Ночью работать приятно. Кто-то скажет: тяжело не спать, пассажиры странные. Серёга не из таких. Дороги пусты: нет машин, нет пешеходов, а светло почти как днём 一 спасибо фонарям. Катайся в свое удовольствие.

В кабаках часто засиживаются гуляки. И они как раз приносят основной доход Серёги. Коллеги не любят возить пьяниц. От них несет перегаром, они буянят, с деньгами иногда бывают проблемы. А если заснет клиент в машине 一 пушкой не разбудишь. Самое мерзкое, если такого пассажира стошнит. Смену, считай, можно заканчивать. И отмывать потом 一 целая история!

Серёгу это не пугало. По опыту он знал: ночные пассажиры щедрее обычных. А неприятности можно перетерпеть. Главное правило, которому он следовал и днем 一 никогда не ездить в «глухие места». Кладбища, леса, километровые столбы на трассе. Сюда часто вызывали наркоманы за закладками. А с такими проблем не оберешься.

Телефон подал сигнал 一 доступный заказ. Серёга использовал разные службы. Это была самая дешевая, в народе ее прозвали «бомжтакси». Денег немного, но зато заказы часто.

Забрать клиентов предстояло от ресторана «Гусарский-club», пафосного и дорогого заведения. Его посетители часто оставляли Серёге большие чаевые, поэтому он, не раздумывая, принял заказ. Через пару минут такси было на месте.

В левое зеркало Серёга заметил, как из ресторана вывалились трое рослых мужчин, одетых в черные пальто, как бандиты из сериалов. Один мужчина, лысый, подошел к водительской двери и постучал в окно. Серёга приспустил стекло.

一 Шеф, свободен? 一 спросил лысый.

一 Я на заказе

一 А мы и есть заказ, 一 сказал другой мужчина в пальто и плюхнулся на переднее пассажирское место. Лысый сел сзади Серёги, и последний тоже занял свободное место.

一 Вы до Советской, ребят? 一 спросил Серёга. 一 У меня заказ до Советской.

Серёга видел в зеркало, как пассажиры переглянулись. Лысый стал копаться в пальто, внезапно дернулся к водителю, и Серёга почувствовал холод металла на виске. «Что это? Пистолет?»

一 Ты езжай, шеф, там разберемся куда, заказ, считай, оплатили, 一 пробубнил Лысый.

Пассажир вдавливал ствол пистолета в голову водителя, было больно. Серёга почувствовал тяжесть оружия. Значит, скорее всего, не игрушка. «Может быть, травмат? Но там, травмат или не травмат. В голову шмальнет 一 только мозги собирай».

Серёга включил первую передачу и аккуратно, стараясь лишний раз не дергать машину, тронулся с места. Он почувствовал, как защекотали ручьи холодного пота.

Машина выехала на одну из центральных улиц и ускорилась.

一 Че так тихо? Музон вруби! 一 сказал пассажир спереди.

Серёга включил первую попавшуюся радиостанцию. Заиграло что-то тихое и мелодичное.

一 Че за дерьмо-то? Давай нормальное врубай! 一 заорал передний пассажир и полез настраивать музыку.

一 Во! Че надо, блин! «Есть два типа людей!..» 一 пассажир выкрутил громкость и стал орать песню, трясясь влево и вправо. Сзади стали подпевать.

Серёга приспустил стекла окон в надежде, что на крики из салона кто-нибудь обратит внимание. Он вел машину к опасному перекрестку, где вечерами всегда дежурило ДПС. Подъезжая, Серёга намеренно увеличил скорость и даже заехал на сплошную линию, чтобы уж наверняка его машину остановили. На удивление перекресток оказался пуст. Даже кусты, в которых он рассчитывал увидеть гаишников, пустовали. «Гады! Где вас носит, когда вы так нужны!» 一 подумал Серёга.

一 «Ты-пчела-я-пчеловод! Пчеловод! Любит-мед!» 一 орали пассажиры.

От волнения у Серёги задрожала левая нога, из-за чего он стал вести машину дерганней.

一 Ну, ты, водила, не говно везешь, 一 пробубнил Лысый на очередной рывок.

Серёга объездил почти все «рыбные» места ДПС и не встретил ни одной патрульной машины. Пассажиры пели всё тише.

«Да они порядочно нажрались!» 一 заметил Серёга. Он медленно закрыл все окна, приглушил музыку. Никто не возмутился. Тогда он вывернул на максимум печку. Вскоре все пассажиры заснули.

Серёга направился к ближайшему отделению полиции. Такси заехало во внутренний двор и остановилось.

Лысый держал пистолет на коленях. «Может, рискнуть и взять пушку?» 一 подумал Серёга. Ему представился сцена из боевика: он выхватывает пистолет и держит бандитов под прицелом. Один из них, наверно, Лысый, попытается вернуть оружие, но Серёга ловким ударом пресечет это, второго бандита остановит предупредительным выстрелом. И вот тут-то на помощь придут полицейские, которые скрутят мерзавцев. «Или меня», 一 подумал Серёга. 一 «С пистолетом-то буду я. Да и вообще, не похож я на гребанного Джеймса Бонда».

Он тихо вышел из машины. В отделении полиции на первом этаже горел свет. «Наверно, дежурка». Дверь оказалась заперта. Серёга прислушался, за дверью раздавался какой-то шум и разговоры. Звенела посуда. Серёга постучал. Никто не отозвался. Тогда он стал стучать еще сильнее. Шум стих. Серёга продолжал стучать и даже крикнул «Откройте», правда, сразу осекся, опасаясь разбудить пассажиров.

一 Епт, правда кто-то стоит, 一 раздался пьяный голос за дверью.

一 Блин, а если проверка? 一 спросил другой голос.

一 Нахер, какая проверка? Они все бухие вдра… вдра… Нахер бухие, короче, 一 ответил первый голос, а затем громко спросил Серёгу:

一 Кто там?!

一 Ребята, помогите! Мне там… 一 Серёга замешкался, не зная, как коротко описать ситуацию. 一 Мне там угрожают.

一 Ну, не убили же?!

От такого вопроса таксист растерялся.

一 Ребят… Пистолетом грозят же…

一 Колян, иди разберись, ты самый трезвый, 一 крикнул первый голос. Послышался шорох, возмущенные голоса. Наконец, в двери открылось окошко, в которое высунулось светловолосое лицо со слегка окосевшим взглядом.

一 Че надо?

一 Ребят… Там это… Ко мне в такси какие-то мужики сели. Пистолетом угрожают. Помогите разобраться.

Лицо внимательно посмотрело на Серёгу, затем на такси, затем снова на Серёгу и пробубнило:

一 Ща.

Окошко закрылось. Серёга ждал. Ничего не происходило. Наконец, не выдержав, он снова стал колотить в дверь.

一 Ребята! Ну, помогите же!

一 Не уходит черт, 一 снова раздался голос за дверью.

一 А может, правда проверка?

一 Да говорю же, лох какой-то. Не ссы.

一 Стоит? 

一 Тсс, не шуми. Может, уйдет ща.

Снова тишина. Серёга припал ухом к двери.

一 Придурок, ты мне на ногу наступил, осел хренов, 一 послышался громкий шепот за дверью.

一 Стоит, что ли, он?

一 Стоит.

Серёга снова постучал, не получив ответа, он громко выругался «Суки!» и пошел обратно к машине. Пассажиры не думали просыпаться. Серёга сел за руль и медленно выехал со двора на проспект.

Он решил ехать в городское управление полиции, надеясь, что там его смогут принять.

Неожиданно впереди появилась машина ДПС. Серёга не верил своему счастью. Он подал ей сигнал фарами и стал ее догонять. Патрульная машина никак не отреагировала. Такси стало вилять, несколько раз пересекая двойную сплошную. Серёга робко подал звуковые сигналы. Патрульная машина ускорилась.

«Какого?..» 一 Серега, сигналя фарами, бросился в погоню.

Нарушая всё, что можно, обе машины мчались по пустынному проспекту. На одном из перекрестков патрульная машина со свистом развернулась и скрылась за поворотом. Серёга среагировать не успел. ДПС ушло от погони.

Разочарованный, Серёга поехал к зданию Управления, мрачной сталинке с грязными стенами и огромными тяжелыми дверьми. В окнах горел свет, здесь тоже не спали.

Серёга остановился поперек парковки, взбежал на высокое крыльцо и снова столкнулся с закрытой дверью. Снова забарабанил в нее до боли в кулаках. Теперь он никуда не уйдет, пока всё не разрешится. «Откройте! Помогите!» 一 кричал Серёга.

В ответ на шум неподалеку зашевелились кусты. Из них вылез плотный усатый мужчина в полицейской форме. Судя по погонам, это был майор. Вслед за ним выпорхнула девушка в короткой юбке и засеменила прочь по улице. Майор с тоской посмотрел ей вслед, попытался застегнуть молнию на ширинке и пошел к Серёге.

一 Чего кричите?

一 Мне нужна помощь. Ко мне в машину сели… эти… вооруженные люди! Они угрожали мне пистолетом.

一 Ну, а где сейчас эти вооруженные люди?

一 В машине, они заснули. Арестуйте их!

Майор как-то сразу погрустнел.

一 Понимаете, 一 печально заметил полицейский. 一 У нас сегодня праздник. Мы хотели отдохнуть по-человечески. А тут вы. Может быть, завтра приедете?

一 Какой праздник? В смысле завтра?! 一 опешил Серёга.

一 Как какой? День милиции, же. Полиции, то есть. А вы завтра, с утреца придите. И заявленьице напишите. Мы его примем, оформим, как положено. Меры предпримем. Отказ напишем… ну или дело возбудим. Как пойдет.

一 Так они же меня убьют! Застрелят!

Майор тяжело вздохнул. 

一 Ох, ну, где ваша машина?

Полицейский вяло подошел к такси.

一 Эти?

一 Да.

Майор открыл дверь и толкнул Лысого. Тот не думал просыпаться. Полицейский похлопал его по щекам, подергал за нос, а затем обратился к Серёге:

一 Вода есть у вас?

Таксист достал из бардачка бутылку и подал майору. Тот сделал глоток, а затем полил из нее на пассажиров, но те продолжали спать.

一 Ладно. Подождите, 一 сказал полицейский и направился к крыльцу управления.

一 Нет-нет! Вы же не вернетесь сейчас! Я уже это проходил! 一 запротестовал Серёга.

一 Что за выдумки? Вернусь, конечно, 一 а затем, немного подумав, добавил. 一 Слово офицера.

Майор, действительно, вернулся спустя пару минут.

一 Лучше всяких будильников, 一 сказал полицейский и показал Серёге электрошокер. 一 Тут только главное не переборщить.

Эффект превзошел всякие ожидания. Пассажиры проснулись, резко вскочили, ударившись головой о крышу такси. Лысый выронил пистолет на землю. При виде полицейского бандиты в панике бросились прочь.

一 Граждане! 一 с горечью закричал майор. 一 Куда же вы? А пистолет?

Но те не слышали, и уже скрылись из виду. Полицейский поднял двумя пальцами пистолет и, подумав, заткнул его себе за пояс.

一 Ну, вот и всё, 一 заметил майор.

一 Мне теперь заявление какое-то нужно написать? 一 спросил Серёга. 一 О преступлении или еще что?

一 А оно вам надо? Вам уже никто не угрожает. А волокиты будет столько, что взвоете. Если уж совсем невмоготу, давайте завтра. Всё-таки праздник у нас сегодня. Отметить по-человечески хочется. Всего доброго! 一 сказал полицейский и пошел в Управление.

Серёга сел в машину и поехал домой. Работать сегодня он больше не мог.

Он проспал ночь и почти весь день, проснулся уже ближе к вечеру. Поняв, что в вчера остался без денег, решил смену не пропускать. Тем более, пятница всегда приносила много клиентов. Хотя, конечно, после всего работать не хотелось.

На первом же перекрестке Серёгу остановило ДПС для проверки трезвости.

Через месяц в почтовом ящике Серёга обнаружил ворох квитанций на оплату штрафов за превышение скорости. Камеры наснимали.

20.10.2025

Сообщение Ночной таксист появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

В правом кармане вибрирует телефон. Наверное, одно из бесконечных уведомлений, сервис доставки продуктов сообщает о скидках на кошачий корм. Снова вибрация. И опять. Достаю телефон из кармана, плевать, что промокнет, вдруг что-то важное. Его глупая и любимая рожа в маленьком кружочке, вижу только крайнее сообщение из тех, что он накатал, эта его дурацкая привычка отправлять по одному слову вместо нормального полного предложения. «Сорян (» — горит на экране, на грустную скобочку падает снег.

Ныряю в ближайший ТЦ, яркий искусственный свет бьёт в глаза, повсюду мерцающие витрины, за которыми прячутся скучающие продавцы. Отхожу в сторону, чтобы не унесло потоком куда-то спешащих людей, достаю телефон, читаю. Он вернется домой поздно, появились планы, не сможем вечером глянуть тот фильм с Евой Грин. Отправляю ему «ок)», не задаю никаких вопросов, а внутри накатывает, накатывает. Вдох-выдох, чтобы унять волну. Вдох на четыре счёта, выдох на семь. И так много раз, пока не станет легче. Выбегаю из глянцевого ТЦ в холодную, сырую улицу. Слякотно. Что это вообще за слово «слякотно»? Звучит неприятно, нелепо, хочется отмыться от этого, но к сегодняшнему дню идеально подходит — слякотно. Слякотно на улице, слякотно внутри.

Когда он предложил попробовать свободные отношения, мы встречались уже год. Я сомневалась. Он убедил, говорил, так многие жили, это современный мир, столько возможностей. Приплёл сюда Сартра… Поддалась, согласилась, я же не зашоренная какая-нибудь. Он исчезает по вечерам, иногда на ночь, я не задаю вопросов. Все счастливы. Ну, или делают вид. Может, было бы проще, будь у меня кто-то, но за три месяца так никого и не нашла, только скачала бесполезный тиндер. Запрещаю себе думать об этом до вечера.

Бегу дальше, надо в банк, забрать карту, надо в магазин, набрать подарков, надо, надо… Даже в выходной всё куда-то бегу. Взять бы паузу. Уехать куда-нибудь, перестать быть собой хоть ненадолго или наоборот, стать наконец собой. Всё обдумать, поменять.

Прохожие куда-то спешат. Всматриваясь в их лица, совсем не слежу за дорогой, в итоге поскальзываюсь и падаю. Боль в затылке, на лицо падает мокрый снег.

— Девушка, вы в порядке? — слякотное небо заслоняет мужчина лет пятидесяти. Шапка у него смешно надета на бок. — …это ты? Господи! — моё робкое «да, спасибо» тонет в его восклицании. Он называет меня каким-то именем, но имя съедается шумом улицы. С его помощью встаю на ноги, отряхиваю варежками джинсы.

— Спасибо. Вероятно, Вы…

— Мы тебя так долго искали! Где ты была? Боже мой, мать так обрадуется. — он перебивает меня, смотрит, как на самое драгоценное в жизни. Глаза в глаза. Мои, непонимающие, и его, счастливые. За кого он меня принял, за дочь? Надо сказать, что произошла ошибка.

— Где же ты была, что с тобой случилось? — не отводит от меня взгляд, а потом неожиданно обнимает. Вместо того, чтобы оттолкнуть его, я слегка обнимаю в ответ. — Мы думали, ты мертва. Ты пропала, никаких вестей несколько месяцев. — слышу дрожь в его голосе. Он берет меня за руку и ведет в переулок. Видимо, он принял моё молчание за подтверждение того, что я — это она. А я не могу выдавить ни слова, просто следую за ним.

— Мать совсем сдала. Потухла, — буквально через минуту мы уже в подъезде, который кажется знакомым. Наверняка, была в кучи других подобных. Мужчина взял вверх над своими чувствами и теперь говорит почти буднично, но всё равно видно, как старается держаться. — Как она обрадуется! Что ты молчишь? Что с тобой случилось?

Я молчу, не дождавшись ответа, он просто сжимает мою руку, а затем начинает открывать дверь. Ситуация становится слишком серьёзной, сейчас я окажусь в чужой квартире, разочарую ещё одного человека. Нет, мать должна увидеть, что я не та. Может, этот мужик просто помешался от горя.

Дверь открывается.

— Юр, ты? Чего так быстро? — доносится из кухни.

— Иди сюда.

Она выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Собирается что-то сказать, потом видит меня. Замирает, а затем начинает падать. Мужчина на удивление быстро оказывается рядом с ней, сажает на маленький диванчик в коридоре. Она смотрит на меня, не отрывая взгляд, не в силах что-то сказать. Как и я.

— Чего, мать, молчишь. Нашёл пропажу, принимай. — говорит совсем буднично, хотя взгляд его выдает. — Только она не говорит ничего. К врачу, может… Ну это потом.

Женщина медленно подходит ближе, рассматривает. Сейчас она поймет, точно поймет. Но она начинает плакать, подходит ближе, наступает носками прямо в грязную лужицу, стекшую с моих ботинок, обнимает меня. От неё пахнет по-старушечьи, выпечкой, натуральной пряжей, над всем этим букетом тонким голоском выделяется холодная лекарственная нотка. Я не отстраняюсь, снова, как и на улице, обнимаю в ответ.

— Доченька… Где же ты была?

Смирившись, даже не пытаюсь уже ничего говорить. Может, от удара головой при падении я потеряла дар речи? На стене в коридоре висит фотография. Моя фотография. Портрет, крупным планом. Нет, это не я, какая-то лучшая версия меня, с чистой кожей, без тёмных кругов под глазами.

Тянут меня на кухню, снимаю ботинки, куртку. Ловлю своё отражение в зеркале. В коридоре у них стоит советский трельяж с тремя зеркалами, из зеркал на меня смотрит утроенная я, три пары испуганных глаз. Мокрые от снега волосы, красный нос, вся усталая, потрепанная — что общего с девушкой на фото? Да, общие черты: лицо сердечком, круглые глаза и форма носа. Но губы у неё пухлее, нос не такой мясистый, а волосы скорее отдают золотом, чем соломой. Нет, совсем не я, типаж один, да и только.

Переходим в кухню, тут жарко, на столе румяные пирожки. Желудок предательски урчит, ему здесь нравится. Я стою, собираясь, наконец, сказать, что произошла ошибка. Старики суетятся вокруг, начинает гудеть чайник, из холодильника достаются припасы. Снова везде её фото. Большой портрет на стене — здесь она уже кажется постарше, моя ровесница, обрезала волосы до плеч, почти как у меня. Маленькое фото на микроволновке, игривый блондинистый ребёнок с узнаваемыми чертами лица показывает язык.

— Простите, вы ошиблись… Я — не она.

— Юленька, родная, неужели ты думаешь, что мы не узнаем свою дочь? — женщина берёт мою руку в свою, ладонь шершавая, вся в узелках. Я не отстраняюсь. Её обращение, Юленька, пронзает меня током. Я тоже Юля, Юлия, Юлька. Юленькой меня никто никогда не называл.

— Это всё какая-то ошибка.

Юрий уходит в другую комнату и возвращается с кипой фотоальбомов. Меня усаживают за стол, Юрий из огромной стопки достаёт альбом, самый старый на вид и самый большой. Тёмная красная обложка под кожу потрескалась по краям.

— Мать, разливай чай, будем дочке память возвращать.

С фотографий на меня смотрят мои маленькие копии. Светловолосая девочка верхом на деревянной лошадке в фотоателье. Фотографии из детского сада, куча детей, с ходу нахожу себя. Нет, её. В памяти что-то отзывается, воспитательницы в костюмах Дедов Морозов и Снегурочек, физручка в костюме Бабы Яги. Все эти утренники одинаковые, говорю себе. У всех у нас общее детство. Идём дальше, фотографии на природе, какой-то пикник. Узнаю стариков, ещё молодых, Юрий держит в руках шампур и обнимает жену за ещё не заплывшую талию, к его ногам льну маленькая я, то есть Юленька. Не я, она. Старик листает дальше, ребёнок на фотографиях взрослеет. Подросток с прыщом на лбу, в ярких розовых лосинах. Общее фото с моря, у меня тоже был похожий купальник на завязках. Испуганная Юленька с обезьянкой, которая что-то ищет в её светлых косах. Выпускной. Чья-то свадьба. Красивая портретная фотография, золотистые волосы впитали солнце.

— Вот ты, Юленька. Наша красавица.

Молчу. Вот она, я, в чужом фотоальбоме. Поддаюсь общему безумию и уже не вижу различий. Моя маленькая родинка на виске. Мой едва заметный шрам на брови, в детстве стукнулась об батарею. Свистит закипевший чайник. Женщина разливает чай в маленькие чашечки, ставит на стол тарелку с песочным печеньем в форме сердечек. Пью чай, он горячий и приятно обжигает горло. Женщина достаёт халву, мёд, нарезает батон. Молча мы пьём чай. Мне не хочется никуда уходить.

30.01.2025

Сообщение Самозванка появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

17.01.2025

Сообщение Седьмая сторона вещей (часть 1) появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

I

Представьте себе девушку. Пусть она будет красивой. Ну вот что для вас красота? Например, одна моя знакомая обожала кудрявых. Она бы и беззубый рот не заметила, если бы он размещался на кучерявой голове. Другой было плевать на волосы. Она обожала большие рты и зубастые улыбки. Третья говорила, что одна ее коллега красивая, как Велма из Скуби-Ду (та с короткой шеей и в огромных очках).

Так вот, представьте, как ваша девушка лежит на спине. Ее тело распластано на полу пустой темной комнаты. Может быть, она мертва?

Теперь выключите свет. И раскачайте комнату так, будто она болтается где-то в невесомости. Кренится то на один бок, то на другой, мотает тело из угла в угол, как куклу.

Девушка приходит в себя, когда ее протащило по полу и стукнуло о стену. Она открывает глаза и ничего не видит. Она исследует наощупь ящик, в котором оказалась. По полу — где-то два на два метра. Ей удается подняться на четвереньки, затем встать в полный рост. Вытянутые руки достают до потолка.

От потолка девушка шагает руками к стене и шарит по ней так уверенно, будто знает, что там есть, что искать. Она нащупывает что-то вроде небольшой заглушки, как от окуляра видеокамеры (такой, на какие снимали в девяностые). Чтобы отковырять заглушку, хватает двух ногтей и трех секунд. В ящик вонзается луч света.

Всё то время, что девушка провела в темноте, она была спокойна. Ощущение постоянной тошноты от плавающего пола казалось ей привычным. Как будто тошнило ее не потому, что она бог знает сколько времени провалялась без сознания в закрытом ящике вне гравитации. Как будто тот ящик был ей домом. Тесным, вызывающим тошноту и болтающимся в пустоте, но домом же. Теперь, когда нужно выглянуть из него, ей страшно. Она задерживает дыхание и медленно на выдохе приближает лицо к свету. Кто там?

Она видит кого-то, женщину. Совершенную, идеал красоты с серо-голубыми глазами и пушистыми волосами. Ну, или что там для вас красота? Красивая женщина, крупный план, самый мощный зум. Ее глаза смотрят прямо в ящик, флиртуют или говорят спасибо или признаются в любви. Девушка из коробки узнает их. И пока она пытается вспомнить, кому принадлежат эти глаза, она не помнит, какого цвета ее собственные.

Затем она видит еще пару глаз, почти таких же серо-голубых, но детских на лице девочки лет семи. Еще видит мужчину, он опирается рукой о дерево и смотрит, смотрит прямо в ее ящик. Так смотрят на самое дорогое, на то, что берегут и боятся потерять. Он тянет руку куда-то вниз и будто хочет ущипнуть за коленку ту, кто смотрит в глазок. Девушка из коробки хочет почувствовать его руки. Но в коробке нет ощущений, там есть только глазок. Через него девушка не узнает ни девочку, ни мужчину, ни женщину, но видит — и никто бы не мог понять этого чувства — совершенно родные тела. Руки, глаза, животы, носы, шеи всех троих принадлежат ей. Принадлежали когда-то.

II

— Ась, мама сегодня приснилась. Позвала прям. Еду ее навестить. Ты как, дочь? Поспала хоть или так и смотрела всю ночь?

Ася не спала, она начала с кассеты «апрель 95-го». Крупный план, самый мощный зум. Мамины глаза смотрят в камеру, флиртуют, или говорят спасибо, или признаются в любви папе Аси за кадром. Он мог бы точно сказать, что означает этот взгляд. Папа Аси любил ее маму и отдал Асе коробку с кассетами в надежде, что Ася простит ее. И Ася старается. Рядом с мамиными серо-голубыми глазами Ася видит еще одни, совсем еще детские, такого же цвета. Это Асины. Они бегают то вправо, то влево, глядят как-то по-дурацки, в никуда. А Асе бы хотелось, чтобы на маму.

Смотри, Ася, смотри на нее. Через 14 лет или чуть больше пяти тысяч суток или сто двадцать тысяч часов твоя мама исчезнет. А ты будешь ее искать, иногда замечать среди пассажиров маршрутки, в очереди на рынке, на берегу океана мокрую. Или вдруг ясно видеть, как она заходит домой, снимает шапку, рассказывает, как там что-то напутали, забрали ее раньше времени. Но мама им объяснила, что совершила ошибку, и уговорила их вернуть ее назад.

Лет десять уже, как Ася перестала искать маму. Ей стыдно признаться, но сейчас Ася бы уже и не узнала ее. И вот теперь, когда Ася всю ночь смотрела, как в апреле 95-го она висит на маминых руках, как в январе 99-го мама надевает на Асю шапку, как в июне 2001-го Ася крутит педали велосипеда прямо в мамины раскинутые руки, она шарила рукой по пустой диванной подушке и думала, нет, чувствовала, что сейчас мама, наконец, вернулась.

Папа повторяет свой вопрос.

— Поспала хоть, Ась?

— Поспала. И, кажется, мне тоже снился сон.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Глазок появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Женщины, в окружении которых я росла, были квинтэссенцией всего плохого, что может в женщинах быть: злые, склочные, не знающие сочувствия и милосердия. Я становилась предметом их ненависти просто по причине существования, без отягчающих обстоятельств в виде плохого поведения. Одним не нравился мой внешний вид, другим — характер. Со временем слова и действия окружающих женщин превратились в зеркало, в котором я каждый раз видела себя искаженно: недостаточно красивой, недостаточно достойной принятия в женский клуб, где каждая с рождения знает, как должна вести себя настоящая женщина, как говорить, двигаться и жить свою жизнь. Моя внешность, манеры, образ жизни — всё подвергалось критике. Казалось, я живу в мире, где женщины не союзницы, а жестокие конкурентки, которые только и делают, что обесценивают друг друга. И в семье спасения мне не было.

Когда мама между делом вспоминала, как ждала мальчика, каким себе его представляла и как была удивлена, что родилась девочка, я чувствовала, что не оправдала ожиданий, и вообще быть девочкой — это что-то плохое, обременяющее всех вокруг и меня в первую очередь. Мама не была плохой, она хотя бы старалась скрывать свои чувства. А вот бабушка не упускала ни единой возможности показать мне, какое я ничтожество уже по праву рождения.

Бабушка была воплощением всего, что я ненавидела в женщинах, но для других она была идеальной. Красивая, ухоженная, словно существующая вне законов старения, «железная» леди и одновременно душа компании, любимый педагог и настоящий друг. Так чисто, как было у бабушки, бывает разве что в музеях. В атмосфере абсолютной стерильности, среди фарфора и шелка не было места ни пыли, ни проявлениям жизни. За закрытыми дверями, вдали от восторженных глаз, ее любовь к порядку превращалась в террор. Она не выносила ни малейшего отклонения от своих стандартов и могла разразиться скандалом за отпечаток детского пальчика на дверной ручке. Жизнь с ней требовала почти тюремной дисциплины, и я, маленькая девочка, была вынуждена вести себя, как покорная кукла, а не как обычный ребенок.

Приезжая к ней, я руководствовалась правилом 30 секунд: ровно столько бабушка была в хорошем расположении духа, когда встречала меня в предбаннике квартиры в начале каникул и когда провожала обратно. В течение лишь одной минуты я не испытывала боль и унижение. Наша встреча всегда развивалась по одному сценарию. Как только я переступала порог предбанника, бабушка выхватывала у меня чемодан и начинала его потрошить: вываливать всё на пол, брезгливо осматривая вещи. Часть она сразу выбрасывала, обнаружив незначительные следы носки, другую часть несла в стирку. Мне, сначала ребенку, потом подростку, казалось это странным, ведь перед каждой поездкой мама наглаживала до хруста каждую вещичку и аккуратно раскладывала по пакетам, чтобы не помялись. Но бабушке этого было недостаточно.

Распотрошив чемодан, бабушка обзванивала подруг, которые держали магазины одежды, и рассказывала им, в каких страшных обносках приехала внучка. В магазинах разыгрывалась одна и та же сцена: бабушка выбирала одежду и отправляла меня в примерочную, но едва я успевала что-то надеть, дверь в примерочную открывали настежь. В окружении продавщиц, заинтересованных угодить бабушке, чтобы та купила побольше, она причитала: «Ужас, взрослая девка, а фигура? А волосы? И прогиб этот ужасный, ни один наряд не скроет». Это продолжалось несколько часов, пока, наконец, не было куплено достаточно одежды, способной скрыть «тот ужасный прогиб» и оттенить всё остальное безобразие, из которого я состояла. Продавщицы поддакивали, брезгливо оглядывая меня с ног до головы. Поддержки ждать было неоткуда, оставалось лишь довести слезы до дома и расплакаться после отбоя в подушку.

В семье, где у всех женщин были вьющиеся светлые волосы и серо-голубые, почти прозрачные глаза, мои черные волосы и карие глаза вызывали раздражение: «Как чертенок», — говорила бабушка. В 13 лет я впервые покрасила волосы, позже и вовсе перекрасилась в блондинку, лишь бы не слышать больше про «чертенка». Эксперименты с волосами не прошли бесследно, и уже к 18 годам прическа моя напоминала потрепанную швабру, требующую немедленного каре. Пришлось вернуться к естественному цвету и снова подвергаться критике.

В ответ на каждое мое слово я слышала только «Замолчи, ты забалтываешься», каждый поступок вызывал у бабушки раздражение, даже если я часами сидела не шелохнувшись в попытках научиться медитировать и мысленно покинуть общее физическое пространство. В реальном мире я была эмоциональной урной, в собственном представлении — недостойным жизни созданием, принесенным в жертву миру женщин. По мнению бабушки, я всё делала не так и проку от меня не было никакого: то манеры не те, то тон, то взгляд. Существовать мне разрешалось без следов физического контакта с пространством: за неубранную в шкаф книгу или игрушку, за капли воды в раковине, которая должна всегда быть сухой, или за питье из кружки, а не из стакана, полагалось наказание ремнем или полотенцем — как повезет.

Бабушка всё время причитала о моей никчемности, и повторяющаяся изо дня в день критика не могла не сказаться на психике. В 18 лет я получила амнистию на поездки к ней, и мы стали общаться только по телефону. Даже если я не отвечала на звонки, ее голос преследовал меня всегда и везде, особенно когда пришло время стать взрослой и опираться в своих решениях на внутренний стержень, который, в моем случае, не сформировался, а значит, где хочешь, там его и бери, хоть роди.

Когда в качестве опоры и защитника у меня появился первый молодой человек, бабушка то и дело набрасывалась на меня с вопросами: «Встречаетесь? Может еще как муж и жена живете? А что он на тебе не женится, на бестолочи?». Тема «он не женится» преследовала нас все годы отношений: голос бабушки то и дело звучал в голове, провоцируя мучительные размышления «А действительно, почему он не женится? Вдруг поматросит и бросит?». Я накручивала себя, не понимая, что это вполне нормально, если спустя год отношений два 18-летних человека не связали себя узами брака, но голос бабушки был сильнее моего здравого смысла, и в моменты ссор с молодым человеком я транслировала ему бабушкины установки о том, что нам пора жениться, ему, человеку, который сам еще не сформировался, чтобы принимать какие-либо решения. Мы оба были не готовы к браку, а молодой человек — к излишнему давлению, поэтому спустя несколько лет попыток научиться жить друг с другом и с бабушкой в голове, мы всё-таки расстались.

Я решила, что раз уж мне придется жить жизнью женщины, я хотя бы попытаюсь сделать всё, чтобы бы не стать похожей на тех, кто меня окружал, — двуличных, изображающих любовь на публике, но шикающих мне в лицо за закрытыми дверями. Одного стремления избавиться от мизогинии было недостаточно, ведь каждый раз, глядя в зеркало, я видела не себя, а отражение всех тех, кто меня судил. В зеркале бабушки я была никчемной, в зеркале матери — разочарованием, в зеркале подруг и учителей — неправильной, не подходящей для дружбы и общения. Мои волосы, кожа, фигура — всё искажалось чужими мнениями и требованиями, всё, что я видела, — совокупность недостатков без единого проблеска достоинств. Очевидно, что это было чужое отражение, но тогда я еще не понимала, где заканчиваются они и начинаюсь я.

Когда бабушка тяжело заболела, я поехала проститься с ней в надежде услышать, что вся та боль, которую она мне причинила, была проявлением ее любви и заботы, что ее жестокость была лишь способом сделать меня сильной, подготовить к жизни, научить рассчитывать только на себя, как когда-то пришлось ей, оставшейся совсем одной без помощи с маленьким ребенком на руках и зарплатой школьной учительницы. Увы, в тот момент она физически не могла сказать всего, что я хотела услышать, и ограничилась банальным «Я тебя люблю».

Эти слова, прозвучавшие впервые, разрушили заклятье, но лишь наполовину. Признание означало, что она наконец увидела во мне себя, свои привычки, манеры и взгляды на жизнь, которые так долго инсталлировала через боль и унижение. Я не заметила, как моя квартира превратилась в музей чистоты и строгих правил, в какой момент я стала избавляться от вещей с первого катышка, не заметила даже, как позеленели с годами мои карие глаза. Всё это стало частью наследства — бабушкиного характера, со всей ее силой, мудростью и жестокостью. Мне больше нечего было бояться: вместе с бабушкой из жизни ушли и ее осуждения. Во время похорон бабушкин голос в моей голове затих, и я слышала только плач тех, кто пришел с ней проститься. Из этой абсолютной внутренней тишины родился вопрос «А было ли всё это на самом деле, все эти осуждения, наказания, или я по собственной воле всегда носила бабушку с собой в потайном кармашке, руководствовалась ее словами и воплощала в жизнь ее установки, будучи неспособной придумать собственные? Что если их никогда и не было, как нет сейчас, когда она мертва и не способна больше говорить? Получается, это не бабушка украла у меня годы жизни, а моя собственная, внутренняя мизогиния?». Всё то время, что я слушала упреки в свою сторону, где-то глубоко в подсознании развивался зародыш внутреннего критика. Его (или ее) голос звучал едва различимо, чтобы я ничего не заподозрила раньше времени, а напротив, была уверена, что действую по собственной воле, когда выбираю одежду, чтобы понравиться не себе, а другим женщинам, когда мысленно репетирую, как буду вести себя в той или иной ситуации, чтобы не упасть в грязь лицом. Этот внутренний критик уже руководил мной, заставлял сомневаться и ругать себя каждую минуту, но оставался безнаказанным, прячась за бабушкину спину. Только после бабушкиной смерти внутренний критик обнаружил себя, вышел на первый план и сообщил, что да, заклятье пало, но лишь наполовину.

С того момента моя жизнь изменилась, но не потому, что никто больше меня не критиковал. Я так и не научилась находить с женщинами общий язык, не стала для них своей. Вместо попыток влиться в общество женщин, я создала для себя собственное представление о том, какой должна быть женщина, в жизни которой нет ненависти к себе и другим женщинам, нет потребительского отношения к мужчинам, есть только четкое понимание, что никто не в ответе за мои ожидания от жизни.

Моя бабушка преподала мне важный урок: быть женщиной в этом мире — это ежедневная борьба, но эта борьба не должна превращаться в войну с самой собой и с другими женщинами. Женщина может быть сильной, но не жестокой, уверенной в себе, но не обесценивающей других. Теперь мне предстоит решить, какие бабушкины черты стоит взять с собой в новую жизнь, а какие нет. Если у меня получится, то однажды я увижу в зеркале женщину, которой хочу быть, — свободную теперь уже от внутреннего заклятья мизогинии.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Заклятье мизогинии появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Тотем — в некоторых примитивных верованиях: животное (иногда растение или какой-н. предмет), являющееся предметом культа и считающееся обычно родоначальником племени.

Интернет-энциклопедия

Всё началось, когда умерла собака.

Возможно, всё началось, когда умерла собака.

Мое взросление — это список мертвых животных. Даже психотерапию я начинал именно с этой темы. На одной из первых сессий я рассказал психологу — в моей семье жили кошки и собаки, чья жизнь часто заканчивалась слишком рано. Как я перенес всё это? Не знаю.

По правде сказать, мне страшно даже подступаться к этой истории. Но я хочу рассказать еще раз. Не там, в уютном кабинете под оранжевым абажуром и дождем за окном, а здесь, на бумаге. Пусть меня никто не принуждает, не заставляет, никакого слова не ждет.

Всё мое взросление крутилось так или иначе вокруг кошек, собак и птиц. По сути, свои возрасты и рубежи между ними я отмерял их жизнями. К сожалению, они умирали гораздо чаще, чем это было необходимо обычной семье с двумя детьми в девяностые годы.

Почему мое настоящее, моя взрослая жизнь досталось мне такой ценой, ценой травмы?

Поиском ответа я занимался и в психотерапии — не сказать, что я слишком приблизился к нему. Нет, сама терапия была эффективной. Пять лет, два специалиста, несколько групп поддержки дали мне довольно много. Но где-то там, в моей памяти, один за другим следуют мои пушистые друзья, словно спускаясь по спирали в глубину потустороннего. А я вырастаю, но становлюсь каким-то растерянным взрослым. Растерявшим по дороге слезы и умение плакать и кричать.

…

Это случилось неожиданно.

Почему-то в тот день Саша пошел в школу. Наверное, зимние каникулы кончились. И, конечно, в тот день он был именинник: ему исполнилось 10 лет. После уроков он сразу пошел к дедушке, и ничто не предвещало беды. Дедушка жил по соседству, совсем рядом, после школы Саша всегда приходил к нему.

Он поднялся на третий этаж и зашел в квартиру. Было тепло, пахло супом: дед варил щи.

— Саша, заходи! — крикнул дедушка с кухни.

Саша аккуратно снял куртку и шапку, повесил их на крючок. После чего пошел в большую комнату и сел в кресло, накрытое тканью с вышивкой.

Следом за Сашей в гости к дедушке пришла тетя — старшая дочь деда, сестра Сашиного отца. Она скинула пальто, сапоги и быстро прошла на кухню, где кашеварил дед. Они начали тихо разговаривать. Тут ни с того ни с сего тетя и дед начали ожесточенно ругаться по-карельски. Из того, что они говорили, Саша ни слова не разобрал. Почему-то его не учили карельскому языку. Наверное, на нем тогда было позорно разговаривать. Во всяком случае, его родные говорили по-карельски только дома, не на улице.

Внезапно тетя зашла в комнату, где сидел Саша, и сказала:

— Тайга умерла.

Тайга — Сашина собака. Его родители взяли ее, когда он был маленький. И она тоже была маленькая. Щенок лайки. Вечером мама кормила Сашу с ложки кашей и приговаривала: «А ну-ка ешь, а то придет Тайга…»

Потом отец принес ее домой, и сперва она жила в картонной коробке. Ее кормили молочной геркулесовой кашей. Она подросла, и отец стал брать ее собой в лес. Дома она грызла корешки у книг и иногда писала в прихожей, после чего Сашина мама говорила:

— В жизни моей больше не будет никаких животных!

Затем Тайга стала совсем взрослая, и ее периодически выпускали погулять одну, но в ошейнике. Так было и в тот раз: она гуляла сама.

Но тетя сказала:

— Ее сбила машина. Не ходи сегодня на улицу.

Саша тут же оделся и пошел. В свой день рождения он мог ходить там, где ему вздумается. Там, на дороге, лежала его собака. Поодаль, на обочине, сидел и выл большой черный пес.

Взглянув на это издалека, Саша развернулся и пошел домой. Он не смог заплакать. Он только вздыхал.

После этого Саша еще долго рисовал картинки с Тайгой. Над головой у нее он пририсовывал кружочек, как рисуют в разных книжках кружочки над головами у ангелов. Смерть манила его, он стал интересоваться смертью.

…

До того, как Саша пошел в 4 класс, его семья жила в многоэтажке на улице Ленина. Все похоронные процессии шли по улице под окнами этого дома. Саша выглядывал в окошко сразу, как только где-то вдалеке начинал играть траурный марш. По нему он угадывал, что скоро по улице пронесут очередного покойника. Всех их можно было прекрасно разглядеть из окна кухни, покойники каждый раз оказывались как на ладони. Однажды в ярко-красном гробу пронесли девочку в белом платье.

— Мама, почему девочка в белом? — спросил Саша свою маму, которая занималась тут же какими-то домашними делами. Наверное, варила суп в большой скороварке. Мама выглянула в окно и сказала:

— Ее хоронят в свадебном платье, потому что она уже никогда не выйдет замуж.

Уже потом, когда Саша с семьей переехал на другой конец города, туда, где жили бабушка с дедушкой, он случайно попал на другие похороны, снова детские. Хоронили мальчика из соседнего подъезда. Гроб вынесли и поставили на табуретки. Рядом стояла грузовая машина, толпились какие-то тетки. Дул сильный ветер, летнее небо было желто-серым — с минуты на минуту должна была начаться первая летняя гроза.

Саша увидел толпу и из любопытства подошел ближе. Совсем близко ему подходить не хотелось, но тут кто-то подтолкнул его, и он внезапно очутился у самого гроба. В нем лежал мальчик 10–11 лет. Выражение его лица было спокойным, а кожа — белой, слово ее покрыли гуашью, но не сверху, а будто бы изнутри. На нем была белая рубашка и шерстяной свитер. Кто надевает свитер в июне месяце?

Неожиданно на белое лицо ребенка упали крупные капли. В то же время вдалеке над лесом раздался глухой раскат грома. Тут Саша очнулся, проснулся. До него дошло, что он находится не там, где бы ему хотелось. И видит то, с чем ему совсем не хотелось сталкиваться на летних каникулах. Саша побежал.

Саше показалось, что до его подъезда далеко. Очень далеко. Несколько световых лет. Сашины ноги двигались как-то сами по себе, одна обгоняла другую. Голова, руки, торс слепо повиновались ногам, давая унести себя как можно дальше. Он бежал. И бежал. И бежал. И бежал…

В тот момент у Саши отключилась память. Позже он рассказывал, как забежал в свой подъезд и с силой захлопнул за собой его тяжелую дверь. Затем пронесся через несколько пролетов и оказался уже на пятом этаже. Еще миг, и он прижался лбом к холодному стеклу. На улице лютым зверем неистовствовал ветер, небо поливало улицу словно из душа. А Саша не промок, странно! Сидел на корточках у стекла и дрожал.

И тут прямо над его домом словно кто-то ударил в литавры, и всё стало на мгновение белым, как лицо того мальчика. Вот тут-то Саше и стало наконец страшно! Показалось, что молния ударила прямо в стекло над его головой.

Что было дальше, пропало из его памяти напрочь. Он полностью забыл, что было потом, но помнил другое. Вечером того дня он рассказал маме об увиденном днем.

— А-а-а, так это сын той женщины. У него старший брат в Чечне погиб весной, в цинковом гробу хоронили. А этот… Бедный ребенок, он болел тяжело. Отмучился, — сказала мама. Саша обнял ее и горько заплакал.

…

Каждое лето — новый архив или новое кладбище. После того, как ему исполнилось двадцать пять, Саша начал основательно рыться в своем происхождении. Копал он по стороне отца. Возможно, от того, что в жизни не был с ним столь близок, как хотелось бы. Пытался так стать ему ближе.

Занимался он генеалогией в отпусках. Теперь выходило, что каждое Сашино лето — это новое историческое исследование.

Шаг за шагом, ветка за веткой с каждом годом прирастало Сашино родословное дерево Федотами, Архипами, Марьями, Вассами, Домнами… Всё — крестьянами и их жёнами и многими детьми. Генеалогия его обходилась без каких-то выдающихся персоналий.

Для чего Саше самому это было нужно, он не знал. Его отец вообще считал, что подобные поиски смысла совсем не имеют, а кто прошлое помянет — тому и глаз вон. Мать же просто не мешала, а то и интересовалась иногда, что его очень устраивало.

Единственное, о чем он догадывался — дерево на генеалогическом сайте росло ветками, а сам он рос корнями, прирастал к той земле, где вырос, впивался каждым корешком в худородную карельскую землю, пролезал обретенными корнями между скал, оплетал их бараньи лбы…

В архиве, получая очередную переписную или исповедную книгу, сперва он замирал над ней, размышляя о жизнях людей, чью внешность он никогда не увидит, но от которых же произошел. Потом аккуратно перелистывал страницы с жителями карельских деревень. Люди эти давно лежали в позабытых могилах.

После того, как Саша подышал пылью пару лет в национальном архиве, настало время обивать пороги более серьезных и закрытых учреждений. Раньше он проходил мимо их массивных дверей, слегка склонив голову и прибавляя шаг, теперь — робко приближался, сжимая в руках папку с бумагами, на насколько минут застывал возле отлитых из металла часов приема, тщательно их изучал, а спустя еще какое-то время сбегал. Незаметно для всех, даже для себя самого.

Но вот настал день, когда он оказался внутри прохладного и темного холла одного из таких учреждений. Последним среди людей, деловито проходивших мимо него по своим делам, он вдруг узнал друга детства. Когда-то они провели вместе много часов за игровой восьмибитной приставкой.

Саша подошел к знакомому.

— О, привет! — тот удивился, но радость от встречи явно профессионально подавил.

— Привет…

Они пожали друг другу руки. Ладонь старого знакомого оказалась сухой и холодной.

— У нас? Ты чего тут делаешь?

— Да это… мне бы хотелось узнать о репрессированном прадеде, понимаешь… — неловко начал Саша.

— Но, так а чего? Чего хотелось-то?

— Ну был у меня дед, дед был, у того отец… отца у него расстреляли, но он не рассказывал об этом особо, только в девяностые справку в зубы всучили, сперва про смерть от пневмонии, затем о том, что репрессирован.

При слове «репрессирован» друг детства как будто бы оцепенел.

— Так и что, но? Есть информация какая?

— Есть, хочу дело запросить.

— Тебе в архив надо, а значит — туда! — старый знакомый указал на табличку «Приемная», сжал ему еще раз руку. — Ну, обращайся! А я на обед!

С этими словами он побежал к входным дверям. Они с грохотом закрылись. Наступила полная тишина.

…

После того, как мы с Сашей наконец-то добрались до деревни, решили немного послоняться по ней. Деревня стояла над огромным озером — все его острова замечательно просматривались с главной дороги.

Мы зашли в единственный сельский магазин. Саша купил там парного молока, я — сигарет. Потом он попросил отвезти его на кладбище.

Кладбище располагалось традиционно — к северу от жилых домов. С главной дороги я свернул на грунтовку, «Волга» проехала мимо большой кучи мусора (цветы и тряпки), потом чуть дальше, мимо свежих захоронений. Здесь Саша попросил меня остановить машину.

— Молоко будешь?

— Ой, ну не сейчас же… И не здесь.

Он нахмурился и мотнул головой.

— Не знаешь, а вход обычно где? Как-то не часто в таких местах бываю.

— Ну ты сам посмотри, калитка какая по соседству может быть…

Я решил пока остаться в машине, мне не хотелось расставаться с ее теплом.

Саша хлопнул дверцей и пошел к выцветшему кладбищенскому забору. За забором то тут, то там, мокли под ненавязчивым октябрьским дождем ржавые кресты и старые, замшелые памятники.

Калитку он нашел довольно скоро. Отвязал проволоку и зашел на кладбище. Повернулся, махнул мне рукой и стал бродить от могилы к могиле. В своей белой куртке и светлых штанах он выглядел в этом заупокойном антураже необычно. Саша двигался довольно медленно: тропинки между могилами тонули в облетевшей прелой листве, и ему приходилось прорывать себе путь в ней.

Я наблюдал за его поисками из-за стекла. Что привело его сюда? По дороге он пытался рассказать мне про свои генеалогические поиски. Честно сказать, я мало слушал — больше следил за дорогой. Раньше я думал, что такие вещи начинают интересовать людей после пятидесяти, но ведь Саше не было еще тридцати. Это меня удивляло. Но тут каждому свои погремушки, что еще скажешь.

Прошло примерно полчаса, я решил выйти из машины и помочь ему.

— Трифонова, — громко называл я еле читавшуюся фамилию с овальной таблички на старом кресте.

— Этих я помню по переписным книгам, но не то … — отзывался Саша.

— Кярня…

— С этими мы в каком-то дальнем родстве, они в свое время из Финки переехали. — снова комментировал он, решительно вытаскивая ноги из грязных листьев.

…

После двух часов кружения вокруг разных могил мы так и не смогли найти на них его фамилию. Хотя нашли много интересного — и памятник 1600-х годов, и целое семейное захоронение с утопленником (на одном из крестов было написано «Утоп»), и разбитые плиты на могиле священника, попадьи и их тестя, сельского учителя. Саша видел запись в метрической книге, как священник выдал свою совсем еще юную дочь за только приехавшего в деревню очень молодого учителя двухклассной школы.

— Вот дела, — растерянно сказал Саша, когда мы вернулись к машине.

— Найдешь еще. У дальних родственников не спрашивал? — поинтересовался я и закурил.

— Не. Но попробую.

Мы стряхнули с себя кладбищенскую грязь, помыли руки водой из захваченной еще в Петрозаводске бутылки, сели в машину и поехали обратно. На обратном пути неожиданно перестал лить дождь и разошлись угрюмые тучи. Дорогу осветило низкое осеннее солнце.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Тотем (фрагмент) появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Сообщение Полина Михайлова появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Спустя четыре часа езды, когда ноги окончательно затекли, мы подъехали к домам, будто проросшим вдоль дороги, точно дикий укроп. Они были обнесены деревянными заборами, стянуты газовыми трубами, окна — как квадратные глаза. Наш дом был самым страшным: отсыревшее бревно на отсыревшем бревне, в центре темным провалом пробито окно.

С лицом всмятку я вылезла из машины — вылезла из единственно привычного, что было здесь, оставляя внутри сухой городской воздух кондиционера и запах обшивки. Снаружи стоял густой теплый день, толстые гуси перебегали дорогу, а комары размером с кулак вились у самого носа. Никакого трепета от встречи с родной деревней Рамиля я не чувствовала.

Завтра будет Сабантуй, но приехали мы не за этим. В деревенском доме Рамиля никого и ничего не осталось, кроме вещей, которые нужно было перебрать. Рамиля поездка так воодушевляла, что он совершенно не заметил, как запотело стекло, когда я свернулась в кокон на заднем сиденье, притворяясь спящей.

К машине сразу же стянулись люди, они щурились, будто только что вышли из темноты на свет. Было много молодых, они молчаливо стояли в сторонке в длинных рубашках и платьях, выглядывая из-за спин старших.

Видимо, мы слишком громко хлопнули дверцами машины — какая-то старуха заохала от этого звука и начала поправлять платок на седой голове. Рамиль назвал ее Зульфией.

— Какая она у тебя… грустная, — выдала Зульфия. Ее рот был похож на заросшее отверстие в центре лица.

— Алтынай, — представилась я.

Она рассматривала меня в упор, а я не могла оторвать от нее взгляда. Казалось, что вся ее кожа собиралась у рта, втягивалась куда-то внутрь и перевязывалась где-то у пупка, отчего Зульфия не могла распрямить спину и разгладить горб. Глаза ее были в мути, как намазанные сметаной. Я дернулась, когда она схватила меня за руку.

— Мы можем исцелить твою печаль.

Рамиль, кажется, совсем не обращал на нас внимания, он ушел осматривать участок. Деревенские же смотрели на меня странно улыбаясь, похожие больше на чревовещателей, чем на живых людей. В открытых ртах можно было пересчитать все зубы. Тревога не покидала меня ни на секунду: она давно пустила корни в моем желудке, веточки шли по пищеводу и распускали цветы, щекоча стенки, заставляя мышцы сокращаться в страхе.

Чувствуя, что сворачиваюсь во что-то злое из-за поведения Рамиля, я позвала его. Выкрикнула его имя, но он не торопился возвращаться, брел к машине лениво. Когда он подошел, мы еще раз со всеми поздоровались и под немигающими взглядами пошли внутрь.

Дом внутри казался больше, чем снаружи, и вонял затхлостью — сырел себе спокойно последние годы. Захотелось срочно открыть окна. Подойдя к одному из них, я заметила, что соседи не расходились: они продолжали смотреть на входную дверь. Только Зульфия смотрела прямо на окно. Смотрела как-то исподлобья.

— Что с ней? — спросила я у Рамиля.

Пояснений, о ком я говорю, не потребовалось, значит он тоже заметил странности.

— Не обращай внимания, она почти слепая, — махнул рукой Рамиль и начал распаковывать наши сумки.

Но я видела, как ее полуслепые глаза смотрели точно на меня. Я уже хотела отойти от окна, как вдруг заметила, что на Зульфие кто-то сидит: какой-то скрюченный уродец, тонкий, похожий на человека, но на деле лишь имеющий человеческие черты. Своими длинными руками и ногами он обхватывал Зульфию за грудь, а она стояла, не чувствуя веса. Волосы на моей голове зашевелились, а пульсация в висках усилилась.

— Рамиль! — крикнула я, указывая за окно. — На ней кто-то сидит!

Рамиль как ошпаренный подскочил к окну и стал всматриваться. Я тоже снова посмотрела на Зульфию, но на ней уже никого не было. Люди в толпе, завидев Рамиля, притворились равнодушными, якобы наш дом и его обитатели их не интересуют.

— Ты чего? — спросил Рамиль, обращая теперь свои растерянные глаза на меня.

— На ней кто-то сидел… Словно человек, но и не человек вовсе. Неужели ты не видел?

— Алтынай, там не было никого.

Он тут же утратил интерес к происходящему, будто для меня было обыденностью видеть то, чего не было. Я увидела в его взгляде свою тревогу. Свое сумасшествие. Еще какое-то время я постояла у окна, оглядывая двор. Надеялась обнаружить и в то же время никогда больше не видеть существо, которое сидело на старухе.

Мы с Рамилем разобрали наши вещи, заставили холодильник едой на неделю вперед и протерли все поверхности в доме. Потом легли — в отсыревшую и холодную, но чистую постель. Прямо так, в одежде. Похоже, мы быстро оскотинивались.

— Тут все какие-то странные, — сказала я.

Сырая простыня холодила кожу, пахла плесенью, как залежавшийся сыр. У меня побежали мурашки, Рамиль интерпретировал это по-своему.

— Алтынай, коза ты моя, тебе страшно?

Он укусил меня за плечо, а мне стало обидно. Не от укуса, а от того, что назвали меня рогатым животным. Хотя рога у меня и правда были — те, которые не так давно мне наставили. Рамиль, наверняка сообразив то же самое, стал зацеловывать место укуса сальными поцелуями.

— Что с этой бабкой такое? Что у нее со ртом?

— Да чего ты к ней прицепилась? Нормальный у нее рот. Она раньше, в детстве, сидела со мной, когда родителям нужно было по делам. У нее своих детей не осталось, умерли все. Даже помню, когда был маленький, хоронили одного за другим на местном кладбище.

Мне стало неловко. Я не могла этого знать, но это оправдывало странности старухи почти полностью.

— А сколько у нее было детей?

— Пятеро.

— Ой аллам[1].

— А что касается остальных — они постоянно живут здесь, для них в диковинку, что приезжают городские. Пожалуйста, не вредничай, это место моего детства. Потерпи недельку, скоро уедем. И вообще, мы приехали сюда не только вещи разбирать. Ты ведь помнишь?

Я кивнула. Мы приехали сюда, чтобы провести время вместе, сблизиться. Но на самом деле, чтобы разобраться в наших отношениях, не нужна была никакая смена обстановки, тем более эта деревня. Нужен был диалог. Я много раз пыталась обсудить случившееся с Рамилем, но он никогда не поддерживал эту тему, боясь ее, как хвори. Будто она ему причинила куда больше боли, чем мне. Будто это я предала его, закрутив роман на стороне.

— Мне кажется, нам надо поговорить о том, что случилось, — сказала я негромко.

— Ой, ты опять, — Рамиль махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

Он всегда махал на меня рукой. Он считал, что моя ревность до добра не доведет. Но самое плохое, что могло случиться, уже случилось, а мы даже не могли поговорить об этом. Мне оставалось только молчать, прикрываясь улыбкой.

* * *

На следующий день, еще толком не проснувшись, я начала лихорадочно ощупывать место на кровати за своей спиной. Рядом никого не было, простыня холодная. Рамиль куда-то ушел.

Я с тревогой села, стала осматриваться. В доме тихо, все звуки ушли в минус. Дом тоже прислушивался к шагам, как и я.

Тапочек Рамиля у выхода не было. Босыми ногами я выбежала на крыльцо, кутаясь в кофту с длинными рукавами. Птицы не пели, а кричали, перебивали друг друга, выплакивая всю свою боль. Я так не могла, как они.

В огороде, поросшем сорняками, кто-то зашевелился. Я в страхе дернулась. Конечно, это был Рамиль. Он держал телефон над головой.

— Что ты делаешь? — спросила я, выдыхая с облегчением.

— Я связь пытаюсь поймать, тут совсем не ловит.

Меня отпустило лишь на секунду, но с этими словами я снова почувствовала знакомые цветы в животе. Я уверена, что они никогда больше меня не покинут, только будут время от времени ненадолго засыпать.

Во мне же сна ни капли не осталось.

К обеду на вытоптанном поле недалеко от домов началась программа в честь Сабантуя. Оттуда доносились веселые возгласы. Мы решили, что праздник пойдет нам на пользу, бросили копаться в хламе и стали одеваться. Я надела длинное платье. Долго решала, повязать ли мне волосы, но пошла с распущенными. Надо быть красивой.

Рамиль всё пытался разобраться со своим телефоном, вел себя нервно. Потом также нервно сказал:

— Пойдем уже.

Деревенские бегали с яйцами на ложках, перетягивали канат, залезали по очереди на единственный столб. Многие крутились возле большого чана с пловом, ели эчпочмаки и пили чай с молоком. Одеты все были нарядно: на женщинах вышитые бисером платья и пестрые платки на головах, на некоторых необычные венки — ветки с полевыми цветами. У парней были похожие венки, но не слишком украшенные, в основном из сухих колосьев и веток, походивших на оленьи рога. На более взрослых мужчинах — большие плоские таблетки тюбетеек.

Все вели себя приветливо, даже слишком. Я держала Рамиля за руку, как за спасательный трос, боясь хоть на секунду выпустить его из рук. Выпустить то единственное, что мне знакомо среди всего этого веселого хаоса. Выпустить привычное, пусть больше не комфортное.

— Пойду принесу нам поесть, — сказал Рамиль и отцепил мои пальцы, которые, наверное, больно сдавили его кожу.

— Пойдем вместе, — пробормотала я, но он даже не повернулся.

Меня отвлекли. Схватили за руку, которой я еще недавно держала Рамиля, предлагали поучаствовать в состязаниях, а я только и искала глазами свое. Искала Рамиля. Он снова куда-то пропал.

— Грустная наша пришла.

Это появилась из-за спины Зульфия. Она снова мучила меня своим непонятным ртом, сегодня улыбчивым, будто подтянутым к ушам невидимыми нитками. Ее длинные волосы были заплетены в толстые седые косы, голова повязана белым платком — это означало траур, а поверх платка лежал огромный пышный венок, усеянный цветами. Вся ее шея закрыта бусами, я посчитала — пять рядов. Они плотно прилегали, точно душили ее, а бусины были такими огромными, что я видела в них свое отражение.

— Мне надо найти Рамиля, — сказала я ей.

— Пойдем, посиди со мной. Никуда твой Рамиль не денется.

Я вновь огляделась. Толпа росла на глазах, становилась больше. Не верилось, что такая деревня может уместить такое количество людей. Во всем этом человеческом вареве я не видела ни одного знакомого лица, но лицо Зульфии становилось привычным, поэтому я пошла за ней.

Мы сели на поваленное дерево, у которого позже предполагалось жечь костер. Первое время сидели молча. Покачиваясь, Зульфия вышивала узоры на откуда-то появившейся у нее на коленях детской рубашке, я смотрела за ее морщинистыми руками — на каждом пальце по крупному перстню. Вдали слышались веселые крики: двое парней боролись, обхватив друг друга платками за талию.

— Радуемся, что закончились полевые работы, задабриваем духов плодородия, — пояснила мне зачем-то Зульфия.

Что такое Сабантуй, я прекрасно знала. Всю жизнь я прожила в Казани и, хотя с сельским хозяйством мои родители никак не были связаны, на Сабантуй мы ходили каждый год. Только впервые я наблюдала, как его празднуют деревенские.

— Вы постоянно называете меня грустной, — сказала я.

Мне хотелось с ней поговорить, но не покидало стойкое ощущение, что ни она, ни кто-то другой тут меня не поймут.

— У тебя это на лбу написано.

Я подумала, что это фигуральное выражение, поэтому не стала переспрашивать.

— Вот здесь.

Она своим крючковатым пальцем провела по моему лбу. В эту секунду деревенские девушки подбежали сзади и водрузили на мою голову венок с цветами и ветками. Венок сел, как влитой, словно сделанный специально для меня.

— Ай, — зашипела я.

Кажется, одна из веток царапнула мне кожу. Девушки быстро убежали, весело хохоча, а я хотела кинуть этот венок им вслед, но мою руку остановила Зульфия.

— Попробуй порадоваться вместе с нами.

Я убрала руку с венка и села ровнее. Ленты, повязанные на ветках, заканчивались ровно там, где мои волосы, у талии, раскачивались на ветру — кроваво-красные. Зульфия всё вышивала, время от времени поглаживая небольшое полено, лежавшее возле ее ног. Я внезапно осознала, что уже смеркается.

— Мне надо найти Рамиля, — сказала я, но не шелохнулась.

— Рамиль занят, — многозначительно сказала Зульфия.

Мое сердце упало куда-то в пропасть желудка. Взгляд Зульфии приковал меня, мне хотелось обернуться и поискать Рамиля, но что-то заставляло сидеть на месте.

— Я чувствую от тебя большую боль. Я всегда такое чувствую. Мы тут все столкнулись с горем, каждый со своим, — сказала тихо Зульфия.

— Я знаю о вашем горе, — осторожно ответила я, глядя на ее бусы. — Мне очень жаль.

Она неотрывно смотрела на меня, муть в ее глазах начала расползаться в острые уголки век. Зульфия мотнула головой.

— Вряд ли я хоть чуточку такая сильная. Я не справляюсь, — произнесла я одними губами, боясь, что она не захочет продолжать разговор.

— А кто сказал, что я справляюсь? Моя боль просто замолчала, но никуда не ушла. И я выбрала улыбаться.

Зульфия продемонстрировала улыбку, но получилось искусственно.

— Не знаю, смогу ли я так.

— Мы тут не только духов плодородия задабриваем. У нас есть еще один, живущий в лесу. Он может помочь тебе, научит улыбаться.

Среди праздничного гомона и старухиного шепота я услышала звук, который всегда заставлял мое сердце больно ухать — СМС-оповещение на телефоне Рамиля. Обернулась и увидела, что Рамиль стоит в паре метров от нас. Не знаю, как давно он там. Свет от телефона и широкая улыбка озаряли его лицо. Он выглядел таким счастливым.

Зульфия больно схватила меня своей закостенелой рукой.

— Если хочешь помощи, приходи в лес.

Я высвободилась и рванула к Рамилю. Мне больше всего хотелось сейчас упасть в его объятья, согреться, забыть разговор с Зульфией как страшный сон. Убедиться, что я всё еще ему нужна, узнать, с кем он переписывается в деревенской глуши, где из палочек связи только одна, да и то исчезающая.

— Рамиль! — кричу я. — Рамиль!

Передо мной вдруг выросли люди, прямо из высокой травы, завели меня в свой веселый хоровод, пытаясь увести меня от Рамиля, разъединить меня с ним. Я не могла разобрать слов песни, кроме одного, постоянно повторяющегося: «Шурале! Шурале!..»

Я увидела, как Рамиль ушел с какой-то девушкой под руку. Ее лица я не разобрала, видела только их сцепленные руки.

Когда выбралась из хоровода, Рамиль окончательно испарился, а деревенские как-то внезапно отстали от меня: наблюдали, как я бросалась из стороны в сторону, смотрели как на умалишенную, ведь я портила всем праздник.

— Где Рамиль? Куда вы его дели?! — крикнула я.

Его силуэт мерещился мне то тут, то там, я подбегала к чужим мужчинам, от них пахло масляной выпечкой, ни один из них не оказывался Рамилем. Затем я увидела его, уходящего вглубь леса. Побежала, слыша только стук своего сердца в глотке. Я выкрикивала его имя бесконечно много раз, как заклинание, способное вызвать мне Рамиля перед собой.

Ветки деревьев больно били по щекам, я запнулась о корни и упала. Быстро вскочив на ноги, поняла, что не помню, откуда вошла, не знаю, где из этого леса выход. Темно, словно сучья выкололи мне глаза. Страшно, словно листья высосали из меня всю смелость.

— Здесь нет Рамиля, — громко раздалось за спиной.

Обернувшись, я увидела, что Зульфия и другие деревенские стоят с факелами, обступая меня со всех сторон.

— Что вы с ним сделали? — испуганно спросила я.

У меня не оставалось воздуха, я жадно хватала его ртом. Я злилась, готовая заплакать, чувствовала, что меня уже сильно обидели, надеялась, что меня не посмеют тронуть.

— Ты всё-таки пришла, — сказала Зульфия.

— Что вы хотите со мной сделать?

— Мы с тобой сделать ничего не хотим. Ты пришла, потому что сама этого захотела. И можешь уйти, если захочешь.

Я оглядела людей, стоявших кругом. Между ними образовалась прореха, в которую я с легкостью могла бы проскочить. Все стояли спокойно, не стараясь меня удержать. Но почему-то бежать со всех ног мне не хотелось.

— Он может тебя рассмешить.

— Кто он?

— Шурале.

Я не верила своим ушам. Я знала о нем из детских сказок, помнила, как боялась его. Он щекотал людей до смерти.

— Не бойся, ты не умрешь, — сказала Зульфия, прочитав мои мысли. — Он научит тебя улыбаться. В обмен на твою улыбку он заглушит всю твою невысказанную боль. Ты перестанешь о ней думать.

Я оглядела лица остальных. Все они стояли с одинаковыми пугающими улыбками. Посмотрела на Зульфию — она тоже улыбалась, глядя на меня своими мутными глазами.

— Он сделал это с вами? — догадалась я.

— Я сама его об этом попросила.

— Тебе станет легче, — вклинилась в разговор какая-то девушка. — Боль не уйдет, но желания говорить о ней больше не будет.

Все смотрели на меня, как завороженные, ожидая решения. Моя тревога кружилась ураганом, крутила кишки, сгибая пополам. Меня точно ударили под дых, я глубоко дышала. Рамиля снова не было рядом. Я снова почувствовала себя преданной. Осознание этого проникло внутрь тихой струйкой воздуха, заставляющей вновь спокойно дышать. Отсутствие желания говорить о боли казалось липко заманчивым. Только сейчас, когда я находилась среди чужих людей, тревога перестала обхватывать меня за горло. Я знала, что будет дальше, понимала, чего ожидать. Обретала недостающую мне предсказуемость. И согласилась. Молча кивнула.

Кольцо разомкнулось с другой стороны. К нам подступало существо ростом с человека, но вместо ног у него были мшистые сучья, а пальцы на руках длинные и острые как сабли. Его нос походил на рыболовный крюк, а изо лба торчал рог.

Шурале рассмеялся, отчего мою кожу приятно закололо. Деревенские рассмеялись тоже. Крючком носа он притянул меня к себе, приподнял венок и заглянул в глаза. Обхватил за голову шершавыми пальцами, за ними скрылось мое лицо, только два глаза-блюдца смотрели в его горящие очи. Его смех волнами расстилался по моим щекам и был таким заливистым, что я не сдержалась и захохотала вместе с ним. От этого Шурале делался меньше ростом и моложе. Он, продолжая смеяться, обошел меня, и вскарабкался сзади, прямо на спину. Его руки и ноги обхватили мое тело, замыкаясь на груди. Длинные ногти прокололи кожу, но боли я не чувствовала. Смех Шурале и деревенских замолк, и только я продолжала смеяться. Смеялась, пока мы все вместе не вышли из леса, а потом замолчала, словно мне внезапно отключили громкость.

Деревенские разбрелись и продолжили веселиться. Зульфия села на поваленное дерево дошивать узор на детской рубашке. Я стояла в эпицентре празднества и не могла убрать дурацкую улыбку с лица, тупо глядя на костер, который развели к тому моменту. Потрогала мокрый след на груди: огонь бликовал на кровавых подушечках пальцев.

Ко мне подошел Рамиль, приобнял за плечи. На нем не было венка. Шурале он не видел, но и я его больше не видела.

— Хорошо, что мы приехали, — сказал Рамиль.

Ленты от венка переплелись на моей шее, а в горле цвели лопухи молчания. Я потрогала свои глаза с проволочными ресницами, на которых больше не будет хрусталя слез. Потрогала свой рот, мышцы лица ныли от напряжения. Кровавый след остывал на груди, мне становилось холодно.

Шурале подарил мне улыбку, но я чувствовала, что лазейка еще оставалась. Внутри меня тлел выбор: замалчивать свою боль или выплеснуть ее, как гной из нарыва — тогда Шурале слезет с моей спины. Эта неделя будет либо слишком длинной, если я не решусь, либо слишком короткой, если всё-таки смогу.

Когда огонь сделался пониже, деревенские по очереди стали через него прыгать. Я почувствовала к ним какие-то теплые, нежные чувства. Поняла, чем мы так похожи, помимо венков на голове.

Рамиль не замечал во мне никаких изменений, запирал меня в темнице своими крепкими объятьями. Зульфия смотрела на меня, и во взгляде ее читалось понимание. Она дошила узор и, надев рубашку на полено, мирно покачивала его в своих руках. Она свой выбор сделала, пора и мне было делать свой.

Я ощутила, как нитки у рта порвались, и уголки губ рухнули вниз.

— Нам надо поговорить о том, что случилось, — сказала я Рамилю.

Ред.: Ирина Натфуллина

[1] Аллам — господи, боже (тат.).

Сообщение Шурале появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Действующие лица:

ВИКА, девочка 10 лет

ПАПА ВИКИ, 32 года

МАМА ВИКИ, 30 лет

Утро буднего дня. Небольшая комната в общежитии — около 11 квадратных метров. Вплотную друг к другу стоят шкаф, кресло и диван. Напротив дивана телевизор, холодильник и кухонная тумба. Папа сидит на диване за деревянным столом, мама стоит у кухонной тумбы, Вика сидит на кресле в школьном сарафане и с бантиками на голове.

ВИКА. Вся моя жизнь проходит на кресле. Под пальцами ребристая поверхность, чёрточки, ногтевой пересчёт: раз, два, три. Иногда мне кажется, что если сидеть долго-долго, то можно увидеть отпечатки узора на коже. Возможно, он останется со мной навсегда.

С моего угла можно осмотреть ковры: (показывает на пол и стены) раз, два, три. И хотя ворс облепляет все поверхности комнаты — я не чувствую впитавшихся в него запахов. У моих подружек пахнет горячим молоком или рыбой, мазями и лекарствами, старой мебелью. У нас — ни прожаренного котлетами воздуха, ни маминых духов, ни папиных сигарет. Ничего даже из других комнат по коридору. Лишь изредка запах свежего хлеба из пекарни под общежитием, (показывает хватающее движение) как будто протянешь руку и схватишь буханку. А дальше из окна — другой район на горе, как спина волшебной рыбы-кита, по позвоночнику которой проезжает поезд.

МАМА. (ставит на стол чай и тарелку с бутербродами). Вика, садись ешь. Я на балкон за вареньем (уходит со сцены).

ВИКА. (перелезает с кресла на диван, садится за стол). Наша комната у общего балкона. Я стараюсь лишний раз не выходить на него: из бетонной стены выступает солидный штырь (показывает руками длину штыря, как принято ребенку преувеличивает — растягивает руки во всю длину), на котором держится мой мир. Пять этажей вниз падать не хочется.

Мама возвращается. Ставит банку варенья на кухонную тумбу, а сама садится на кресло, берёт из сумочки карманное зеркало и начинает краситься.

ПАПА. Помнишь, что ты сегодня в школу с дядей Семёном и Таней? Смотри машины не перепутай.

ВИКА. Ну папа! (далее в зал) У меня туго с номерами машин и их внешним видом. Особенно среди кучи снега тёмным зимним утром, когда шапка и шарф закрывают глаза. Вот как-то в декабре нас с подружкой в школу должен был отвезти её папа. Зима, мороз, темно, вижу — машина. Я еле заползла на заднее сидение с портфелем и в болоньевых штанах! Сказала громко «Здравствуйте!» Какой-то мужик повернулся, посмотрел на меня и ничего не понял…

Я тут же открыла дверь и постаралась убежать, но сразу упала в сугроб. Пыталась выбраться из него, проваливалась, он мне уже в рот попадал. И эти штаны ещё фить-фить-фить скрипели по снегу. Какой же позор… (закрывает глаза руками на несколько секунд) В итоге: отряхнулась и, будто бы ничего не случилось, осталась ждать подружку на улице.

Вечером папа спросил:

ПАПА. А ты чего сегодня в чужую машину залезла?
ВИКА. Как? За мной следят? (смотрит по сторонам) Так и знала, что дома скрытая камера! Или на снегу остался след моего лица? Откуда он знает?

ПАПА.Мне на работе сегодня рассказал сосед.

ВИКА. Дурацкое общежитие, где все работают на одном заводе и друг друга знают.
Я заплакала. Родители смеялись, а я продолжала корить себя: как стыдно!

ПАПА. Ладно-ладно.

ВИКА. Это он еще не знает, как вчера за мной опять какой-то мужик гнался. Хорошо, что входные деревянные двери заменили на железные с домофоном. Я успела её захлопнуть за собой — и всё, никак дальше не попадёшь! До пятого этажа я бы уже не добежала…

В первом классе пришлось от одного такого мужика вообще петлять кустами и дворами.

Папа делает телевизор громче. Вика ест.

МАМА. Вика, вечером не хочешь сходить вместе на почту? Надо бабушке письмо отправить.

ПАПА. Им разве связь еще не провели?

МАМА. Не всем. К концу весны обещали установить телефоны и присвоить номера. А там они пока в администрацию ходят да в сельпо.

ВИКА. У нас в городе у всех уже есть сотовые телефоны. Мне в прошлом году купили самсунг — а в моём классе почти у всех еще только нокиа. Один раз я забыла сумочку с телефоном в автобусе. Поняла это почти у дома, мы с мамой вернулись на конечную, нашли автобус, а сумки там уже не было… Оказалось, что наш сосед с 4 этажа нашел ее и ждал нас на лестнице. Всё оказалось на месте. Он ходит на одной ноге и наркоман. Но добрый.

Папа делает телевизор громче.

ПАПА. Юля! Слышишь, Ельцин вчера вечером умер.

МАМА. Чего?

ПАПА. Ельцин умер!

ВИКА. Вообще не услышать что-то в нашей комнате сложно, так как всё расстояние равно (делает вид, что считает)… Примерно десять шагов восьмилетки. А вот у моей подружки Танюшки только зал такого размера. Но да ладно: (к папе) Папа, кто такой Ельцин?

ПАПА. Первый президент России.

ВИКА. Ого. Больше мне ответить нечего. Надо же: прямо сейчас я собираюсь в школу, а умер наш первый президент.

(к папе) У России до этого разве не было президентов?

ПАПА. Нет, там другая система была.

ВИКА. Там был Ленин? Ленина я знаю: у него День Рождения был позавчера. Ты раньше говорил, что мы с ним совсем рядышком.

ПАПА. Прощание и похороны назначено на 25 апреля.

ВИКА. За день до моего дня рождения! Можно я посмотрю по телевизору? (поворачивает голову, то на маму, то на папу) Потом расскажу всем в школе! Хоть кто-то теперь не будет говорить, что поздравляет меня с годовщиной Чернобыля. Дурацкая дата.

МАМА. Зачем тебе смотреть это?

ВИКА. Чтобы быть свидетелем истории.

ПАПА. Если показывать будут. Юля, ты готова?

МАМА. Не забудь деньги на столе (целует Вику). До вечера.

ПАПА. Давай пять (даёт пять Вике). Целую крепко твоя репка.

Папа берёт кожаный плащ. Родители уходят.

Вика разваливается на диване и берет пульт от телевизора, листает каналы.

ВИКА. Папин кожаный плащ наделал столько шуму недавно в школе. Мои одноклассники уверены, что он — мафия. Как в «Бригаде». У нас есть кассеты со всеми сериями. Папа говорит, что понимает Сашу Белого. (цитирует низким голосом): «Будут стрелять по мне, а зацепят вас».

Рядом с кассетой Бригады ещё лежит мой любимый мультик «Балто». Но я его не пересматривала уже несколько лет. Одного дядиного друга зарезали, он узнал об этом, когда мы смотрели вместе «Балто». С тех пор не хочу пересматривать.

(выключает телевизор, смотрит в окно)

Недавно папа ушел на другой завод и теперь им с мамой на работу в одну сторону. Раньше маме приходилось ехать целую вечность на пазике: мы живем на одной конечной, а ее работа — на другой.

Я тут узнала, что пазики создавали для перевозки картошки, людей на поля и гробов. Но зимой мне нравится в них просто сидеть у окна, поставив ноги на печку. Трамваи и троллейбусы до нас не доходят: они новые, списанные из Москвы!

Вика подтягивает резинку бантика на волосах. Достаёт из-за дивана зеркало.

Зеркало у нас одно, его постоянно приходится таскать туда-сюда. (крутится у зеркала) Сарафан мне сшила подружка мамы, потому что отдельно покупать — дорого. А банты эти у меня с первого класса. Вон в них фото есть (указывает на фото в рамке около телевизора).

Маме Таньки пришла идея: купить какие-нибудь дешевые картины в магазине у дома, соскоблить с них рисунок — останется красивая рамка. В хлебную мастерскую идти дорого.

(ходит из стороны в сторону) Вот мама купила картину в чёрной раме с золотыми переплетениями в магазине на другой улице. В этом магазине вообще есть всё: вёдра, утюги, платья, выдуманные права Барби, великолепные пятитысячные купюры с мультяшными героями и наклейки. Сходить туда — великое удовольствие. Но картины? Кого это интересует у нас на районе?

Короче, сколько ни убирали рисунок, вокруг моей фотографии всё равно какая-то траурная рамка остался.

Звонит домашний телефон. Вика берёт трубку, отвечает «алло» и слушает. Кладёт трубку.

ВИКА. Папа попросил не выходить на улицу, а ждать у Таньки на третьем этаже. В подвале за железными решетками обыск. Кого-то опять нашли.

Молчит. Смотрит в зал. Говорит:

Каждый день я загадываю денежному цветку младшую сестру и переезд.

Сообщение 11 квадратных метров появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Проницательный читатель уловит в произведении знакомые приметы, общий антиутопический пафос романа Евг. Замятина «Мы». Но следует напомнить, что медик Федор Николаевич Ильин (1873–1959), автор романа «Долина новой жизни», едва ли мог читать не опубликованное к тому моменту произведение-антиутопию. В начале 20-х гг. Ильин обосновывается в Баку и полностью погружается в проблемы здравоохранения Азербайджанской республики. То, что было угадано Ильиным как технологические и научные новшества ХХ века (скоростные способы передвижения, выращивание детей в пробирке, трансплантация органов, управление мозговой деятельностью, перестройка сознания, использование новой ядерной энергии), позже было воспроизведено во многих произведениях научной фантастики. Что-то «переоткрыл» О. Хаксли в романе «О дивный новый мир». Сама идея — создание романа-антиутопии, включившего в себя размышления о тоталитарном государстве, которое ставит себе на службу науку, подминает людей, превращая их в «касту рабов» — нашла воплощение в целом ряде более поздних романов XX века.

Главной страстью Н. Ильина стала медицина.: автор романов трудился в такой непростой для мусульманской страны области, как гинекология и родовспоможение. Он стал заведующим кафедрой медицинского факультета Бакинского университета, акушерско-гинекологической клиникой Азербайджанского государственного медицинского института, получил многие почетные регалии; его прозвали «Женским Богом» за всё им сделанное для женщин Азербайджана (см. документальный фильм с тем же названием), одним из первых применил рентгеновскогое облучение для излечения рака. И даже то, что к 1938 г. Ильин полностью ослеп, не помешало исследователю продолжать лечебную, научную и педагогическую деятельность.

По воспоминаниям близких, высокий, статный, с неизменной прямой осанкой, чутко расположенный к собеседнику, увлекательный рассказчик-импровизатор, хранящий в благодарной памяти массу ярких, случавшихся с ним в жизни историй, которые мастерски излагал со сдержанно веселым и мудрым озорством… на летней даче в станице Минутка под Кисловодском он мог вдруг воскликнуть: «Как интересно слушать тишину! Сколько жизней вокруг и в себе самом кипят, шипят, жужжат, тараторят…» Несмотря на слепоту, казалось, он отчетливо видит собеседника, смотрит прямо в душу.

Потеряв зрение, Ильин не бросил и литературную деятельность. Однако попытки что-либо опубликовать оставил. В его архиве сохранились морские рассказы (что-то можно изыскать в журналах начала ХХ века, где они появлялись за подписью Морской), прозаические произведения «Гости издалека» (фантастика), «Минувшие дни», роман «На грани двух столетий», с которым журнал «НАТЕ» и начинает знакомить читателей.

В 1952 году Федор Николаевич Ильин предварил посылку машинописных томов своего романа «На грани двух столетий» С.Я. Маршаку (с которым судьба свела его задолго до войны в кисловодском санатории) таким признанием: «Я старый ученый, имею много трудов, исписал много бумаги… Моя главная профессия занимает всё мое время, но я много видел на своем веку, много путешествовал, много встречал людей, и мне кажется, что я должен поделиться своими впечатлениями с теперешним читателем. Сам я далек от него, и поэтому-то, простите меня грешного, я обращаюсь к Вам как к опытнейшему и знающему писателю». Маршак ответит: «Восхищаюсь Вашей энергией и работоспособностью, позволяющей Вам сочетать научную работу с литературным творчеством». И вскоре, по получении текста, сообщит: «Я пользуюсь каждой свободной минутой, чтобы прочесть страницу-другую Вашего интересного романа».

Секретарь Маршака Розалия Ивановна Вильтцин, ссылаясь на болезнь Самуила Яковлевича, в подробном телефонном разговоре с женой Федора Николаевича, Клавдией Алексеевной Прозоровой-Ильиной, с доверительной осторожностью передаст примерно следующее: «Маршак с большим интересом прочел рукопись, отметил живую фабулу, недюжинное мастерство в сложении сюжета, кадейдоскоп запоминающихся образов и судеб в одну из самых драматически сложных эпох нашей истории, но, к искреннему его сожалению, по некоторым «социально значимым воспитательным параметрам, связанным с потребностью в героических характерах», её трудно будет опубликовать в ближайшее время…» Взятые в кавычки слова записаны были Клавдией Алексеевной и деликатно сокрыты от Федора Николаевича.

Что же могло остановить С.Я. Маршака в продвижении романа в печать? Думается, что его необыкновенная правдивость. Точность, проницательность автора относительно скрытых пружин исторических процессов, роли правительств, экономической подоплеки событий. Роман, несомненно, автобиографический (в Мичмане, Степане Евграфовиче Звягинцеве, решающем порвать с военной службой, мы узнаем черты Ильина, который после событий войны ушел в отставку и стал работать медиком). При этом роман является «автобиографической эпопеей», где место действия — вся европейская и азиатская часть земного пространства. Всё, что описано в нем, Ильин знал и видел своими глазами. Гимназистом проживал в провинциальном Николаеве, после стал студентом Императорской военно-медицинской академии и переехал в Петербург. Затем побывал на практике в Европе.

Но главное место действия в романе — это Дальний Восток накануне русско-японской войны. Здесь фактические данные романа поистине бесценны. Следует напомнить, что русская литература не богата историко-художественными свидетельствами о войне 1904–1905 годов. Сохранились лишь воспоминания очевидцев. Ни «Путь» Л. Сулержицкого, ни «Отступление» Г. Эрастова, ни «Пережитое» Вл. Станюковича в советские годы не перепечатывались. Публиковались лишь «Записки об японской войне» Вересаева. Романы же, посвященные упомянутому времени, — «Порт-Артур» А.Н. Степанова, «Цусима» А.С. Новикова-Прибоя — освещали лишь героические подвиги русских моряков, их твердость и несгибаемость в условиях неминуемой гибели. При этом Степанов многое мистифицировал, уверяя, что мальчиком побывал на Дальнем Востоке и всё хорошо запомнил (впоследствии это оказалось неправдой). Ценность же страниц «На грани двух столетий» заключается в том, что Ильин, переведенный на Дальний Восток, работал в Морском госпитале во Владивостоке, служил судовым врачом на траспорте «Алеут», канонерке «Гиляк», крейсере «Забияка» и других кораблях, участвовал в морских сражениях, в обороне Порт-Артура. И, главное, видел, как происходит «обживание» чужой земли, понимал, сколь далеко простираются планы России по присоединению Манчжурии, Китая, даже Кореи, как пытается нажиться на этом русское купечество, какие выгоды извлекаются из строительства городских укреплений, фортов и пр., насколько халатно совершается работа под прикрытием лозунгов о защите Отечества и его интересов (воровство на предприятиях, одобрение несовершенных орудий, приемка по знакомству и под нажимом начальства и пр.). Вряд ли автор знал выражение В.И. Ленина о том, что на Дальнем Востоке в эти годы осуществлялась «глупая и преступная колониальная авантюра» российского государства.

Ильин изобразил события и ужасные предчувствия их последствий, как художник — масштабно и ярко. В Порт-Артуре, на Дальнем, во Владивостоке автор сводит почти всех основных героев многонаселенного романа, именно их глазами мы видим обычаи и привычки китайцев, отношение к ним русских, унижение начальством простых матросов, увеселительные поездки прибывших прикупить вещички в порто-франко, разнообразные проворачиваемые махинации. Появляются реальные исторические лица (П. Безобразов, Стессель, Куропаткин), которые изображены через поступки и действия. Всё это придает панорамной картине напряжение. Не менее ярко удалось Ильину зафиксировать расслоение в кругах интеллигенции и военных. Роман создавался в период переосмысления недавних событий думающими людьми.

Очевидно, описанные в романе подробности и повлияли на решение Маршака: подобное «прозрение» никак не предусматривалось русской литературой начала 1950-х годов.

На войне Ильин знакомится со своею будущей женой, сестрой милосердия Юлией Пиленко (черты которой, как представляется, отразились в образе Веры). Юлия была связана с родом Пиленко, откуда происходила и поэтесса Елизавета Кузьмина-Караваева. Брак длился до смерти Юлии в 1953 году. Затем Федор Николаевич женился на своей помощнице Клавдии Алексеевне Прозоровой, сумевшей сохранить его богатое наследие (оно было завещано ей своему племяннику Валерию Владимировичу Прозорову). Клавдия Алексеевна поддерживала полностью ослепшего к 1938 году ученого, который продолжал читать лекции, заниматься со студентами, писать книги, став его неоценимой помощницей.

«На грани двух столетий» — роман, который задумывался автором еще в конце 1930-х годов. К этой поре, скорее всего, относится и основная работа над первой его частью. Примерно с 1944 по 1949 год машинописный текст под диктовку автора печатался К.А. Прозоровой-Ильиной, а в течение полутора-двух лет эпизодически подвергался редактуре. Полностью 5 томов были перепечатаны и переплетены к 1952 году (тогда же и были посланы Маршаку).

Настоящая публикация смогла состояться по инициативе М.В. Михайловой и В.В. Прозорова, которые приносят сердечную признательность директору Государственного музея К.А. Федина (Саратов) Марии Валерьевне Григорьевой и монтажеру Киностудии Саратовского государственного университета Оксане Александровне Савченко за бесценную помощь и большую работу, связанную с оцифровкой рукописи.

М.В. Михайлова, В.В. Прозоров

Сообщение Грани столетий — время прозрений появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.