• Омут памяти, или об одном модернистском романе >>

• Дэймон Гэлгут «Обещание» >>

• Михаил Турбин «Выше ноги от земли» (М., 2022) >>

• О романе А. Гриневского «Кыш, пернатые!» >>

• Журнал «Трамвай» >>

• Без огранки. О повести В.В. Михайлова «Жизнь в борьбе» >>

• Часто ли мы задумываемся о смысле сказанного? >>

Ада Насуева:

• Игра в кубики. «Чагин» Евгения Водолазкина >>

• М.Н. Айзенберг: ловушка рекурсии >>

• Самиздатский поэтический журнал «Синтаксис» >>

• Самиздатский журнал «Метродор» >>

• Феминизм и самиздат >>

• Поэты Малой Садовой >>

Сообщение Заметки на полях. Из редакторской кухни появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Почему вообще появление кофе стало таким событием, да ещё и поводом для культурной интеграции? Кофе считалось предметом роскоши, достать его было тяжело, а потребность в нём оставалась: «До середины 1930-х кофе, как и другие деликатесные товары, продавался только в Торгсинах в обмен на золото и валюту. В 1913 году в Россию ввезли 12 564 тонн кофе — по 72 грамма на душу населения. А в 1938 году — 1170 тонн, или по 7 граммов на человека»⁴. Кофе снова стал доступнее только в 60-х при Никите Хрущеве. Тогда же стали закупаться первые кофеварки «Омния», которые производила Венгрия по итальянской лицензии.

Вернёмся к Поэтам Малой Садовой. Известно, что они выступали в Педагогическом институте и в ЛВХПУ им. В.И. Мухиной (ныне СПГХПА им. Штиглица), а также подготовили самиздатский альманах «Fioretti» весной 1965 года под началом А. Чурилина. В альманахе было представлено 16 молодых авторов, в частности, Леонид Аронзон и Александр Альтшулер. Из «малосадовцев» выделилась в дальнейшем авангардистская группа («художественное сословие») Хеленуктов, заслуживающая отдельного разговора. Скажем только, что С. Савицкий пишет, что они «разделяли культ поэзии графоманов или «высокого косноязычия», царивший на Малой Садовой»⁵. 

Можно ли назвать «малосадовцев» поэтическим объединением со строго обозначенной программой и художественным методом? Авторы «Самиздата Ленинграда» отмечают: «Поэтическим объединением, в строгом смысле слова, «малосадовцев» и назвать нельзя. Всех их (за немногим исключением) сближала возможность обсуждения философских, религиозных и эстетических вопросов. Это единство поэтов Малой Садовой сохранилось на долгие годы»⁶.

С. Савицкий определяет «малосадовцев» как «круг поэтов, художников и богемы, существовавший в окрестностях кафетерия на улице Малая Садовая в течение 1960-х годов». Он также относит к ним группу Хеленуктов, Испанское правительство (религиозно-философский кружок Александра Уманского; Уманский, увлекающийся индуизмом и буддизмом, интересен тем, что пытался угнать самолёт ради встречи с тибетскими гуру) и круг Леонида Аронзона, что тоже немного размывает представление о «малосадовцах» как строго оформленной поэтической группе. Среди характерных черт их поэзии Савицкий выделяет неомодернизм и религиозно-философскую направленность⁷.

В 1973 году кофейный аппарат на Садовой убрали, и многие посетители «Кулинарии» перекочевали в известный «Сайгон», хотя, по словам В. Кривулина, «в начале семидесятых некоторые посетители «Сайгона», которым уже обрыдло там стоять (в их числе был и я) стали перемещаться, например, в ресторан Дома актера — там были белые скатерти, дешевый кофе, можно было прийти, образно говоря, в белом пиджаке и сидеть, курить…»¹.

Ада Насуева

31.03.2023

Литература:

¹ Кривулин В. Невский до и после великой кофейной революции // Пчела. № 6. 1996. https://web.archive.org/web/20101223092955/http://pchela.ru/podshiv/6/coffee.htm

² «Малая Садовая» // Пчела. № 6. 1996. https://web.archive.org/web/20101223090558/http://pchela.ru/podshiv/6/littlesadov.htm

³ Марголис А. Д. Поэты Малой Садовой // Энциклопедия Санкт-Петербурга.  http://www.encspb.ru/object/2805578855?lc=ru

⁴ Маленький двойной переворот / Журнал «Огонёк». – URL: https://www.kommersant.ru/doc/2254593 (дата обращения: 30.03.2023).

⁵ Савицкий С. Хеленукты в театре повседневности // НЛО. № 30. 1998. С. 244.

⁶ Малая Садовая (Поэты Малой Садовой) // Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 495.

⁷ Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М., 2002. С. 143.

Сообщение Поэты Малой Садовой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Женщина и Россия: Альманах женщинам и о женщинах» — первое в России феминистское периодическое издание. Существует, правда, всего один выпуск: широкий общественный резонанс привлёк внимание КГБ, активистки подвергались травле, а летом 1980-го г. Т. Горичева, Ю. Вознесенская, Т. Мамонова и Н. Малаховская покинули страну. Второй выпуск на свет так и не вышел. В том же году журнал издали в Париже — сначала на русском, потом на французском и других языках³.

Закрытие альманаха не привело к прекращению продвижения идей феминизма в диссидентской среде: на смену альманаху «Женщина и Россия» начал готовиться журнал «Мария». Есть несколько точек зрения насчёт его возникновения. Причина не только в закрытии альманаха и травле со стороны властей: нажим КГБ ускорил уже назревавшее разделение мнений внутри самой редколлегии. Вознесенская об этом этапе пишет следующее: 

«В конце 1979 — начале 1980 года, во время олимпийско-афганского кризиса, произошло первое разделение внутри группировки, сложившейся вокруг журнала „Женщина и Россия“. Татьяна Мамонова и ее ближайшие единомышленницы, из которых наиболее известна Наталия Мальцева, продолжали оставаться приверженцами западной модели феминизма. Остальные редакторы и авторы альманаха искали свой особый путь, исходя из полной непохожести российского самосознания и российской ситуации. Эти женщины в основном были православными христианками и не мыслили себе никакой деятельности вне Церкви. Все они стояли на антимарксистских позициях.

Отказавшись под давлением КГБ от продолжения выпуска альманаха, Татьяна Мамонова ускорила разделение первой женской группировки: уже в декабре 1979 года на смену альманаху „Женщина и Россия“ начинает готовиться новый альманах „Мария“. Оставшиеся в редакционном портфеле материалы Т. Мамонова издала уже на Западе отдельным сборником “Россиянка“. Дальнейшую работу она продолжала в подполье, решив переждать некоторое время, чтобы в будущем быть готовой к возобновлению выхода альманаха, если будет такая возможность. Ей активно помогала Наталия Мальцева (ее очерки подписаны псевдонимом Вера Голубева)».

Несмотря на то, что феминистки были объединены общей идеей, разумеется, полного единомыслия в среде быть не могло: это вообще не было свойственно диссидентскому движению. Видно было это и читателям альманаха. М. Нечаев пишет: «<…> разделить горе, высказать наболевшее — это одна из целей, ради которой создавался альманах. И в этом наболевшем, в этом крике, различаются оттенки, взгляды и подходы к проблеме женщины почти противоположные. Татьяна Мамонова выражает традиционно феминистский взгляд на современное общество как на общество патриархальное, созданное мужчинами и для мужчин. <…> наиболее зрелым и выстраданным мне представляется подход к проблеме у Татьяны Горичевой, ищущей пути не в отрицании, а в утверждении христианских ценностей любви и морали. Ее статья „Радуйся, слез Евиных избавление!“ особняком стоит в альманахе, потому что в ней жизнь и духовный путь женщины осмысливаются с других позиций. Страдание, против которого так единодушно восстают авторы альманаха, больше не унижает, жизнь приобретает другую ценность и другую ответственность»². Размышлять о том, чей взгляд наиболее зрелый и выстраданный среди участниц движения, не будем. Важно обратить внимание, насколько разнородным казалось движение со стороны читателю альманаха. Кажется, именно это и ценно в любом свободномыслящем обществе.

Журнал «Мария» (№ 1–6, май 1980 — март 1982) был создан при одноимённом независимом женском клубе, работу над созданием которого вели Ю. Вознесенская, С. Соколова и Т. Горичева. Датой возникновения клуба считается 1 марта 1980 года, создан он был для обеспечения новой формы консолидации единомышленников, так как периодические издания, ввиду бдительности КГБ, были не самым надёжным способом совместной деятельности. Клуб сразу обозначил свои политические и религиозные позиции: «После месяца подготовки клуб заявил о себе 1 марта 1980 года. Первым документом клуба было “Обращение к матерям” по поводу агрессии в Афганистане. Первым мероприятием — дискуссия о марксизме. Таким образом, клуб сразу же обозначил свою политическую направленность и чётко обосновал свою духовную ориентацию на Церковь. Г. Григорьева, одна из основательниц журнала, определяла его концепцию как «активное осознание своего положения современной женщины христианки»⁴.  После того, как клуб определил себя окончательно как религиозный, произошел очередной небольшой идейный «раскол»: участницы, которые хотели уделять больше внимания социальной или общелитературной проблематике, вышли из клуба. Возникли идеи новых журналов: «Далекие и близкие» Софьи Соколовой (группа журнала не прекращала при этом взаимодействовать с клубом), журнал «Надежда», посвящённый участию женщин в культурной жизни страны¹. Завершение работы журнала связывают со вторичным задержанием Н. Лазаревой в марте 1982 г.: участники движения и их близкие подвергались обыскам и допросам, в официальной периодике (например, в «Советской женщине») появлялись разгромные статьи. Многие участницы движения, как уже было сказано, покинули страну.

В заключение добавим, что на первых порах социалистическая революция вселила надежду на перемены во всех, кого волновал половой вопрос и проблемы равноправия: «В марксистской теории отношения между полами рассматривались как следствие экономических отношений так называемого буржуазного общества. Женщины являются еще одним элементом товарного обмена, а брак — в первую очередь сделкой, а не свободным союзом, плодом любви двух людей. Соответственно, большевикам было важно перепридумать, как же в новой реальности, которую они создают, будут выглядеть отношения»⁵. Нельзя не упомянуть журнал «Коммунистка» Инессы Арманд и Александры Коллонтай, который в полной мере можно назвать профеминистским: в выпусках поднимались вопросы устранения неравенства между полами, необходимости участия женщин в политической жизни, свободной любви, сексуальности, брака и развода и т.д. Просуществовал журнал до 1930 г., когда Женотдел ЦК РКП(б) был упразднён. О.Д. Минаева приводит в своей статье текст объявления:

«В 1930 г. были закрыты и Женотдел ЦК, и местные женотделы. В журнале было опубликовано объявление такого содержания: „В связи с реорганизацией партаппарата журнал «Коммунистка» как орган Отдела работниц и крестьянок ЦК <…> ликвидируется. Все функции и задачи по обслуживанию кадров, работающих среди широких масс работниц и крестьянок и руководителей делегатских собраний, возлагаются на общую партийную печать. Специальное внимание вопросам работы среди работниц и крестьянок будет уделять журнал «Спутник агитатора» для города и деревни“. Указанный журнал выходил непродолжительное время и никак тему женского равноправия не освещал. Общее руководство работой с женской аудиторией в последующие годы осуществляли агитационно-пропагандистские отделы»⁶.

Стоит отдельно сказать о том, какой ценой участницы движения продвигали свои идеи. Юлия Вознесенская подробно описывает, какой характер носила «травля» феминисток в СССР: «Репрессии властей носят откровенно подлый и циничный характер: с самого начала „психологи“ застенков учли, что перед ними женщины. Поэтому они редко запугивали их самих — женская сила и способность к самопожертвованию им хорошо известны. Нет, они били в самое уязвимое место — начали угрожать их детям». От «антиматеринского террора» пострадали Наталья Мальцева («Женщина и Россия»), Кари Унксова, Галина Григорьева, Татьяна Беляева, Софья Соколова (её сына держали месяц в психиатрической больнице тюремного типа), мать диссидента Владимира Борисова Елена Павловна. Наталия Лазарева, художник журнала «Мария», была арестована в сентябре 1981 г. на 10 месяцев за миротворческую акцию — воззвание женщинам мира по поводу ввода войск в Афганистан. Вторичное её задержание, как было выше упомянуто, привело уже к окончательному закрытию «Марии». Кроме давления со стороны КГБ и официальной прессы, участницы феминистского движения сталкивались с неоднозначной реакцией и в среде диссидентов. С одной стороны, М. Гессен пишет, что круг диссидентов, за исключением А. Сахарова, не считал феминисток своими. Ю. Вознесенская признаёт, что её смущала идея Т. Мамоновой продвигать феминизм западного толка в СССР — «это казалось несерьезным в трагических условиях нашей страны». С другой стороны, она пишет о неоднозначной реакции у женской части «подпольного движения»: «Выход альманаха в самиздате был подобен взрыву. Если в среде Второй культуры он был встречен с большим сочувствием, читался нарасхват, то в диссидентских кругах его приветствовали в основном мужчины, женщины же встречали недоуменно и даже насмешливо. Психологически это объясняется очень просто: вырвавшись за пределы рутинного сознания, наши демократки зачастую отбрасывали при этом и свою женскую природу, перестраивая себя по образу и подобию мужчины в этакого несгибаемого революционера, лишенного даже и морального права на личную жизнь — очередной парадокс очередной революции!»⁷.

Ада Насуева

08.03.2023

Литература:

1. Вознесенская Ю. Женское движение в России // «Посев». №4. 1981.

2. Нечаев М. Голоса русских женщин. Континент. № 26. 1980. С. 426–433.

3. Женщина и Россия: Альманах женщинам о женщинах// Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 404–405.

4. Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 495.

5. СССР и США: марши нудистов, свободная любовь и золотой век порнографии.

6. Минаева О.Д. Руководящий партийный журнал «Коммунистка» (1920–1930): историко-типологический анализ // История отечественных СМИ. № 2 (4). С. 124–138.

7. Гессен М. Лица феминистской национальности.

8. Мария // Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 425–426.

9. Архив журнала «Мария» (VPN).

10. Архив альманаха «Женщина и Россия» (VPN).

11. Отъезд Т. Горичевой // Журнал «37». № 20. 1980. С. 200. 

Сообщение Феминизм и самиздат появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Дмитрий Панченко (17 марта 1956) в 1973–78 учился на историческом факультете ЛГУ, на кафедре Древней Греции и Рима. Увлекшись древней историей в пятом классе, уже в седьмом Панченко посещал мифологический семинар А.И. Зайцева, который, по его словам, произвел на него неизгладимое впечатление. Перед поступлением в университет посещал семинары Э.Д. Фролова, который позволял ему участвовать в дискуссиях и обсуждениях наравне со студентами. Создание журнала было очевидным последствием установок Панченко: «Где-то к середине учебы в университете я не просто понимал, что не люблю эту так называемую советскую власть, но я считал правильным культивировать в себе какое-то противостояние ей. <…> Когда после университета я стал уже „вольным человеком‟, в моем окружении было много людей, которые были связаны с так называемой Второй культурой»¹. 

Журнал вырос из литературно-исторической мистификации, своеобразной культурологической игры: «вымышленный английский археолог сэр Генри Чизмен нашел папирус с текстом трагедии „Клопы‟ — комично переиначенного мифа о Прокрустовом ложе. Автором был назван Метродор Лемносский, чье имя дало название журналу»². Этим издатели не ограничились — мистификация литературно-историческая послужила отправной точкой для дальнейшей мистификации научной: «анализ текста трагедии со структуралистский позиций и комментарий к тексту, статьи по «метродороведению» и кимикологии (дисциплина, изучающая клопов) составили содержание первых номеров»². В дальнейшем такая своеобразная постмодернистская игра стала соединяться с научными изысканиями, которые вполне гармонично продолжали содержание первых номеров и состояли из материалов по критике того самого структурализма.

Почему предметом критики в «Метродоре» стал именно структурализм? Да и только ли его критиковали подпольные учёные? Георгий Левинтон вообще утверждает, что журнал был посвящен «поношению структурализма», добавляя: «<…> впрочем, не только его:

студенты-подпольщики ругали все, что под руку попадало: кроме нас, главным образом Аверинцева и Фрейденберг»³. Хотя ругали подпольщики всё же выборочно, цель была определённая: «С какого-то момента журнал стал специализироваться на нонконформистской критике либеральной оппозиции, можно сказать — на критике того, что в гуманитарных науках было относительно независимым, как сочинения Лосева или тартуско-московский структурализм»¹.  Аверинцев и Фрейденберг были не случайно попавшими под горячую руку объектами критики, а вполне логичной «мишенью»: «Фрейденберг была связана в сознании этих начинающих ученых с Лотманом, Топоровым, Аверинцевым и Лосевым — представителями новой (прежде всего структуралистской) ортодоксии в филологии, которая воспринималась многими как форма оппозиции режиму и потому не подлежала критике. Стремясь изменить эту недемократическую ситуацию, студенты организовали небольшие конференции, в ходе которых подвергали сомнению методологическую неприкасаемость структурализма и семиотики (Топоров и до некоторой степени Лотман считали Фрейденберг предшественницей sui generis этого направления); материалы дискуссий (кроме одной, в которой обсуждался Аверинцев и которая не была записана) опубликованы в самиздатовском журнале «Метродор»⁴.

Стоит сказать, что критика структурализма не была основной целью «Метродора». Сам Панченко, создавая журнал, стремился найти не площадку для критики определённых исследователей, а организовать сообщество, члены которого бы были объединены увлечением античной литературой: «Я мечтал о живом, заинтересованном и умном разговоре о Софокле, Сократе, Аристофане, Катулле, Таците… Из этого почти ничего не вышло (и так это остается до сих пор), но вышло что-то другое»¹. 

В трёх последних выпусках «Метродора» (всего их было 10) опубликованы материалы дискуссий, посвященные творчеству Фрейденберг, Лосева, деятельности московско-тартуской школы. При этом Панченко позднее подчёркивал, что это была не критика отдельных личностей и их частных ошибок — тем более, что творчество и Фрейденберг, и Лосева, и структуралистов очевидно не сводится к этим ошибкам. Причину обращения к ним Панченко сформулировал следующим образом: «Я сформулировал это, когда вместе с Гавриловым и Жмудем готовил в 1985 г. машинописный сборник в честь Зайцева, и это, мне кажется, остается принципиальным и по сегодняшний день: мы — свидетели впечатляющего угасания воли к правде. В эпоху застоя очень четко обозначилось: правда, истина становились не нужны. Люди свободомыслящие, свободные от советского официоза предпочитали играть в какие-то игры. Я тоже любил игры, но для меня важно было различать игру и поиск научной истины. Он для меня всегда был бесконечно серьезным. <…> Мы уловили важный деструктивный тренд и пытались ему противостоять»¹. 

Наиболее интересным кажется отношение к этим дискуссиям С. Зенкина, который видел в антиструктуралистской критике провокационную природу, попытку «вынудить своих оппонентов занять более радикальные, более последовательные позиции, пройти до конца избранный ими путь познания»⁵. 

Кажется, главное в «Метродоре» — именно провокативность, выражающаяся неким академическим вызовом (по аналогии с вызовом эстетическим), а не сам факт критики структурализма. В конце концов, не обязательно было создавать журнал только для того, чтобы он служил ареной для выражения недовольства определённым направлением. Интересен «Метродор» самим своим методом. Некоторые учёные отмечают, что «Метродор» не только противопоставляли академический подход в науке, которого придерживались сами, к подходу концептуальному, но и подвергали анализу собственные теоретико-методологические установки⁶. 

В 1982 вышел последний номер журнала. Под нажимом КГБ «Метродор» пришлось закрыть. Однако, по словам Панченко, журнал не был «политически опасен»: нежелателен был сам факт независимого журнала. КГБ и раньше знал о существовании журнала, но не торопился его закрывать: «Журнал не был политическим, и куда им было спешить? К тому же на обложке журнала предупредительно значилось, что он издается „с разрешения Высшаго Начальства‟. Какая там была политика? Журнал в каком-то смысле возник как разросшийся комментарий к якобы новонайденной трагедии „Клопы‟ некоего Метродора Лемносского. Дело там происходило вокруг прокрустова ложа, насельниками которого и были клопы. Один из фрагментов трагедии гласил: „Но как Прокруста опознаю я?‟ — „Прокруста ты узнаешь по бровям его‟. Всякий, понятно, был волен вспомнить о бровях Брежнева. Еще у нас периодически фигурировала Северная Корея, но все оставалось в рамках спокойного юмористического контекста. Там был дух свободы, но не дух конфронтации»¹. 

Ада Насуева

03.02.2023

Литература: 

1. Панченко Д.В. «Я сожалею, что в молодости был не так любопытен и не так любознателен, как сейчас» / беседовал С.Е. Эрлих // Историческая экспертиза. 2021. №1. С. 180. 

2. Самиздат Ленинграда. 1950-е–1980-е. Литературная энциклопедия / Под общей редакцией Д. Северюхина. Авторы-составители: В. Долинин, Б. Иванов, Б. Останин, Д. Северюхин. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 428. 

3. Левинтон Г. Заметки о критике и политике. или Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений (Ю.М. Лотман и его критики).

4. История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / Под ред. Е. Добренко, Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 330–331. 

5. Поселягин. Н. В. Академическая и концептуальная наука в критике позднесоветского самиздатского журнала «Метродор». XLV Международная филологическая научная конференция.14-21 марта 2016. Тезисы докладов. СПб., 2016. С. 51. 

6. Жмудь Л. Студенты-историки между официозом и «либеральной наукой» // Звезда. 1988. № 8. С. 204–210. 

7. Журнал «Метродор» и нонконформистская критика структуралистского литературоведения: [Материалы А.К. Гаврилова, Д.В. Панченко, С.А. Тахтаджяна] / Предисл. Д. Панченко; послесл. С. Зенкина // НЛО. 1995. № 15. С. 76–122. 

8. Лурье Л. Андроповский зажим // Звезда. 2000. № 4. С. 232–233.

9. Метродор Лемносский. Клопы (пьеса в 2-х действиях) // Часы. 1978. №13. 

Сообщение Самиздатский журнал «Метродор» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

О характере А. Гинзбурга сохранился ряд воспоминаний современников. О. Целков отмечал: «Идеалист. Такие в XIX веке шли в народ сеять „разумное, доброе, вечное‟. А народ их потом ближайшему уряднику сдавал»². Мысль о создании альманаха пришла к журналисту на фоне всеобщего увлечения стихами в конце 50-х – начале 60-х гг. Сам Гинзбург так вспоминал об этом: «Сама идея, что это может быть интересно, родилась в очень странном месте. Прошу прощения, но она родилась в туалете общежития Литературного института где-то около Тимирязевской академии. <…> Вы же знаете, что у нас с туалетной бумагой было не очень. И всякие свои черновики, нашлепанные на машинке, они просто рвали пополам и клали в ящичек для туалетной бумаги. Я сижу в этом туалете и вытаскиваю один за другим эти листочки. И я подумал, что в общем-то — масса интересного! А я в это время работал в „Московском комсомольце‟ под началом Толи Гладилина. Я знал много стихов; я знал не только то, что печаталось, но и то, что читалось в это время. Я подумал — что нам стоит, в конце концов, все это самим собрать и самим сделать?!»³.

Название альманаха, по словам Арины Гинзбург, было заимствовано из рассказа А.П. Чехова «Архиерей», в котором упоминается пёс по кличке Синтаксис. В дальнейшем это название осмысливалось в метафорическом ключе: именно Гинзбург «увидел, что поэты и стихи интересны не только сами по себе, но в их соединении, связке, синтаксисе»⁴.

О процессе подготовки номеров говорил сам Гинзбург: «Периодичность для нас не была важна. Для подготовки сборника нам надо было два с половиной – три месяца. Система у меня была такая: я делал примерно четыре закладки сам и потом их раздавал, получив обещание, что сборник будет дальше перепечатан. Обратно мы получали из этого один экземпляр. Потом мы старались, чтобы пошла третья волна. Когда начиналась третья волна, мы считали, что сборник мы выпустили»⁵. Журнал распространялся в пределах около двадцати человек, но сами номера имели иногда до трехсот копий.

Несмотря на положение самиздатского альманаха, и учёные, и современники Гинзбурга подчёркивали, что стихотворения в «Синтаксисе» не имели идеологической направленности, а журнал публиковал поэтов из разных школ. Журнал с аналогичным названием — «Синтаксис: публицистика, критика, полемика» — издавался в Париже под редакцией А. Синявского и М. Розановой (1978–2001): «Самиздатовский „Синтаксис‟ вошел в историю как предтеча печатного „Синтаксиса‟, созданного Розановой и Синявским для противостояния консервативной части позднесоветской эмиграции. Но идея назвать журнал именно так, подчеркнув важность порядка слов, а не выбора лексики, принадлежит Алику Гинзбургу, на которого Синявские всегда уважительно ссылались»⁶.

Ада Насуева

21.12.2022

Литература:

¹ Электронная версия трёх номеров журнала.

² Орлов В.И. Александр Гинзбург: русский роман. М.: Русский путь, 2017. с. 72.

³ Там же, с. 61–62.

⁴ Там же, с. 66.

⁵ Там же, с. 66.

⁶ Синтаксис против пунктуации // Новая газета. 2019.  № 120. 

Сообщение Самиздатский поэтический журнал «Синтаксис» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Время летит, цивилизация растёт, человечество прогрессирует, но самым лучшим русскоязычным литературным критиком остаётся Виссарион Белинский. Появись он сейчас, скорее всего, даже его, неистового Виссариона, заткнули бы за пояс. А может, и он бы подстроился под современную культуру «общения» интеллигенции? Но кажется мне, Белинский находится вне каких-то туда и сюда фланирующих по эпохам правил человеческого общения, в наше время скакнувших в сторону безграничной свободы и безграничного духа так, право, внезапно, что начинает казаться, будто это какая-то далеко зашедшая шутка. Если так, то уже не смешно даже мне, а я люблю смеяться над ерундой, к великому своему прискорбию.

Всё бы хорошо, только и дух бывает духом падшим, а свобода — самодурной.

нет, Господи! в глазах завеса,
и я не превращусь в судью.

Поэтому перейду сразу к хорошему: критике М. Н. Айзенберга, которая меня сначала обрадовала, а потом — косвенным образом — заставила грустить. Всё действительно хорошее вызывает в конечном итоге необъяснимую грусть.

* * *

«Точка сопротивления» — статья Айзенберга о конкретизме, точнее говоря, о том, что он только в первом абзаце упомянул как конкретизм, далее к этому термину особенно не прикрепляясь. Для достраивания диалога ведь термин, как правило, не нужен, но из некоторой литературоведческой чистоплотности и грамотности (хотя, что удивительно, Айзенберг литературоведом не является, что ему нисколько не мешает сделать критическую статью не просто отпиской о насущном, а действительно тонким аналитическим опытом) он этот термин упоминает. Кстати сказать, в этом можно видеть и некую дань уважения тем, кто только хочет войти в историю вопроса, для чего необходимы некоторые формальные берега, от которых уже можно оттолкнуться в содержательные дали. Перенимая обычай, скажу, что конкретистами, согласно статье, называют «представителей Лианозовской группы: И. Холина, Г. Сапгира, Вс. Некрасова, реже Я. Сатуновского и М. Соковнина».

Далее Айзенберг пишет: «Любое однозначное определение “припечатывает” реального автора и делает разговор о нем увлекательно беспредметным»[1]. Мне нравится это «увлекательно беспредметным», так как чувствовалось оно и мною не раз и не два, но определения для этого чувства подходящего не находилось. Литературу невозможно разложить на составляющие, а если разложить даже, пропустить её всю через центрифугу, то что толку нам будет в этих продуктах противоестественной сепарации. Качественный анализ в конечном итоге служит для последующего синтеза, не более. Но я снова отвлекаюсь.

Так вот, Айзенберг в этом отношении хороший балансировщик: он избегает впадения в бесстрастный анализ частностей, при этом не переходит в бессодержательную сентиментальность, которая приводит в итоге к тому, что читатель остаётся по прочтении с совершенно пустой головой. Балансировка эта возможна только при диалоге с анализируемым текстом, в процессе которого он, этот текст, сам начинает направлять твою мысль, разбуженную им же. Это очень, как мне кажется, редкая, не каждому даже литературоведу дарованная способность диалога. Не говоря уже о критике, целью которой стало в последнее время всё что угодно, но только не диалог.

Роскошь человеческого общения — неужели и правда ты роскошь? А если общение ещё и опосредованно, то следует говорить о чуде.

Что же выказывает этот диалог? Способность к пониманию. Даже не это — желание понимания. Приведу только один отрывок из статьи — в нём автор даёт характеристику стихотворению Всеволода Некрасова, — который прекрасно показывает, насколько возможно развить свой слух к чужому слову.

Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть 
Свобода есть свобода

«Прислушайтесь, как на последнем слове что-то взрывается внутри, и одновременно с этим внезапно и твердо напрягаются мускулы. Это реакции уже не на слово “свобода” (которое сейчас неясно что обозначает), а на одноименное понятие. Слово и понятие внезапно и точно совпали, став чем-то вроде чувственного импульса»[2].

Два письма Лосева, опубликованные Айзенбергом, также представляют особый интерес. Интерес этот объясняется тем, что у нас есть возможность услышать слова самого автора о своём критике, уловить характер их общения. Приведём лишь пару отрывков, которые можно считать фактами, подтверждающими то, что моё впечатление о критическом даре Айзенберга оказалось не случайностью одной статьи. Лосев пишет: «Никто еще, даже из хваливших, не отмечал особенно дорогие мне стихи: “Сердцебиение”, “Подражание”, первые два из Стрэнда, “Джентрификация”, ода Бродскому, “Воскресенье. Тепло…”, “Памяти Ю. М.” — а Вы именно эти вещи отметили»[3]. Мы видим здесь не только внимание к чужому слову, но и в некотором роде внимание к личному голосу автора (не лирического героя), погружение в его сознание, совпадение горизонтов восприятия двух субъектов коммуникации, если воспользоваться дополнительной терминологией.

Сам Айзенберг так комментирует этот опыт: «Заочная переписка и была, как ни странно, этапом наиболее близкого контакта, а личное общение как-то не задалось. Возможно, я казался Л. В. кем-то вроде идеального читателя. Образ такого читателя всегда зыблется и немного сияет изнутри. Но при встрече никакого сияния, как видно, не обнаружилось»[4]. На самом деле это даже показательно — своего рода свидетельство беспристрастности двух лиц в процессе литературного общения. Это понимание на уровне художественного слова даже сложнее обрести, чем понимание на уровне слова, условно говоря, «бытового». Большое видится на расстоянье.

Очередное доказательство умения говорить со стихотворным текстом, как и с человеком, который за ним стоит, на одном языке. Умение, необходимое каждому человеку, а литератору в особенности, которое в последнее время странным образом обесценилось. Что в контексте литературы как явления звучит пугающим оксюмороном вроде «живого мертвеца». Впрочем, сам Айзенберг выразился как нельзя лучше по этому поводу: «Да, мне интересны тексты (стихи). Но стихи — не изделие. Стихи — это высказывание, это разговор. И, конечно же, мне важно знать, с кем я сейчас говорю. Но я не вижу никакой возможности это узнать, если мой собеседник — “лицо без речей”»[5].

Я не хотела здесь расписывать достоинства статей Айзенберга, тем паче анализировать то, что само по себе есть не что иное, как попытка анализа. Это было бы той самой ловушкой рекурсии, которую я вынесла в заглавие, дескать, поглядите, какой я умный человек. Те, кому захочется её прочитать, прекрасно сами оценят ее аналитические качества. Волнует другое: что лежит в основе диалога, почему он так труден, куда он ушёл?

Ю.М. Лотман в одной из своих бесед рассуждал, что отличает культурного человека от не совсем, так скажем, культурного. То, что непонятное не пугает его, не приводит в ярость, а заинтересовывает, заставляет разобраться, в конечном итоге – вступить в диалог. Заходя в комнату к людям, которые говорят на непонятном языке, интеллигентному человеку захочется разобраться в этом языке, чтобы понять, о чём говорят эти люди, — возможно, эти речи заключают в себе какую-то ценность. Человек некультурный вопросами ценности задаваться не будет, он сразу решит для себя, что раз язык ему непонятен, то важности в нем никакой и нет; идя дальше, можно предположить, что человек этот в конечном счёте обозлится и впадёт в ярость, потому что иностранцы эти, скорее всего, непременно говорят о нём какие-то непристойности. А он и не знает. И место диалога и культуры занимают палка и дикость.

Был соблазн и у меня привести конкретные примеры тех, которые не нашли в себе достаточного терпения вникнуть в незнакомые речи, не набрасываться с палкой на людей, которые, скорее всего, и о существовании-то кого-то за дверью не подозревают, но, как было сказано, «не превращусь в судью», хоть от искушения выказать причину своей грусти, никому совершенно не нужной, конечно, не удержусь. Грустно, что статьи, подобные, например, «Точке сопротивления» вообще вызывают удивление такой силы, что это кажется скорее счастливой случайностью, доброй находкой, а не вполне закономерной, общепринятой данностью. Мандельштам, рассуждая о собеседнике, писал, что без диалога нет и лирики. Сейчас мы всё ближе к тому, чтобы лишиться и того, и другого. Далёкий, только ты не оплошай.

Ада Насуева

15.09.2022

Список литературы:

1. Айзенберг М. Два письма Лосева // Звезда. 2014. №6. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2014/6/dva-pisma-loseva.html
2. Айзенберг М. Стихи — это разговор // Критическая масса. 2005. № 3. URL: https://magazines.gorky.media/km/2005/3/stihi-eto-razgovor.html (15.09.2022)
3. Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2. URL: https://magazines.gorky.media/arion/1995/2/tochka-soprotivleniya.html (дата обращения: 15. 09. 2022).

[1] Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2.

URL: https://magazines.gorky.media/arion/1995/2/tochka-soprotivleniya.html (дата обращения: 15. 09. 2022).

[2] Там же.

[3] Айзенберг М. Два письма Лосева // Звезда. 2014. №6. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2014/6/dva-pisma-loseva.html

[4] Там же.

[5] Айзенберг М. Стихи — это разговор // Критическая масса. 2005. № 3. URL: https://magazines.gorky.media/km/2005/3/stihi-eto-razgovor.html (15.09.2022)

Сообщение М.Н. Айзенберг: ловушка рекурсии появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Это как кубики, говорю я детям. Человек выбирает их свободно и строит, что хочет, но Господу все они известны. И всякий раз возникает новая их комбинация…». Николай Иванович, ответственный за гражданскую оборону Центральной городской библиотеки, любит порой делиться со своими детьми сложными мыслями, как говорится, «о природе событий». Имена детей: Пётр, Павел и Анна. Они дети не столько Николая Ивановича, сколько его фантазии. Делает ли это их хуже обычных детей, делает ли это их вообще детьми необычными? Нет, «потому что фантазия — это тоже реальность. Реальность человеческого духа, а значит — и полноправная часть опыта».

Таких героев, как Николай Иванович, обычно называют ненадёжными рассказчиками. Он, герой в целом второстепенный, окончательно потерявший связь между реальностью и вымыслом, вплотную подходит к формулировке магистральной проблемы романа, из которой вычленяются другие, более очевидные: проблема соотношения реальности и вымысла, мечты и данности, памяти и забвения. Это и не проблема даже, не вопрос, а утверждение: Бог сохраняет всё. Осознание и понимание этого факта героями и является почвой для дальнейших рассуждений: «Если отвлечься от мимотекущего времени и сосредоточиться на вечности, то события — всегда. Лежат, словно на складе, — серые, или, скорее, лишенные цвета, в ожидании своего часа. Когда же приходит некий человек и делает свой выбор, они наливаются жизнью и цветом. Только так можно примирить свободу человеческого выбора и всеведение Господа. При таком положении дел одно другому не мешает»¹. «Окончательно потерявший связь между реальностью и вымыслом» Николай Иванович — возможно, не самое удачное определение. В контексте наших рассуждений он как раз-таки нащупал между ними связь, своеобразный коридор, который люди в своём уме обычно выпускают из виду. Глаз наш устроен таким образом, что видит событие только в момент соприкосновения с ним, событие воплощённое и окрашенное, а не покоящееся и бесцветное —то есть видит цвет, а не форму. Границы наших возможностей и принято считать нормальностью.

Как именно происходит воплощение события, приобретение им цвета? В том и дело, что происходит оно через нас, но словно не через нашу волю. Выражаясь философски, люди суть играющие в кубики дети Николая Ивановича… Звучит, прямо скажем, претенциозно, но выразить мысль иначе не представляется возможным: душа просит цветущей сложности. Хотя детям в некотором смысле проще: кубики, как правило, перед ними, в своём, как говорится, полном материальном воплощении, выбери подходящий, протяни руку — вот и вся твоя забота. Ясное дело, что какой-то из кубиков может заваляться где-то в тёмном углу, а он-то как раз и нужен, а его-то как раз и не видно. Человек тоже волен выбирать, но последствия своего выбора он никогда не знает. Подобное явление уподоблю кубикам в мешке, из которого нам необходимо вслепую их вытащить. Оставшиеся в мешке кубики-поступки, не выбранные нами, с заложенными внутри них последствиями и есть то, что мы относим к категории нереального. Но если чего-то нет или не было у нас в руках, не значит, что его нет вообще, нет в этом складе: Бог сохраняет всё.

Можно сказать, что для Бога нет вымысла и реальности, есть только воплощённые и невоплощённые события. Событие в цвете, во плоти — наша жизнь. То, что покоится у Бога, — тоже наша жизнь, оставшаяся навсегда в области «когда-то возможного». Но и она ведь наша? Как тогда понять, какая из них более реальна, не в бытовом, материальном смысле, а в смысле абсолютном? Мы никогда не можем быть уверены, погружая руку в мешок, что вытянем нужный нам кубик. Может, нужный, лучше всего для нашей игры подходящий остался нетронутым не по нашей, собственно, вине. Но разве только это движение руки нас определяет, коль скоро мы не знали о том, что в ней окажется? Об этом рассуждает и Чагин: «У меня возникло странное ощущение, <…> что события жизни человека не являются чем-то от него неотделимым. Я не могу толком выразить, но есть ведь случайные поступки? События, которые душе, ну, что ли не соответствуют? И тогда душа просит иных событий. И начинает вспоминать то, что с ней никогда не было»². Соответствовало ли предательство душе Чагина? Разумеется, нет. Если в первой части романа у читателя ещё закрадываются сомнения относительно честности главного героя, то по мере его раскрытия такие сомнения улетучиваются. Наша привычная установка, что человек — это сумма его поступков, оказывается по зрелом размышлении лишь упрощённой и удобной методикой оценки личности. И Водолазкин убедительно это доказывает. Доказывает это сам текст. Буду честна: этой методикой пользовалась и я, хотя внутреннее противоречие всегда было. По прочтении это противоречие снялось, хотя проще от этого не стало. Человек действительно нечто большее, чем сумма его поступков, несмотря на то, что ответственность за них остается. А сумма чего тогда? Обратимся к автору текста: «Я выскажу спорную мысль, но о человеке, среди прочего, нужно судить по его мечтам, по его вымыслу, потому что вымысел — это тоже опыт. Если судить о человеке только по делам или высказываниям, то нужно понимать, что он не всегда в этом реализуется, потому что на действии лежит проклятие бытия»³. Почти дословно эта мысль передается словами Чагина: «Ведь замысел человека — это самое точное его, человека, отражение. А на результате лежит проклятие реальности…»⁴.

Постепенное понимание этого обуславливает своеобразную метаморфозу Чагина: из хроникёра-бытописателя — автора дневника — он постепенно становится творцом — автором собственной поэмы. Дневник же поручает сжечь, так как «хотел другого итога». Этот другой итог и отразился в его поэме «Одиссей»: «В конце говорится о том, что они все-таки соединились и живут в доме на берегу Залива. Я был уверен, что это мечты наяву. Вернее, мечта настолько сильна, что стала для него явью. Но только для него…»⁵. Можно было сказать, что Чагин перешёл от летописания, от «называния и перечисления» к творчеству, от реальности — к вымыслу. Но невозможно отказаться от того, что потеряло свою самодостаточность: «Не всякая выдумка — ложь, и не всякая правда — реальность»⁶. Для Чагина его поэма была не менее правдива, чем дневник, а дневник — не менее фикционален, чем поэма.

«Любое творчество — это своего рода оправдание»⁷. Возможно, руководствуясь этим, Чагин и начал писать своё новое жизнеописание. Но ещё и потому, что слово, творчество может выступать детерминантом действительности, теургом: в начале было Слово. Николай Иванович, с которого мы и начали, тоже рассуждает подобным образом: «<…> если человек верит в красоту своей жизни, значит, он до нее дорастает, понимаете? И нет уже разницы между должным и сущим, и мысль человека, его фантазия становится истиной. Надо только искренне мыслить»⁸.

Стереть разницу между должным и сущим — только так возможно примириться с тем, что большая и, возможно, лучшая часть нашей жизни не проживается. Не проживается не по чьей-то вине, а просто потому, что что-то неизбежно остаётся в тени: из-за случайности, из-за недальновидности, из-за неопытности, но главное — просто потому, что сам факт выбора ограничивает возможности. Что-то невозвратимо исчезает. Осознание того, что наша жизнь не очерчивается только сущим, помогает «оплотить» оставшиеся нереализованными тени.

«Чагина» можно считать новой частью романа-реки, который, не планируя этого изначально, создаёт Евгений Водолазкин. Основной вопрос его кроется в определении уровня человеческой свободы в бытии, нашего места в нём: насколько мы вольны и насколько ограничены в окружающем пространстве-времени, что для нас память и что забвение, где границы реальности и вымысла. Имеет ли вообще всё это те очертания, в которых мы привыкли это видеть? Есть ли возможность вырваться за пределы тех установок, которые нам заданы изначально? И если заданы, то кем? Чаще всего — только нами.

«Чагин» вышел осенью 2022 года, и судя по всему, в него не успели в достаточной мере вчитаться. Часто случается так, что за кажущейся простотой стиля и интересным сюжетом читающий автоматически (знакомый всем автоматизм восприятия) упускает из вида то, зачем книга писалась. Выше — только заметки на полях, фиксация первого впечатления, анализ же «Чагина» требует более внимательного и более детального рассмотрения. Но кто-то считает иначе, это и ясно — последнее слово за читателем. Но всё же выскажусь. Человек устроен так, что перегруженный текст часто воспринимается как элитарный, а простота стиля вкупе с иронией заставляет скользить по страницам даже опытных читателей. Иначе невозможно объяснить отзывы некоторых авторитетных критиков о романе. Например: «»Чагин»— по всем формальным признакам действительно хороший роман. Проблема в том, что это роман в футляре — настолько герметичный, что о нем даже трудно что-то внятное рассказать. Прочитал его, отложил — и словно не было с тобой ничего». И далее: «Словом, дело не в содержании текста, не в какой-то там актуальности, которая ни один роман еще не делала лучше, чем он есть, — дело в его внутреннем устройстве»⁹. Откровенно говоря, на протяжении всей статьи претензии критика так и остаются туманными: то «Чагин» далёк от жизни, хотя актуальность ни один роман лучше не делала, то проблема в его внутреннем устройстве, хотя «Чагин» хороший роман «по всем формальным признакам». Словом, возникает ощущение, что критику просто хотелось прочитать совершенно другую книгу с другой темой и другого автора. Неясно, что для критика «живое» и «дышащее» и что мертво и бездыханно в этом тексте. Вывод, что новый роман похож на страуса, конечно, оригинален, но не совсем обоснован. Может, критика возмутило как раз то, на что стоит больше всего обратить внимание, — проблема вымысла, мечты и их соотношения с тем, что мы привыкли называть данностью. Но мы читаем не Чернышевского или Герцена, хотя они тоже особого рода оторванные от почвы романтики, а Водолазкина: тут нет цели вынести социальные проблемы на всеобщее обозрение и найти пути их решения, нет и точных ответов на все вопросы, даже вопросов, в сущности, нет — есть только то, что принято называть исканиями. Романы Водолазкина отзываются не на одно событие, не на отдельную политическую проблему: это не остросоциальная литература, не журналистика, не сатира. Если и возникает такая надобность быстрого реагирования, эффективнее написать статью или эссе. Художественная литература, даже если и берёт за основу сюжета частное явление, отзывается на всё сразу, так что при внимательном прочтении в ней можно найти больше социального, чем в журналистской хронике. Мы уже это видели в том же самом «Авиаторе». Хотя это изначально странная затея — предъявлять подобный запрос к тексту с очевидным неомодернистским уклоном. То есть запрос такой возможен, но есть и более продуктивные варианты его удовлетворения.

Прямо противоположного мнения придерживается Галина Юзефович: у неё текст, наоборот, слишком «живой», но ждали от него большего: «Человеческое измерение в новом романе Евгения Водолазкина превалирует, перетягивая на себя внимание читателя и отчетливо доминируя над всем остальным. И в этом, как уже говорилось выше, заключена и сила романа, и его слабость. Создать, оживить и выпустить в мир живого, человечного, вызывающего сострадание и симпатию героя — умение для писателя, спору нет, важнейшее, но при всем том базовое. Со времен «Лавра» Водолазкин приучил нас ждать от каждого следующего своего романа чего-то выходящего за рамки обязательной программы. В этот раз нашим ожиданиям сбыться не суждено»¹⁰.

Разумеется, есть и хорошие отзывы. Под «хорошим» подразумевается тот отзыв, автор которого вне зависимости от отношения к роману, стремится понять писателя и выразить цель написанного, ценность «текста в себе», а не свои требования к нему — во втором случае статья начинает говорить нам не о тексте, а о нереализованных желаниях отдельного критика. Статья же Т. Соловьевой, о которой идёт речь, апеллирует к «чистому» тексту, что делает ее ценной в филологическом смысле: «Основной его конфликт и главная трагедия — не в каких бы то ни было событиях. Это конфликт между тем, как сложилась жизнь, и как мечталось». И главное: «»Чагин» Евгения Водолазкина — совершенно отдельный и самостоятельный роман, который, однако, крепко держится смыслово и тематически за другие его книги. <…> Как получается, что темы, «разъятые, как труп», в каждой новой книге звучат по-новому, наверное, можно разобраться. Но не хочется: пусть в этом остаётся загадка и волшебство большой литературы <…>»¹¹.

Мне же кажется, что Водолазкин в «Чагине» вышел за рамки даже своей обязательной программы: он рассуждает теперь не только о времени и памяти — он переходит в области божественного замысла, по сути, открывает нам двери того самого божьего склада. Бог-кладовщик, возможно, один из самых незаметных героев книги, но Его роль стоит учитывать — роль вынесенного за скобки всеведущего «созерцающего ума». Герой Водолазкина всегда уникален, но всегда — человечен, даже слишком человечен. Перешагнуть пороги привычного восприятия действительности может даже ответственный по гражданской обороне сотрудник библиотеки, по чьей вине уж точно не только один Вельский попал в лагеря. Это, согласитесь, милосердно.

Примечания:

1. Евгений Водолазкин. Чагин. — М., 2022. С. 236.
2. Там же, С. 320.
3. Евгений Водолазкин. «Мир переходит от приемлемых эпох к временам полного абсурда» / беседовала Д. Ефремова // Известия. 20 октября 2022. URL: https://iz.ru/1411926/daria-efremova/mir-perekhodit-ot-priemlemykh-epokh-k-vremenam-polnogo-absurda (дата обращения: 11.02.23).
4. Водолазкин Е.Г. Чагин. — М., 2022. С. 306.
5. Там же, С. 348.
6. Там же, С. 337.
7. Там же, С. 108.
8. Там же, С 252.
9. Андрей Мягков. Мнемонист в футляре // URL: https://gorky.media/reviews/mnemonist-v-futlyare/ (дата обращения: 11.02.23).
10. Галина Юзефович. URL: https://meduza.io/feature/2022/11/05/chagin-roman-evgeniya-vodolazkina-o-cheloveke-s-absolyutnoy-pamyatyu-kotorogo-verbuet-kgb (дата обращения: 11.02.23).
11. Татьяна Соловьева. Воображение о прошлом // URL: https://unost.org/authors/voobrazhenie-o-proshlom/ (дата обращения: 11.02.23).

Насуева Ада

11.02.2023

Сообщение Игра в кубики появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Действие разворачивается в 1980–2010-е в ЮАР. Сварты — белая южноафриканская семья — живут в усадьбе, держат прислугу и со страхом следят за политическими новостями. Смерти, одна за другой, обрушиваются на семейство и ретроспективно подсвечивают беду, которая обволакивает дом. Отказ матери от принятой в семье религии приводит к расколу родственников. Чудачества отца, который стремится загладить свои проступки благотворительностью, обнажают конфликт с сыном. Семейная драма последнего оборачивается новой смертью и усиливает религиозный конфликт. Наконец, конфликт расовый порождает ту случайность, которая уносит жизнь женщины, меньше всего желавшей принимать решения и нести за них ответственность. Род исчезает не столько под давлением внешних событий, сколько в результате пригретой внутри семьи — расовой ли, религиозной ли, политической ли — ненависти.

Амор, младшая дочь Свартов и главная героиня, — «неудобный» и потому нелюбимый ребёнок. Её поведение непредсказуемо, а «нелепые» поступки снова и снова ставят под угрозу репутацию семейства. Именно из-за Амор, которая в очередной раз оказывается в неудобное время в неудобном месте, и завязывается то, что без её вмешательства так и осталось бы шуткой. Отец обещает матери подарить старый домик для прислуги служанке семейства Саломее. И 13-летняя дочь, ещё не понимая, почему старший брат приезжает с разбитой камнем готовой, а отец ругает его за неосмотрительность, почему в школе проводят тренировки на случай нападения, а взрослые обсуждают беспорядки в тауншипах, — ничего не зная о войне за независимость Намибии, Амор тайно передаёт обещание своего отца сыну Саломеи. И поднимает бунт, столкнувшись с реальностью. Бунт взрослеющей Амор — это спокойный и несокрушимый протест против семьи и общества. Отвращению, которое испытывают друг к другу домочадцы, Амор противопоставляет горячую любовь. Любовь-дистанцию, завязанную на жёстком сохранении личных границ. Любовь-твёрдость, которой может позавидовать служилый брат. Любовь-ответ на бессильную ненависть, пожирающую членов её семьи. Решение Амор подарить Саломее дом становится символическим жестом неповиновения, необдуманно искренним порывом, заложницей которого становится героиня.

Роман Гэлгута, который уже успели поругать за бессюжетность, банальность и невнятность, подкупает именно гибкостью и недосказанностью: автору знакомо то драгоценное чувство меры, результат которого — простор для читательской интерпретации. Игра с читателем проступает даже в пометах на полях неоконченного романа Антона Сварта («Это семейная сага или роман о сельской жизни? <…> Погода безразлична к истории! И еще: Это комедия или трагедия?»), замечаниях, в которых сквозит авторская самоирония, — залог неуязвимости. Роман полемичен, заставляет задуматься над множеством вопросов. Что побуждает молодую женщину уехать из страны и навсегда порвать с родными? Что — безысходность или принцип, любовь к ближнему или гордость — стоит за решением стать медсестрой, за выбором в пользу одиночества и изматывающего низкооплачиваемого труда?

Образы героев проступают из их ощущений и эмоций: поток чувств сносит раньше известия, реакция героя на события оказывается важнее самих событий. Поэтому так много внимания уделено смене фокуса — лёгкой и местами столь незаметной, что спохватываешься, лишь уловив слом стиля: работа переводчика заслуживает отдельной похвалы. Наращивание деталей, внимание к оттенкам, звукам и запахам — всё работает на постепенную прорисовку характеров. Итогом многослойности текста при небрежной прорисовке сюжетной линии и становится целостное, вызревшее произведение.

Финал «Обещания» остаётся открытым: всякое благое намерение обречено продираться сквозь множество «но». Однако, глядя на несокрушимое стремление Амор к независимости, суть которого — в абсурдном, казалось бы, решении любой ценой подарить дом служанке, — понимаешь, что рано или поздно удача будет на стороне Саломеи. Потому что там, где любовь соединяется с принципом, вопрос о цене не важен. И только такой радикальный слом логики способен сдвинуть ситуацию, застывшую в рациональном безумии.

 (М.: Эксмо, Inspiria, 2022. Перевод Леонида Мотылева)

Мария Тухто

12.05.2023

Сообщение Дэймон Гэлгут «Обещание» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Роман Александра Гриневского особенно интересен в диалоге с «Саша, привет!» Дмитрия Данилова. Действие разворачивается в современной России. У мужчин 30–40 лет вместо рук вырастают крылья — и сюжетные линии разветвляются в геометрической прогрессии. Государство и общество переваривают инородное явление с изобретательностью из рассказов Кржижановского: крылатые герои скрываются от правительства и сотрудничают с властями, принимают помощь врагов и предают друзей, разводятся с жёнами и тайно везут их с собой, спасаются от преследования, гибнут в перестрелках, откровенничают и лгут… из смеси «герой-обыватель + ситуация из ряда вон» вырастают и насыщенный сюжет, и динамика повествования, и интрига, которую автору удаётся сохранить до конца. Сюда же — чувство юмора, лёгкий разговорный стиль и открытый финал.

Основное действие завязано на побеге крылатых в Монголию, в степях которой они надеятся обрести свободу. Появление иных — неприспособленных и беззащитных, испуганных и пугающих граждан — традиционная проверка системы на прочность. А ситуация, в которой обыватель выбит из привычной рутины и вынужден применять изобретательность и гибкость из детских снов, — ироничный ответ на извечное: «Отчего люди не летают так, как птицы?»

Мария Тухто

21.03.2023

Сообщение О романе А. Гриневского «Кыш, пернатые!» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Яркий сюжет — безусловно, сильная сторона книги. События в реанимации перемежаются детективной линией и бытовыми зарисовками. Здесь — натурализм операционной и пугающие встречи в лесу, ночной шум дождя на даче и скрежет балок Эйфелевой башни, беседы с братом на кухне и игры с детьми соседа во дворе. Динамичное повествование удерживает внимание до последней страницы, ускоряется и приводит к неожиданному финалу. Роман написан хорошо — и ни отдельные стилистические шероховатости, ни нарочито выделенные детали и зацепки — забота автора о невнимательном читателе — не смазывают впечатление. Язык произведения пластичен и аккуратен: это психологизм без истерик и надрывов. Мир романа наполнен вкусами, запахами и ощущениями; эпитеты свежи и неожиданны (порой — чересчур оригинальны); элементы мистики не перебивают основную сюжетную линию: чувство меры, с которым написан роман — вторая сильная сторона книги.

Беспроигрышная комбинация «смерть и ребёнок» помогает автору выйти на такие вечные вопросы, как жестокость людей друг к другу, тоска по родному пепелищу, жертва ради близкого, человеческая слабость. И абсолютная ценность жизни ребёнка, перед которой отступают все убеждения.

(Турбин М. Выше ноги от земли / Актуальный роман. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2022. — 320 с.)

Мария Тухто

28.12.2022

Сообщение Михаил Турбин «Выше ноги от земли» (М., 2022) появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.