Взаимно искажая отраженья.

(Георгий Иванов)

Воплощение поэтики зеркала имеет довольно богатую историю в мировой литературе, ее исследованию посвящено множество работ[1]. Своеобразное преломление тема зеркала получила и в рассказах 12 номера «НАТЕ». Так, зеркало символизирует потусторонний мир или иную Вселенную со своими законами физики, своим течением времени: туда направляется главный герой рассказа Антона Сельского «Антилюди». Контакт с иным измерением либо не удается («Колодец» Марии Покусаевой), либо состоится, и иной мир поглощает героиню («Неразлучницы» Настасьи Федоровой), сводит героя с ума («Двойная игра» Софьи Барановской и Анны Дивавиной).

Зеркало выступает в рассказах как магический предмет, с помощью которого можно заглянуть в будущее («Линия солнца под безымянным» Анастасии Рудоманенко) или запечатлеть прошлое, «поймав» отражение в карманном зеркальце («Клавиши» Валентина-Демьяна Воронина). Зеркало становится символом памяти: как буквально (надпись на оборотной стороне зеркала позволяет герою узнать давно забытое место — «Дежавю» Болотовой Маши), так и аллегорически (взгляд в зеркало пробуждает память о прабабушке — «Вещи, которые я оставила», антония но санта).

Образ зеркала традиционно связан с темой двойничества — причем, своеобразным двойником может выступать не только человек («Современная Пандора» Марии Китар), но и место («Неразлучницы» Настасьи Федоровой). Нельзя не упомянуть мотив (не)узнавания себя («Монстры» Анны Клименко), поиска и обретения себя («Зеркало-зеркало» Анастасии Эмиль), а также тему дружбы как взаимоотражения и преломления двух характеров («Неразлучницы» Настасьи Федоровой, «Линия солнца под безымянным» Анастасии Рудоманенко). Тема зеркала тесно связана с поэтикой сна, текучести времени, абсурдом и гротеском («Двойная игра» Софьи Барановской и Анны Дивавиной или сложная цитация из детективов в рассказе Нателы Рехвиашвили «Окружность девяти точек»).

Тема зеркала обыгрывается и композиционно: так, осколки зеркала объединяют истории разных женщин («Зеркало-зеркало» Анастасии Эмиль); зеркальная сфера как скрепляющий элемент, схлопывающий пространство и время и тем самым являющийся ключом к раскрытию загадочного (само)убийства, изображена в рассказе «Окружность девяти точек» Нателы Рехвиашвили.

Таким образом, поэтика зеркала получила довольно яркое и многогранное преломление в новом номере журнала. Хочется верить, что тематическая насыщенность, а также жанровое и стилевое многообразие рассказов не оставит читателя равнодушным.

Мария ТУХТО

21.08.2025

[1] См., например: Зеркало. Семиотика зеркальности. Труды по знаковым системам, XXII / ред. З. Г. Минц. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1988. 165 с.; Рон М.В. Метаморфозы образа зеркала в истории культуры: автореф. дисс. … к. филол. н. СПб., 2004. 24 с.; Урванцева Н.Г. Поэтика зеркала в русской детской литературе XX века: дисс. … к. филол. н. Петрозаводск, 2006. 191 с.; Шкурская Е.А. Зеркало как образ и символ в зарубежной литературной сказке XIX-XX вв // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2020. №2.; Анисимова Е.Е. Жуковский и Бунин: эволюция образа зеркала в русской литературе XIX-начала XX веков // Филология и человек. 2010. №2.; Eco U. Mirrors // Eco U. Semiotics and the Philosophy of Language. Bloomington: Indiana University Press, 1983. Р. 202-226. и т.д.

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Интересно! А что же мы будем делать?

— Почивать на заслуженных лаврах. Читал, как искусственный интеллект теперь пишет? Любой текст — не хуже человека. А уж нашу копирайтерскую галиматью и подавно.

— Тогда мы будем безработными.

— А вот нет! Мы станем специалистами по написанию промптов. Без хорошего промпта никакая нейросетка тебе ничего толкового не сделает. Их тоже надо уметь составлять. А дальше — она пишет, а ты деньги получаешь. Проверяй только, что.

— Ну и будешь приставкой к машине. Я за такое деньги получать не хочу.

— Ну и будешь неудачником.

Алехин ничего не ответил, уставившись мимо друга на проезжую часть. Кафе было расположено неудачно, прямо у дороги. Беспрестанный шум машин делал разговор утомительным. Спасибо, что хоть на улицу можно теперь без маски выходить.

— Хорошо. Согласен, продающий текст нейросеть напишет не хуже. Ну а художественный? Тут задачка посложнее.

— И его тоже напишет. Не успеешь оглянуться, уже и целые книги, написанные нейросетями, издавать будут.

Опять замолчали. Алехин с раздражением подумал, что разговаривать в этом кафе просто невозможно.

— Я так не думаю, — процедил он наконец.

— А что ж так? Массовую литературу спокойно напишет. Ну, разве только что-то совсем особенное, ни на что не похожее не сделает. Но и человек такое сможет написать только особенно талантливый. А много ли и сейчас таких надо?

Алехин, сам толком не понимая, почему, завелся и стал спорить, как будто идеологическую позицию защищал. Федотов в конце концов устал и махнул рукой.

— А вот ты докажи. Давай устроим, так сказать, полевой эксперимент. Состязание с нейросетью. Напиши рассказ сам и дай по той же теме задание ей. А потом принесешь оба варианта мне, а я сравню и попробую угадать, где чье.

— Почему именно я?

— Так это ты сомневаешься. Да и человек ты способный. В школе во всяких там литературных конкурсах участвовал. А я даже стихи никогда не писал.

Хотя Алехин понимал, что это слова пустозвонные, ему всё равно стало приятно. Он и правда когда-то писал художку, но, чтобы зарабатывать на должном уровне, позволил копирайтерским текстам заполонить всю свою жизнь.

На том и порешили. Говорили еще о чем-то, но он уже не сильно вникал, отвечал больше на автомате дежурными фразами. В голове как рубильник передернули: мысли стали крутиться вокруг сюжета для экспериментального рассказа.

Друзья распрощались, Алехин пошел домой работать, но работа не клеилась: он не мог на ней сосредоточиться. Промучался с полчаса, плюнул и открыл новый файл, первой строкой написал: «Проснувшись однажды утром, старик понял, что готов к самому важному противостоянию в своей жизни — противостоянию с природой».

Больше он не мог придумать ничего. Хотелось написать что-то в духе «Старика и моря», про суровую борьбу со стихией и с самим собой, но без налета вторичности. Тогда он полез в сообщения от нейросети. На запрос она быстро выдала: «Когда-то человек и природа жили в мире. Но однажды человек подумал: “Я же венец творения и царь природы. Значит, она должна мне подчиняться”. И решил бросить ей вызов. Пошел человек в лес и закричал: “А ну-ка, силы природы, выходите и служите мне, человеку! Я царь ваш…”»

Алехин фыркнул и закрыл страницу. Получился какой-то собирательный бред. Делает она это, конечно, быстро, но результат более чем посредственный. Он снова уставился на свой файл с одним предложением. Потихоньку дело сдвинулось, а потом так его увлекло, что Алехин забыл про работу напрочь. Он писал про метания старого человека, который всю жизнь ощущал себя никем, делал скучную монотонную работу и вот на границе смерти решил совершить нечто такое, чтобы доказать, что не зря жил на свете. Как давно он ничего не писал, чтобы вот так, из глубины себя, подключая всё сознание и душу.

Прервался он поздним вечером. Прежде чем закрыть ноутбук перед сном, хотел зайти на биржу поискать новые заказы. В браузере была открыта страница с предложенным нейросетью текстом, и Алехин с удивлением прочитал:

«И только теперь, когда смерть уже почти настигла его, он ощущал, что по-настоящему всесилен, что властен над собственной жизнью. Он стоял на границе мира, перед старой своей палаткой. Ветер гнул слабые тундровые деревца, но не мог заставить согнуться его. Глаза старика болели, застилались слезами, но он упорно смотрел прямо, туда, в самый эпицентр бури, где она разворачивала свои кольца…»

Он не помнил, чтобы просил ее написать что-то еще, кроме того бестолкового отрывка про царя природы. Он же так увлекся своим рассказом, что даже не открывал браузер. Тогда откуда же…

Он выключил ноутбук и лег спать.

* * *

Проснулся Алехин тяжело, заполдень. На границе сознания кружили невнятные отголоски написанного — кажется, ему даже снилось продолжение истории… Чьей? Его собственной — или той, из нейросети? Кривясь, он проглотил растворимый кофе — ну и мерзкий у него вкус, но за капсулами надо еще в пункт выдачи идти. Точно не сегодня.

Он сел за ноутбук. Комната тонула в рыжеватом полумраке. Открывать шторы не хотелось. Майский день за окном угрожал засветить тонкую фотопленку его северного мира, где природе неведома ласка. Открывать браузер тоже не хотелось. Работу он сразу решил отложить на вечер: пока в голове еще перекатываются отзвуки сна, важно уловить их и уложить в слова. А что до нейросетки… Алехин поймал себя на мысли, что опасается. Чего же? Что она подсмотрит его мысли и сможет выразить их лучше, чем он сам? Что он подсмотрит ее текст и не сможет выпутаться из чужих — к тому же, совершенно нелепых — идей? Вот уж глупости! Но все же он предусмотрительно открыл именно свой файл.

«…тундра, его дом и кормилица, испытывала его стойкость. Он направился к небольшому озерцу, надеясь найти куропаток. Действительно, несколько птиц пряталось в зарослях, и он смог подбить одну камнем. Добыча, хоть и небольшая, позволяла утолить голод. Охотник развел огонь, и вскоре запах жареной куропатки разнесся по округе».

На этих строчках у Алехина самого рот наполнился слюной, и он с удивлением обнаружил, что прошло уже четыре часа. Смутная тяжесть в голове не рассеялась, как он надеялся, а сделалась убедительнее, весомее. Это всё от голода. Он наскоро затолкал в себя пару бутербродов, для верности закусил таблеткой нурофена и открыл вкладку нейросети.

Вчерашняя сессия опять выглядела как-то не совсем так, как он ее помнил. Алехин быстро зажмурил один глаз, чтобы не прочитать случайно концовку — потом ведь не отвяжется! — и стал скроллить страницу наверх, чтобы проверить начало и свой промпт. В кармане завибрировал телефон.

— Какого хрена вам еще надо, — прошипел он. Звонил клиент. — Знаете, что, Степан Геннадьевич, — ядовито сообщил Алехин вибрирующему телефону, — ваше ТЗ сформулировано так криво, что никакие изменения ему не помогут. Особенно если вносить их каждый день, целую неделю. Особенно в субботу. Считайте, что я вас услышал.

Телефон затих, как будто удовлетворившись этой отповедью.

— Ваш звонок очень важен для нас, — добавил Алехин, обращаясь к незастеленной кровати, — мы свяжемся с вами, как только освободится оператор…

Телефон снова зазвонил.

— Да вы издеваетесь, — очень вежливо, почти ласково сказал Алехин и выключил звук. Крутанулся на стуле, оборачиваясь обратно к столу, и тут же длинная ледяная игла боли вонзилась в висок. Когда черные мушки в глазах рассеялись, он прочитал на экране:

«Старик шел за следами целую неделю. Иногда они исчезали, иногда возвращались, будто издеваясь. Однажды ночью он услышал вой — длинный, холодный, как ледяная игла. Он ответил выстрелом в воздух. Никто не пришел…»

— Что ты меня слышишь, я уже в курсе, — сказал Алехин экрану, отгоняя наваждение. Но до конца оно никак не отгонялось, цеплялось острыми коготками, стучало пульсом близкой мигрени. Шелестело полусловами-полуощущениями.

Он пролистал еще выше и ухмыльнулся, прочитав: «Он отправился в тундру в начале осени, когда солнце стало лениво катиться по горизонту, почти не скрываясь».

— Двойка тебе по природоведению, — с чувством глубокого удовлетворения пробормотал он и зашел на биржу — вчера ведь не добрался. Продающий текст о новом бренде молочной продукции. Оформление сайта производителя средств от комаров. Контекстная реклама… Стоп. Назад. Комары. Гнус. В тундре от них ведь продыху нет, и как он мог забыть…

Он снова нырнул в мир бескрайних просторов: владений северного ветра, черной болотной воды, пушистого разноцветья мхов. Когда вязкая глубина метафор наконец вытолкнула его на поверхность, за окном пели птицы. Птицы, подумал Алехин. Какие в тундре птицы? Почему сейчас поют птицы, там что, уже…

Он заглянул за шторы. В облачном небе серел рассвет. Дворники шаркали метлами. Проехал, пыхтя, первый автобус, и выплюнул в хрустальный утренний воздух облачко черного дыма. Голова у Алехина слегка кружилась, но головная боль наконец унялась. Прекращать работу было жалко, но, если не отдохнуть, завтра весь день пойдет насмарку. Он потер веки и вернулся к столу, чтобы закрыть ноутбук и съесть что-то более существенное, чем бутерброд.

«У вас новое письмо!» — светилось на экране. Он щелкнул мышкой, досадуя на всплывающие уведомления — ведь отключал же их! — и тут же повел курсор направо, чтобы закрыть почту, но в глаза бросилось:

«…Старик забирал левей, держа по солнцу — невидимому сейчас за тугой пеленой туч, но видеть ему и не требовалось».

Взгляд метнулся к верхней строке вкладок: это точно почта? Или уже и здесь отвечают нейросети? Вкладки перед глазами расплывались. Такое бывает, если долго сидеть перед компьютером.

Алехин поднялся из-за стола. Комната моргнула и потемнела. Это от голода. Когда и что он ел последний раз?

Из холодильника понесло запахом чего-то сырого и лежалого. Не глядя, по памяти, Алехин схватил маленький пузырек, задрал высоко руку и выдавил по капле в глаза. Нестерпимо защипало. Срок годности истек несколько месяцев назад. Алехин выругался и запулил пузырек в мусорку. Потом снова открыл холодильник и без жалости, не разбирая, повыкидывал содержимое нескольких контейнеров. В носу шевелилась вонь. Туго завернул наполненный мусорный мешок и выставил его за дверь в коридор на этаже. «Завтра выкину…» А завтра, это когда? За задернутыми шторами было неясно, какое время суток. Он осмотрел опустевшие полки, нашел только пачку мятных пастилок от кашля и сунул пару в рот.

Вернулся к рабочему месту. Не хотелось отпускать текст. Тогда лучше взять нахрапом, пока дело идет. Алехин уселся на стул, пальцы забегали по клавишам.

«…Он часто ходил с отцом на охоту. Собственно, он и вырос на этих походах по следам зверя, которые могли длиться днями, даже неделями. Для него, маленького слабого мальчика, хоть и рожденного в суровых северных землях, но, по меркам отца, недотягивающего до призвания настоящего охотника, а потому боящегося самого дела, это было настоящее испытание. Его народ издавна жил промыслом, тундра была ему что мать кормящая…»

Почта тренькнула грохотом упавшей капли. Алехин вздрогнул. Рука над клавиатурой дернулась и добавила какое-то нечитаемое сочетание букв. Он тут же его стер, ощущая неприятное, даже брезгливое чувство художника, посадившего досадливую кляксу на творимый шедевр. «У вас новый заказ!» — стояло в теме последнего письма. Постоянный заказчик, сеть городских парикмахерских, работа доходная и несложная. Еще накануне Алехин, не откладывая, тут же принялся бы за нее, но нынче его кольнул только острый коготок досады. Один клик отправил письмо в корзину.

С чувством пуленепробиваемого спокойствия Алехин вернулся к окну нейросети, обдумывая очередной промпт, но новый текст, как гигантский паук, уже поджидал его:

«Отец когда-то учил его разбирать следы. Плутающая перебежка горностая. Наброды белой куропатки в свежем рыхлом снегу. Сдвоенное копытце толсторога, спустившегося с гор на ягодные угодья. До сих пор, когда долгие алые закаты начинали догорать, не встречаясь с рассветами, а солнце окуналось в далекое море за сопками, у старика сам собой рождался во рту кисло-сладкий вкус морошки…»

Алехин долго перечитывал от начала к концу, от начала — к концу, из начала — в конец. Закрыл ноутбук. Открыл ноутбук. Закрыл-открыл ноутбук. Уставился на только что написанные строки. Убожество. Какое убожество. Что это еще за слово — «собственно»? А предложение про мальчика, о чем оно вообще? Одни «ащи» да «ящи»: шипящий язык какого-то пресмыкающегося гада. А вот эта часть про промысел, тундру и мать кормящую — ну это же просто нелепость, скверные заметки убогого туриста.

В сердцах нажал на крестик в углу — сохранить? — нет, конечно, не нужно сохранять эту дрянь! — внутри тут же пророс липкий холодок испуга — щелкнул обратно программу, должно же быть автосохранение, слава богу, вот и оно… Алехину стало уныло и жалко себя так, что захотелось плакать.

А ведь в школьные годы его ежегодно выбирали для участия в городских литературных конкурсах. Учительница литературы за одни его рассказы пятерки по предмету ставила. В старших классах даже об издании небольшим тиражом договорилась, и всему выпуску раздали маленький сборник рассказов. Потом на выпускном подошли чьи-то родители: «Какой молодец, уже печатают, литератором станешь, на филфак пойдешь?». Да, филфак, да… А там журналистика, а потом пустые годы и заброшенное творчество, а потом биржа фрилансеров, копирайтинг… Школьные тетрадки с черновиками и набросками у родителей на антресолях, потом в гараже, потом протекла крыша, все заплесневело, исчезло, сгинуло. Сборник тех, школьных, рассказов где-то пылился еще у него на полках, под залежами популярных книг: как писать в инфостиле, пиши и вырезай, вырезай, вырезай, делай, делайся коммерчески привлекательнее, выгоднее, успешнее…

А теперь вот ИИ, нейросети. Скоро целые книги, написанные нейросетями, издавать начнут. Они будут писать, а ты — деньги получать.

Алехин вдавил в виски пальцы. Голова снова раскалывалась. Он запил водой еще одну таблетку нурофена.

Телефон на столе подпрыгнул и истошно завибрировал. Алехин взял его, холодный, скользкий и чужой, в свою горячую руку и нажал принять вызов.

— Здорово! Ты куда пропал?

Алехин посмотрел на экран, где над отсчетом секунд стояла фамилия — Федотов.

— Алло! Ты меня слышишь?

— Ну да. Привет.

— Куда… старик… говорю, пропал? В бар пиво пить и смотреть полуфинал Евролиги собирались… такое противостояние ожидается… как звери… уж началось… ты что как в тундре… Ты где?

Алехин сбросил разговор и положил телефон экраном вниз.

«Наконец, когда серость позднего утра разгоняла холодный осенний мрак, зверь уронил свою кровь на промерзлый мшистый подлесок. Старик скорее учуял, чем увидел их, уже потемневшие, темно-бурые, как выпитые морозом ягоды толокнянки, капли. След раненого, а потому коварного зверя, уводящего все дальше вглубь тундровых пустошей. Старик знал, тот ближе, чем кажется: он — болотная трясина, притаившаяся под мнимой твердью, он — шип высохшего омертвевшего кустарника, он — хлесткий, сжимающий колючую немилосердную длань ветер с северных морей…»

Ногу пронзила резкая боль, пальцы свело. Алехин охнул и схватился за стопу.

Чуть отпустило, стянул носок — ничего. Ни синяка, ни пятнышка — а ведь ощущения были, будто он на гвоздь наступил. Фантомные боли? Ерунда какая-то. Должно быть, просто нерв зажало от долгого сидения перед ноутбуком. Алехин решительно закрыл его, доковылял до кровати и провалился в беспокойное забытье.

* * *

Во сне его поджидала дверь. Та самая, за которой — ослепительное будущее, сияние успеха, вереницы поклонников, даже комната с видом на море — убежище утомленного славой великого писателя… Калейдоскоп образов сменял друг друга. В своих мечтах он зашел далеко. Оставалось только зайти за эту дверь, и там…

Черный провал. Пустое безвременье, где он стремительно теряет вес, становясь маленьким, незначительным. Посредственным. Что-то непоправимое и окончательное снова наваливается на него удушающей тучей. Снова он пытается не дышать, чтобы на выходе не потекли стыдные слезы. Звучат какие-то слова — гулко, неразборчиво, словно из-под свинцового свода. Он знает — помнит даже во сне, — что их смысл дойдет до него только потом, когда он закроет за собой дверь, почему-то обитую коричневым дерматином, с заклепками в виде цветочков — ведь такие двери только у одиноких бабулек на лестничных площадках, откуда она здесь, такая будничная, такая окончательная дверь… Пространство за ней тонет в ослепительном свете, и голоса прорываются сквозь него, теперь режущие, пронзительные, как оглушительный вороний грай.

Ворон каркает: «Что. Я. Сейчас. Прочитал?»

Ворон каркает: «Вам, юноша, надо больше на классику ориентироваться. Набокова, Бунина пробовали? И погодите писать, пока всё не перечитаете. Вот тогда и приходите, если еще не остынете».

Ворон каркает: «Едут сюда восторженные птенцы всяких ЛИТО. Мало нам читать их поделки, так еще объяснять изволь, что не так, почему не поступил. Вы это лучше у тех спрашивайте, кто вас надоумил к нам ехать!»

Ворон каркает: «Нет, ну это просто плохо. Прямота и прямолинейность — не синонимы. Не будем терять время. Идите, Алехин».

Ворон каркает: «Нужна не констатация, а воплощение. Да вы не расстраивайтесь. Поступайте на филфак. Еще успеете подать документы».

Алехину никогда не снились сны. Только этот. С годами всё реже и реже. Но каркающие голоса, которые он старательно забывал, затирал рутиной, работой, безоглядным существованием, всегда сидели занозой, острым шипом в его голове.

«Еще посмотрим, — ожесточенно думал Алехин, продираясь сквозь сон, — я вам еще докажу».

Голоса детей за окном звучали всё визгливее, пронзительней, циркулярной пилой вгрызаясь в основание черепа. Всполохи горького ветра летели над тундрой, с визгом скатываясь с крутолобых сопок. Они резали глаза, заставляли оплакивать уходящее солнце, и след бледнел и выцветал на беспредельном ягельном полотне, то вздыбленном, то туго натянутом очередным яростным порывом. Свет резал глаза. Просроченные капли. Наверное, ожог слизистой. Он щелкнул выключателем ванной, заморгал, пытаясь привыкнуть к неестественно-белому, муторному свету.

Подошел к зеркалу. Лицо напротив — осунувшееся, серое, заросшее щетиной — было смутно знакомым. Опухшие веки, слезящиеся глаза. Он смотрел в них, смотрел… Почему-то никак не получалось смотреть в оба глаза, а всегда только в один, потом в другой, но вот этот, справа, нравился ему больше, и был удобнее, и в черном провале зрачка было что-то, что он никак не мог ухватить, разглядеть, что-то очень… свое — и в то же время чуждое, холодное, инаковое. Необъятное и непредставимое. Как будто он пытался познать бесконечность. Непосильная для мозга задача. Отголоски Большого взрыва летели в космической черноте через этот зрачок, и вселенная всё еще расширялась, расширялась, расширялась. Отталкивала его ниже, ниже, на самое дно, где ему уже не скрыться от безглазого взгляда…

Он закрыл глаза. Неотвязный взгляд пустоты исчез.

* * *

Алехин окончательно потерял счет времени. Мир съежился до экрана ноутбука — и невероятно расширился до необъятных просторов тундры, которые он тщетно пытался ухватить и показать так, как не сможет никакая нейросеть.

«Тундра… Бескрайнее полотно, сотканное из мхов, лишайников и карликовых кустарников. Оно простиралось до самого горизонта. Холодное небо сливалось с застывшей землей в единую, призрачную перспективу. Тишина звучала на свой лад — приглушенный, почти звенящий. Он нарушался лишь редкими криками полярных птиц и шепотом арктического ветра».

Текст шел туго, какими-то жалкими сгустками, как рвота. Зачем-то Алехин достал телефон, но экран не засветился — телефон разрядился в ноль. День — два? три? — назад это привело бы его в состояние, близкое к панике. Теперь ему было всё равно. Никто не будет отвлекать. Никто не помешает доказать, что он еще может… «Спеть лебединую песню?» — подумал Алехин и тут же поморщился. Снова штамп, опять мимо нот. А что нейросеть?

Он помнил, как писал в строку для промпта: «Напиши, как старик встречает свой самый большой страх». Только хотел отправить, как вдруг спохватился и добавил: «Не пиши конец истории!» В браузер заходить не стал. Вдруг она ослушалась? Вчера — когда? — он посмеялся бы над собой, но теперь ему было не до смеха. Пока он пишет, и вселенная расширяется, и он еще существует… он помотал головой. Открыл файл, куда копировал текст от нейросети. Прочитал:

«Туча надвигалась, свинцовая, клубящаяся, неотвратимая. По низу ее, словно отделка на оленьей шубе, мелькали багровые тени. Тундра горела. Верховой пожар с неясным гулом катился прямо на него, пожирая заросли княженики и ажурные сплетения ягеля: великий змей выворачивал наизнанку свою шкуру, неся безумие, поглощая слабое солнце. Старик согнулся в приступе кашля, когда ветер донес до него удушливый клуб гари…»

Алехину стало трудно дышать, и он закашлялся, зажмурился, лелея детскую надежду, что страшное от этого исчезнет. Невыносимо было думать, что нейросеть, эта бездушная машина, может написать так, как он не смог бы никогда. И никогда не мог. Что и кому он докажет? Тягаться с великими? Когда он не может победить даже алгоритм? А ведь нейросеть может продолжать бесконечно, учась на каждой новой генерации, ничего не забывая, не теряя; огромная черная дыра, вывернутая наизнанку — бесконечное творение ширится, ширится, пожирая и исторгая из себя что-то смутно знакомое и в то же время чуждое, инаковое, псевдочеловеческое. Враг, который обращает против тебя твои приемы, твое воображение, твои слова — только с иномирной, безупречной гармонией, с космическим совершенством поглощая своего создателя. Он должен сопротивляться ему. Должен продолжать писать.

«…старика окружила вечная мерзлота тундры, этот безмолвный страж, древний сфинкс, чье каменное лицо не дрогнет под напором арктических ветров…»

Гул в голове нарастал, как будто где-то на задворках сознания грохотал, приближаясь, товарный состав. Но вечная мерзлота, оттаивая и снова смерзаясь, разъела насыпь, подточила шпалы, растащила рельсы в разные стороны… Вечная мерзлота. Мерзлый, мерзкий, мерзость запустения. В каждом слове, в каждой букве, напечатанной Алехиным, таилось маленькое, неуловимо-мерзкое нарушение идеальных пропорций. Тундра горела. С нечеловеческим воем гудело пламя. У Алехина горела голова. Ноги были ледяные. Температура. Где нурофен? Ветер по-прежнему дул с севера, с сопок, раздувая меха в адском горне, и палящий вал катился на него… Нурофен, он в детстве боялся, когда дули феном в лицо, невозможно вдохнуть, и жар иссушает глаза и горло…

«…Но глаз старик не отвел, только прищурился, высматривая в дымной хмари зверя. Перед лицом огненной смерти он больше не мыслил его противником — просто еще одной жизнью, которая — и об этом он думал без печали, — скоро закончится. Как далеко он ушел? Как долго еще продлится его — чужая — жизнь?»

Действительно, как долго, как? Всё бессмысленно…

На почту упало новое письмо: «Вы возьмете заказ?»

«Пошли вы…» — и Алехин дописал несколько строчек известных ему мест, куда можно послать.

«И что же дальше?» — написал в пустой графе. Только не говори конец, только не говори.

«Старик видел его так явно, как никогда ранее, этого зверя. Волк — но такой большой, до ненастоящести, таких не бывает в тундре. Волк смотрел на него желто, немигающе, и в глазах его отражалось зарево пожара. Вдруг зверь поднял голову и завыл, и вой его был воем ветра, гонящего пожар покорять новые земли. Великий змей сжимал кольца вокруг них всё туже. Но волк не убегал, просто стоял на фоне неистовой огненной стены, отрезавшей путь им обоим. Он смирился. Или давно знал свою судьбу».

Текст оборвался, и Алехин втайне радовался, но и жаждал узнать исход. Он навел курсор на значок со своим файлом: «сохранить?» — «нет», «удалить?» — «да». Не видеть больше это убожество, не знать, что оно вообще было. Лучше быть способным вообще ни на что, чем на полную бездарность. Лучше не существовать вообще, чем быть посредственностью.

Он открыл почту и в окошке нового письма написал: «Ты прав. Это сильнее и лучше меня. Не будет никакого соревнования, потому что я — ничто, а оно — всё, бесконечность, вселенная, смысл. И меня уже больше не будет». Нашел в адресатах Федотова и кликнул «отправить». Закрыл все, кроме единственной, вкладки.

«Нет, это не закончится так просто, хотя бы для одного из нас. Старик огляделся и увидел узкий, еще не занявшийся пламенем проход между двумя горящими кустами. Он бросил свое оружие, такое теперь ненужное. Он подходил к зверю, широко расставив руки. У зверя было лишь три пути: налево, где огненная смерть, направо, к единственному пути на свободу, или прямо — чтобы перед концом растерзать того, кого заманил так далеко».

Руки Алехина тряслись, всё тело дрожало. Он задыхался в дыму, он сам был в огне. Взял пачку таблеток — каких-то таблеток, лежащих на столе рядом с ним, — и заглотил их по очереди, одну за другой, чтобы унять плавящий внутренности, пожирающий изнутри жар.

«Зверь втянул носом угарный едкий воздух и в два необъятно длинных прыжка оказался рядом с единственным проходом к отступлению. Повернул голову, словно спрашивая, уверен ли человек в том, что делает. Старик поднял с земли камень и бросил в волка. Тогда тот махнул хвостом и с третьим прыжком скрылся в завесе дыма между двумя столпами огня».

Дышать становилось всё труднее, практически невозможно. Кожа покраснела, как от ожога, вздулась волдырями. Боль раздирала мышцы, выкручивала суставы. Что-то сильное и безжалостное расползалось по телу, поднималось стальными щупальцами вверх, хватало за горло и сжимало, сдавливало в смертоносных тисках. В глазах темнело, и последнее, что он разглядел — большой белый волк, каких не бывает, стоял за стеной огня и смотрел на него желто, немигающе.

* * *

Очнулся он в реанимации, под ярким, вырывающим глаз светом лампы. В руке игла, на лице — маска. Состояние оказалось стабильное, его перевели в палату. Угроза жизни миновала. Так говорили. А хотя, где в нем оставалась жизнь: его словно выжгло изнутри. Выжгло память, выжгло разум, выжгло эмоции. Он не узнавал даже Федотова, нашедшего его на полу под рабочим столом и вызвавшего скорую.

Из больницы его перевели в психиатрическую клинику, и там он вскрикивал в медикаментозном сне. Он кричал про огонь, затягивающий тундру дымным покрывалом, как саваном. Про волка-одиночку, невозмутимо взирающего на гибнущий мир с лысой сопки. Про самого себя, старика, навечно оставшегося в пламени собственного безумия.

«Зверь ушел. Вселенная, бесконечность непобедима и необъятна. Вот что имеет смысл», — бормотал он, и виделась в нем непреходящая инородность, инаковость и чуждость того грандиозного, чему не дашь названия.

* * *

В квартиру Алехина никто давно не заходил. Федотов долго не мог заставить себя переступить порог. Он сам не знал, чего боялся: как будто в глубине души всерьез верил, что сила, уничтожившая Алехина, действительно обитала где-то в его квартире. В его ноутбуке. В до сих пор открытой вкладке притаившейся нейросети.

За дверью его оглушил холодный, душный, какой-то слежавшийся запах необитаемого пространства. Отголоски сладковатой вони просроченных продуктов таились в нем, хотя холодильник стоял выключенный и пустой. Сквозь задернутые шторы пробивался тонкий золотистый луч, но коридор утопал в полумраке, и Федотов наткнулся на что-то ногой, вздрогнул и замер, напряженно прислушиваясь. С улицы несся мерный гул проезжающих машин и писк светофора. Внутри — только его, Федотова, заполошное дыхание. Чувствуя себя вором-домушником и досадуя на это, он подождал, пока успокоится сердце, и подошел к рабочему столу в углу у окна.

Сдвинул в сторону флакончики каких-то капель и пустые блистеры от таблеток, глубоко вздохнул, чихнул от пыли и резко, без оглядки, открыл ноутбук. Втайне Федотов надеялся, что тот и вовсе не включится, но экран загорелся ровным, приятным светом, и обыденно запиликали уведомления. Федотов вдруг успокоился, сел и по-хозяйски отключил запросы на обновление системы и установку новой версии антивируса. За окнами программ открылся вордовский файл, названный просто: «Нейросеть». Федотов сглотнул какой-то угловатый комок в горле и стал читать.

Текст то и дело прерывался промптами, сперва продуманными, дальше все более невнятными, а потом истеричными, с угрозами и паникой, как будто Алехин вел диалог с разумным — и враждебным — существом. А вот между ними…

Между ними на Федотова обрушивался обжигающий льдистым ветром, пробирающий нутряным жаром простор. Он сжимался и расширялся, пульсировал ритмом погони и обрывался в мучительные паузы раздумий. Это был хаос, организованный в космос — упорядоченный, живой, дышащий. Каждая неточность оборачивалась пугающей точностью. Каждый сбой вплетался в паутину явно осознанных сдвигов, пронизывающую текст невесомым каркасом, подобно нервной системе. Запутанные образы утягивали сознание, как вязкая топь, выталкивали на поверхность к судорожному вдоху и двигали сюжет к неумолимому, единственно возможному и все еще неожиданному концу.

«…Огненное кольцо сомкнулось. Глаза старика заволокло ядовитым дымом, он задыхался. Но зверь был на свободе, и этот зверь — он сам. И умирать ему было не страшно. Он принимал смерть, потому что сам же победил ее. Необъятное, непредставимое больше не пугало, потому что жило в нем самом. Кольцо сжалось и поглотило самое себя, но было не в силах уничтожить одно — дух, который взял на себя смелость назваться “человек”».

Федотов дочитал и невидяще уставился в экран. Это написала нейросеть? По вот таким промптам? Чтобы убедиться, Федотов открыл браузер. Вкладка была только одна — с нейросетью. Но она была пуста, как укрытая первым снегом тундра, и только размашистым пунктиром волчьих следов тянулась надпись вверху страницы: «Ваша подписка истекла, хотите продлить?» К чему он не был готов — так это к числу, которым датировалось сообщение. Тому самому дню, когда он заключил с Алехиным злосчастное пари.

Федотов щелкнул мышкой, промахнулся, только со второго раза нажал «да», оплатил подписку. Открылась история запросов. В тот день их оказалось всего три. И в генерациях не было того рассказа, который он только что прочел.

21.08.2025

Сообщение Двойная игра появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Я несколько часов бродил по улицам в надежде придумать увлекательный детективный сюжет. Мне всегда лучше думается вне дома. Шум города или его тишина помогают одновременно расслабиться и сосредоточиться на поиске идей, погрузиться в подобие транса. В этом состоянии я не обращаю внимания на происходящее вокруг меня, зато полностью погружаюсь в размышления.

На этот раз я думал о будущем романе. Словосочетание «будущий роман» в отношении меня звучит слишком громко. Я даже не опубликовал ни одного рассказа и только мечтал стать писателем. А пока работал журналистом и редактором в интернет-портале. Недавно я написал материал о любимом мною детективном приеме, который называется «убийство в закрытой комнате». Это тип детектива, в котором тело обнаруживают в якобы запертой комнате, что делает совершенное убийство невозможным. Многие авторы детективов обращались к подобному сюжетному ходу, а произведения Джона Диксона Карра, включая знаменитый роман «Три гроба», практически полностью ему посвящены.

Статья получилась увлекательной, и знакомый издатель спросил, почему мне не попробовать написать детектив. И правда, почему? Наверное, все дело в неуверенности. Я всегда мечтал написать книгу, но сомневался: получится ли она интересной, продуманной, эмоциональной. Не верилось, что смогу справиться и довести работу до конца. В общем, я сам на себя нападал и даже не давал шанса попробовать. Но на самом деле у меня множество идей и набросков детективных историй. Например, я подумывал сделать главной героиней девушку по имени Агата (естественно, я люблю книги Агаты Кристи), которая жила бы в современном городе и работала медсестрой.

Я шел, обдумывая особенности характера Агаты, и тут увидел на тротуаре что-то похожее на огромный мешок. Уже давно стемнело, поэтому у меня никак не получалось разглядеть этот странный предмет. Подойдя поближе, я увидел, что мешок раскачивается из стороны в сторону, и понял, что это человек. Он скрутился на асфальте, обхватил колени руками и уткнулся лицом в объемную сумку. Наверное, ему по какой-то причине стало плохо. Я всегда подхожу к людям, которым нужна помощь, но на этот раз замешкался. Вокруг безлюдный двор, а этот человек выглядел зловеще. Хотя, может, у меня просто разыгралось воображение из-за бесконечных размышлений об убийствах. Я решил, нельзя бросать незнакомца в таком состоянии, потому подошел, присел на корточки и спросил:

— Извините, вам плохо?

Он оторвал лицо от сумки и посмотрел на меня. Это оказался молодой парень с длинными спутанными волосами, выкрашенными в розовый цвет. Удивительно. Последнее, что я ожидал увидеть. Парень снова уткнулся в сумку, и я продолжил:

— Хотите, вызову скорую.

— Нет, нет, нет, нет, — зашептал он, а потом резко, обеими руками, схватил меня за куртку.

Я испугался и попытался освободиться, но он вцепился в меня с удивительной силой. Нужно было его успокоить.

— Хорошо, ясно, но надо встать, а то холодно.

Он поднялся вслед за мной, по-прежнему держась за мою куртку. Я все больше нервничал. Хотелось побыстрее от него отделаться.

— Я вызову такси, куда вас отвезти? — спросил я.

— А можно к тебе?

Я оторопел. Что вообще он имеет в виду? Вот же угораздило связаться с сумасшедшим. И, как назло, никого вокруг, только вой ветра. Мне стало страшно. Тут он посмотрел на меня и, наконец, отцепился, а потом плюхнулся обратно на сумку. Раздались хлюпающие звуки. Парень плакал. Секунду назад хотелось поскорее отсюда убраться, но теперь стало его жалко.

Обычно я льщу себе, думая, что разбираюсь в людях. Так вот, мой новый знакомый вел себя необычно, но не казался пьяным или бездомным. Его одежда, насколько возможно рассмотреть ее в темноте, выглядела опрятной, да и запах алкоголя не ощущался. Во всем его виде и манере говорить чувствовалось что-то детское, будто это не взрослый человек, а маленький мальчик. Розовые волосы дополняли этот эффект.

— Ну чего ты ревешь, — я решил перейти на «ты», — скажи, куда тебя отвезти, и я вызову машину.

Никакого ответа. Я тоже помолчал, а потом спросил:

— Совсем некуда ехать?

Парень оторвал заплаканное лицо от сумки и закивал. Какая глупая ситуация. Я замешкался, а он, наоборот, воодушевился:

— Я заплачу, у меня есть деньги, вот, смотри.

Он расстегнул сумку и стал в ней рыться. Как бы нелепо это ни звучало, но сверху в сумке лежал игрушечный белый мишка. Он сунул игрушку мне в руки, а сам вынул кошелек, набитый пятитысячными купюрами. Я окончательно убедился, что парень сумасшедший.

два

Не знаю, что сказать в свое оправдание, но я действительно притащил его домой. Мой новый «друг» оказался запредельно упрямым и неадекватным. До него просто невозможно было донести какую-то разумную мысль. Так я предложил ему снять номер в отеле, но он снова вцепился в меня и твердил, что не может остаться один. Ехать к знакомым, звонить им или хотя бы объяснить, что с ним случилось, он тоже отказался. Бросить я его уже не мог и пришлось делать то, что хочет он. Моя бывшая девушка всегда говорила, что я слабохарактерный. Хорошо, она всего этого не видела.

В прихожей парень сполз по стенке на пол, поэтому мне пришлось волочить его до дивана на кухне и укладывать спать. Я снял с него куртку и ботинки, укрыл пледом и хотел уже уйти, как он сонно протянул:

— Дай-ка мне сумку.

Этот сумасшедший уже мною командует. Я ужасно на себя злился, но принес сумку. Когда он вытащил оттуда медведя и улегся с ним спать, я даже не удивился. Сам виноват.

Веки буквально слипались, но я боялся ложиться. Что если этот чокнутый зарежет меня во сне? Я легко мог такое представить. Тревога нарастала, поэтому я включил на смартфоне фонарик и пошел проверить его сумку. Только я собрался ее открыть, как раздался крик. От страха у меня чуть не остановилось сердце. Естественно, кричал мой ненормальный гость. Его лоб буквально горел, поэтому мне пришлось успокаивать его, поить чаем, мерить температуру, давать парацетамол и слушать какой-то бред про зеркальную сферу. В итоге я сам так устал, что заснул, сидя за столом.

три

Раздался звон, и я подскочил. Что случилось? Первым делом я увидел на полу кружку, остатки чая из которой растеклись по полу. Мой новый знакомый пытался собраться и, видимо, уронил ее. Он плюхнулся на колени и поднял кружку.

— Ой, прости, я тут всё разлил и запачкал, сейчас уберу, — он промокнул бумажными салфетками чайную лужу.

Я еще не до конца проснулся, а потому ничего не понял. Попытался встать и обнаружил, что всё тело ноет от долгого пребывания в неудобной позе. Тем временем парень затолкал медвежонка в сумку и уже натягивал куртку. Его пошатывало.

— Вот, — он вытащил купюр пять из кошелька и положил на стол, — спасибо тебе большое.

Я уставился на деньги — двадцать пять тысяч.

— Это что еще?

— Ну ты же мне помог, — он полез в сумку, — я могу дать еще.

Это начинало выводить меня из себя. Обычно я вежливый, но тут перестал следить за поведением и контролировать себя.

— Убери свои деньги, ты вообще, что ли?

Он, кажется, расстроился. Захлопал глазами, будто сейчас снова расплачется.

— И куда ты собрался? — спросил я.

— Мне надо спешить, — он ответил неуверенно.

С одной стороны, надо бы радоваться, что он уходит, но с другой, разве можно отпустить его в таком состоянии? Да и за окном собирались тучи.

— Никуда ты не пойдешь, — я усадил его на диван, — ты ж на ногах еле стоишь. Куда тебе так срочно надо?

— К сфере.

Опять эта сфера.

— Я должен разобраться в ее загадке, — он понизил голос, — в убийстве.

Мои брови поползли вверх, я не ослышался, он реально сказал про убийство.

— Точно, — он вдруг заулыбался, — ты же любишь детективы.

— С чего ты взял? — я не переставал удивляться.

Он помедлил, улыбаясь, а потом ответил:

— У тебя на доске план павильона, в котором совершили покушение на мадемуазель Станжерсон.

Я оглянулся на доску, и правда, а я и забыл. На днях, раздумывая над своей историей, я для вдохновения перерисовал рисунок из романа «Тайна желтой комнаты», тот, на котором изображены желтая комната, лаборатория и прочие помещения. Я уже говорил, что неплохо разбираюсь в историях с убийствами в закрытой комнате. Знаю множество подобных книг, но моя самая любимая — это «Тайна желтой комнаты» Гастона Леру. Наверное, она произвела на меня такое сильное впечатление, потому что я прочитал ее в детстве. Забавно, что мой новый знакомый знал этот роман так хорошо, что сумел определить его только по рисунку.

Мы разговорились, и я узнал, что он настоящий фанат детективного жанра. Из всех книжных детективов он больше всего любил Дюпена, ну а я отдавал предпочтение мисс Марпл. Он считал классический детектив не только развлекательным, но и духовным жанром. Ему нравилась идея о религиозной сущности детектива, ведь в нем главный герой пытается вернуть в мир, нарушенное убийством, равновесие. «Детектив — сохраняет порядок в эпоху беспорядка», — процитировал он Борхеса.

За разговором мы позавтракали. Казалось, мой гость уже ничем не может меня удивить, но он опять это сделал, приготовив себе бутерброд с маслом и сахаром. Когда мы поели, я вдруг понял, что даже не знаю его имени.

— Я Женя, — сказал он, — а как тебя зовут?

— Андрей, — ответил я.

— Вообще это здорово, что мы познакомились. Теперь я хочу рассказать тебе историю сферы и услышать твое мнение. Будешь слушать?

Я кивнул. Женя встал, подошел к доске и написал рядом с планом павильона из «Тайны желтой комнаты» цифры 20.6.15.30. Он обвел их. Я не знал, что это значит, и Женя объяснил — это псевдоним известного и экстравагантного художника.

четыре

Вот что Женя мне рассказал.

Недавно в одной галерее современного искусства открылась выставка с единственным арт-объектом — зеркальной сферой диаметром в 3 метра — произведением того самого художника. Выставка называлась «Окружность девяти точек».

Как я понял, окружностью девяти точек считается окружность, образованная девятью точками на треугольнике: основаниями его высот, серединами сторон и серединами отрезков, соединяющих вершины треугольника с ортоцентром. Если я ничего не путаю, ортоцентр — это точка пересечения высот треугольника. Она образуется, когда проводишь из каждой его вершины линию, упирающуюся в противоположную сторону. Получается, ортоцентр может находиться внутри треугольника, вне его или совпадать с его вершинами. Таким образом, для создания окружности девяти точек нужен какой-то особенный треугольник, честно говоря, я так и не разобрался какой, но запомнил словосочетание «треугольник Эйлера».

Женя начертил на доске и тот самый треугольник, и окружность внутри него. Он очень подробно, на мой взгляд, даже слишком, пытался мне всё это объяснить, но я совершенно не силен в математике и геометрии, поэтому понял только малую часть.

В любом случае 20.6.15.30. установил вращающуюся сферу с такой окружностью внутри полностью зеркального зала. Получилось, что огромная зеркальная сфера буквально растворилась внутри зеркальных стен и потолка. Она как бы существовала и не существовала одновременно. Также в зеркальном зале раздавались крики, шорохи, вой и обрывки разговоров. Это звуковое сопровождение создавало еще более зловещую атмосферу. Удивительный зеркальный объект привлек множество зрителей несмотря на то, что ориентироваться в этом искривленном пространстве оказалось крайне тяжело. Люди теряли равновесие, падали на пол или ударялись о сферу. Многим становилось плохо, у них начинались тошнота или головокружение. На выставке даже произошли несколько обмороков.

Женя объяснил, что все произведения 20.6.15.30. удивительные и провокационные. И все они связаны с зеркалами. Он уже создал зеркальный лабиринт и зеркальный мост, но зеркальная сфера стала буквально венцом его творчества.

Пока критики и посетители обсуждали «Окружность девяти точек», в полицию обратилась жена художника. Она волновалась, ведь ее муж пропал. София, так звали женщину, рассказала, что художник покинул дом за несколько дней до начала выставки и так и не вернулся. На вопрос следователя, почему она прождала столько времени, а не заявила о пропаже хотя бы через двое суток, женщина ответила, что муж и раньше подолгу отсутствовал, поэтому она не стала искать его сразу.

Тут надо добавить, что 20.6.15.30. вел крайне уединенный и странный образ жизни. Он никогда не появлялся на публике и не давал интервью. Друзей и близких родственников у него также не было. София рассказала, что художник любил в одиночестве гулять по ночам, мог несколько дней работать без перерывов и не выходить из мастерской или, наоборот, неделями не вставать с постели. Женщина давно привыкла к причудливому поведению мужа, но в последнее время оно стало пугать даже ее. 20.6.15.30. буквально помешался на своей зеркальной сфере, только о ней и говорил. Он покрыл стены, потолок и пол в мастерской зеркалами и неделями не выходил оттуда. Художник перестал нормально питаться, мыться и спал на картонных коробках, разложенных на зеркальном полу. София и личный ассистент 20.6.15.30. пытались на него повлиять, помочь ему, но бесполезно.

Таким образом, в разгар выставки полиция взялась за поиски 20.6.15.30. Задача оказалась трудной. Где и как искать подобного человека? Удивительно, но у него не оказалось даже действительного паспорта. Он просто не обновил его в 45 лет. Я не мог поверить, что подобные люди существуют в наше время интернета, гаджетов и повсеместного контроля.

Поиски художника продолжались, но полиция вела их неохотно. Наверное, они предположили, что нет никакого смысла искать такого странного человека. Ведь он мог специально пропасть на время выставки, чтобы еще больше повысить свою популярность. Или просто куда-то уехать. Тут в истории и появился Женя. К нему за советом пришла его знакомая полицейская по имени Камилла. Почему-то она решила, что эта загадка будет ему интересна, и не ошиблась. Женя обдумал эту ситуацию и предложил проверить саму сферу.

На этом моменте рассказа я похолодел, мне расхотелось знать, что произошло дальше, но и прервать Женю я не мог. Так и сидел, уставившись в рисунок окружности на доске. Я успокоил себя мыслью, что мой новый знакомый просто всё это выдумал, начитавшись детективов.

Конечно, в полиции проигнорировали идею о том, чтобы исследовать сферу. Но время шло, жена 20.6.15.30. и его ассистент нервничали всё сильнее, и в итоге полицейские решили осмотреть внутренность сферы. Как это ни отвратительно, но, вскрыв ее, они обнаружили полуразложившееся тело мужчины. Знакомая Жени сказала, что никогда не видела ничего более шокирующего. Поражало не само мертвое тело или тошнотворный запах, а то, какой ужасной смертью умер этот человек. В сфере оказалась вентиляция. Получалось, с самого начала выставки, пока журналисты, критики и посетители обсуждали «Окружность девяти точек», он медленно умирал внутри нее. Смерть среди множества людей, которые могли помочь, но не знали о происходящем.

Мне стало плохо, перед глазами все побелело, и я прервал Женю.

пять

Когда я немного пришел в себя, то задумался, стоит ли верить его словам? Ясно же, что подобное могло произойти только на страницах романа, но никак не в нашем реальном мире. Теперь-то я знаю, что всё это правда, но тогда просто не мог в такое поверить. Несколько часов назад я решил, что Женя пусть и странный, но нормальный, теперь я в этом сомневался. Да и разве сумасшедший не может быть умным и приятным человеком? Мне вдруг захотелось проверить уровень зарядки на смартфоне, вдруг придется вызывать полицию.

— На самом деле, ты куда более странный, чем я, — сказал он, — вот ты думаешь, что я псих или убийца, но и ты сам можешь оказаться злодеем в этой истории.

Я остолбенел. Он понял, о чем я думаю, так еще и меня записал в злодеи. Слово-то какое выбрал — злодей.

— Сам посуди, разве не странно, что вчера, как раз после того, как я осмотрел сферу, именно ты подошел ко мне? И еще, разве адекватный человек поведет к себе домой подозрительного незнакомца? Тут можно предположить, что ты следил за мной и специально привез сюда, чтобы убить. Например, в этом кофе, который я пью, может быть яд или снотворное.

— И что ж ты его тогда пьешь?

Он рассмеялся и прихлебнул тот самый кофе. Я подумал, что и правда могу взять и придушить этого сумасшедшего, хотя надо признать, его слова звучали убедительно. Женя казался странным, но и мое поведение вызывало вопросы. Про себя я отметил, что это хороший ход для детектива, когда мотив есть у обоих героев (у гипотетических Холмса и Ватсона), расследующих убийство. Наверное, я безнадежен, в самых странных и опасных ситуациях всё равно думаю о сюжетах для будущих историй.

— Неужели уже обдумываешь, как бы из всего этого состряпать роман?

Я снова поразился. Разве ход моих мыслей настолько банальный?

— Ни о чем таком я не думаю, а думаю, что ты специально говоришь глупости.

— Прости, — он снова улыбнулся, — я не хотел тебя обидеть.

— Да ладно, — отмахнулся я, — в твоих рассуждениях есть логика.

Он серьезно на меня посмотрел и кивнул:

— Конечно, на любую ситуацию можно посмотреть с разных сторон, главное, не увлечься и найти правду.

шесть

Этот разговор меня взбодрил, и мы вернулись к обсуждению смерти 20.6.15.30. Я по-прежнему не мог представить себе настолько ужасающую ситуацию. Конечно, я сразу вспомнил рассказ Эдогавы Рампо «Ад зеркал». Глупо, что я снова стал сравнивать это дело с моими любимыми книжными историями, но это меня успокаивало.

В это время Женя перешел к вопросам, ответы на которые нужно найти:

1. Смерть 20.6.15.30. — убийство или самоубийство?
2. Если это убийство, кто и как мог его осуществить?
3. Если это самоубийство, как художник оказался внутри герметично закрытой сферы?
4. Почему он выбрал такую мучительную смерть? Ведь даже внутри сферы он мог перерезать вены или горло и не страдать несколько дней.
5. Был ли 20.6.15.30. настолько сумасшедшим, насколько это описывает его жена?
6. Какие отношения у художника с женой?
7. Есть ли хоть кто-то, знавший 20.6.15.30. помимо его жены и ассистента?
8. Кто предложил сделать на выставке звуковой фон, скрывший, пусть и еле различимые, крики умирающего человека?
9. Каково финансовое положение художника?
10. Если это не безумное самоубийство, то зачем совершать такое сложное убийство?

По моему мнению, деньги и отношения с женой не стоило обсуждать. Невозможно совершить такое просто из корыстных целей. Мне казалось, самая логичная версия произошедшего — самоубийство. Безумный художник решил навсегда стать частью своего же произведения. С другой стороны, что, если его жена вместе с ассистентом захотели избавиться от 20.6.15.30.? Они единственные люди, которые его знали, и могли придумать такое невероятное убийство, которое все бы посчитали самоубийством. Конечно, непонятно, зачем нужна такая нечеловеческая жестокость. Женя не мог ответить на мои вопросы. Он только сказал, что во всех этих теориях что-то не сходится, но он пока не понимает, что именно.

К тому моменту я уже прочитал в интернете про 20.6.15.30. и убедился, что Женя, хотя бы частично, рассказал мне правду. Странный художник, одержимость зеркалами, социофобия — обо всем этом писали в статьях о нем. Единственная новая информация, которую я узнал — его имя. Художника звали Петром Кирилловым, но это не играет никакой роли, поэтому я продолжу называть его 20.6.15.30.

Про чудовищную смерть 20.6.15.30. нигде не писали, и я снова усомнился в словах Жени. Может, он это придумал? Он заметил мои сомнения и предложил мне самому посетить место преступления. Мое сердце забилось быстрее.

семь

На следующий день Женя чувствовал себя намного лучше, и мы поехали в галерею. Он договорился с Камиллой, чтобы она пустила нас внутрь. Я чувствовал себя как во сне, мне не верилось, что сейчас я увижу тот самый зеркальный зал и сферу, в которой художник похоронил себя заживо.

Когда мы прибыли на место, Женя опять удивил меня. Он заявил, что у него масса дел, а сферу он уже видел, поэтому нет смысла снова на нее смотреть. Я не успел и слова сказать, как он зашагал в сторону и, помахав мне рукой, скрылся за поворотом улицы.

В очередной раз я отругал себя за то, что связался с ним. С другой стороны, надо признать, с момента знакомства с Женей моя фантазия стала работать в разы лучше. Как он и сказал, я даже подумал использовать это приключение в будущей книге. Хорошо ли это? Я не знал.

Камилла оказалась энергичной и приветливой девушкой примерно моего возраста. Она проводила меня до двери нужного зала и жестом предложила войти.

Первые несколько секунд я не мог сориентироваться в пространстве. Всё вокруг меня отражалось и преломлялось. Я чуть не потерял равновесие и никак не мог найти глазами ту самую сферу. А потом заметил среди зеркал дыру, которую полицейские в ней проделали. Именно там, внутри, нашли тело. Я снова потерял ощущение реальности и почувствовал себя внутри кошмарного сна. Медленно подошел к сфере и заглянул внутрь. Мне не хотелось этого видеть, но и остановиться не получалось. Когда я понял, что предстало перед моими глазами, чуть не закричал и зажал рот рукой.

Изнутри сфера оказалась прозрачной. Получается, умирающий человек видел множество людей, которые ходили вокруг, разговаривали и делали фотографии, но не мог до них достучаться, скрытый от их глаз зеркалом. Подступила тошнота, руки стали ледяными. Я почувствовал, что сейчас меня вырвет. Нужно поскорее выбраться из этого зеркального кошмара. Но где же дверь? Ее нет. Теперь я понимаю, что это естественно, ведь дверь тоже была зеркальной, но в тот момент я почувствовал себя в ловушке. Мелькнула мысль, что я, как и сумасшедший художник, умру среди этих зеркал. Голова закружилась, и я упал на зеркальный пол.

Не знаю, сколько я так пролежал. Камилла помогла мне встать и выйти из зала. На улице я немного отдышался и успокоился. Мы даже поболтали с Камиллой. От нее я узнал, что тело художника нашли пять дней назад. Получается, за два дня до нашего с Женей знакомства. Я задумался, интересно, почему он не посетил это место сразу, почему медлил целых два дня?

Ночью я не мог уснуть и всё думал о кошмарной сфере, зеркальной снаружи и прозрачной внутри. Неужели 20.6.15.30. настолько потерял связь с реальностью, что решил умереть таким невероятно мучительным способом? Также я не мог поверить, что кто-то решился на такое жестокое убийство. Даже если жена хотела избавиться от мужа ради денег или по какой-то другой причине, смогла бы она совершить такое?

Еще этот Женя. Откуда он взялся на мою голову? Недавно я жил обычной и даже скучной жизнью, тогда мне казалось, что я готов к чему-то новому и необычному, но это не так. Я до сих пор не мог прийти в себя от увиденного в зеркальном зале. И злился, что Женя отправил меня туда одного. Может, для него в порядке вещей видеть такие кошмарные вещи, но для меня — нет. Я в жизни не испытывал ничего подобного. С другой стороны, ведь и ему тогда стало плохо. Почему он плакал? Казалось, он знает больше, чем говорит. И потом, ведь именно Женя предложил полиции поискать художника внутри сферы.

Я не выдержал и пошел за его сумкой. Теперь, когда мы почти стали друзьями, стыдно в ней рыться, но и ничего другого придумать не получалось. Женя сопел на диване, а я тихонько взял сумку, зашел с ней в комнату, закрыл дверь и начал осмотр. Внутри вперемешку валялись книги, одежда, сладкие батончики и какие-то бумажки. Я уже хотел перестать рыться в его вещах, как достал упаковку препарата с названием галоперидол. Рядом лежали окскарбазепин, габапентин и миртазапин. Я не знал, для чего назначают эти таблетки, но понял, что препараты серьезные. Когда я отнес сумку на место, стал читать о них в интернете. Оказалось, это антипсихотики, нормотимики и антидепрессанты. Получается, Женя действительно не совсем в своем уме.

восемь

В шесть утра Женя встал, позавтракал хлебом с маслом и сахаром и собрался уходить. Я сказал, что буду весь день работать, но на самом деле хотел проследить за ним. Как только за Женей захлопнулась дверь, я быстро натянул куртку и вышел следом. Я в жизни ни за кем не следил, поэтому волновался, что он заметит меня, и старался держаться на приличном расстоянии, но он как будто ничего не видел вокруг себя и безостановочно болтал по телефону. Казалось, я стал персонажем крутого детектива.

Целый день Женя ходил по разным приютам для бездомных, а также разговаривал с бездомными на улице. Он не сделал ни одного перерыва, естественно, и я не мог отдохнуть и поесть. К трем часам я уже так устал и проголодался, что хотел бросить свою затею со слежкой, но решил потерпеть еще немного. Посетив очередной центр помощи бездомным, Женя поехал на вокзал. Я думал, там он снова будет общаться с бездомными, но он купил билет на электричку.

В электричке я съел безвкусный сэндвич и запил его приторным кофе. Какая-никакая, но еда. Я почувствовал себя лучше. Издалека я наблюдал за Жениной розовой головой. Удобный цвет для слежки, отметил я про себя.

Женя сидел, уткнувшись в смартфон, и мы удалялись от города всё дальше. Наконец он вышел на безлюдной станции и зашагал по извилистой тропинке прямо через лес. Мне пришлось идти совсем медленно, чтобы он не заметил меня на пустой дороге. Забарабанил дождь, но я не рискнул открыть зонт, и весь промок.

Женя почему-то закрутил головой в разные стороны, и я спрятался за деревьями. Рука коснулась чего-то твердого и ледяного. Надгробие. Мы идем мимо кладбища. От страха сердце забилось быстрее. В голову пришла мысль, что Женя мог специально заманить меня в это место, чтобы убить. И почему я раньше об этом не подумал? Я уже хотел развернуться и убежать, но машинально, будто под гипнозом, продолжал идти вперед, пока мы не оказались перед покосившимися чугунными воротам. Женя вошел внутрь, я подождал минуту и пошел следом за ним.

За оградой простирался сад, за которым давно никто не ухаживал. На земле валялись сухие ветки, а клумбы опустели. Вдалеке стоял дом, больше напоминающий старинную усадьбу. Он тоже пришел в запустение. Почти все окна выбиты, на стенах — граффити, входной двери нет. Печальное место, но чарующее.

«Небеса были серого цвета,

Были сухи и скорбны листы,

Были сжаты и смяты листы»,

Я вспомнил строки любимого стихотворения Эдгара Аллана По — «Улялюм».

Женя переступил порог дома, и я задумался, что мне делать. Если пойду следом, он скорее всего меня заметит, если уйду — получится, я вообще зря за ним ходил. Стоило уйти, но ноги сами несли меня к таинственному дому. Несколько секунд, и я стоял перед массивной резной лестницей, ведущей на второй этаж.

— Следишь за мной? — раздался голос Жени у меня за спиной.

Я чуть не выругался — конечно, он меня заметил.

— Ничего, я не злюсь, я понимаю, — продолжил он, — ты же нашел лекарства.

Он сел на нижнюю ступеньку лестницы, открыл сумку, покопался в ней и вытащил шоколадный батончик.

— Будешь? — он протянул его мне.

Я кивнул и сел рядом. Батончик оказался невероятно вкусным, наверное, потому что я за целый день не ел ничего, кроме отвратительного сэндвича.

— А ты поешь? — спросил я Женю.

Он помотал головой.

— Ты же с утра ничего не ел, ешь давай, — я вложил половину батончика ему в руки.

Он вернул мне батончик.

— У меня их много, — улыбнулся он, — но ты и сам знаешь.

Я отвернулся. Стало стыдно, что рылся в его вещах. Мы посидели молча еще несколько минут, я доел батончик, а он так и не съел ни кусочка. Я не выдержал и спросил:

— Женя, что это за место?

— Это мой дом, — ответил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Что это мой дом. Мы жили здесь с мамой, — он замолчал, — вообще никто этого не знает, но, если уж ты здесь, расскажу.

Женя встал и, улыбаясь, погладил перила лестницы. Я тоже поднялся на ноги.

— Красивый дом, — продолжил он, — был красивым. Теперь он стоит пустой, я только иногда приезжаю сюда подумать.

— Как сейчас?

Он кивнул.

— Но это же прекрасный дом, почему он стоит заброшенный? — удивился я.

— Мама была такая умная и красивая, но не совсем нормальная. Получилось так, что ее родители рано умерли, и она осталась одна. А еще ей досталось крупное наследство, которое теперь мое. Мама страдала агорафобией и никогда не покидала этот дом, — он сделал паузу, — и я тоже жил здесь до одиннадцати лет. Никогда не ходил дальше сада и никого не видел, кроме мамы. Она говорила, что все люди на земле умерли из-за вируса, и я ей верил.

Стемнело. Через разбитые окна и проем двери в дом заливался дождь. Я чувствовал себя совершенно вымотанным. Тут Женя продолжил:

— Еще у нас не было зеркал, поэтому я их боюсь, ничего не могу с этим поделать. В одно небольшое зеркало, как в твоей ванной, я еще могу смотреть, но зеркальная комната и зеркальная сфера — это для меня перебором. Поэтому я и не пошел туда с тобой. Извини.

девять

Извиняться стоило мне. Прошло несколько лет с того дня, но я до сих пор помню, какое впечатление произвела на меня эта история. Тогда я взял за руку Женю, который стоял неподвижно, и потащил из этого пустого, разбитого дома. Дождь закончился, и мы шли по лесной тропинке. Я решил сменить тему и спросил:

— А зачем ты разговаривал со всеми этими бездомными?

— О, — он оживился, — чтобы раскрыть дело.

— И при чем тут бездомные? — удивился я.

— А ты не понял?

Я покачал головой.

— В этой истории, как и в любой истории с зеркалами, — ответил он, — мы изначально смотрели не туда и не о том думали.

— В каком это смысле? — я не понимал, о чем он говорит.

— Смотри, мы узнали, что полусумасшедший художник убил себя среди своей же инсталляции. Еще мы думали, что подобное могла совершить его жена, которая упрямо говорила о странностях мужа. Она могла сделать это вместе с его ассистентом. Но все это бессмысленно. Непонятно, зачем жене избавляться от мужа таким зверским способом, да и как физически она, даже с помощью ассистента мужа, могла это провернуть? История самоубийства также звучит слишком безумно даже в чисто техническом плане. Например, как художник в одиночку заточил себя в сфере? Можешь ответить хоть на один из этих вопросов?

Женя смотрел на меня, и я честно сказал, что не могу.

— А дело в том, что в сфере не находилось тело 20.6.15.30., там был совсем другой человек.

Я остановился на месте — такая идея мне даже в голову не приходила.

— Сам посуди, — продолжил Женя, — никто, кроме жены и ассистента, не мог опознать тело художника, получается, нет необходимости верить их показаниям.

— Но какой смысл им врать?

— А такой, что ассистент и есть настоящий Кириллов. Наверное, он где-то подобрал бездомного, привел в порядок и за деньги попросил посидеть в сфере. Думаю, он сказал ему, что это часть выставки. Тот глупый человек согласился, и случилось то, что случилось. А потом его жена преподнесла все так, будто он сошел с ума из-за этих зеркал. И практически все пришли к выводу, что это самоубийство.

Я задумался: если бездомный по своей воле зашел в сферу и спокойно ждал, пока его в ней закроют, а потом поместят в зал галереи, многое становится понятно. По крайней мере, ясно, как несвязанный человек без каких-либо повреждений оказался внутри.

— Но зачем такая жестокость? — спросил я.

— Чтобы все поверили в безумие 20.6.15.30. и его самоубийство, наверное. Хотя я думаю, что его действительно порадовало то, что он сделал, то, как он убил человека внутри своей сферы.

Мне стало противно.

— А на деле всё ради денег, — продолжил Женя, — 20.6.15.30. наделал кучу долгов и решил таким образом начать новую жизнь. Я уже всё рассказал Камилле, думаю, полиция мне поверит. Художник и его жена попались.

Мы молча дошли до станции и сели на электричку. Я купил нам кофе.

— Кстати, — сказал Женя, — можешь написать про всё это рассказ, если хочешь.

Он улыбнулся, и я не стал возражать.

21.08.2025

Сообщение Окружность девяти точек появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Ночная Москва обнимала нас и дарила нам секунды и минуты, а иногда даже часы спокойствия и счастья. Тогда еще пестрая и яркая, столица заполняла своим образом все пространство, и мы были по сравнению с ней невозможно маленькими, но от этого очень счастливыми. Бесконечные рекламные плакаты давали ощущение единства: все одинаковые, все глупые, все беззаботные. Но это неплохо. Это даже хорошо. Будущее есть. Оно есть у этого магазина с шубами, у этого странного кафе на углу, у распродаж и журналов, у уличных художников и молодых режиссеров. И будущее было у нас с ней.

Она стала для меня этим городом. Этой Москвой двухтысячных. Она была теплой летней ночью, душным вагоном метро, цветущими яблонями, евроремонтом и яркими билбордами. Мы исходили все улочки, курили во всех дворах, покупали мороженое в каждом ларьке. И всё равно было мало.

У нее были очень большие глаза, а еще сильные руки. Почему-то лучше всего я запомнил это. Она никогда меня не обманывала, но всё равно почему-то всегда от меня ускользала. Приходила спонтанно, из ниоткуда и также резко бросала: «Ну всё. Теперь мне пора». Она всё говорила напрямую, иногда даже слишком топорно, но я все равно никак не мог ее разгадать. И я этим дорожил. Дорожил этим образом. Я и правда ее любил.

— Понимаешь, наши отношения состоят из твоих мыслей и моих чувств, — она любила так думать вслух.

— Как хочешь, как скажешь, — отвечал я.

— Вот видишь! Сплошная рациональность.

В ее квартире я был один раз, но запомнил тот вечер хорошо. У нее был бардак, но каждая вещь вносила в это место свой сокровенный смысл. У нее дома не было «лишних» или «бесполезных» вещей, хотя на первый взгляд все они могли показаться такими. Но каждая вещь хранила свою историю. Свою сокровенную тайну.

В прихожей висело небольшое овальное зеркало с темной деревянной рамой. К нему были прикреплены несколько десятков открыток из разных стран. От друзей, от семьи, а иногда от нее самой.

— Эту солонку я украла в ресторане, пока меня туда водил на свидание какой-то сноб. А эта табуретка из дома моей прабабушки. Это? А это отломанный каблук. Это с выпускного. Мой.

Еще она собирала чайные пакетики из кафе разных городов и стран. Sugar, цукар, zucchero, şeker… В коробочке на кухне лежала целая коллекция. Красивое хобби.

— Чай, кофе, потанцуем? — протянула она.

Та ночь у нее дома была длинная, но мне этого было недостаточно, мне нужно было, чтобы она не заканчивалась. Причем не то чтобы мне хотелось, чтобы она длилась вечность, мне скорее просто не хотелось чувствовать, что у этого будет конец. Утром она быстро оделась, сказала, что уже опаздывает, и убежала. «Ключи оставишь под ковриком». Мне не хотелось уходить из ее квартиры. Там было уютно. Там пахло ей. Я долго сидел на диване и не мог встать. Вспоминал, как она лежала тут, в темноте. Как водила пальцем мне по спине. И как я ждал, когда под окнами проедет какая-нибудь машина, чтобы разглядеть изгибы ее тела в золотистом свете, который фары бросали на окно. Когда я наконец смог подняться с дивана, я подошел к зеркалу в прихожей, снял его со стены, достал карандаш и оставил одну надпись. Я смог уйти только вечером.

Через несколько дней она написала мне: «Надо встретиться. На Киевской. В центре зала». Я подумал, какое дурацкое выражение — «в центре зала». На самом деле, выверить этот самый центр невероятно сложно. Но почему-то ориентир этот всегда считался надежным. Тем более тогда в вестибюлях еще не было этих информационных панелей, этих красно-синих «инфососов». Мы часто встречались именно на Киевской, она всегда опаздывала, и в ожидании я любил рассматривать там мозаики. Я подумал, было бы красиво договориться встретиться у «Полтавской битвы» или «Борьбы за Советскую власть». Я решил ей предложить в следующий раз так и договариваться.

— Ищи меня у «Тракторной бригады первой МТС».

Я увидел ее в шелковом черном платье. Она шла уверенным шагом и смотрела куда-то вверх и немного вправо. Совершенно мимо меня. Она подошла, старалась, как обычно, быть веселой и легкой, но какой-то оттенок печали поблескивал на кончиках ее ресниц.

— Извини, я не смогу держать это долго. Я сразу скажу: я уезжаю. Через неделю.

— Далеко?

— Да.

— Куда?

— Какая уже разница.

— Там говорят на другом языке? — почему-то спросил я, зная, что на такой глупый вопрос она точно ответит.

— Да. Но я его еще не знаю. В общем, вот так вот. Извини.

Я испугался. Я понял, к чему она. Я начал что-то бормотать: что буду к ней ездить, писать ей, отправлять открытки. Что сейчас-то это всё уже совсем не сложно. И что мы справимся. Обязательно справимся.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты для меня — Москва. А я ее люблю. И тебя люблю. Я хочу сохранить этот образ, это время. И запомнить его таким. Мне самой тяжело, я сама… Просто не хочу ничего смешивать, разбавлять, портить, пытаться спасти. Я думаю, я больше не приеду. Прощай.

Она отвернулась, наверное, чтобы не заплакать. Ну или мне хотелось так думать. Но ее голос точно дрожал. Я пытался схватить ее за рукав, но шелковая ткань выскользнула из моих пальцев. Все исчезло быстро и стремительно. Я больше никогда ее не видел.

Спустя несколько лет я нашел какие-то фото в «Фейсбуке». Где она счастливая в Тель-Авиве. А потом на каникулах. В Москве.

Но всё шло своим чередом. Я закончил университет. Стал немного высокомерным и немного скептиком. Начал преподавать зарубежную филологию сначала в университете, а потом в школе. Жизнь текла как-то сама, и я никогда ни о чем не жалел. Прошлое вспоминал с теплотой. Может, она в чем-то и была права. Я менялся, менялась и Москва. Город стал вылизанным и чистым, избавился от своей пестроты и излишеств. Москва повзрослела. Я повзрослел вместе с ней.

Прошло много лет. Однажды вечером мой коллега и друг Алек потащил меня с собой на студенческий спектакль выпускников ГИТИСа. С Сашей мы познакомились после за сценой. Она хорошо играла. Саша была юна и прекрасна, закончила третий курс, хихикала весь вечер и, кажется, даже мне подмигнула. Я увел ее оттуда. Мы шли по улице и говорили не о книжках, не о политике и даже не о сегодняшнем спектакле. А говорили о чем-то действительно важном. Но я не помню точно, о чем.

— Ты умный, а говоришь всегда глупости. Как будто боишься говорить о сложном, — лихо бросила она.

— Говорить о сложном не является признаком ума. А еще это сложно. Вот я и не говорю.

Мне больше нравилось шутить и слушать ее смех. В этом было больше искренности, чем на сцене, больше искренности, чем в плаче, чем в красоте. Искренность была в смехе. В ее смехе. Не знаю, почувствовал ли я что-то, или просто день был хороший, но мы долго гуляли, а потом она дворами завела меня к себе домой. Я решил, что я ее провожаю, а она предложила зайти. Район казался знакомым, но я почему-то давно здесь не был. Мы подошли к подъезду. Меня преследовало ощущение дежавю.

— Придется идти по лестнице, лифт не работает.

Мы поднимались. С каждой ступенькой что-то внутри ныло все сильнее. Я не мог понять, что это.

— Как давно ты тут живешь?

— Совсем недавно заехала. А так это квартира моей тети, она купила ее несколько лет назад, но сама здесь никогда не жила. Здесь давно никого не было. Извини, ремонт еще сделать не успели.

Саша вставила ключ в замочную скважину. В голове что-то вертелось и никак не могло встать на свои места. Дверь щелкнула.

— Заходи.

Дышать стало трудно. В прихожей висело небольшое овальное зеркало с темной деревянной рамой. Какова была вероятность? Как это возможно? Из миллиона квартир в этом мегаполисе…

— Миша, всё хорошо? — Саша заметила, что со мной что-то не так.

Я не знал, что ответить. Здесь даже обои с тех пор не переклеили. Все было по-другому, но все было так же. Я и не мог подумать, что еще здесь окажусь. Я подошел к зеркалу, провел пальцем по раме и приподнял его. Из-под него виднелась надпись:

«На память от М».

21.08.2025

Сообщение Дежавю появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Я всегда думала, что кизил жёлтый, а он розовато-бордовый.

 — Собираешь с земли, чтобы не раздавить, а потом с веток.

Я киваю, папа уходит, а я возвращаюсь в дом, к мешкам.

В огромных чёрных мешках для мусора лежат вещи моей прабабушки, которая умерла двенадцать лет назад.

Первым я достаю платье, похожее на векторную открытку к хеллоуину с шаттерстока. Оно всё ярко-оранжевое, радостное, в растительном узоре. Я достаю его, готовая, что мне оно будет маленьким, но оно огромное — пятьдесят второго размера. Я в восторге.

Бо́льшая часть одежды, которую я переберу, будет либо 32 размера, либо 48 и больше. Маленькие вещи — это моей мамы и её младшей сестры Али, они обе в юности были тонкие, как хворостина, дети голодной юности 90-х. Когда мама родила меня, она весила меньше пятидесяти килограмм при 165 сантиметрах роста. Я не такая, как она.

По-настоящему худой я была только в 18–19 лет, когда занималась спортом по 6–8 часов в неделю. А потом стукнул ковид, а потом война, я повзрослела и перестала быть влюблена в свою сокомандницу. И вот во мне 86 килограмм при ста шестидесяти семи. Я не лезу в свою одежду, моё любимое винтажное платьице в цветочек на мне опасно трещит.

В любом винтажном онлайн секонд-хенде одежда маленькая. Размер m — редкость, и его быстро отрывают с руками. В свои 18 лет я была s-m, а теперь в бесконечном количестве иксов даже от L.

И мне радостно надевать на себя советское прабабушкино платье. Она была крупной всегда. Когда мы с мамой в январе смотрели прабабушкин фотоальбом, мама сказала как-то с пренебрежением, что бабушка Маша всегда была в теле. До этого я думала, что она стала полной только к старости. Я её знала только на самом краю её жизни, одиннадцать лет между шестьюдесятью и семьюдесятью годами. В это время она носила одинаковые темно-зелёные юбки с вязаными кофточками, дома — пестрые халаты, а поверх вязаные кардиганы. Я нахожу несколько темно-зеленых юбок, которые мне как раз, но брать их не буду — совсем они бабкины, прямые и однотонные, длиной чуть ниже колена. Один кардиган в черно-сером узоре надеваю и обнимаю себя руками. Я помню его очень хорошо, помню бабушку в нем. Я не знаю, скучаю ли я. Слишком много моей жизни прошло без неё, чтобы скучать. Но я жалею, что она умерла.

С тех пор, как мама сказала, что на самом деле было время попрощаться с бабушкой перед её смертью, но мне, как ребёнку, не дали выбрать, хочу я прощаться или нет, — и решили за меня, что нет, — мне снится, что бабушка не умерла на самом деле. Во сне она вдруг возвращается в мою жизнь и говорит: что за ерунда, ничего я не умирала, кто тебе такое сказал. Она никуда не уезжала, не скрывалась от меня. Это другие её от меня скрыли, отняли.

Мы не были близкими людьми. Я была ребёнком, за которым она следила. У неё таких детей было много: она лет двадцать проработала в детском саду. Она вырастила сначала сына, потом двух внучек, а теперь вот была правнучка. Ещё один ребёнок в длинной череде детей.

Но она была добра ко мне и проводила со мной времени больше, чем кто-либо. Мы спали «валетом» на моей детской кроватке, она читала мне перед сном одни и те же книги по много раз. Объясняла мне географические названия и другие незнакомые слова из «Капитана Врунгеля». Она научила меня вязать.

Она была жалобная и рассеянная. Она не умела за себя постоять, у неё вставали слезы в глазах, и она убегала, если её обижали сотрудники в банке или на почте. И я тоже такая, слова для меня исчезают как концепт, и я терплю и молчу, пока не смогу уйти вежливо, не привлекая к себе внимания.

* * *

В третьем мешке лежит её вязание. Прежде всего я нахожу пару снегурочек и деда Мороза. Снегурочки в голубых пальто и с красными варежками, со светлыми косичками и вышитыми лицами. У них синие глаза, носы одним длинным стежком и румяные щёчки. Они вышиты неровно, бабушка видела плохо. Когда я была в начальной школе, у неё нашли катаракту. Она поделилась со мной этой бедой: «Доктор сказал, один глаз закройте и смотрите вбок. Я смотрю, а там туман! Ничего не видно».

И я иногда проверяю вот так, нет ли у меня катаракты. Катаракты нет, а до января этого года была близорукость. Сейчас сентябрь. После 16 лет ношения очков я всё ещё не привыкла говорить, что близорукость «была», и тянусь поправлять невидимые очки.

Бабушка говорила, что она, как Кутузов, одним глазом не видит. Это стало для меня главным фактом про Кутузова и про российскую историю вообще.

Бабушка рассказала про катаракту мне, но ничего не сказала моей маме. Она пошла пешком на операцию и сама вернулась с неё.

Мама сокрушалась, что, если б она знала, она хотя бы проводила б бабушку от клиники до дома. Но бабушка Маша не любила доставлять неудобства.

* * *

Я долго выбираю между двумя Снегурочками и забираю обеих. Отрываю от них кислотно-желтые ценники «50 руб.» и клею внутрь пакета. Деда Мороза тоже забираю. У него палка в яркой фольге и тёмная борода из чего-то вроде воротника от пальто. У этого меха было название, которое я не помню, зато помню, как бабушка говорила, что нужно его купить «Дедам Морозам на бороды». У деда Мороза красное пальто, красная шапка, голубые варежки и вышитое лицо с раскрасневшимися щечками.

Следующим я достаю из мешка мешочек для телефона со шнурком — «25 руб». Мешочек крохотный, бабушка смартфонов не застала. С орнаментом, нарядный, украшенный. Шнурок — цепочка воздушных петель.

Ещё нахожу много вязаных детских вещей, в основном детские шапочки. Яркие, с маленькими косичками на месте помпонов, с ушами и завязочками.

Бабушка вязала на продажу, выходила на рынок в городе Благодарном и продавала свои игрушки и одежки. В Благодарном у неё был приличный, хороший прилавок, под крышей, посреди большого рынка. Многие люди её знали и приходили за игрушками по много раз. Один папа заказал ей кукольный домик, и бабушка связала для его девочки целую фазенду. Я эту её работу не видела никогда, но она рассказывала мне об этом с гордостью.

Бабушка вязала неказисто. Одежда у неё получалась лучше, чем игрушки, но игрушки ей были интереснее. Ей нравились дети. Думаю, иногда она отдавала свои игрушки бесплатно. Ей не так важны были деньги, как возможность работать руками и реализовывать свой маленький труд.

В Ставрополе ей не везло. Она становилась с игрушками на маленьком рыночке недалеко от нашего дома, мы жили на самой окраине. Ставила коробку, садилась на табуретку и продавала. Я просилась пойти с ней, но она меня не брала, знала, что я заскучаю и буду лезть ей на голову.

Мы заходили на этот рыночек, когда она вела меня в школу или из школы. Покупали домой колбасу в крошечном магазине «Бац!» — туда вмещались, как шпроты, человека четыре, а потом очередь вылезала на улицу. У женщины на краю рыночка брали мне жвачки и мармеладки.

Бабушка всегда носила в карманах конфетки «Мини М» для меня. Если я её утомляла болтовней, она давала мне конфетку и получала пару минут тишины.

Однажды её на этом рыночке за торговлей застал милиционер, стал давить на неё, что торговля незаконная. Она заплакала и ушла. И долго боялась ходить туда снова. Какое этому человеку было дело до неё? Он бы ещё ловил шестилеток, которые продают свои поделки.

Пенсия у бабушки была крошечная, в 2010 году — пять тысяч рублей. Я это помню, потому что мама говорила кому-то из взрослых после смерти бабушки: «Пять тысяч пенсия! Мне не верил никто, она работала всю жизнь, ну не могло быть такой пенсии. А у неё — пять тысяч рублей!».

Бабушка жила то у нас в Ставрополе, присматривая за мной, то в Благодарном с сыном и невесткой. Я не знаю, как ей там жилось, я была у них в гостях только один раз. Помню, что все было тёмное, прокуренное, некрасивое.

Зато там у бабушки был кусочек земли во дворе, и она выращивала что-то в этом огородике. Многоквартирный дом был трехэтажный, подъезда на четыре, и у некоторых жильцов тоже были огородики, огрызки земли в полтора-три квадрата за низенькими заборчиками.

Сына бабушки Маши, деда Лешу, и его жену, бабушку Галю, я не видела за свою сознательную жизнь ни разу. Может, на свадьбе тёти Али мы все-таки виделись, но я их не помню.

Бабушка Галя умерла этой весной. Дед остался один, но Алина присматривает за ним. Мама с ним и бабушкой Галей не общалась с тех пор, как прабабушка Маша умерла. Я знала, что случилось что-то плохое, но мне не рассказывали.

Я всегда знала, что родители моей мамы какие-то плохие, но смутно, неточно, без описания злодеяний. Потом стало понятно, что они алкоголики. Мама говорила, что их сломил развал Советского Союза, и они спились.

Иногда мама говорила что-нибудь вроде «когда моя мама работала в библиотеке…», и я всегда чувствовала, будто это была какая-то другая её мама, а не та же бабушка Галя, с которой мама теперь не разговаривала.

Когда бабушка Галя умерла, я не знала, как с мамой об этом говорить. Я позвонила и спросила, как она, а мама ответила, что всё нормально. Потом папа прислал в наш семейный чат фотографии с похорон. Я долго на них смотрела и думала, как же грустно и убого выглядит этот бархатный гроб на табуреточках во дворе, эти чужие бабки в чёрных платочках. Искусственные цветы и венки.

Я любила в детстве искусственные цветы, они не несли для меня похоронного смысла. Бабушка Маша часто их покупала перед поездкой на могилу к её маме. Она часто туда ездила, пока была в Ставрополе. Однажды мы покупали цветы вместе, и я выпросила несколько для себя. У них были пластиковые зелёные стебли, листья на гнущейся проволоке и тканевые фиолетовые лепестки. Я очень любила фиолетовый цвет.

Они стояли в металлической вазе у меня в комнате года до две тысячи пятнадцатого. Ваза была дырявая, больше ничего не поставишь. А потом мама их выкинула.

Когда бабушка Маша умерла, мы ходили искать могилу её мамы, бабушки Фени, Фаины Иосифовны. Не нашли.

Прабабушка не особенно делилась со мной тем, как проходили её поездки на кладбище. Только один раз рассказала хохму: у нового захоронения надгробие было с рисунком «кормы» телеги с лошадью, в телеге мужик, и подпись: «Я уехал, а вы остались!» Бабушке эта надпись очень нравилась, она несколько раз её вспоминала и смеялась. Я уехал, а вы остались!

Сейчас у бабушки своя могилка, под холмом на кладбище возле Благодарного. У неё на надгробии березка, она очень их любила. Мама мечтала посадить ей березу, но никакое дерево на той земле не прижилось. Зато всегда густо растёт трава.

На том же кладбище могила моего дедушки с папиной стороны. Она наверху холма, у самой дороги, недалеко от въезда. Там всё уложено серой плиткой, растут туи, клумба, большое надгробие с портретом. Дед умер немного раньше, на год. Но его я почти не помню, и не помню о нем хорошего. Его жена, кажется, всё свободное время была бы рада проводить на его могиле: выдирать сорняки, подметать, мыть плитку, поминать деда за каменным столиком. Для меня дед давно стал самой могилой и черно-белым портретом на надгробии. Бабушка Маша, хотя мы заходим к ней каждый раз, как заезжаем к деду, просто могилой для меня не стала.

* * *

После случая с милиционером бабушка попыталась договориться с одним магазином на той же улице, что и рыночек. Это был, кажется, магазин товаров для рукоделия. Бабушкины игрушки поставили в стеклянную витрину, а когда она пришла за выплатой за свои изделия, ей нахамили и выставили. Она заплакала и ушла. Договор был устный, ей нечем было себя защитить.

Из мешка я достаю пакет с картонными кругами и вязаными мухоморами. Бабушка вязала обычно одно и то же, и главными героями были у неё собачки с кучерявыми висячими ушами, лошадки, снегурочки с Морозами и мухоморы. Мухоморы были игольницами. Бабушка пришивала их к круглой лужайке с картоном внутри, и грибочки крепко стояли. У нас всегда по дому стояли такие игольницы. А потом бабушка умерла, и они понемногу обветшали и исчезли.

В пакете было несколько недоделанных грибочков, без белых пятнышек на шляпке и без лужаек, и пока они больше похожи на сыроежки. И все они таких ярких, насыщенных цветов, будто пряжи менее вырвиглазных оттенков не бывало на всем белом свете. Бабушке это было не важно. Она выбирала эту пряжу с мыслью, что шляпка должна быть самой красной, лужайка — самой зелёной. Так дети рисуют самыми простыми цветами: синее небо, жёлтое солнышко, у деревьев — коричневые стволы и зелёная крона. Бабушка любила детей и вязала для них.

Помню, она рассказывала, как её детсадовцы не выговаривали её имя, Мария Яковлевна, и превратили его во что-то смешное. Но я уже не помню, как это звучало. Я забываю. Я так мало её знала, и всё больше забываю.

Кажется, это была Маия Какиевна.

Зато вторую историю я помню хорошо: мальчик жаловался бабушке Маше, что у него болит живот. Бабушка ему сказала: «Ну сходи в туалетик, пописай, покакай и все пройдёт». А потом у мамы этого мальчика болел живот, но по-взрослому (я много лет не знала, что бабушка под этим имела в виду), и мальчик ей дал тот же совет. Бабушка от этой истории очень смеялась, и я вместе с ней.

Когда она уже сильно болела, я её попросила рассказать мне эту историю ещё раз. Мне хотелось услышать её голос и посмеяться с ней опять. Бабушка сказала: «Ну что тут рассказывать, был такой мальчик, и всё». Она была раздражена моим вниманием. Тогда мне стало известно, что умирающие люди не как в мультфильмах и кино. Они не всегда произносят мудрые наставления, и не напоминают, что очень тебя любят. Бабушка вряд ли говорила мне когда-то, что она меня любит. Я была еще одним ребёнком, а она любила детей.

Она болела в Благодарном, а потом мама забрала её в Ставрополь. Бабушка жила на кресле в зале. Однажды мама вернулась с работы, и бабушка рассказала, что встала потанцевать под музыку из рекламы, а потом упала и теперь не может снова встать. Так она сломала шейку бедра.

Я помню, как в новый год мы стояли возле кресла, папа налил бабушке рюмочку и сказал тост: чтобы встретить вместе ещё не один новый год.

Но через пару месяцев бабушка умерла. Её отвезли опять в Благодарный, и там, у сына с невесткой, она умерла.

Ей было плохо, а сын с невесткой не вызвали скорую. Мама приехала из другого города, но бабушке было понятно, что ей уже поздно помогать. И через несколько дней она умерла.

Я узнала об этом, когда в одну из суббот заметила, как мама достаёт фоторамку из шкафчика. Меня как будто ударило током: я поняла, зачем рамка, что она будет с чёрной ленточкой в углу. Я решила, что плакать сейчас будет невежливо, и выстояла, выждала до момента, когда сама мама мне об этом сказала, и после этого я смогла остаться ненадолго одна.

Рамка была для поминок. Мама выбрала фотографию, где бабушка была ещё молодая, лет сорок пять. Рамка стояла во главе стола в поминальной столовой на специальной полочке, будто на камине. Я смотрела на рамку с чёрной ленточкой и незнакомой женщиной на фотографии, и мама сказала: «Красивая бабушка, правда?» Ей было очень тяжело говорить, она сипела от слез. Я кивнула. Красивая. Самая красивая.

* * *

Бабушка Маша растила нас обеих. Она не была для нас обеих абсолютным идеалом, мама с ней ссорилась, бабушка часто на неё дулась. Однажды бабушка случайно полила все цветы в доме техническим спиртом, выжили только некоторые кактусы. Однажды она хотела отмыть новенькую плиту и всю её исцарапала жёсткой губкой и содой, и мы жили с этой исцарапанной плитой ещё лет восемь или десять.

Иногда бабушка говорила мне что-то обидное, иногда она раздражалась, когда я плакала. Но она никогда не была ко мне злой.

Мне нравилось её рисовать. Я рисовала её портреты, только морщины у меня совсем не получались.

Я пыталась ей подражать: мне купили красный домашний халатик, я старалась носить дома тапочки. Я научилась вязать, и однажды придумала, как красиво сделать её вязаному барану рожки. Я плела из бисера разноцветных стрекоз, а бабушка пришивала их к шляпкам мухоморов.

Я пиналась во сне, но мы всё равно спали «валетом», потому что одной мне было очень страшно.

Иногда я думаю, как бы она относилась ко мне сейчас. Как бы я относилась к ней, если бы она дожила до моих подростковых лет, когда я вдруг стала понимать, какие же меня окружают ненадежные неидеальные взрослые. Я думаю, я бы всё равно всегда её любила. Нам было бы сложно, но я не смогла бы её разлюбить.

А она бы просто жила с тем, какая я есть. Не пыталась бы меня переиначить и прогнуть под себя. Я просто ещё один ребёнок. Детей много разных. И ни одного она не любила меньше, чем других.

21.08.2025

Сообщение Вещи, которые я оставила появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Соня допивает чай, выкидывает пакетик в ведро, ставит кружку в раковину. Эту кружку ей подарила Лиза, наверное, классе в шестом: на ней снеговик и надпись «donna» — это не имело смысла, и потому подарок Соне понравился. Соня берет большой потертый рюкзак, наматывает шарф, закрывает за собой маленькую квартиру.

Саша ждет ее у красной лады-калины. Он не выспался, и теперь пытается взбодриться, мелко подпрыгивая на тонком слое снега. Кроссовки на нем явно не по сезону, хотя они проведут ближайшие часов семь в машине, значит, это неважно. Саша готов, и Соня готова, и лада-калина тоже.

— Ты давно за рулем?

— Лет уже семь. Как восемнадцать стукнуло, пошел сдавать на права. С третьего раза сдал. Сначала мамину водил…

— Саш. Мне на самом деле неинтересно.

— Ну капец. Веселая будет поездочка.

Рюкзак Соня отправляет в багажник, максимально опускает спинку сидения, закрывает глаза. Они с Сашей обсудили всё возможное — и невозможное — на встрече класса. Больше и знать не надо.

— Спасибо, что взял меня с собой, — говорит она с закрытыми глазами.

— Ну я же обещал. Я даже пьяные обещания выполняю.

— Фига ты джентльмен.

По радио крутят отечественную попсу нулевых, Саша снижает громкость, чтобы Соня смогла заснуть. И Соня засыпает.

Ей что-то снится, но открыв глаза уже на заправке, она не может вспомнить, что. Что-то теплое и тревожное, что-то бежевое. Саши в машине нет. Соня смотрит на здание заправки, серое с красным, на голый редкий лес, на серую дорогу. Она совсем не знает, где они сейчас: таких мест тысячи, и всё в них одинаковое, и продают в них одно и то же, и говорят всегда одно и то же. Машина издает три монотонных гудка.

— Сонь, а ты больше никому не говорила? Ну, куда мы едем.

Саша глухо хлопает дверью, протягивает Соне стаканчик с кофе.

— Ты просил не говорить. А вот даже если бы сказала, Саш, мне бы пожелали удачи в дурке. Привет санитарам.

— И то верно.

Они едут и едут, и картинка за окном кажется зацикленной. Петля трассы навевает тоску, Соня делает радио погромче, голос Димы Билана из прошлого клянется никогда ее не отпускать.

— А если она там, ты что будешь делать?

— Пока не думала. На месте сориентируюсь.

— Ну да. Тяжело это всё, конечно. Наверное, надо будет ее родителям позвонить. Или не надо. Слушай, я спросить хотел. А вы с Лизой были, ну, подружки? Или того-самого? Извини, это не мое дело, конечно, но вы всегда были вместе. Ну и мы все думали…

— Ты, Саша, просто дружить не умеешь. Дружить — это от слова «жить». А у нас не класс, а сборище мудил, ты уж прости. Ой, да короче. Дружили мы.

Они въезжают в город вечером, и сразу становится ясно, что знакомый не обманул Сашу, а Саша, соответственно, не обманул Соню. Это город-копия, и все улицы в нем совпадают с их родными улицами, и все панельки, и квартиры, и магазины, и старый бассейн, и дикий парк, и поржавевшая детская площадка с перекрашенными медведями и крокодилами у дома, в котором Соня и Саша останавливаются — здесь всё такое же, всё точь-в-точь.

Квартира, которую снял Саша, однокомнатная. Он, действительно джентльмен, занимает диван на кухне. Горячей воды не будет еще неделю. Соне жаль, она хочет быть самой красивой для встречи с Лизой. Саша кипятит ей воду, находит тазик и кастрюлю. Он в их классе был самым нормальным, и кажется, это не изменилось.

Соня зачерпывает воду из тазика, выливает на свое тело в мурашках. Она только сейчас подумала о том, что стоило взять что-нибудь из подарков Лизы, а может, ее письма из шестого класса. «Нас окружают плутонцы» — писала тогда Лиза. — «Разговаривать открыто небезопасно. Запомни шифр». Они играли в плутонцев почти весь учебный год, Соня до сих пор помнит их шифрованный алфавит. Соня и Лиза, две последние земные девочки в классе, наводненном плутонцами. Как им было смешно от этой игры. Им всегда было смешно.

Саша ждет ее на кухне с ноутбуком.

— Я ее нашел. Смотри, Сонь.

Это сайт их — вернее, не их, а здешней — школы. У нее другой номер, но адрес (улица и номер дома, не название города, конечно) совпадает. В списке учителей Соня видит Лизину фамилию. Она открывает профиль и на экране загружается молодое строгое лицо.

— В целом еще не поздно. Тут минут пятнадцать пешком.

Соня чувствует, как ее сердце неприятно ускоряется. Как-то всё быстро и слишком просто. Она готовилась стучать в каждую дверь.

— А ты куда?

— К себе. Мне интересно, подойдут ли ключи от квартиры. Ну, а если второй я уже переехал, поспрашиваю новых жильцов. По городу погуляю. Прикольно же.

Перед выходом Соня внимательно смотрит в зеркало. Ей хочется выглядеть лучше, ей хочется быть торжественной — это, наверное, самый важный день в ее жизни, второй важный день. Первый — тот день в третьем классе, когда их с Лизой посадили вместе, и они заговорили. Но тогда она не знала, что это за день. А теперь.

В коридорах пусто. Соня ступает мимо отделений гардероба, увешанных разноцветными куртками, от совсем маленьких, ярко-розовых, синих и зеленых, до уже взрослых, черных и серых. У каждой куртки болтается мешок со сменкой. Соне на секунду становится неловко, что она топает по вымытым коридорам в уличных сапогах, но тут же она вспоминает, что и во время учебы не особенно о сменке заботилась. Осенью 10-го класса у нее были такие отпадные ботинки, что она отказывалась переобувать их. За это ее пару раз выставляли из класса. Лиза уходила вместе с ней, они шли на площадку, на низкие качели, и крысили обидчиков.

Окна с деревянными рамами приоткрыты, и в коридоры школы втекает колкий воздух ноября. Сейчас здесь чисто, легко дышится, уроки идут уже полчаса, но как только они закончатся, ученики выбегут из классов, и везде запахнет детским и подростковым по́том. Как Лиза тут работает? Русский язык и литература. У настоящей Лизы всегда был трояк, максимум — слабая четверка. Соня сворачивает на бетонную лестницу, кладет руку на перила. Они покрыты какой-то пластиковой резиной, чем-то ненастоящим, напоминающим о коже роботов из дешевой фантастики. Здешние стены покрашены в бледно-розовый. Когда Соня и Лиза учились, стены были холодно-зеленого цвета. Может быть, в их настоящей школе, в их настоящем городе стены тоже перекрасили: Соня не знает, она не была там с выпуска.

На втором этаже Соня слышит цок-цок каблуков. Из классной выходит Татьяна Александровна. Она настолько не изменилась, что даже странно. Светлая химия на голове и ярко-красный пиджак: Соня чувствует прилив уважения к женщине, которая способна пятнадцать лет сохранять одежду в отличном состоянии.

— Сонечка?

— Здравствуйте, Татьяна Александровна.

Татьяна Александровна разводит руки в стороны, в одной из них она держит журнал 6-го «а». Татьяна Александровна улыбается искренне, она рада видеть Соню, кажется, она даже гордится Соней, непонятно только, почему. Эта Соня получила от Татьяны Александровны четверку по географии и совет: перестаньте кудахтать, а то вас замуж никто не возьмет. «А нам и не надо» — ответила тогда Лиза, и они синхронно закудахтали смехом. А теперь вот Соне так улыбаются.

Татьяна Александровна цокает к Соне на своих каблучках, чуть обнимает за плечо. Соня чувствует тяжелый, траурный запах ее духов, всё тех же, с лилиями, или еще какой дрянью.

— А мне говорили, что ты уехала.

— Да. Ну, я вернулась. На время.

— По родине соскучилась? Молодец.

Соне хочется спросить, видела ли учительница географии другие страны и континенты по-настоящему, или только на картах. Но Соня вспоминает, что и сама ничего не видела, и вообще не время.

— Я к Лизе пришла. Фокиной.

— К Лизе! Интересно. У Елизаветы Валерьевны сейчас урок, до половины пятого. Давай я тебя чаем пока напою, а ты расскажешь, как живешь, как Москва, как замужество. Как… где ты сейчас?

— Прямо сейчас я тут. Спасибо, Татьяна Александровна, но у меня вот-вот созвон по работе, очень важный, вы понимаете. Так что я пока у класса подожду. Она в каком?

— Вот, предпоследний. Ну, Соня, большим человеком стала, да? Вы потом вместе с Елизаветой Валерьевной заходите, у меня и конфеты найдутся.

Соня улыбается Татьяне Александровне, которая, спустив руку с Сониного плеча, сердечно пожимает ей ладонь. Соня отходит к широким окнам, становится напротив двери с золотистой табличкой «7. Русский язык и литература». Она прислоняется к подоконнику, но батареи под ним работают во всю мощь, чуть не прожигая джинсы. Соня отходит. Татьяна Александровна до сих пор смотрит на нее, вернее, на ее ноги в сапогах. «Вот сейчас, — думает Соня, — сейчас она поймет, что я — другая, что не меня она учила шесть лет».

Татьяна Александровна уходит.

Соня проверяет время: еще девять минут до перемены. За окнами на фоне серой многоэтажки прорезаются ветки-трещины. Из туалета в конце коридора слышится шум слива, за ним — шаги, визг пружины и хлопок двери о косяк. Мимо Сони проходит мальчик, очень маленький и очень злой. Он идет к лестнице, ритмично размахивая руками, бросает враждебный взгляд на Соню. Кажется, он плакал. И точно не помыл руки.

Соня ждет звонка с урока.

По школе разносится дребезжание. Дверь в класс Лизы открывается резко, в коридор выбегают две девочки. Они видят только друг друга, для них нет ни классов, ни линолеума, ни ноября — только они и их разговор. Соне становится завидно, но она решает, что это хороший знак. Она заходит в класс, оттесняя учеников.

Лиза сидит за учительским столом, щурится на экран с открытым классным журналом. Она в бежевом костюме, и это первое, что поражает Соню: Лиза в костюме. Лизины пальцы вяло тычут в клавиатуру, волосы собраны на затылке, и она не нарисовала себе стрелки, наверное, эта Лиза не рисует стрелки. Но у нее все тот же длинный нос и широкие бедра, а еще она чуть кривит рот налево — значит, что-то вычисляет, решает. Соне радостно и страшно, по пищеводу разливается тошнота.

Лиза переводит взгляд на Соню, вскидывает брови, присматривается. Соня не может пошевелиться. Она не видела Лизу один год, восемь месяцев, девять дней.

— Соня?

Этого достаточно, чтобы закончился воздух. Соня оседает на пол, открывает рот, вдыхает рвано. Нет смысла пробовать успокоиться, нужно только не задохнуться, не напугать, объяснить Лизе, почему это второй самый важный день в их жизни. Из Сониного рта доносится то ли стон, то ли мычание. Она всегда очень некрасиво плачет, и сейчас всё то же: она размажет макияж, будет сидеть в соплях, раскрасневшаяся, тупая и безмолвная.

— Тихо-тихо, что случилось? Сейчас, давай, вот. Давай я сама. Дыши. Нужно дышать, давай, повторяй за мной.

Лиза тоже на полу, утирает Сонины сопли. Бежевую юбку придется стирать, школьный пол не бывает чистым. Соня старается повторять за Лизой, дышать, дышать, но Лиза так близко — Соня подается вперед, утыкается мокрым лицом в Лизино предплечье, затыкает тканью свой вой.

— Господи, это ты.

Лиза гладит ее по волосам. Какая она добрая, прямо как та, первая Лиза. Соня думает: значит, всё хорошо, всё получится, мы друг другу нужны, всегда. Соня думает, что готова переехать в этот город-копию. А еще лучше: они вдвоем уедут далеко, может, во Владивосток? Когда-то они хотели. Соня затихает.

— Соня, что случилось?

Это будет непросто.

— У тебя еще есть уроки? — Соня говорит тихо, все силы ушли со слезами.

— Сегодня нет.

— Давай уйдем.

На воздухе становится легче, главное — не смотреть на Лизу, у которой в сумке лежат две пачки салфеток, на всякий случай. Она забрала их из верхнего ящика рабочего стола. Соня представляет, как к молодой учительнице приходят расстроенные школьницы, делятся тревогами, жалуются, а Лиза наливает им чай, протягивает салфетки, слушает, кивает. Она, наверное, очень хорошая учительница. А Соня бы и не подумала.

Ей не хочется говорить на скамейке, или в кафе, и она уламывает Лизу пустить ее в гости. Уже в квартире, в доме, ужасно похожем на ее собственный, Соня чувствует, что больше не заплачет. Ей интересно и голодно, хочется горячего супа, обязательно с мясом. Но сначала хочется узнать всё об этой Лизе.

Лиза проводит Соню на кухню, светлую, с круглым столом, накрытом желтой скатертью. В раковине нет грязной посуды, всё вокруг прибрано и правильно. Соне это непривычно. Пока Лиза заваривает чай, Соня осматривается, и не находит ожидаемого: ни фотографий и нелепых магнитов на холодильнике, ни поделок, ни сувениров, которые могла бы подарить та, другая Соня. Это обжитая кухня, но в ней нет их общей жизни.

— Может, валерьянки?

— Нет, спасибо. А нет каких-нибудь алкоголических напитков?

— Нет, извини.

Так они говорили с первой Лизой: надо бы купить алкоголические напитки. Соня не видит узнавания, ее аккуратная улыбка гаснет.

— Соня, так что случилось?

— Так, сейчас. Это, короче, будет непросто объяснить и понять, но мне… Лиза. Лиза. Ты вообще понятия не имеешь, как приятно говорить твое имя. Извини, я не буду отвлекаться.

И Соня рассказывает. Она рассказывает про то, как две недели назад пошла на встречу одноклассников — впервые с выпуска. Как они долго-долго пили с Сашей, пока очень пьяный Саша не рассказал ей странную байку о городах-близнецах. Байку эту Саше рассказал коллега, тоже на пьянке. В таких городах всё совсем одинаковое, настолько похожее, что даже люди в них рождаются и живут одни и те же. И вот Саша и Соня холодной ночью в дешевой пивной договорились проверить, а правда ли, что у их городка тоже есть такой близнец. По наводке болтливого коллеги они приехали сюда, и пошли искать тех, кто был им нужен.

— И ты пошла искать меня?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю. Понятное дело.

Лиза молчит. Наверное, перебирает варианты: вызвать врачей, позвонить родственникам Сони, просто выгнать из квартиры. Соня лезет в галерею телефона, показывает фотографии, потом переписки, включает голосовые. В темноте снаружи зажигаются прямоугольные окна соседних домов.

Лиза молчит, поднимается из-за стола, набирает чайник по новой. Соня выжидает. Сейчас, наверное, Лиза покажет ей свою Соню, и придется доказывать и бороться, предъявлять свое право на дружбу.

— Ты знаешь, что ты уехала на Гоа? И вышла замуж. Училась в Москве.

— Я не знала. Получается, не зря к тебе ехала. Свято место пусто не бывает.

Соня улыбается, Лиза бледно повторяет за ней. Наверное, ей надо осмыслить, поверить. И тогда она будет рада, так рада, что они снова вместе. Соня готова подождать.

— Соня, а почему ты не с ней? Если вы с Лизой, боже мой, которая из твоего города, если вы такие подруги, зачем было…

Лиза поводит рукой. Соня отворачивается.

— В моем городе тебя — ее — больше нет. Слушай, я знаю, что я не твоя Соня, а ты не моя Лиза, но это ничего. Смотри, мы остались одни, и мы можем заново… Мы снова можем дружить.

— Соня. Ох. Мы с тобой, в этом городе, в моей жизни, мы никогда не были подружками. Мы просто здоровались, даже не общались. Я тебя — ее — с выпуска не видела. Извини.

Соня допивает чай. Это полностью неправильный город, теперь она это знает точно. Жизнь, в которой Лиза и Соня не вместе, в которой с ними ничего не случалось, они ничего не делили, это неправильная жизнь.

— Однажды, в классе шестом, по-моему, ты так смешно пошутила, что я обоссалась. Прямо в школьном коридоре. Потом весь день ходила в физкультурных штанах. Представляешь?

— А что я сказала? Что за шутка?

— Я не помню.

Лиза ставит кружки в раковину.

— Мне завтра к первому уроку.

— Да, конечно. Мне тоже пора. Я приду завтра? Встречу тебя со школы, ты до скольки? Можно?

— Да половины третьего.

Лиза провожает Соню до двери. Соня хочет ее обнять, но останавливает себя. Сейчас Соня вернется на съемную квартиру, а Лиза будет спать и думать, и к утру она всё решит, она поймет, какая это радость — обрести друг друга. Они обмениваются номерами.

Крокодила страшно жаль. Кто-то изгнал его, отставил за перегородку, отделяющую территорию детской площадки. Свои мультяшные руки крокодил прижимает к груди, длинная пасть обращена к качелям. Соня готова предложить Саше перетащить крокодила обратно, пустить на праздник детства.

— Как ты вообще? — Саша забирает у нее бутылку, отпивает как-то аккуратно, будто и не на лавке сидят. — Вообще, и сейчас?

Соня смотрит на Сашино лицо: он уже совсем какой-то мужчина, и в общем несложно поверить, что он взял жилье в ипотеку. Ей вдруг становится неприятно, что они ровесники. Соня не хочет думать о тяжелых предметах и чувствовать тяжелые мысли, она хочет, чтобы как тогда. Сейчас она сидит на крашенной в желтый лавке, у нее мерзнут ноги, она снова горбится, под ногтями проступает пыльца от сухариков. Тогда Соня тоже сидела на лавках, пила водку, пачкала руки в сухариках и горбилась, но рядом была Лиза. Сейчас — это самое плохое, самое глупое время, и все вокруг такие плохие и глупые, и Соне совсем некому об этом сказать. Я так хочу тебе обо всем сказать — думает Соня. Я так хочу тебе позвонить, и говорить по телефону три часа, а потом ты придешь ко мне на квартиру, и мы будем говорить всю ночь, сидеть на диване, лопать ароматизированные капсулы в сигаретах и курить прямо в комнате, и в телефоне играет наш плейлист, и на завтра нам никуда не надо, нам больше вообще никуда не надо, и я тебя больше из квартиры не выпущу, буду покупать тебе продукты, и работать, и всё, что захочешь. Я тоже могу улететь на Гоа, но я тебя туда улечу с собой, потому что если ты вернешься — если ты вернешься — мы же собирались жить вечно, да?

— Приятная ты собеседница, Соня.

Соня хмыкает. Кажется, это вообще хмык не Сони, а водочки Архангельской. В этот раз она идет не так мягко, как ожидалось: может быть, паленая.

— Пойдем-ка мы спать, — Саша закручивает бутылку, в которой остается около трети прозрачной жидкости. Соня думает, что раньше они бы выпили всё.

Уже сидя на диване, неудобно скрестив ноги и опираясь о стену в блеклых обоях, Соня записывает в блокноте вспышки своей бессмертной дружбы.

1. Ты подарила мне самые красивые ручки на свете

Там был розовый, фиолетовый, даже желтый, все нежные цвета с блестками!

• В десятом классе мы три часа сидели на скамейке перед твоим домом и придумывали себе жизнь взрослыми и мужей, еще там был курортный роман, и мы плыли на корабле, кажется, это был март
• Нам всегда было интересно
• Мы купили килограмм говядины, замариновали, поставили в духовку и сожгли, потому что отвлеклись, потому что это было неважно, мы очень долго тогда смеялись, и через восемь лет (уже не в школе) то же самое сделали

Я очень плохо готовлю, ты хорошо готовила, когда меня не было рядом

• Мы ходили на волейбол, на танцы живота, в бассейн, на вязание, на оригами, мы вместе поступали и поступили в шарагу, я, кстати, менеджер в вайлдберриз
• Когда твои родители разводились, ты жила у меня, это был мой любимый апрель
• Я плакала у тебя на плече, когда Миша Синичка стал встречаться с Лерой, а ты меня утешала
• С 17 лет мы все новые годы праздновали вместе
• Я всегда держала волосы тебе, а ты — мне
• Мы обещали стать крестными матерями у наших детей, ты хотела назвать сына Сережей, как Есенина, а потом мы узнали, что он бил женщин, и ты решила назвать сына Сережей в честь песни Сережа зачем сбрил брови сыну
• Мне до сих пор снятся твои похороны
• Ты знаешь про меня всё

Лиза разворачивает оригами-поделку, читает Сонины пункты. Форточки в классе открыты, но в воздухе висит запах подростков, сорок пять минут постигавших смыслы романа какого-то великого русского мужчины. Та, первая Лиза любила читать, но не школьную программу. Ей нравилось взрослое, про смерть и любовь, и чтобы кто-то в кого-то стрелял из-за этой большой любви.

— А у меня такого не было, — Лиза сжимает список в руке, не уверенная, вернуть его или оставить себе. — То есть, у меня есть подружки, конечно. У всех они есть.

— «Подружка» — это магазин. А у нас… Как это сказать?

— Я понимаю. Кажется. Соня, я очень сочувствую твоей утрате, но ты же видишь. Я — не она. А Соня, которая моя одноклассница, у нее очень хорошая жизнь, и у вас должны быть одни гены, один потенциал, ты тоже можешь всё изменить, уйти из вайлдберриз…

— Мне нравится моя работа. И моя жизнь. Нравилась. Пока ты не умерла.

Соня забирает у Лизы список. Он чуть влажный от пота ее ладоней. Соне хочется сказать злое, высмеять эту Лизину жизнь, но она узнала о ней слишком мало.

— Мне кажется, тебе нужно ее отпустить.

— А мне кажется, что тебе нужно пойти в жопу.

Какое нелепое ругательство. Когда они ссорились, Соня тоже не могла придумать чего-то стоящего. Сразу было ясно, что они помирятся, потому что иначе никак. Они всё равно будут вместе. Соня бродит по городу, идет вперед, поворачивает направо, налево. Когда ноги останавливаются, Соня понимает, что стоит у своего дома. Интересно, подойдут ли ключи? Это не новостройки, в которых она снимает однушку, это ее настоящий дом: с родителями, маминой едой, комнатой детства. В тот самый апрель они с Лизой придумали всем ее игрушкам новые имена и новые истории. Кто бы мог подумать, что плюшевый слон изменял собачке с енотом? Собачка застрелила слона, прямо как в книгах, которые читала Лиза. Соне хочется домой. Только там не ее родители, а родители замечательной Сони, с дипломом и мужем, с хорошей зарплатой, с пятерками по всем школьным предметам. Вторая хорошая Соня вызывает приступ тошноты, злости, обиды. С ней точно что-то не так — просто никто этого еще не понял. Это она — неудачная копия. Настоящая Соня вот здесь, впервые стоит у знакомой парадной. Она ищет их окна. Светлые шторы задернуты.

Саша сидит на съемной кухне, смотрит видео, зачем-то в наушниках. Это забавно, как он старается не нарушать личное пространство, даже когда Сони нет рядом.

— Ну, чего, успешно? — Саша вынимает наушники, двигается, приглашая сесть рядом.

— Не особо.

Соня проходит в уличной обуви, диван коротко скрипит под ее телом. Тесное помещение заполняет запах доширака. Соня вспоминает об Архангельской — куда Саша ее припрятал?

— У тебя-то как дела?

— Да супер. Пообщались. Взрыв мозга, конечно, сидишь и говоришь с собой. Но прикольно. У нас всё то же самое, даже девчонки одни и те же были.

— Это первое, что вы сравнили?

— А то.

— Вот дурачки.

Саша протягивает Соне телефон. На экране два улыбающихся лица, два близнеца, и даже прически у них одинаковые. Мелькает мысль о другой Соне и о том, что она никогда бы не хотела ее видеть — и сравнивать. Саша довольный и сытый, здоровый и счастливый. Соне приятно за него и больно за себя.

— Мне как-то спокойно стало, знаешь? Как будто я правильно живу, если всё совпадает. Своей жизнью живу.

— Хороший ты человек, Саша.

Соня пролистывает несколько фото: Сашин дом, двое Саш, кинотеатр, крокодил (так они его и не перетащили), памятник Ленину.

— Фотки мы договорились не выкладывать, сама понимаешь.

Соня кивает, отдает телефон. Саша всматривается ей в лицо, пытается что-то прочесть.

— Я думаю ехать с утра, домой. Ты как?

— Да. Поехали.

Они складывают немногочисленные вещи, идут гулять по городу, заходят в пиццерию, пропускают по пиву. Саша рассказывает, как думает провести отпуск, и когда закончит ремонт, и что увидел здесь соседку, а она два года назад умерла — тут он осекается. Соня знает, что ему хочется обсудить, разобрать по косточкам всё то, что они здесь встретили. Но Соне хочется молчать, и Саша не давит.

Саша кидает ключи в ячейку почтового ящика. Они проспали до десяти, позавтракали йогуртами из супермаркета, и теперь садятся в машину. У Сони нет мыслей, она может только смотреть в окно, а совсем хорошо было бы заснуть.

— Что будешь делать? Как вернемся.

— Жить.

Теперь у Сони появляются мысли-картинки. Вот она идет на работу, смотрит сериалы, покупает продукты по акции. Наверное, надо снова ходить на вечеринки. Наверное, надо установить дэйтинг-приложение. И подтянуть английский было бы неплохо. Даже если она никогда никуда не поедет.

— Помню тебя на похоронах. Очень за тебя было страшно. Ты ничего не видела тогда, не плакала, тебя как будто вообще не было. Помню, Лизина мама тебя брала за руку и водила за собой. Ты скажешь ей? Что здесь она жива?

— Останови машину.

Саша сбавляет скорость. Сонина сумка на заднем сидении, это хорошо — не придется открывать багажник. Надо застегнуть куртку, было бы глупо простудиться сейчас.

— Останови.

Красная лада-калина тормозит. Соня отстегивается, распахивает дверцу. Она узнает улицу, знает, куда идти.

— Прости. Я напишу. Позвоню. Ты езжай. Спасибо, Саша.

Соня не чувствует сумки на плече, не чувствует асфальт под ногами или холодный воздух. Вот школа. Казенное серое здание, она входила в него тысячи раз. В коридорах пусто, значит, идут уроки. Второй этаж. Кабинет с золотистой табличкой. Соня резко заходит.

Лиза сбивается. Она что-то читала, какой-то отрывок. Волосы собраны в хвост, широкие бедра обтягивает голубая юбка ниже колен. Лиза смотрит растерянно, прикладывает книжку к груди. На обложке богатыри — какая глупость. Соня бросается к Лизе, сцепляет руки за спиной.

Соня сжимает Лизу крепко, больно, намертво.

— Пожалуйста, давай дружить. Давай дружить. Пожалуйста. Пожалуйста. Давай дружить.

В коридоре дребезжит старый школьный звонок.

21.08.2025

Сообщение Неразлучницы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Это было ее любимое детское лето. Мама, беременная Вадиком, осталась в горящей Москве, папа искал работу, а Василису сбагрили к бабушке. Та договорилась со своей южной подружкой, сказала Василисе паковать вещички и купила билеты в плацкарт. Через сутки в трясущемся спичечном коробке они высадились в Феодосии и отправились завтракать в местную столовку, потом — спор с кассиршей и огромные полотна Айвазовского, потом — автовокзал и нарастающее чувство тошноты. До дачного поселка под Евпаторией их довез усатый дядька, с которым бабушка долго торговалась. Он гнал вдоль виноградников и рассказывал, как стрелялся с одним из сторожей, но Василиса не запомнила, кто был виноват — она искала за окном пузатых коров и слушала вполуха. Домик бабушкиной подруги пах кошками, за водой нужно было ходить к колонке, в саду спели помидоры, а на железных помидорных штырях всё лето грелись стрекозы — ловить их просто: подойди сзади и хватай за хвост, будет кусаться — подставляй ноготь. У соседки жила толстая коза Маруська, и бабушка каждый день отпаивала Василису кипяченым и вонючим молоком из побитого стакана. Дорогу до моря, пыльную, полевую, бабушка проходила босиком, и Василиса долго рассматривала ее жесткие пятки, пока бабушка грелась на редком галечном пляже.

Это было ее любимое детское лето: бабушка учила ее любопытству и храбрости, и Василиса ловила ящерок, учила цветочные имена и слушала бабушкины истории о мире и людях. По утрам они собирали ракушки вдоль береговой линии, а вечерами обдирали шелковицу у заброшенного Дома Отдыха.

Это было ее любимое детское лето: жаркое, морское, полное детских тайн и открытий.

Больше всего Василиса любила ездить на городской пляж. Раз в неделю бабушка заворачивала бутерброды в фольгу, а Василису — в хлопковое платье, они ловили старенький автобус на остановке у магазина и уезжали в город. Мелочь в ладошке намокала, а Василису распирало от гордости — бабушка доверяла ей деньги! На сдачу с двух автобусных билетов можно было купить два ванильный рожка на набережной. Они гуляли по набережной, слушали хриплые песни девчонки с гитарой, ели мороженое, а когда бабушка отворачивалась, Василиса вытирала липкие ладоши о подол платья. Они всегда спускались к морю — бабушка раскладывала покрывало на песке и уходила плавать, а Василиса забиралась на пирс и щупала проеденные морем камни. На пирсе всегда рыбачил Мишка. Василиса узнавала его по выгоревшей макушке и мохнатой Тасе, которая всегда кружила рядом. Он был старше на три года и не доверял Василисе удочку, но всегда вежливо здоровался с ее бабушкой, а Василисе рассказывал про рыбу и школу.

— Приятного аппетита!

— Спасибо! Ты будешь? — делиться похлавой не очень хотелось. Василиса неделю выпрашивала у бабушки эту коробочку: семь разных пропитанных медом кусочков были слишком желанным сокровищем. Миша с любопытством осмотрел содержимое и покачал головой.

— Не, спасибо. Я не люблю. А вот Таська любит!

Тася встрепенулась, услышав свое имя, и забралась поближе к Василисе. Это была очень старая собака: с жесткой, просоленной шерстью и уставшими глазами. Василиса потрепала ее за ухом и покачала головой: собакам нельзя сладкое.

Миша всегда раскладывал свои вещи поближе к краю пирса, и Василиса наблюдала за ним со стороны, прячась за книжкой. Ничего интересного не происходило: он закидывал удочку и долго сидел, разглядывая море. Иногда поплавок дергался, и тогда в пластиковом ведерке появлялась еще одна маленькая рыбка. Иногда Василиса подбирались поближе и бросала в ведро хлебные крошки от бабушкиных бутербродов.

— Ты их съешь?

— Они же крошечные. Ими только кошка наестся.

— У тебя есть кошка?

— Домашней — нету.

— И у меня нету. Только братик будет скоро.

Пирсовый камень был мокрым и теплым, и Василиса села рядышком. Ей нравилось искать в зеленой воде рыбные тени, пытаться найти мазок, где море переходит в небо, поглядывать на плавающую бабушку (проверять, чтобы всё было хорошо!) и слушать, как чайки перекрикивают подростков.

— И вы с Таськой потом пойдете кошек искать?

— Вот еще. Зачем?

— Чтобы рыбу отдать.

— Нет, я их выпущу. Пусть растут и набирают жира.

— А зачем ты их ловишь тогда?

Миша прыснул, но смеяться не стал. Василиса разглядывала его смешливое лицо и ждала объяснений — Миша закончил третий класс и знал куда больше нее. Бабушка говорит: «Дурак тот, кто не спросил», — и Василиса не боялась спрашивать.

— Ты хорошо бегаешь?

— Хорошо.

— А ты всегда хорошо бегала?

— Конечно.

— Даже когда совсем малявкой была?

— Да!

— Врешь!

— Не вру!

— Ладно. А если ты каждый день будешь много бегать, что произойдет?

— Я стану бегать еще лучше.

— Вот и с рыбалкой также. Поняла?

— Ага.

На набережной старички с трубами расставляли стулья. Все они носили отглаженные рубашки и морские кепочки. Василиса любила слушать, как они играют. Они брали трубы, и случался праздник: музыка была торжественной и упрямой. Здесь, на пирсе, она смешивалась с шумом разбитых волн и пляжными окриками, и становилась шептуньей-предсказательницей: «Слушай, меня, Василиса, слушай и знай — это самое счастливое лето, и будет оно таким же солнечным и соленым, как сегодня». Василиса разглядела краба и дернула Мишку за штанину.

— Не поняла.

— Что не поняла?

— Рыбалка — это тренировка разве? Ты же мышцами не работаешь, это совсем не спорт.

— Можно тренировать не только тело, но и дух, — Мишка пожал плечами и отвернулся. Он вдруг понял, что малявке такие вещи не объяснишь, даже если она с книжкой, хоть еще и не ходит в школу.

— Что тренировать?

— Дух. Когда он сильный, ты становишься героем. Не тем, что палкой размахивает, а тем, кто может поступать мудро.

— Ты уже всё лето здесь! И еще не герой!

— Конечно, не герой. Нужны годы, чтобы им стать. Знаешь, есть такие монахи, они живут в горах, много тренируются и много медитируют. Это когда ты сидишь неподвижно и наблюдаешь за внутренний тишиной…

— Это что за тишина?

— А вот ты попробуй молчать так, чтобы мыслей не было. Совсем ничего. Никакого внутреннего диалога. И дышать при этом не забывай.

Василиса попробовала. Несколько минут они посидели молча, наглаживая Тасины бока. Тася урчала и щурилась. Руки после нее были жирными и пахли мокрой шерстью.

— Не выходит.

— И не выйдет. Монахи десятки лет этому учатся. Они молчат, едят очень мало, и каждый день работают, тренируются и медитируют. А потом вместе с силой приходит внутреннее спокойствие.

— А это что такое?

Миша опять замолчал.

— Не знаю. Мне дядя сказал, что приходит.

— И что, эти монахи рыбачат?

— С чего бы им рыбачить? Они в горах живут, а не у моря.

— А ты зачем тогда рыбачишь?

— Чтобы терпение тренировать.

— Ага.

Василиса решила, что вечером расспросит про монахов бабушку. Мишка ей очень нравился, и надоедать ему расспросами не хотелось. Она еще раз заглянула в ведро с тремя окунями и решила, что тоже будет тренировать терпение. Только у нее нет удочки, но это, кажется, не самое главное. Она громко вздохнула.

— Что такое?

— Не хочу уезжать.

— Но вы же через неделю снова приедете.

— В Москву не хочу. Там всё другое. Там нельзя босиком ходить. И моря нет. Мы уедем, и я всё забуду.

— И нас с Таськой?

— И вас.

— Так не бывает, — Миша покачал головой и позвал собаку. Тася сделала кружок по пирсу и вернулась к хозяину. Уселась между ним с Василисой и начала чесаться. Миша потрепал ее по загривку и начал сюсюкаться. — Ну как можно забыть такую хорошую собаку, а? Такую лохматую, глазастую и добрую. Да, Тася? Тебя невозможно забыть? Хорошая, хорошая собака.

Василиса вздохнула.

— Ну, не совсем забыть. Просто сейчас у вас много всего. Вот веснушки твои, пятно от варенья на штанах. У Таси зубы кривые. А у моря — клавиши. Вон, смотри, как они друг на друга напрыгивают. А потом я уеду и не смогу всё так же вспомнить. Будет Мишка, Тася и море, как слова, а всего остального не будет — ни веснушек, ни брызгов, ни крабов.

— Зато ты в школу пойдешь.

Вася поморщилась.

— И братик у тебя появится.

Это тоже ее не порадовало.

— Он-то про рыбалку ничего не знает.

* * *

Через неделю Мишка принес Василисе карманное зеркальце.

— Смотри, — он щелкнул дешевой застежкой, и крышка с пластмассовым дельфинчиком откинулась.

Василиса смотрела. Зеркальце было крохотным и состояло из двух половинок. В нем отражалось небо и Мишкины пальцы, и картинка казалась немножко кривой.

— Вот хочешь ты запомнить, как твоя бабушка плывет, — Василиса хихикнула. Бабушку она точно никогда не забудет! И бабушка от нее никуда не сбежит. Но Миша строго покачал пальцем. — смотришь на нее внимательно и наводишь зеркало. Вот так.

Он вытянул руку вперед и сказал Василисе проверять, чтобы бабушка попадала в одно из зеркал. Василиса разглядывала отражение, в котором бабушкина панамка скользила между золотых клавиш на мокрой поверхности, и чувствовала, как в груди разрастается радость — она поняла. Мишка придумал, как поймать время.

— Попадает?

— Да.

Зеркальце резко захлопнулось. Василиса вздрогнула и отшатнулась, наступив на Таську. Та неуверенно гавкнула.

— А теперь открывай.

Она с трудом расправилась с защелкой, но просить у Мишки помощи не стала. Лицо не помещалось в золотистую рамочку, и Василиса ловила в отражение то кусок уха, то дырку от первого выпавшего зуба, то облезлые щеки.

— А дальше? — Миша чуть сдвинул ее ладошку, и Василиса увидела собственные глаза.

— Смотри внимательно. Только нужно быть очень терпеливой.

И Василиса смотрела. Миша не знал, а она всю неделю училась быть терпеливой — сидела в засаде, выслеживая стрекоз, пыталась читать, не отвлекаясь на дворовых кошек, слушала бабушкины поучения и не спорила, даже если очень хотелось. Так что теперь Василиса разглядывала родинку на радужке правого глаза и ждала.

* * *

А потом лето кончилось. Вадик родился молчаливым и крупненьким, он беззубо улыбался, когда Василиса склонялась в люльку и щебетала ему сказки. В сентябре началась школа: Василиса оказалось одной из самых умных и одной из самых неаккуратных девчонок в классе, и за этой ей доставалось от учительницы. В октябре папа уехал к бабушке. Созванивались в скайпе — бабушка была худая и уставшая. Василиса показывала ей Вадькины погремушки, а она улыбалась и ничего не говорила. После похорон папа вернулся в Москву и наконец-то нашел работу. Василису отправили в бассейн, и она хлебала хлорку по вторникам и четвергам.

Мишкино зеркальце грело карман в каждой поездке. Василиса ловила в него Вадика с его первыми шагами, отражала горные хребты, где они катались с папой, щелкала створками в театрах и на концертах. С годами зеркальце облупилось, гвоздик, скрепляющий две половинки, пришлось менять, а дельфин на крышке потерял кусок хвоста, но Василиса носила его с собой и оберегала от любых попыток заменить на новое. Мама подарила ей камеру — чтобы она ловила мир в объектив и делилась тем, что видит, но и это не лишило Василисы привычки для самого ценного открывать пластмассовые створки.

Потому что сфотографировать — это подглядеть и сделать мгновенную копию. Фотография похожа на охоту за стрекозами: ты выслеживаешь, смеешься над укусами и прыгаешь от жерди к жерди, выбирая между синей и зеленой спинкой. Стрекозу ты держишь с минуту, разглядываешь быстрые крылья и огромные глаза, а потом отпускаешь — и она снова принадлежит небу, а не пальцам. Стрекоз тысячи, мама, и я увижу их еще столько раз, и не важно, второй раз я ее ловлю или первый. Ты не понимаешь, да? Просто с зеркальцем всё совсем иначе: вот я его открою, и там, конечно, нет ни гор, ни бабушки, ни Вадиных первых шагов. Но я вижу свои глаза, и если смотреть в них достаточно долго, то там, на дне, будет всё: и пористый пирс, и липкая соленая шерсть, и черные бабушкины ноги.

21.08.2025

Сообщение Клавиши появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

3 августа 17..

С нами произошло столь странное событие, что, возможно, ты мне не поверишь, и решишь, что твой бедный брат совсем потерял рассудок, запертый среди жестоких льдов в погоне за открытием, ослепившим его. Сама моя мечта первым достичь полюса, раскрыть секрет, что влечет к себе магнитную стрелку и, быть может, даже достичь страны, скрытой за льдами и снегами и поражающей воображение своими богатствами, неизвестными доселе человечеству, сама по себе является дерзкой идеей, граничащей с безумством.

Но я просто обязан написать тебе о приключившейся с нами истории.

Порой я и сам не доверяю своему разуму; мы лежим в дрейфе уже несколько дней, и бескрайние поля неровного льда, пугающие своим равнодушием и белизной, угнетающе действуют на мой рассудок. Мы вошли в область льда еще в прошлый понедельник (31 июля) и потихоньку, с опаской продвигались вперед по свободному проходу, который нам едва оставлял, почти сомкнувшийся вокруг корабля лед. Но вскоре из-за густого тумана, который делал наше положение еще более опасным, нам пришлось лечь в дрейф и надеяться на перемену погоды.

Сегодня около двух часов дня туман рассеялся, и мы увидели бескрайнее ледяное поле, которое заставила нас еще сильнее ощутить всю печаль и безысходность нашего положения. Но недолго мы предавались этим чувствам — странное зрелище привлекло наше внимание. Примерно в полумиле от нас мы увидели пару низких саней, запряженных собаками и мчавшихся с юга на север, прямо на нас; в первых санях, управляя собаками, сидело существо, подобное человеку, но гигантского роста, вторыми же санями управляла фигура куда меньшего размера, на фоне гиганта казавшаяся ребенком. Это зрелище было изумительно еще и потому, что мы были уверены, что на многие мили вокруг не было и быть не могло не только поселений, но даже и просто твердой земли.

Скованные льдом, мы следили за санями в подзорные трубы, пока сани не подъехали столь близко, что и невооруженный человеческий глаз смог бы рассмотреть их во всех деталях.

Нетрудно вообразить мое изумление, когда я понял, что одна из фигур, более маленькая и хрупкая, — принадлежит женщине, ловко управляющей санями. Только представь, милая сестра, — это была женщина!

Другая фигура определенно была мужской и обладала внешностью столь пугающей, что я даже отшатнулся от испуга, но вскоре смог справиться со своими чувствами и даже поприветствовать подъехавших вплотную к кораблю странников. Женщина тут же вежливо ответила мне по-английски, хоть и с иностранным акцентом. Она попросила разрешения подняться на борт вместе со спутником, чтобы переночевать с комфортом, раз уж случилась такая удача. Мужчина хранил молчание и старался прятать лицо, и я понимал это его стремление.

Я не нашел причин отказать странной паре незнакомцев и тут же пригласил их на корабль. Моя команда, столь же снедаемая любопытством, как и я, не стала роптать. Никто из них не вспомнил примет о женщинах на корабле, никто не выразил обеспокоенности пугающей внешностью гиганта, что поднимался к нам на борт, даже собаки, которых пришлось загнать в трюм и накормить, не доставили никому неудобства. Воистину, любопытство — невероятная страсть человечества!

Мы отнесли вещи наших гостей в небольшую каюту, где была пара кроватей. Я так и не узнал, кем приходятся друг другу путешественники, но боялся показаться навязчивым и бестактным. Я планировал уточнить это в беседе за ужином, но хотя меня и пугала внешность нашего гостя, наиболее вероятным мне казалось, что он приходится если не мужем, то братом своей спутнице.

Я пригласил гостей поужинать в свою каюту, надеясь поскорее узнать ту невероятную историю, что привела их на эти льдины. Бесхитростная, но горячая и сытная корабельная еда явно порадовала наших гостей. Для начала я узнал, что женщину зовут Виктория, а мужчину — Адам. С последним мы завели простую вежливую беседу, и я поразился, насколько приятен в общении человек, чья внешность вызывала у меня такое отторжение; я был практически очарован и не замечал, сколь пугающи его мертвенные глаза и странная, неестественная мимика. Он разделался с ужином куда быстрее нас с Викторией, что и не удивительно при его габаритах, и тут же попросил у спутницы разрешения выйти на палубу, очевидно чувствуя себя стесненным в моей небольшой каюте.

Его обращение с Викторией, все их разговоры тогда казались мне невероятно странными. Адам вел себя словно прилежный и уважительный сын, но выглядел гораздо старше и внушительнее своей спутницы — она же отвечала ему, словно любящая мать. Как же это удивляло меня тогда, и каким же правильным кажется сейчас!

Адам ушел, и какое же разочарование я почувствовал! Я жаждал интересного рассказа, но разве мог я тогда предположить, что просить о разговоре нужно эту задумчивую женщину. Надеюсь, ты не сочтешь меня грубым, но разве не часто бывает, что жены не знают цели своей поездки с мужем, а сестры ни слова не могут рассказать о научных изысканиях братьев? Если бы тебя кто-то пытался бы допросить о том, чем занят твой брат, разве ты смогла бы рассказать больше того, что я плыву на корабле на север? Пока я предавался печали и сомнениям, Виктория сама начала разговор.

— Вы, наверное, хотите узнать, кто мы и почему путешествуем по столь недружелюбным местам? — Она посмотрела на меня с почти незаметной усмешкой, словно догадывалась, как выглядит в моих мыслях. — Я вижу в вас знакомый огонь познания, а потому с удовольствием поделюсь с вами своей историей. Верить мне или нет — выбор за вами.

Мы говорили несколько часов подряд, но я чувствовал, что мог бы слушать ее рассказ днями напролет, если бы ей вздумалось быть более многословной. Я решил записывать ее историю, и Виктория лишь улыбнулась на это. Я уверен, ты с интересом прочтешь эту рукопись, и сам я, если выживу, буду с восторгом перечитывать ее, хоть и слышал всё это из ее уст, видел, как озаряется светом или горькой улыбкой ее лицо и как движутся, словно испуганные птицы, ее худые, нервные руки.

История Виктории

«Я родилась и выросла в Женеве, в семье именитых граждан республики. Мои предки много лет были советниками и синдикатами; отец снискал уважение своей честностью и усердием, отправляя ряд общественных должностей. Если с чем и повезло злосчастной Виктории, так это с семьей.

Вряд ли описание моего детства будет вам особенно интересно; как и многие женщины моего круга, в детстве я получала хорошее воспитание вместо хорошего образования. Вы можете с легкостью вообразить эти однообразные дни, призванные превратить живого, любознательного ребенка в эталонную леди, чей круг интересов ограничен домашними делами, новой модой на платья для выхода и мнением, которое она производит в обществе. Мне, с детства проявляющей интерес к тому, как устроен этот мир, всё это было особенно в тягость.

Я впитывала те крупицы знаний в точных науках, что мне дозволено было получать, с превеликой радостью и благодарностью. Я была так тиха и прилежна, что получила дозволение проводить время в отцовской библиотеке — отдыхать в тишине, как считали родители и слуги. Но нет, я не отдыхала, я со всей страстью изучала всё, что хоть немного могло приоткрыть для меня тайну устройства нашего мира.

Мне казалось, что само провидение вело меня. Вы можете посмеяться над тем, насколько необразованна я была, но событие, что заставило меня увериться в своем выборе, произошло только и исключительно потому, что моему учению уделяли недостаточно внимания.

Когда мне только исполнилось тринадцать лет, мы всей семьей оказались заперты дождем в гостинице возле Тонона. Я случайно обнаружила сочинения Корнелия Агриппы и была покорена его теориями и стремлениями. Превращение свинца в золото, бессмертие, лекарство от всех болезней. Смейтесь же, ведь это казалось мне истинной наукой, а Парацельс и Альберт Великий стали моими наставниками. И не было никого, кто сказал бы мне, что все эти амбициозные теории давно опровергнуты; все лишь умилялись юной леди, с таким упоением изучающей культуру прошлого. Эта страсть исследователя, столь бурно вступившая в реакцию с детским восторгом, должна была угаснуть в домашних делах, а потом и вовсе исчезнуть после замужества, но и тут судьба вступилась за меня.

Мне минуло семнадцать лет, когда моего брата определили в университет города Ингольштадта, чтобы тот завершил обучение и ознакомился с зарубежными обычаями. О, как же я мечтала быть на его месте! Мой брат, мой дорогой Эдвард нисколько не был склонен к наукам; для него учение в университете было лишь закономерным этапом, ступенью ко взрослой жизни. Для меня же — недостижимой мечтой. Мы выросли вместе, а потому Эдвард, мой милый добрый Эдвард, мог без труда понять мои настроения и переживания, он знал о моих мечтах и стремлениях, а потому смог совершить чудо. Он уговорил отца и маму отпустить меня с ним и под его присмотром, чтобы я могла посещать университет вольной слушательницей, что хоть и остается до сих пор дерзким новшеством, но уже тогда вполне было возможно.

Здесь мне стоит сказать пару слов об Эдварде, ведь именно он сыграл ключевую, можно сказать, роковую роль в этой истории. Пусть вас не смущает, что я зову его братом; мы лишь выросли вместе, кровного родства меж нами нет. Мои родители мечтали воспитывать сына и наследника, но долгое время только я оставалась их единственной радостью. В одном из путешествий, коими было наполнено мое детство, мы всей семьей проводили неделю на берегу озера Комо. Доброта моих родителей часто приводила их в хижины бедняков, где они пытались помогать страждущим по мере своих сил. В один из дней их внимание привлекла особенно убогая хижина. Отцу пришлось отлучиться по делам в Милан, а мать, взяв меня с собой, посетила этот дом, где всё кричало о крайней нищете. В этой хижине жил крестьянин с женой, согбенные трудами и заботами, и пятеро их детей. Всему семейству приходилось довольствоваться скудными крохами. Но один ребенок привлек внимание моей матери — белокурый мальчик, который словно сошел с рождественской открытки. Четверо других детей были черноглазыми и крепкими, и на их фоне этот светлый и хрупкий ребенок выглядел неземным существом, ангелом, что решил осенить своим присутствием эту лачугу.

Заметив удивление и восторг моей матери, крестьянка рассказала ей печальную историю этого ребенка. Этот светлый мальчик был не их родным сыном, а наследником миланского дворянина. Крестьянка стала его кормилицей, ведь мать мальчика умерла в родах. Его отец, итальянец — причем из той породы людей, что помнили о былом величие Италии — вступил в ряды бунтовщиков, боровшихся за свободу своей славной родины. Это его и погубило; кормилица так и не узнала, был ли он казнен или так и остался гнить в застенках, но в один момент крестьянка лишилась работы, а мальчик, которого она растила, — семьи.

Когда отец вернулся из Милана, он увидел в нашем дворе милейшего ребенка, с которым играла его дочь. Пусть крестьяне и крепко любили своего воспитанника, но без колебаний отдали его богатой покровительнице, зная, что даруют ребенку судьбу неизмеримо лучшую, чем вырасти с ними в голоде и нищете.

Так Эдвард Лавенца стал членом нашей семьи, моим братом и всеобщим любимцем. Мы выросли вместе, разница в возрасте у нас была менее года. Эдвард всегда был терпеливее и рассудительнее меня, а я поражала его неожиданными наблюдениями и остроумными замечаниями. Я всегда отличалась особенной страстью, и моей семье несказанно повезло, что эта необузданность была направлена на познание физических тайн мира, а не на детские шалости или девичью влюбленность. Эдвард же всегда мог обуздать мой порывистый нрав, а наша свадьба казалась всем делом заведомо решенным, особенно когда родился первый из моих родных братьев и острый вопрос с наследником фамилии разрешился сам собой.

Вот потому родители и не стали противиться просьбе брата отпустить меня с собой в путешествие. Наверное, сейчас вас мучают вопросы. Почему, столь нежно отзываясь о своем женихе, я путешествую с другим мужчиной? И как вообще столь неприметная история детства связана с путешествием по арктическим снегам? Уверяю вас, скоро вы всё поймете и поразитесь, насколько важны были все эти, казалось бы, глупые девичьи пустяки.

Путь в Ингольштадт, хоть и был долог, пролетел незаметно, скрашенный интересной беседой. Но сам университет принял меня недружелюбно. Когда мы вышли из экипажа, нас провели в квартиру, где нам предстояло жить, с двумя раздельными комнатами, разделяемыми дверью с замком-щеколдой с моей стороны, и с единственным ключом от входной двери, который был торжественно вручен Эдварду. Наутро мы отправились вручить рекомендательные письма и сделать пару визитов одним из главных профессоров. Только ради меня мой милый Эдвард решил зайти не только к преподавателям гуманитарных и юридических наук, которыми интересовался он сам, но и к мастерам естествознания, которых так жаждала увидеть я. Но встречи эти до сих пор болью отзываются в моем сердце.

Господин Кремпе, профессор естественных наук, поначалу и вовсе не обращал на меня внимания, приняв за безмолвную спутницу, которую юный студент не смог оставить в одиночестве, но определив, кто в действительности настаивал на встрече с ним, поднял меня на смех после несчастной минуты разговора. Я аккуратно поведала ему о моих увлечениях алхимией и трудами разоблаченных ученых прошлого. Господин Кремпе, по натуре своей резкий и грубый человек, не только раскритиковал — что было совершенно справедливо — мое невежество в естествознании, но сделал это своим главным аргументом против женского учения, колко высказавшись о неспособности девичьего разума отделить правду ото лжи, а науку от сказки.

Его слова чуть было не отвратили меня от посещения лекций, но столь длинный путь не мог быть проделан зря.

На следующий день я появилась в аудитории господина Вальдмана, профессора химии, человека более учтивого, чье лицо выражало величайшую доброту на протяжении всей лекции. Он без презрения говорил об ученых прошлого, отмечая их смелость и трудолюбие, и рассказывал о чудесах современной науки, которые затмевали для меня блеск дивных идей алхимиков прошлого и наполнялась не только знаниями, но и гордыней, замешанной на обиде. Моя душа рвалась вперед — если наука уже столько многого добилась, я пойду дальше, я открою неизведанные силы, приобщу человечество к неизведанным тайнам природы. Но всё очарование этим человеком резко померкло, когда я поняла, что являюсь для него не больше, чем невидимкой, бестелесным духом, предметом обстановки.

Я посещала лекции, никем не замечаемая. Студенты обходили меня стороной, лекторы не задавали мне вопросов, столкнувшись с трудностями, я была вынуждена разбираться сама без надежды на добрый разговор с наставником. Даже списки необходимых приборов и книг, были для меня сложной загадкой, требующей трудоемкого и терпеливого решения. Но я не сдавалась; пусть у меня не было поддержки и наставлений, но каждый вопрос без ответа, каждый взгляд сквозь меня подогревал во мне жгучую обиду, что не позволяла мне сдаться даже в минуты полного отчаяния.

Химия в самом широком смысле стала практически единственным моим занятием. Я посещала лекции, усердно читала обстоятельные труды современных ученых и даже бесстрашно экспериментировала, чем нередко пугала Эдварда, который заходил проведать свою сестру. Я делала успехи, хоть мне и не с кем было ими поделиться и обсудить мой дальнейший путь. Но это была не просто тяга к знаниям — это была тяга к открытиям. Вы, как никто другой, должны понять меня — ведь вы тоже отказались ходить уже изученными путями и пытаетесь приоткрыть завесу неизведанного. Даже без поддержки и помощи, упорно занимаясь одним предметом, человек обязательно достигнет в нем успеха. Я полностью отдалась своим научным изысканиям и к концу второго года смогла некоторым образом усовершенствовать химическую аппаратуру, что избавило меня от статуса невидимки и даже принесло мне признание и уважение в университете.

Обида и гордыня перестали терзать меня, и я даже уже была готова вернуться домой, где стала бы терпеливо дожидаться, когда мой милый брат закончит свою учебу. Но тут и произошли события, которые непосредственно привели меня сюда.

Несмотря на моё увлечение химией, одним из предметов, особенно занимавших меня, было устройство человеческого тела. Да-да, вопросы бессмертия и изучения жизненного начала в широком смысле так и не были мной заброшены, несмотря на мое разочарование в алхимии. Я изучала физиологию в дерзкой надежде найти ответы.

Я поняла, что чтобы найти причину жизни, нужно изучить смерть. Мне необходимо было наблюдать процесс распада и гниения тела. Пусть во мне не было страха пред сверхъестественным, но был страх перед осуждением обществом. Я научилась сбегать через окно под покровом ночи так, что и самые бдительные соседи не смогли бы ничего заметить и решить, что под предлогом ученичества я провожу свои дни в развлечениях с любовником или других недостойных увеселениях. Я проводила свои ночи куда непригляднее — в склепе, наблюдая, как превращаются в тлен прекрасные человеческие тела. Ужасное зрелище! Но именно оно явило мне свет идеи столь очевидной и простой, что я до сих пор не могу понять, как после стольких великих исследователей, именно мне выпала честь сделать это открытие.

Вам может показаться, что всё это бред больной женщины. Но всё, что я рассказываю вам, так же истинно, как то, что я стою на корабле, затерянном среди льдов. Мои усилия, нечеловеческий труд и бессонные ночи были вознаграждены, тайна зарождения жизни поддалась мне.

Что может быть проще и банальнее — женщина даровала жизнь! Но каким способом! Я сумела открыть, как оживить безжизненную материю. Я была в полном изумлении, в моих руках было то, к чему стремились величайшие умы от начала времен.

Я вижу, как загорелись ваши глаза; вы хотите мне верить, обстоятельства нашей встречи убеждают вас в правдивости моих слов, но не меньше вы хотите, чтобы я поведала вам подробности раскрытой мною тайны. Этого не будет, и вскоре вы поймете, почему я так ревностно храню этот секрет.

Безмерная власть вскружила мне голову. Я знала, как оживить безжизненное тело, и сразу же дерзко решила, что сумею вдохнуть жизнь в сложный организм, подобный мне и вам. Я приготовилась ко множеству трудностей, ведь даже простейший химический опыт оборачивался задачей титанической без наставника или друга, без материалов и оборудования. Но вдохновение открытия гнало меня вперед, и даже страх неудачи не могли заставить меня отступиться. Так я приступила к созданию человеческого существа. Очень быстро пришлось мне отринуть стыд и признать, что моим детищем должно стать мужскому существу. Сбор миниатюрных частей существенно замедлил бы меня, я приняла решение создать гиганта мощного телосложения, около восьми футов роста, а таковые части тела найти куда проще мужские, чем женские. Пожалуй, не пойди я на поводу своей поспешности, не стоять мне здесь перед вами.

Я могла победить смерть, создать новую породу людей, а со временем и давать новую жизнь тем, кто был обречен. Весь мой дух велел мне забросить лекции и письма родных, посвятить всю себя моему открытию, но я знала, что — увы! — такая роскошь, доступная каждому студенту, была не для меня. Если бы хоть кто-то заподозрил, что не университетские занятия занимают мои дни, мне пришлось бы попрощаться с Ингольштадтом. Я мило приветствовала Эдварда, выходя из комнаты по утрам, писала нежные письма родителям, прилежно посещала лекции, но всё свободное от необходимых условностей время я посвящала работе. Я побледнела и исхудала, я пугала своим видом моего милого брата — но не сдавалась.

Я потратила пару месяцев на сбор материалов и приступила к работе. Вы можете представить, что за материалы могли мне понадобиться, и содрогнуться от ужаса и омерзения, но тогда меня переполняло предвкушение. Я видела лишь свою цель, я без содрогания касалась мертвой материи, без смущения притрагивалась к сокровенным частям человеческих тел, обворовывала склепы, врала и притворялась наивной помощницей беспутного студента, чтобы получать необходимое в анатомическом театре.

Промелькнуло лето, осень; лишь холодной зимней ночью у моих ног лежало бездыханное, но цельное тело, в которое я была готова вдохнуть жизнь. За окном завывала вьюга, когда моё существо открыло свои тусклые пугающие глаза. Оно дышало, дергалось, издавало невнятные звуки. Оно было ужасно. Я даровала ему черные волосы, жемчужно-белые зубы, соразмерные части тела и красивые черты, но это сделало его только отвратительнее. Ужасным был сам этот контраст правильных черт с мертвенными водянистыми глазами, сухой кожей, туго обтянувшей все его жилы, странными дергаными движениями и гортанными звуками, что он бессознательно издавал.

Меня охватил леденящий ужас; я хотела бежать, закрыть свою каморку и никогда не возвращаться, вернуться домой и забыть всё это, словно случайный кошмар. Я так ждала этого момента, но испытала лишь отвращение — вот какова переменчивая натура человека! И в этот самый момент лишь одно воспоминание остановило меня от бегства. То были слова моей матери. Когда родился мой долгожданный брат, она, увидев ужас, с которым я взглянула на младенца у нее на руках, решила подготовить меня к той судьбе, которая, по ее твердому убеждению, неотвратимо ждала меня.

Моя мать со всей своей мудростью ласково мне сказала, что однажды мне доведется взглянуть на своё дитя. Он будет ужасен и будет издавать странные звуки, его кожа и сморщенное лицо будут пугать меня и вселять отвращение, но вместе с тем он будет беспомощен и будет жаждать моей любви, он будет моим ребенком, моим величайшим творением. Я не почувствую любовь в ту же секунду, лишь ответственность и немного облегчение; любовь придет много позже, но обязательно придет. О, как мудра она была в тот момент! Но разве могла она хотя бы предположить, когда, при каких пугающих обстоятельства мне вспомнятся ее слова и удержат меня от бесславного побега.

С внутренним содроганием я прикоснулась к этому существу; оно ответило мне омерзительной улыбкой, темной щелью расколовшей его сухое лицо. Тогда я обняла его, издавшего невнятный неосмысленный возглас.

Этот возглас, вкупе с предыдущим пугающим шумом разбудил моего милого брата, который к той зиме начал спать всё беспокойнее, взволнованный моим слабым здоровьем и нарастающим истощением. Тихий стук в запертую дверь, что разделяла наши комнаты, напугал меня даже больше, чем неразумный гигант, затихший в моих объятиях. Но если и было что-то, чего бы я всей душой не желала допустить, так это лжи моему дорогому брату.

Я собралась с духом, отошла от своего творения и решительно открыла дверь. Я увидела страх и негодование, когда мой Эдвард заметил незнакомого, еле прикрытого тряпицами мужчину в моей комнате, и не знал, что думать, спасать ли меня от преступника, злонамеренно пробравшегося в мою обитель, или же укорять меня за бесчестную измену. Я бросилась ему в ноги, умоляя выслушать меня, и мой милый Эдвард согласился. И его вера в мой разум и в чистоту моих помыслов, как и всегда, была велика и непоколебима, а потому, выслушав мой рассказ, он безоговорочно доверился мне и пообещал поддерживать меня и оберегать мой секрет.

Шли недели, зима сменилась прекраснейшей весной. Сказавшись больной, при полном покровительстве Эдварда, я проводила все дни рядом со своим творением, обучая его и заботясь о нем. Хотя он и был поначалу беспомощным младенцем, он учился и развивался куда быстрее, чем самый талантливый ребенок. Я показывала ему, что есть свет и огонь, холод и снег, как восходит солнце, как течет вода — всё вызывало у него восторг и благодарность. Он внимательно смотрел на меня и старался копировать каждый жест — и уже через неделю ел самостоятельно, аккуратно и даже несколько элегантно. Мы выходили на прогулки под покровом тьмы, и его неверные шаги вскоре сменились поразительной нечеловеческой силой и ловкостью.

Я не была уверена, будет ли способно говорить существо, издающее столь грубые гортанные звуки, а потому колебалась, следует ли учить его говорить. А потому первые слова моё творение произнесло без какой-либо моей помощи, старательно растягивая сухие губы. Когда же я стала обучать его, о более благодарном ученике невозможно было и мечтать. Когда Ингольштадт утонул в нежных весенних цветах, мой великан уже бойко говорил на французском и английском и с моей заботливой помощью постигал свою первую книгу.

Возможно, вы осудите мой выбор, но первой книгой, которая должна была бы повлиять на мировоззрение моего детища, я избрала трагедию «Отелло». Не потому, что испытываю к ней какое-либо особое отношение среди всех произведений человеческой культуры, но лишь потому, что именно эта пьеса сильнее всех могла бы отозваться в душе моего творения. Я хотела, чтобы он узнал, что многие люди будут смотреть лишь на его внешность, презирая и ненавидя его, не дав и шанса явить им свою душу и свои поступки. Я должна была показать ему жестокость нашего мира. Но одновременно с этим мне хотелось, чтобы он понял, что есть и другие, те, кто не судит лишь по виду, те, кто замечает доброту и знания, кто примет его, несмотря на его отталкивающую наружность.

Я вижу по вашему удивленному взгляду, по тому, как вы настороженно прислушиваетесь к происходящему на палубе, что вы уже догадались, о ком я веду речь. Да, вы совершенно правы. Я назвала своё детище Адамом, и, пусть мы не родня по крови, честно стала ему самой заботливой и добродетельной матерью.

Скрывать мой, как я могла уже с гордостью заявить, успешный эксперимент, уже не представлялось возможным. Родители писали мне письма, пропитанные нежным беспокойством, и с каждым разом всё сильнее желали приехать проведать свою ослабевшую от учения дочь, и только заверения Эдварда, что я вот-вот встану на ноги, сдерживали их заботливый порыв. Но всё же скрываться дольше не имело смысла. Как я уже говорила, я уже успела, несмотря на все преграды, снискать некоторое уважение и теперь с нетерпением желала с триумфом вернуться в университетское общество. Не только ради собственной гордыни, но и ради Адама, которому должно было общаться с людьми и без боязни видеть свет дня.

Самым большим моим страхом было недоверие. Я боялась, что меня поднимут на смех, выставят лгуньей или же неразумной девицей, уверившейся в своих фантазиях. О, как я была глупа! Бояться следовало именно веры!

Научное сообщество настороженно приняло Адама. Поначалу его и правда посчитали ряженным негодяем, который вознамерился обвести ученых мужей вокруг пальца. Но его нечеловеческая сила и скорость, его тело, с кожей различной по оттенку и упругости, а также совершенно невероятные результаты медицинских экспериментов вскоре убедили даже самых недоверчивых скептиков, что перед ними не обычное человеческое существо.

Мы с Адамом наслаждались популярностью. Новость о необычном существе еще не покинула Ингольштадт, но нам хватало и местной славы. Адам получил возможность вести беседы с мастерами словесности, истории и юриспруденции, с которыми он мог говорить на темы, неинтересные его увлеченной естествознанием матери. Ко мне же выстраивались очереди из студентов и профессоров. Все как один мечтали узнать секрет искры жизни. Мне хватило разума не поддаться слепому триумфу и молчать, делясь лишь крупицами знаний, непригодных для повторения эксперимента.

Я надеялась, что новость о моем открытии достигнет сильных мира сего, и тогда я смогу рассчитывать на собственную лабораторию и обширные средства, что позволит мне продвинуться дальше и вовсе победить болезни и смерть. Не собирать безжизненные тела, но отогнать смерть от еще живущих, а потому обреченных на нее. Я хотела принести вечное благоденствие и мир. Сильные мира сего узнали об этом, но использовать моё открытие они планировали совершенно другим способом.

Бесконечное число безропотных солдат, которые будут вставать после смерти и вечно приносить богатство и славу своим господам — вот что они видели, глядя на Адама. Если и интересовались они здоровьем и благоденствием, то лишь для себя, чтобы простой люд так и остался в болезнях и бедности, безропотно подчиняясь воле господ. У меня, выросшей среди вольных нравов Швейцарии, где слуги в богатой семьи были не рабами, но родными и любимыми членами семьи, такие идеи вызывали злые и бессильные слезы. Сам же Адам для них был лишь монстром, которого не жаль было разрезать на кусочки, если моих слов и инструкций будет недостаточно. Они не видели в нем человека, не видели искру жизни — лишь эксперимент и будущую выгоду.

По счастливой случайности благодаря нашей с Адамом уже неискоренимой любви к ночным прогулкам мы смогли подслушать подобный разговор двух высокопоставленных особ, собиравшихся добиваться встречи со мной, и той же ночью бежать из Ингольштадта.

С тех пор мы в бегах. Я вижу, грусть омрачила ваше лицо, но эта жизнь не так плоха, не нужно сочувствия. Мы останавливаемся в разных местах — иногда в заброшенных хижинах, а иногда в оживленных городах, где легко затеряться и где приходится искать работу, чтобы обеспечить своё выживание. Бывают целые месяцы спокойствия; однажды мы почти год жили в небольшом городке, я оборудовала мастерскую, где всё так же трудолюбиво шла к своей цели и исследовала жизнь и смерть. Адам же обжился в городе, очаровав жителей своей грамотной и интересной речью так, что те перестали замечать его внешнее уродство. Я даже сумела отправить письмо моему милому брату и виделась с ним, будто случайно проездом оказавшимся в том городке.

Сейчас мы тоже бежим — наш план состоит в том, чтобы пройти вдоль материка по льдам, таким образом, запутав наши следы, и вернуться к людям в неожиданном даже для нас самих месте. Адам ловко охотится и добывает рыбу, а меня годы нашего бегства сделали столь неприхотливой, что меня нисколько не смущает подобный рацион. Даже если лед под нами треснет, я знаю, нечеловеческие силы моего детища не дадут нам погибнуть.

На этом и заканчивается моя история. Верить мне или нет, решать только вам; в любом случае уже завтра я исчезну из вашей жизни. А единственное, о чем я вас попрошу — отправить письмо моему Эдварду в поместье Лавенца на берегу озера Комо, что отошло ему в наследство по закону австрийского правительства. Напишите ему, что я жива, что я всё ещё нежно люблю его и надеюсь на новую встречу, пусть даже тайную и мимолетную».

Ты прочла этот причудливый рассказ, Маргарет. Думаю, ты была столь же поражена, как и я, когда записывал слова этой невероятной женщины. Но я никак не могу передать через слова ни то, какой надеждой и жаждой открытий горели ее глаза, ни то, какой внутренней силой было переполнено ее истощенное тело. Ее рассказ звучал правдоподобно и стройно, а самое главное — само доказательство ее слов ходило по моей палубе. Ее история объясняла и ужасающий вид ее спутника, и его почтительное нежное отношение, и само то, как оказалась столь странная пара в столь странном месте.

Когда же Виктория закончила говорить, я, пораженный ее историей, задал лишь один вопрос, не дававший мне покоя с тех самых пор, как я понял, кем же является Адам. Я поинтересовался, не просило ли ее детище создать других людей его вида и породы, не страдало ли от одиночества и инаковости. Виктория улыбнулась мне и покачала головой.

— Какой странный вопрос, Уолтон. Никогда бы я не позволила своему дитя почувствовать себя одиноким и отверженным, никогда бы не сказала и не стерпела грубого слова о его наружности, — ответила мне Виктория. — Адам знает, как появился на свет, но также знает, что обладает душой и разумом, неотличимыми от человеческих, и в своем благородстве и милосердии имеет даже больше прав зваться человеком, чем те, кто злонамеренно гонится за ним.

Вот так закончился наш разговор. После этого я с некоторым волнением вышел на палубу. Я переживал, как бы моряки с их грубыми нравами и резкими словами не повздорили с Адамом, чья внешность могла оттолкнуть и разозлить их. Но каково же было моё удивление, когда я услышал смех и беззлобные подначивания. Матросы устроили соревнования, проверяя силу и ловкость своего нового товарища, и радостными возгласами приветствовали победы Адама. Они не скупились на похвалы и, казалось, уже перестали замечать ужас, что наводила мертвенная внешность нашего гостя. Я почувствовал радость, и вера в людей затопила моё сердце.

4 августа

Сегодня с утра Виктория Франкенштейн и ее пугающий спутник, что получил библейское имя Адам и по всем человеческим законам также должен носить фамилию Франкенштейн, покинули корабль и направились дальше в соответствии со своим планом. Я надеюсь, что опасности минуют их, и Виктория сможет снова увидеться со своими родными. Надеюсь, и что Адам найдет своё место в этом мире. Надейся и ты со мной.

Мы всё еще окружены льдами, что, конечно, благоприятно для посетивших нас беглецов, но опасно для нас самих. Холод всё усиливается, непроходимые нагромождения льда грозят нам смертью, а среди команды начинаются волнения.

6 августа

К полуночи лед вскрылся, и, дождавшись утра, мы начали медленное продвижение на Север. Я не знаю, увижу ли тебя еще хоть раз, милая Маргарет. Чем дальше мы заходим, тем больше опасностей нас подстерегает и всё более призрачным кажется моё возвращение в родную Англию.

30 августа

Окруженные недружелюбным льдом, мы всё же находили способы медленно продвигаться на север, но и это небольшое везение всё же закончилось. Ледяные глыбы снова сомкнулись вокруг корабля, ежеминутно угрожая нам мучительной гибелью. Ты знаешь, я считал, что для меня смерти подобно вернуться, бесславно сбежав, не достигнув цели и не принеся человечеству никакой пользы своим унылым существованием. Но вместе с тем мне не дает покоя ответственность; мне страшна мысль, что лишь из-за моей безрассудной затеи может погибнуть столько людей.

Теперь я также ежедневно думаю о судьбе Виктории. Обладающая столь ярким умом, столь благородными помыслами, она вынуждена бежать и скрываться. Принесло ли ее открытие ей счастье? Принесло ли оно успокоение?

5 сентября

Ты знаешь, что меня беспокоила вероятность мятежа. Так вот, это случилось. Несколько матросов сегодня с утра попросили дозволения войти в мою каюту, объявив себя депутацией от всей команды. Экипаж опасается, что, как только во льду откроется проход, я прикажу вести корабль к новым на север, обрекая нас всех на неминуемую гибель, а потому матросы пришли просить меня дать слово, что, если судно освободится из ледяного плена, я безотлагательно поведу его на юг.

Я не нашелся, как их отговорить. Их просьба была справедлива и обоснована стремлением любого существа к жизни, я же в многочисленных раздумьях растерял весь свой безрассудный пыл. Тяготы ли севера изменили меня, или так повлияла на меня печальная и загадочная история, что я для тебя записал, — не знаю. Я дал своё слово.

7 сентября

Во льдах появился проход. Я сдержал слово; мы идем на юг. Я отступился от своей дерзкой мечты, но я не ощущаю печали или отчаяния. Я счастлив, что вскоре смогу увидеть тебя, дорогая сестра, и чувствую, что еще найду способ принести пользу человечеству.

21.08.2025

Сообщение Современная Пандора появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

2

первый кусок нашла алиса. алисе было пять, она вечно в рот всякую дрянь тащила, чисто из интереса. так она съела: фантик от конфеты — конфету оставила грустному голубю, бусину красную, бусину зелёную, монету ценностью в пятьдесят копеек. мама зло-разочарованно качала головой и говорила, что устала ходить по врачам. алиса на это гавкала, как её научил сосед, когда со своими ругался. ему за это могли дать по голове, на алису только смотрели испуганно, ждали, пока успокоится. а ей гавкать нравилось, потому что гавкать смешно. ещё ей нравилось бегать на четвереньках — тоже говорили, пройдёт. и так, играя, алиса копалась в песочнице, закапывала своё дурное. в процессе и нашла кусочек зеркала. он самый маленький был и матово-странный, но больше всего алисе понравилось, что в нём отражалась правда — не голубой её глаз, а жёлтый, с черным продолговатым зрачком и шерстью вокруг. алиса сначала долго вглядывалась в него — казалось, что конечности её удлинялись, сворачивались под углами, и стало ей жарко, даже язык вылез наружу. а потом алиса сунула осколок в рот. и стала девочкой-девочкой. слушалась родителей, лепила куличики, подружилась с другими на площадке и больше не гавкала никогда.

3

следующая была анжела — вы её, конечно, знаете. анжела жила в третьем подъезде, об этом звучали все заборы, где разными красками рисовали её портреты. анжела сука. я люблю анжелу. анжела шлюха. анжела, прости меня. анжела — фигура загадочная. никто её до конца не видел, а если кто-то и ухитрялся поймать, то она сразу же убегала, исчезала за дверью своей квартиры. длинноногая (наверное), высокая (возможно), с длинными крашеными волосами (вероятно). в июле кто-то с правого берега сказал, что анжела утонула на яхте — с ним начали спорить: она приняла постриг и ушла замаливать грехи — это правильно, грехов у неё накопилось много, интересно, идёт ей ряса? каждый, кто об анжеле говорил, плохое или хорошее, скорее всего врал — анжела существовала только в своих отражениях. кусочек зеркала и поймал одно из них — в нём она полновата и очень собой хороша — села на мотоцикл и поехала в сторону волги. впрочем, нам тоже не верьте, мы ничего не знаем наверняка.

4

алла об осколок поранила руку — в нём сохранилась капелька крови. алла помогала маме растение пересаживать, огромный замиокулькас, а зеркало оказалось в земле, как — непонятно. алла от неожиданности вскрикнула, схватилась за палец, сунула его в рот, выпила сама себя. потом выкинула осколок в мусорку вместе с ненужной землёй, крепко завязала пакет и отнесла на свалку. там кусочек стекла пакет разорвал и выпал на землю, в мусорную лужу. его нашла сорока и забрала с собой, в гнездо. она долго смотрелась в него, стучалась, а потом клюнула красное пятнышко и умерла. потому что алла, в основном, состояла из злости, и совсем немного — из любви.

5

последний осколок стал завесой секретика на заднем дворе рыжего дома бабы аны. баба ана давным-давно забыла, что закапывала туда, зачем и когда. и увидела она его случайно, когда развязывала шиповник. за ветвями в траве был выжжен треугольник света. баба ана перекрестилась и сначала хотела уйти, но природное любопытство взяло своё. она подошла поближе — вот оно, никакой чертовщины, зеркало отражает солнечный свет. баба ана вспомнила — что-то должно под ним быть, что-то она спрятала от чужих глаз. стекло тёплое, морщинистая рука в нём кажется прозрачной. пришлось ей взять ножичек, повыковыривать им края осколка из земли, пришлось потрудиться. а когда баба ана убрала зеркало, к ней потянулся мягкий пыльный свет. баба ана улыбнулась, протянула руку вниз и вторую, словно клад хотела достать, а потом плавно ушла в эту дыру целиком, нырнула под землю. осколок остался валяться рядом, но не давал ни света, ни отражений, оказался обычным стеклом.

6

алина не любила смотреться в зеркала. отражение ей не нравилось. там была она немного ниже и полнее, килограммов на пять, с затравленным взглядом. иногда думала, неужели и другие так её видят? но другие всегда приветливые, занимают места в столовой, хвалят на мастерских. может, она неправильно смотрит на себя, из-под уродливого угла, может, надо посмотреть издалека, как следят за птицами в моменты их перелётов. если стоять у станка, в зеркале другая её версия тоже поднимает полную ногу — алина зажмурилась, чтобы такую себя не видеть, а когда открыла глаза, отражение её пропало, то ли от стыда, то ли от обиды. она сначала решила: хорошо, не придётся страдать больше, но через несколько дней поняла, что соскучилась, да и странно — быть и не быть одновременно. тогда алина собрала у себя на кровати осколки зеркала — все были разные: грязные и чистые, покрытые сетью трещин. она их бережно сложила вместе. бедная зазеркальная я, шепнула алина, милая моя уродушка, это всё ничего, главное, что — душа. и если у нас с тобой она одна на двоих, то не о чем волноваться.

21.08.2025

Сообщение Зеркало-зеркало появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— На стол, — хрипло прорычал я визору.

Тут же рядом с пачкой сигарет появилось лицо моего бывшего командира.

— Здравствуй, Пономарев. Отдыхаешь?

— Так точно, товарищ полковник… — я замялся, заметив генеральские погоны. Лихо он за три года вверх ушел. — Генерал.

Закончил я еще более сипло, закашлявшись. И тут же понял, что отвечал зря. Запись была сделана на Земле. Так что мне нужно лишь смотреть и кивать.

— Я к тебе по делу, — продолжил генерал. — Нужен пилот из опытных. Ты на Марсе сейчас, поэтому будешь ближе всех. Готов снова взяться за службу?

Запись застыла, ожидая ответа. Значит, программируемая голограмма.

— Готов. — Ответил я без раздумий.

Пенсия не по мне, это я понял сразу — едва выйдя на нее. До пенсии я двадцать лет служил пилотом малых космических кораблей. Сперва был испытателем. Затем отличился на некоторых боевых заданиях. Последние три года перед пенсией я не летал официально. Служил инструктором на симуляторах, натаскивал молодежь. Зато неофициально штурвал все три года из рук не отпускал, можно сказать. Много было… интересного. Того, о чем рассказать не смогу никому и никогда.

— Завтра за тобой прибудет транспорт, доставит на Луну. Детали все обсудим там. Официально ты остаешься на пенсии. А неофициально… посмотрим, куда служба выведет.

Визор окончил трансляцию. Я взял пачку. Недовольно скомкал ее и выбросил. Собраться успею с утра, сейчас стоит посмотреть последние события в нашем секторе. Постараться понять, что загорелось так, что дергают пилота с боевым опытом, которого на службе быть никак не должно.

* * *

Едва оказавшись на базе, расположенной на Луне, я был препровожден к товарищу генералу. Сперва искренне поздравил с повышением, он сразу налил — отмыть. Но мне было неспокойно. Не терпелось узнать детали задания. Заметив мое состояние, генерал усмехнулся.

— Расслабься, Пономарев. Дело секретное, документы сразу после подпишешь, но не боевое. Просто важность и ответственность такая, что доверить я могу только кому-то из свои. Настоящих. Кто ни разу не подвел меня.

Он ненадолго замолк. Потом выпил свои сто грамм и поморщился. Было видно, что ему ситуация не нравится.

— Работать придется с учеными. Они тебе основные цели и объяснят. А мы с тобой потом побеседуем отдельно, о том, что сделать нужно всенепременно. Ну, ты сам знаешь.

Он не продолжал. Знал, что я всё и так понял. Было пару таких вылетов уже, когда заявленная цель была одна, но генерал, который тогда был еще полковником, ставил задачу совсем другую. Редко это было приятно, но, несомненно, необходимо. Я не того полета птица, чтобы рассуждать о таких приказах.

— Вас понял, товарищ генерал. Вы меня знаете. Сделаю, как на учениях, — я выпил сам и тоже поморщился. Горькая попалась.

* * *

После подписи бумаг о неразглашении пошли бесконечные инструктажи. Проводили их чаще всего научные воротилы и их ассистенты. И добивались они лишь одного — у меня начинала болеть голова.

— Нами показано, — говорил один из них, — что часть темной материи является антиматерией, скрытой от нас сильным гравитационным искажением. Мы исследовали границу гравитационной аномалии вблизи галактики Андромеды. То, что там было обнаружено…

Ну кто поймет эту заумную ерундистику?

— Все знают о реликтовом излучении! — Вещал второй на следующем инструктаже. — Недавно излучение, получаемое вблизи Андромеды, ближайшей к нам галактики, показало невообразимое! Отличный от общего фона сигнал, оказавшийся сильной модуляцией, дающий код на примитивном языке Морзе.

— Морзянка, что ли? — переспросил я. — Это не язык, а способ кодировки сообщений.

— Вам лучше знать, — пренебрежительно ответил маститый ученый. — Так вот, реликтовое излучение модулировалось для того, чтобы передать нам сигнал на языке Морзе!

— Модулировалось, в смысле, изменялось? Кем? — переспросил я его.

— Это нам не известно, — он беспомощно раскинул в стороны свои хлипкие ручонки.

Вот чудило. Про свое древнее излучение всё знает, а азбуку Морзе с языком путает. И самого важного выяснить не додумался.

— Без всякого сомнения, изменение реликтового излучения связано с наличием дополнительного возмущения на границе гравитационной аномалии. Было показано, что именно хокинговское излучение вносит коррекцию в температуру реликтового излучения! — распинался третий.

— Температуру? — не понял я.

Как у излучения, какое бы древнее оно ни было, может быть температура?

— Разрешите мне, Эммануил Гедеонович, — вмешался его ассистент, или как там их зовут. — Может быть, у меня получится объяснить… эм… образнее?

— Хорошо, Саша. — Светило науки явно махнуло на меня рукой.

— Глеб, разрешите называть Вас по имени?

Я кивнул. Этот хлипик нравился мне пока больше остальных. У него в речи по крайней мере не было снисходительности.

— Так вот… Вы же знаете, что атомы в любом теле совершают колебания? — я вновь кивнул. Что-то такое я помню из школы. — Хорошо. У этих колебаний есть некоторая энергия. Если представить связь энергии и амплитуды колебаний, то получится прямая линия с некоторым наклоном. Более теплые тела производят больше энергии. Реликтовое излучение очень малоэнергичное, поэтому его часто описывают температурой тела, которое могло бы производить колебания, которые будут давать аналогичную энергию.

— И какая это температура? — Поинтересовался я.

— Чуть меньше трех Кельвинов. Это…

— Я знаю отличие шкалы Кельвина и Цельсия. Три Кельвина — это до черта мало.

— Ну да. Мало. В этом и весь смысл. Сначала исследователи думали, что реликтовое излучение — лишь следствие засорения принимающих антенн фекалиями птиц.

— Что? — рассмеялся я.

— Хватит, Саша, — светило науки покачал головой. — Вряд ли это интересно.

О, как он был не прав. Я сразу заприметил Шурика. Он заметно отличался от остальной научной братии тем, что мог говорить на нормальном языке и не имел налета высокомерия. То есть, мог разговаривать с обычным пилотом не как с необразованным говном, а как с человеком. Поэтому я быстро попросил генерала, чтобы инструктажи мне далее проводил только Шурик и его светило, если без него совсем никак. А после мы с Шуриком, взяв какие-нибудь спиртосодержащие жидкости, уединялись, и он мне пересказывал все заново нормальным языком. И эти встречи, на самом деле, давали мне больше всего информации о задаче.

— Понимаешь, Глеб… Ах, как бы тебе объяснить, — Шурик очень художественно размахивал руками, но я его не прерывал, потягивая джин. — Мы нашли пузырь, где всё другое. Состоящее из антиматерии. А значит, при наличии там разумной жизни, все у этих пришельцев совсем не так как у нас. Можно сказать, это антилюди!

— Враги? — спросил я немного меланхолично. Это объяснило бы мое участие в задании.

— Не знаю… — Шурик поморщился. — Они должны быть абсолютно другие. Нельзя мерить их привычными нам категориями. У них может быть совсем другая мораль, по-иному организовано общество. Другая биохимия и внешний вид. Мы мало что можем предположить, кроме того, что они состоят не из материи, а из антиматерии. А на антиматерию только гравитация действует привычно. Из-за этого, мы сперва их сектора и приняли за темную материю. Понимаешь?

— Темная? Это как негр, что ли?

Шурик хихикнул и налил себе еще порцию джина.

— Нет. Темная — это та материя, которая не реагирует на электромагнитное излучение. То есть, если мы посветим на нее фонариком, то ничего не будет. Фотоны просто впитаются. И антилюди эти нам фонариком посветить не могут. Но гравитационные силы не пропадают. Мы чувствуем притяжение их звезд, а они наших.

— Как чувствуем? — этот момент я не совсем понял.

— Как гравитационные линзы. Ну смотри, если объект очень тяжелый, то он искривляет пучок света… — он выжидательно посмотрел на меня, будто я должен это признать. Я не был уверен, что действительно должен это делать.

— Ну так еще Эйнштейн сказал! Он с помощью эффекта гравитационной линзы общую теорию относительности доказал! — веско добавил Шурик. На это я кивнул. Что я дурак, с Эйнштейном спорить?

— Так вот, свет отклоняется… И рядом с темной материей он тоже отклоняется! Мы видим, что он отклоняется, но не видим излучения электромагнитного — то есть света от звезд. И тогда говорим, что в этом галактическом секторе много темной материи. Или энергии… Но о темной энергии тебе пока рано. Да и не связана она пока с этими пришельцами.

Он выпил джина. Я тоже. Мировой парень этот Шурик!

* * *

— Свершился прорыв, коллеги. Нам удалось создать достаточно узкий поток частиц для модуляции хокинговского излучения на той стороне! Теперь связь двусторонняя! — научный руководитель Шурика светился от счастья. Но его речь я понимал со второго на пятое. Переглянулся с Шуриком. Тот даже не подмигнул. Мы уже читали взгляды друг друга идеально.

«После этого всего встречаемся!» — говорил мой взгляд.

«Возьму у профессора текилы», — безмолвно отвечал Шурик.

«Не надо, генерал подогнал восемнадцатилетнего шотландца», — ответил я. Британскую зерновую отраву мы оба любили, поэтому просто незаметно кивнули друг другу, не отрывая светило науки от новой речи.

— Глеб, мы нашли, как с ними разговаривать, представляешь? — Шурик, даже не притронувшись к виски, был как пьяный. Это говорило о многом.

— Представляю. Теперь наговоритесь, — я был более сдержан, пока тянул темно-янтарный дымный, как копоть сражения, напиток из неизменной армейской кружки. — Ты мне расскажи об этом Хокинге. Что за едрень с излучением?

— Излучение Хокинга? Ну, тут всё не просто. Если без деталей, то Хокинг доказал на основе уравнений Эйнштейна, что черные дыры не идеально закрыты. Сначала все думали, что черная дыра как кракен, что попадет в ее щупальца, то есть горизонт событий, то сгинет там навсегда. Гравитационное притяжение такое сильное, что ничего обратно не сможет вылететь. Но вот только есть нюанс. Ух… Сложно всё.

— Ты глотни, подумай. Я тебя не тороплю.

Спустя пару минут и не один глоток Шурик наконец начал:

— Дирак — был такой очень-очень крутой ученый — показал, что из ничего может рождаться пара частица-античастица. Точнее не из ничего, а из фотона. Тогда процесс равносилен аннигиляции частиц, обращенным во времени… Ну, не важно. В общем, если летит фотон — частица света — и никого не трогает, то она может превратиться в пару частиц. Точнее, частицу и античастицу. Те, правда, почти сразу аннигилируют.

— Что? Ты говоришь, не важно, но уже дважды используешь термин. Не хорошо, Шурик. Я даже вот с форсажем не справляюсь! — я помотал кружкой с виски.

— Ну… Ты военный. Не хотел тебе этого говорить. Сразу начнешь теории не те строить. В общем, антивещество с веществом при контакте аннигилирует. То есть, взрывается…

— Погоди, Шурик! — я сразу нашел проблему. — Значит, тот, другой, из антиматерии может взорваться? Мы их поведем на встречу с важными шишками — министрами там, или самим президентом — а тут трах-бабах и одни головешки?

— Стой! Не так… — он вздохнул глубоко-глубоко. — Ты мужик хороший, но некоторые вещи… В общем, антиматерия аннигилирует сразу. Не дойдет он до наших шишек никак! О «Царь-бомбе» слышал?

— Конечно. О ней всем курсантам рассказывают!

— Ну так вот, взрыв «Царь-бомбы» дает мощность чуть большую, чем аннигиляция килограмма материи с антиматерией. А в этом их после будет килограмм восемьдесят минимум, если они хоть немного на нас похожи. Понимаешь?

Я подумал.

— Понял. Они у нас не выживут ни секунды. А мы у них?

— Также, — мрачно припечатал Шурик.

Я это долго переваривал. Честно говоря, я думал, что меня отправят лететь к ним. Чтобы кого-то доставить или что-то забрать. На кой еще сдался на такой миссии пилот? Но, видимо, нет.

— Понял. Давай тогда дальше про Хокинга.

Шурик немного успокоился. Хлебнул из своего бокала. Продолжил:

— Ну, так вот. Хокинг задался вопросом, может ли фотон на границе черной дыры превратиться в пару частица-античастица. Он предположил, что может. Но тогда возможна ситуация, что частицу черная дыра съела, а античастицу — нет. Или наоборот. Вот та частица или античастица, что оказались вне черной дыры, и представляет собой излучение Хокинга.

— Понятно… — протянул я. И, чтобы закрепить эффект понимания, хлебнул еще из кружки.

— Мы на границе с гравитационной аномалией, скрывающей тех — которые из антиматерии — делаем также. Создаем мощное излучение, чтобы увеличить вероятность образования пар частица-античастица. Чтобы в итоге излучение Хокинга за границей аномалии сложилось с реликтовым и дало сигнал на азбуке Морзе для этих антилюдей.

— Понял. А они до этого делали также? — переспросил я.

— Ну да. Просто мы разобрались в этом только сейчас. А так, они от самого большого взрыва нам сигналят, скорее всего. Жаль, что технологии, позволяющие отследить и понять их сообщения, мы придумали только сейчас. Да и пока колонии наши до края Андромеды добрались. Долго это всё…

Шурик стал каким-то грустным. И больше мне ни о чем толковом в этот вечер не рассказал. Только пил вдвое больше, чем обычно. В итоге я не удивился, когда на следующий день он опоздал на очередной инструктаж.

После этого инструктажа я, как обычно, зашел к генералу.

— Ну, здравствуй, Пономарев. Как раз хотел с тобой поговорить. Общую картину понял?

Я кивнул.

— Есть пришельцы из антиматерии. Мы установили с ними контакт с помощью морзянки. Теперь нужен будет пилот для более близкого контакта.

Генерал кивнул.

— Хорошо. Боялся, что из научной лабутени ты меньше сообразишь. Ситуация проста, Пономарев, ученые хотят просто контакта. Но вот мы опасаемся. Про ангиляцию, или как там зовется, понял?

— Аннигиляцию, товарищ генерал. Понял. Сначала сам опасался данного сценария. Но, как я понял, террорист добраться до цели в правительстве не сможет…

— Ни хрена ты не понял, Пономарев. Мы боимся не разовых акций, а полномасштабного вторжения. Они нам мусор свой могут сбрасывать, а у нас он тут взорвется. Поэтому, во время контакта ты должен прежде всего выяснить их намерения, оценить техническое развитие. Понять степень угрозы. А также обороноспособность, если получится. В общем, как хочешь, но выуди у них всё про возможную угрозу нашей реальности!

— Понял, товарищ генерал! — Я отдал честь и вышел. А что тут еще скажешь. Задание и правда чрезвычайно важное. Тут уж не до научных бредней. У них ведь — антилюдей — тоже должны быть военные. И дураки они будут, если не рассматривают возможность захвата огромной, хоть и чуждой им, части галактического сектора. Мы же рассматриваем. Не зря генерал не только про угрозы приказал выяснить, но и про обороноспособность.

* * *

— Мы продвинулись в переговорах. К счастью, наши языки почти идентичны, если не считать направление письма. Прямой контакт будет осуществляться вблизи гравитационной аномалии. Придется использовать весь запас нашей материи с отрицательной плотностью энергии. Мы создадим окно, через которое сможем принимать напрямую электромагнитное излучение. У Вас будет, по нашим расчетам, примерно пять минут на контакт… — мерно гудело светило мрачному мне и восторженно-счастливому Шурику.

* * *

Позже вечером Шурик с воодушевлением объяснял мне:

— Ты фантастику о телепортации через кротовые норы читал?

— Ну да. Было дело. — Я покивал, потягивая кальвадос.

— Так вот, всё, что там пишут, как правило, чушь! Чтобы реально создать червоточину для перемещения, нужно иметь весьма необычную черную дыру.

— В каком смысле необычную?

— Обычно черные дыры сферические. Но для кротовой норы такая не прокатит. Нужна или в форме кольца, то есть тора, или цилиндра полого. В общем, чтобы была внутри дырка. Вот для этого в центр черной дыры и помешается особое вещество с отрицательной плотностью. Оно создает почти что антигравитацию. Не дает дыре схлопнуться. Ведь черная дыра будет всегда стремиться к сферической форме, как капля воды.

— Не совсем понял…

— Ну… Представь себе дыру как кольцо из резины. Очень-очень узкое. Ты через него не пролезешь, а нужно. Иначе на другом конце вселенной не очутиться. Поэтому ты его растягиваешь и вставляешь подпорки. Вот вещество с отрицательной плотностью и есть аналог таких подпорок.

Я почесал голову. Потом кивнул.

— Ну, тогда понятно. И много у нас такого вещества?

— Шиш да маленько. Штука очень редкая, и произвести сложно. На кротовую нору точно не хватит, чтобы через нее звездолеты отправлять. Но нам нужно сейчас немного. Чтобы только обычные волны электромагнитные пролезли через границу гравитационной аномалии. Эта граница, она почти как плоская черная дыра, которая, как стена, отделяет нас от антилюдей. Поэтому мы и хотим со своей стороны немного использовать вещества с отрицательной плотностью, они также со своей немного используют. Будет маленькое-маленькое окошко, только чтобы обычная связь без искажений поддержать. На поддержание такого окошечка нам вещества с отрицательной плотностью хватит минут на пять, по нашим расчетам. И открывать такое окно для контакта нужно обязательно одновременно с двух сторон.

— Значит, будем по видеосвязи общаться? — пошутил я. В такой поворот не верилось, иначе зачем им опытный пилот?

— Ну да, так и есть. — Шурик выпил.

Я нахмурился.

* * *

На следующий день пошел к генералу. Он меня выслушал молча, потом спокойно сказал.

— Понимаю, что тебе такое здание не по вкусу. Но мне тут нужен проверенный и верный человек. Сам уже понял масштаб важности. А у меня кроме вас — пилотов — других таких нет. И ты один из лучших, если не самый лучший. Решишь вдруг после вернуться за штурвал, я буду только рад.

Это меня устроило, и я кивнул. Снова летать на малых кораблях, сопровождать крейсеры, вести разведку планет вблизи колоний. Это то, чего мне так не хватало эти три года на пенсии!

* * *

Позже вечером мы опять пили с Шуриком.

— Понимаешь, Глеб, что самое паршивое. Никто об этом особо не думает, но для них там — в антимире — время течет наоборот. И, боюсь, что эта возможность контакта единственная.

— Как так? — не понял я. — Накопим вещества этого вашего, антигравитационного, и опять свяжемся.

— Не антигравитационного, а с отрицательной плотностью. Это немного разные вещи. Но я другого боюсь. Как бы тебе объяснить… Мы как два поезда, которые мчатся навстречу друг другу. Так как время движется у нас в мирах в разных направлениях.

— И что? — не выдержал я.

— А то! — Шурик поднял многозначительно палец. Он последнее время пил больше, чем следует. — Вот смотри. Мы их раньше услышать не могли. Не хватало технологий и космической экспансии последних двух веков. То есть, в нашем поезде свет в окнах не горел. Шторки задернуты. Они нам мигают, а мы не видим. И они ответа увидеть не могут. Для нас это прошлое, но для них-то будущее.

— Как? — удивился я.

— Время течет для антиматерии наоборот. Я уже говорил. Для них мы приняли сигнал не месяц назад, а спустя месяц после контакта… Понимаешь? Они о нем говорят, как о свершившемся факте. Хотя связь никакущая с этой морзянкой. Часть сообщений мы расшифровать так и не смогли.

Я неуверенно кивнул.

— Но что, если они сами до гравитационной аномалии добрались совсем недавно? Только вот их недавно — это наше совсем скоро.

Я удивленно моргнул. А Шурик, не замечая моего замешательства, продолжал:

— И у них дальше света в окошках поезда уже не будет. Тоже будут подняты шторки. Мы им будем сигналить, но они нас не услышат. Потому что они будут еще недостаточно развиты. Как мы были год назад недостаточно развиты.

Он помолчал. Я его боялся потревожить. Уж очень он выглядел обеспокоенным.

— Боюсь я, что и у них, и у нас окна горят только с головы поезда. Несемся мы друг другу навстречу, и только сейчас окна совпали так, что и нас зажжено и у них. Одно единственное окошко совпало. И мы можем друг друга увидеть. А пройдет еще секунда, и или у них темно, или у нас. И больше окон зажженных уже не будет. Поезда несутся дальше друг другу навстречу…

Он помолчал, мрачно выпивая. А на следующий день меня уже отправили на край галактики Андромеды. Больше мы с Шуриком переговорить не успели.

* * *

Перелет был долгий, даже на гиперсвете. Но не настолько, чтобы погружаться в криосон. В итоге я всё время рассматривал инструкции, данные генералом и другими должностными лицами. Какие вопросы лучше задать. О чем имею право сказать им, о чем нет. Какой линии придерживаться в возможных спорных вопросах.

Прилетев на место контакта, я был готов почти ко всему. Слова Шурика о важности этого момента не шли из головы, но приказ важнее. Я знал, что постараюсь выяснить всё, что только могу, об их развитии и военном потенциале. Оценю вероятность вторжения. Всё, как приказал генерал.

И вот минута до контакта. Десять секунд. Я покрылся потом под военного образца кителем. Наконец время. И темнота на экране.

Прошла минута.

— Почему-то связь задерживается. Ждите, — произнес мне голос в наушник.

Наконец, когда прошло почти две с половиной минуты, экран передо мной ожил. Он показывал кого-то, кто повернулся направо от себя. Но вот, спустя мгновение, он повернул голову. Это был я. Мое точно отражение, как в зеркале. Только донельзя удивленное. От удивления я и сам открыл рот. Мое отражение рот закрыло, сосредоточившись. Мы всё еще смотрели друг на друга, когда меня отвлек голос:

— Какого черта тут творится! Почему связь всё еще не установлена?

Я повернул голову влево и увидел генерала. Краем глаза заметил, что экран мигнул и погас. На этом контакт был завершен. По отчету ученых, материи с отрицательной плотностью хватило только на сто пятьдесят две секунды вместо расчетных трехсот четырех. Поэтому связь длилась всего две секунды. И сколько ни делали потом попыток повторно связаться с антилюдьми, ответы были невнятные. Будто контакта еще не было. Ученые лишь пожимали плечами и строили теории. Но я знал, что произошло. Шурик был прав.

21.08.2025

Сообщение Антилюди появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.