва, целовала меня

в мочки ушей, гоготала и укрывала

бархатной нежностью мой глупый мозг

он превращался в соевое молоко

и грязное полотенце в руках ребенка

мечтавшего о тебе, когда крест поместили

у твоих волос, окрестили барыней и

вертихвосткой, чтобы я узнала о том,

как твой озон пахнет белым золотом,

дующим в нос и его зашивающим

забористостью этого письма я

буду вырезать на твоих ногах мое имя

и нам никогда не придется

расставаться или гореть или быть другими

однажды ты вспомнишь, как я любила и

станешь сонным жуком у моих маленьких

ног у приволья Кавказа

Элегия для младшей сестры

прозрачная емкость твоего не-русского

немого, не моего языка

по-южно-славянски поет мои песни

девочка — часть вечного

детства, пластиковая пленка

фруктов-консервов

я боюсь за твою кожу, по-отцовски

изогнутый нос

во снах они ускользают, текут

восходят наверх

пластилиновым фильмом меня

разрывают

—

эта элегия должна струиться, как

чёрное море из твоего окна, как

бутылка водки в руках отца, как

небо твоих карих глаз, как

стразы на этом платье

вечная ссылка в цветную деревню

запертая в машине с открытым ртом

я бы залезла в него с ножом

вырвала зудящий язык,

смахнула с него кислоту

«ржавчина проросла между телефонами»

я заперта в ностальгии по родине

пока лежу в ее лоне

как задушенный леопард

и не чувствую нашей крови

—

теперь ты, наверное,

рвешь бабочкам крылья

я хранила кузнечиков в банке

они плавали в выделениях

цвета синего сока

выход отсюда прост:

не читай новостей

не пиши стихи

и не крась лицо

Элегия для Чертаново

краеугольный локтевой сустав

заполированный позвоночник

трясется и строится в

квадратичную функцию

двусоставное предложение

кастрированное подобие

устройства заряда жизни

—

я пишу тебе:

ты, которое родина мудаков,

черно-сахарных зим и

грязно-желтых лет,

которое бедность, которое тело

города, его голеностоп

в рабстве сутенера мк(ада)

ты, которое выхолощенная и

химически загаженная,

выглаженная крахмальная

проститутка, странопародия

в силу насилия тащишь горб города

ты, о которое стучали мои

дёсны, выжигаемые острой щеткой,

кровавым ошметком воздуха газопровода

ты, которое слизь на зрачке,

повестка в почтовом ящике и

реакционная депрессия и

угольно-кислый газ

теперь ты — нецензурная брань

харчок на асфальт

пьяный муж, бьющий дверью

зато ночью ты ласково стонешь

как серый хомяк на исходе лет

давишься кормом сна

оболочкой панциря панелек

ты, которое набросало плевел

цвета завóдных труб

во влагалище родины-матери —

выкидыш, прости господи,

русской изнанки

гнилепоэт, скребущий бычки

и ты, которое растило во мне

страх темноты, бессловесный ужас

почвы и ее слуг

теперь я пишу для тебя,

чтобы ты, существо-вещество,

посмотрело бездне в глаза

и ею подавилось

теперь ты — Тирей,

птица-удод, а я —

суп из твоего ребенка

финальная строчка стиха

Элегия для папы

Я попробую писать ясно,

Может даже в рифму.

Но скорее всего нет.

Оставлю это себе.

Что-то себе.

—

я давлюсь насморком от твоих

слов, от их отсутствия или

моего в них присутствия

эту элегию я не напишу

я скорее ее отхаркну

сублимирую

—

боль вырванного зуба плотность текста

его отстраненность заостренность вычурность

взаимосвязь вечности и тошноты и

разложение дыхания губ и грубость легких

исковерканность звуков их нежизнеспособность

узкая челюсть нестройный языковой ряд

сдавленная талия облучение живота холод

картофеля остатки белка прыгают и двоятся

пожалуйста пожалуйста больше меня никогда не касайся

—

томные размышления о море:

если бы я могла,

научилась плавать — не плакать

«вода как символ уязвимости», окей, давай:

лучше бы я родилась с синевой в глазах

тогда бы взглянула в твои без боли

—

посмертная записка:

только молчать

—

а ты стоишь и смотришь

руки липнут к бокам

подмышки-желе

что было раньше —

курица или яйцо?

твоя ненависть или

моя беспомощность?

—

прощение похоже на горную реку

кислотный дождь

—

я напишу еще проще:

мне страшно

я не знаю тебя или меня

и как складывать губы не порезавшись

—

вот бы ты верил в меня так же как в бога

Элегия для дедушки

ветры монгольской степи

наливали глаза песком

по-собачьи лохматые волосы

отливали блеском седины

я пыталась вглядываться в твое лицо

но в нем отражался только ты

* * *

я пожилая кора дерева

я склонюсь корнями ивы к твоим вискам

прожую горох порошков

проберусь по трубам лет

жирным слизняком усталости

твоя кожа хрустит в руках

ветками ставропольских зим

которых мне не видать и не чуять

но я по-прежнему лозой льну к ответам

* * *

Чита, нищета, снегота

ты — набитая пухом подушка

не вынуть не вставить

ты — водоканал моего незнания

чух-чух-чух-чух, чух-чух-чух-чух

я бы стала полиглотом,

чтобы говорить на твоих языках —

человеческих, ангельских

но я стану медью звенящей

или кимвалом звучащим

чух-чух-чух-чух, чух-чух-чух-чух

мой эзопов язык расщепляется на

скобки и двоеточия: рас(точит)ельность букв

* * *

эту кровь не вдохнуть и не выкачать

не просеять сквозь ситце пальцев

она скрепами раздирает жилы

слабые кости сирых потомков

если скомкать это стихотворение

положить листком в рот

оно превратится в

апрельский снег или

зеленый газон, раз он

звучит как твой кашель

* * *

хочется сказать «вы»:

вы, о которых я не узнаю от страха

узнавания и

идентификации

я бы приняла ваши щеки-скулы

и стучала о них зубами

* * *

я хочу, чтобы эта элегия пахла

созвездием овна

 свежескошенной травой

революцией глаз

ровноязычием

Элегия для бабушки

узловатость твоих рук

кусала меня за уши

кавказское солнце выветрилось из

лопнувших карих не-

мых глаз-рук

а на языке застывала кислость

масла, жирности, моих

слов

—

твой мир уместился в

песочные стены кабинки

диспетчера, холодильника, телевизора

мир без зла тебя

покусал и

высосал

звук вытекал из рук

скулящим деревом

моросью дней

морщиною зуба

щетиною комнат

—

все что я помню — жар

сахар и жир

гальку наоборот —

жестянку неба

—

нужно писать тебя и о

но О кольцом возле горла —

гласными давит

около ожога-ободка

обходила твое нёбо «гэ»

огородами обухов топоров

О               О                    О

О несчастная старушка О

О               О                    О

—

нас разделила моя

немощность и бес-

помощность, костене-

ловкость, скобки-осколки губ

грузом пищи ты

писала письма любви, а я

держала в кармане Москву и

мечтала сожрать металл

нас не видал ни Дедал,

ни дед Влад —

они бы стыдили

стыковали, стекались огнем

—

вот ты умрешь

где буду я?

каким новым страхом

успею

скрыться-

прикрыться вуалью

эго?

15.06.2023

Сообщение Цикл «Элегии для» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.