В школе олимпийского резерва девочкам до четырнадцати лет были запрещены купальники, только плавки. Нам было по двенадцать, у многих уже начинала формироваться грудь, девочки стеснялись и, выходя из душевых, прикрывались руками. Прийти в купальнике — значило вылететь из спортшколы.

У меня груди еще не было. И во мне одновременно разрастались противоречивые чувства: зависть, сопереживание их стыду и чувство облегчения. Мне пока стыдиться нечего. Никто не говорил нам, что ходить с голой грудью стыдно, более того, всех нас пытались убедить, что стыдиться нечего. Но это лишь обостряло ядовитое ощущение, от которого щеки покрывались пятнами и хотелось уменьшиться до точки. Так мы узнавали, что быть взрослой — равно быть уязвимой.

Я редко вспоминаю это время. Спустя годы описываемые события кажутся дикостью. Но тогда мы не знали другой нормы. Стыд был разлит в воздухе. Несколько лет назад я даже хотела проверить, было ли такое правило на самом деле, или это была жестокая тренерская шутка. Но что это сейчас изменит? Ведь все это с нами уже случилось. Каждое занятие мы травились собственными чувствами. Тогда формировались наши отношения с собой. Мы выдерживали и взгляды друг друга, и взгляды тренеров, и взгляды пацанов, плавающих на других дорожках. Некоторых девочек провожали в раздевалку свистом. Это не делало нас добрее и эмпатичнее. Уже тогда каждая из нас вырабатывала свою стратегию выживания. Девочки-подростки бывают очень жестоки. Не могу вспомнить как так вышло, но в результате конфликта в команде, мы еще с одной девочкой стояли, кто дольше выдержит, под струей ледяной воды. Зимой вода в Питере и правда ледяная. А напор в душевых был такой, что, если включить на полную, заливало на несколько метров вокруг. И вот так мы стояли друг напротив друга. Голые. А сверху, прямо нам на головы и детские, хоть и спортивные, плечи лилась и лилась под улюлюканье команды ледяная вода. Я простояла несколько минут и победила. Меня в детстве лечили от аллергии ежедневными обливаниями ледяной водой, и потому я даже не заболела. А девочка больше не пришла.

В мае мне исполнилось тринадцать. А в конце учебного года я вылетела из команды. Ледяной душ и голые девичьи груди — вот всё, что осталось мне на память от Школы Олимпийского резерва, помимо широких плеч и привычки «держать удар» и в спорте, и в жизни.

Летом мама разрешила взять ее старый раздельный купальник. Он явно был родом из 70-х, когда в моде была «остроносая» форма лифа. Класть мне в нее всё еще было особенно нечего, поэтому приходилось набивать ватой. Я очень хотела быть похожей на маму, но уже знала, что «пошла не в ту породу». Мама была тонкая и до родов, очевидно, обладала красивой грудью с чуть вздернутыми вверх сосками. Я хорошо помню мамину грудь в моем детстве, тоже красивой, но уже другой, претерпевшей изменения материнства. А в тринадцать мне так хотелось походить на ту, юную маму, какой я ее видела на чёрно-белых фотографиях.

Гуляя в этом набитом ватой лифчике, я испытывала странные чувства. С одной стороны, я изо всех сил старалась соединиться со всем женским миром через демонстрацию своей взрослости. А с другой — испытывала трудно переносимую неловкость, ощущение неуместности происходящего и страх, что меня в любой момент раскроют. Как будто обнаружение кем-то моей ненастоящей груди лишало меня права чувствовать себя девушкой.

Дело осложнялось тем, что у моей лучшей подруги тех лет, еще по сути ребенка, буквально за несколько месяцев сформировался полноценный четвертый размер. Ее мама не считала это поводом купить бюстгальтер, поэтому грудь продолжала жить своей свободной жизнью под спортивной летней майкой, не давая мне спать по ночам. Удивительно, что я не помню, как звали девочку, но помню ее запах и ложбинку между грудями. Я ей как-то очень по-особенному завидовала. Мы тогда придумали игру. Включали на магнитофоне кассету с мелодичной музыкой, одна из нас ложилась, часто укладывая голову на колени подруги, а вторая, медленно и едва касаясь, водила пальцами по лицу лежащей. Это были едва различимые прикосновения, будто пальцы наощупь изучали все детали лица до мелочей. Овал, надбровные дуги, нос, губы, ямочка на подбородке, мочки ушей, и вновь еле слышное движение пальцев по овалу. Лежа на коленях у подруги, я улетала в доселе неведомые дали. Я не знала, как они называются, я не знала, что вообще с этим делать, а только чувствовала, что мне обязательно нужно там бывать. Я представляла себе, что это у меня, а не у нее четвертый размер и очень красивый импортный лифчик. А значит, всё у меня будет отлично.

24.04.2025

Сообщение Лифчик появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

* * *

В лесу жарко, душно и дождь. Я предложила найти дом только для нас, и мы ищем. Дождь перемешивается с пóтом, липко. Не знаю названий этих деревьев, нам не нужны названия. Мы не находим его в лесу и оказываемся в поле.

В поле ничего не сажают, хотя уже можно, в поле лягушки. Ты следишь, куда наступаешь, за каждым шагом, боишься их раздавить. Их кожа кажется красной, похожа на твою. Твоя сгорела на солнце, а у них просто иногда меняется. Они скрипят особенным лягушачьим звуком. У какой-то лягушки голубое горло.

Мы находим его в поле, сегодня наш дом диван.

Я сливаюсь с тобой, и меня нет. Мы общее существо. Ты отодвигаешься, и общее погибает, ты остаёшься целым. Меня разделяет надвое, тело рвётся пополам. Я продолжаю жить. Не думаю о части, которая остаётся лежать в поле.

Больше никогда не вижу этот диван.

* * *

В квартире меня не ждут и не знают о тебе или о том, что такое дом. Я возвращаюсь позже, чем нужно. Никто не спрашивает, где я была, не предлагает поесть. Не была бы я их дочерью, они бы давно сменили замки. Если однажды не вернусь, они не будут меня искать, я им не нужна.

Засыпаю на старой раскладушке и в моём ещё открытом разорванном теле есть этот звук, скрип с поля. Жесткое основание впивается в позвоночник, а я к нему жмусь. Хочу почувствовать, как тело меняется, как кость разламывается и трещит.

Здесь невозможно спать, пишу тебе: «Давай построим сами».

Для нас ничего не строили. Тебе не нужно своё. Хочу спросить, зачем ты тогда ищешь со мной, но решаю не знать. Лучше вообще ничего не знать.

* * *

Мы находим его у заброшки: выбитое лобовое и два передних, отсутствующая дверь, спущенные колёса — дом. В бардачке кем-то оставлены сигареты, ты прикуриваешь от моей зажигалки. Роняешь сигарету и забираешь мою, забираешь из губ.

Нет ветра, дым остаётся в машине. В доме. Душно. Сладко. Ты перебираешься ко мне на сиденье. В кожу входят осколки.

Ты вынимаешь стекло из моей спины, из моих плеч, из моих бёдер. Говоришь, как это всё красиво. Раны горячие. В этом доме остаётся кровь. В этом доме с меня спадает кожа. Всё ещё слышу скрип.

* * *

Мы уходим из каждого, который находим, ты бы не стал в них жить. Когда ничего не встречается, идём к тебе, у тебя есть нормальный дом. Ты никогда не пустишь меня к себе навсегда, здесь другие люди, люди, для которых меня нет.

У тебя есть своя комната, кровать, у тебя рваные джинсы, потому что ты так хочешь, а не потому что не можешь купить нормальные. Я не говорю об этом. Я просто кусаю. Оставляю вмятины. Синяки. Кровоподтёки. Говоришь «больно». Кусаешь в ответ. У тебя ровная челюсть. Ровный след. Правильный прикус. Хочу, чтобы ты грыз до кости. Оставил рану чесаться. Моя кожа светлеет от шрамов.

Смотрю на твой дом, пустые стены, скучные белые полки, серые обои. Наверное, это должно выглядеть стильно, дорогой минимализм, а выглядит глупо. Ничего не говорит о том, что здесь живёт кто-то конкретный, здесь может жить кто угодно. Может, и у тебя нет дома.

У меня хотя бы есть скрип.

— Слышишь?

Ты испуганно смотришь на дверь. Ничего ты не слышишь.

* * *

Мы нашли дом в лесу. В сухом лесу.

Пришлось долго идти вглубь, в места, где уже никто не оставляет банок и ленточек на ветках, не думает о заблудившихся, где никого нет.

Ты выбросил мой телефон. Нас никто никогда не найдёт, это теперь только наше, даже животные сюда почти не заходят.

Никто не тушит пожар. Лес чернеет и падает. Дым расплывается по земле, поднимается в небо, но не исчезает, вдыхаю его. Давлюсь. Дом проваливается внутрь себя. Больше нет смысла тушить. Мы горим, и ты говоришь, что мне идёт обугленная кожа. Я больше не слышу скрип.

22.04.2025

Сообщение Горение появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.