I–II

III

IV

V

До места сбора Вера ехала в автобусе. Пахло пылью и рядом стоящей девушкой, её шампунем — чем-то не то клубничным, не то малиновым. На остановке бабушки продавали малину с клубникой в больших деревянных поддонах, одна из них остановила Веру, дёрнув за рукав, и предложила: «Свежая ягода! Отдам за триста», Вера вежливо отказалась, прошла пару метров и оказалась у речного причала, где ей предстояло встречаться с теми, кто не продавал ничего за триста, но именно так шутил. Она выпустилась из школы пять лет назад, и сегодня в честь первой круглой даты её и её бывших одноклассников собирали на одном из экскурсионных суден, чтобы «и места красивые посмотреть, и поболтать». Поболтать равно выяснить, у кого что за эти пять лет произошло, кто какой университет закончил или кто где учится, кто с кем встречается, переехал ли кто-нибудь или остался в небольшом сибирском городке.

…

«Двадцать второе апреля. Как давно я что-то писала? Последнее, что вспоминается — письма в прошлом году, перед выпуском, писала их и не отправляла, и хорошо, что так! Теперь они мои, а не чьи-то, теперь я перечитываю и удивляюсь своему чувству — кто для меня сейчас тот человек?

Из последних новостей: планирую поступать в аспирантуру на русскую литературу и писать диссертацию по творчеству Михаила Шишкина, с темой могу передумать, но пока что Шишкин.

На прошлой неделе отмечала Пасху с семьёй, собрались все виды родственников, и, как всегда, последовали вопросы про женихов и детей, как будто уже в двадцать два-двадцать пять нужно непременно выйти замуж и забеременеть. Что я могла им ответить? Я никогда не знаю, что отвечать. В детстве мне хотелось иметь пять детей, лет в шестнадцать — трёх, а сейчас я совсем не могу представить себя в роли матери, в роли пятидесятидвухлетнего профессора могу, в роли учёного-натуралиста могу (хотя, где я, а где естественные науки? Мы были близки разве что в восьмом классе), в роли лётчика-истребителя могу, а в роли матери или жены — нет, хотя в роли жены, если постараться, ещё получается. Что-то во мне надломилось, что-то пошатнуло мои семейные ценности: люди с детьми мне представляются людьми не вполне счастливыми, не вполне свободными. Бабушка, когда рассказывает о своих бездетных подругах, всегда добавляет, что они стареют раньше, потому что не переживают с детьми второю жизнь, а я думаю: зачем она — эта вторая жизнь, если есть первая? Не знаю, плохо ли то, что мне совсем не хочется остепеняться, но кому в моём возрасте этого хочется? Лет в тридцать я, может, посмотрю на всё это по-другому. Я не загадываю, хоть что-то я наконец-то не загадываю, спросила отца, откажется ли он от меня, если у меня не будет детей, и он ответил, что не откажется. Полегчало.

Меня пугают мои родственники. Они все кажутся мне совершенно далёкими от меня людьми, и мне страшно, что однажды я начну заниматься тем же: забивать семейные чаты фотографиями гладиолусов и картинками с поздравлениями. В большинстве своём они обыкновенные люди: тётя работает в пекарне, другая тётя — в магазине электротехники, — у них обыкновенная жизнь, и я боюсь её больше смерти. Мне хочется совершать что-то выдающееся, что-то важное, на кого-то повлиять, кому-то помочь, я не говорю «спасти чью-нибудь жизнь», но почему бы и нет? Почему бы и не спасти чью-нибудь жизнь — отговорить кого-нибудь от чего-нибудь или, наоборот, в чём-то убедить? Я не стану хирургом, поздно, но ведь и через науку, в которую я планирую идти, это возможно?

Пару дней назад знакомая рассказала, как у неё потерялся дедушка и как его нашли в отделении скорой помощи, какие-то неравнодушные вызвали, сказали, что сидел у прилавка с закрытыми глазами и что-то бормотал, не мог объяснить, ни куда, ни к кому его привести. Я всегда теряюсь в таких ситуациях, все слова кажутся мне неуместными и неточными, но сказала, что мне жаль, деменция — это неподходящий конец для человеческой жизни. Несмотря на то, что в моей семье ею никто не страдает и не страдал, мне страшно, что такое может случиться со мной, я начиталась в интернете статей по её профилактике и теперь заставляю себя учить наизусть стихотворения. Они, конечно, могут подвести, не помочь, но всё же какое-никакое утешение. Всё же терять связь с реальным миром — это страшно. Мне жаль, до бесконечности жаль тех, кто через это проходит, я могу понять, когда к ним относятся с отвращением, но это всё же несправедливо — никто не виновен в своём расстройстве, никто его не выбирал. Да и повод ли это ставить крест на человеке? Ведь были же и Ницше, и Вульф, и Ван-Гог, и Мунк, и Врубель, если всё, что про них написано, — правда, другой вопрос — сколько было других, безызвестных?

Или, например, ехала в электричке, а какая-то женщина давай мне рассказывать, как попала в больницу, потому что шаталась, не могла ходить. Всё из-за сына: посадили в тюрьму за распространение наркотиков. Двадцать пять лет, дурной, спутался с плохой компанией и загремел, так она мне говорила, десять лет теперь не выйдет, а потом добавила: может и хорошо? На свободе-то пострашнее иной раз будет, аварии или ещё что такое, а там хотя бы в целостности сохранят. Мне стало жутко, во-первых, от такой откровенности, а во-вторых, от этого «сохранят», неужели мы живём в такое время, когда тюрьма считается безопасным местом? Главное, что живой, сказала, и с этим я согласилась.

Когда умерла мама, мне тоже хотелось умереть, я думала, что это я виновата в случившемся, хотя, казалось бы, в чём мне было себя винить? Я размышляла о смерти днём и ночью, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы однажды ко мне на балкон не залетел воробей. Он бился об стекла и не мог вылететь, щель между створками была совсем узкой, я раздвинула их шире, и он вылетел. Тогда его щебет показался мне таким радостным, в нём было столько благодарности, что я подумала: «А если бы я его не заметила, что бы с ним случилось?» И мне стало легче, я увидела в этом знак свыше, знак о том, что я нужна, пока непонятно зачем и для чего, но нужна. Я перестала верить во многое, но в жизнь после смерти я верю, не могу не верить, не могу смириться, что всё закончится пустотой. То же с двойной радугой или цветком, проросшим сквозь асфальт — эти мелочи помогают жить.

Помимо воробья, я почему-то помню, как спасла паука, который забрался на буёк, между ним и берегом — метров сто, сто пятнадцать, я боюсь пауков, но взяла камень, проплыла с ним до паука, посадила его на камень, и вместе мы поплыли обратно. Я очень надеюсь, что паук был не водный, иначе вся прелесть истории пропадает. Или, например, мы были в Симферополе, покупали воду, дёрнуло меня что-то сказать: «Н-да, цены, конечно, не как в Москве», а продавщица обиделась, мол, конечно, не как в Москве, и я вместо того, чтобы просто выйти из магазина, вернулась к ней, на этот раз с шоколадкой, и добавила: «Так и слава богу, что не как в Москве!», только после этого ушла. Что это за желание такое — играть перед собой? И почему из всего, что со мной происходит, я помню что-то такое, совершенно незначительное?

Могла бы помнить, какого цвета глаза были у моего первого мужчины (ему было шестнадцать), но не помню, помню, что было волнительно, помню, как мы ели кешью с сушёной вишней, как нас чуть не застала его мама или застала, но тактично промолчала, наш первый поцелуй и моё разочарование — было мокро и неловко, никто не знал, что с собой делать, потом научились, конечно, даже без видео «как научиться целоваться на руке — ОБУЧЕНИЕ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ»,  какой кошмар — смотрела же я их. Был ли мой первый мужчина моей первой любовью? Не был, он мне нравился, все мои мужчины мне нравились, но ни одного я не любила, я любила тех, кто не то, что не любил меня, а кому я даже не нравилась — какие мои годы, опять же? Всё впереди! Или позади? Были поездки в Одинцово, крыши, обмен песнями с многозначительным смыслом, ночные звонки, прогулки во время карантина и побеги от патрулей, несмешные шутки отца: «Помогает родителям с рабицей? Деятельный зять, деятельный, берём», подготовка к ЕГЭ по Discord’у с перерывами на игру в Sims, он включает презентацию экрана, а я говорю, какая у сима будет причёска, стёртые ноги и завтрак в MacDonald’s, поездки на аэроэкспрессе, поцелуи перед храмами, видишь храм — целуешь, а сколько их в Москве! И как всё заканчивалось: их «Я не смог себя удержать, у меня выключился мозг, у нас ничего не было, я её только поцеловал», «Если ты не хочешь — можем не расставаться» и моё «Я восхищаюсь другим человеком», восхищаюсь — слово-то какое! Так и было, восхищалась, и он молчит, и кажется вдруг таким привлекательным, недоступным, а потом мы идём ужинать в «Братья Караваевы», а потом — в котокафе, а потом берём в аренду электросамокаты, а потом он уезжает на метро, а потом мы встречаемся через пару дней, и оказывается, что дело не в восхищении кем-то, а в нас, в том, что я наконец призналась в том, что мне не хватает глубины, как однажды прочитала: «Он был таким большим снаружи, но таким маленьким внутри», и мы обещаем друг другу остаться друзьями, и смеёмся, в глазах стоят слёзы, а мы шутим: «Погоди, ещё в спектакль тебя позову!» — какое-то совершенно Вуди Алленовское расставание.

И всё что тогда казалось таким важным, сейчас и вполовину не так важно, как спасённый паук — почему? Что будет важным для меня через год, через пять — эта дневниковая запись или чувства, от которых я пытаюсь избавиться с момента их возникновения? Лопнувший от соприкосновения с носом мыльный пузырь, я уверена, что это, судя по пауку — именно это.

Что я помню из своих двенадцати-четырнадцати лет? Никогда не могу указать конкретный возраст, десять у меня — пятнадцать, а пятнадцать — семнадцать, всегда удивлюсь тем, кто говорит: в далёком две тысячи восемнадцатом… Как они запоминают все эти цифры? Я помню события, так вот, в двенадцать или четырнадцать у меня была булимия, пищевые расстройства — это бич нашего поколения, кого ни спрошу — у всех были или есть проблемы с едой. Пока я объедалась детским печеньем с мёдом до рези в животе, моя подруга держалась трое суток на томатном соке, об этом как-то не принято говорить, не приятно, но нужно. Я объедалась до рези в животе, но на два пальца в рот не решалась, давила на корень языка недостаточно сильно, мне помогали горячие ванны. Откуда идёт эта жизнь от приёма пищи к приёму пищи? Я думаю, от «Доедай, а то дети некрасивыми будут» и от культа тела, возведённого медиа. Углубляться в причины я не хочу, существует всё же специализированная литература, мне только хочется об этом написать, зафиксировать, чтобы отвязать, всё написанное — отвязанное или пытающееся отвязать. Научную статью, что ли, написать о пищевых расстройствах в литературе? Значимая статья получилась бы. Что мне тогда помогло? Премия Оскар, смотрела, думала: «Если я хочу туда, надо перестать жрать сладкое», и как отрезало, на пару месяцев точно, хотела же я тогда на Оскар?

Хотела стать бортпроводницей или переводчиком, потом поняла, что этого хочу не я, а родители, и перестала хотеть, хотела сниматься в кино, потом снимать его, гуглила «Как стать режиссёром?» Детские мечты самые искренние? Наверное, кино меня не отпускало до окончания школы, до поступления, к нему добавился театр и перевесил даже, в театре всё живое, всё здесь и сейчас — я готовилась к экзаменам во ВГИК и ГИТИС, слетела с первого же тура и там, и там, неподходящий склад характера, режиссёр — это же тот же управленец. Каким я была управленцем? Мне было восемнадцать лет, я так разнервничалась, что у меня задрожали руки, и одна половина макета упала на другую. Чересчур сильно хотела, а когда чересчур сильно хочешь — валишься, начинаешь стараться нравиться, а всем же интересно, какой ты есть, а не каким кажешься. Приду ли я когда-нибудь в кино или театр? Пока неясно, в тридцать я могу стать совершенно другим человеком, но режиссёр — это не мать, я могу представить себя в роли режиссёра. Может, и хорошо, что меня не взяли тогда, может, меня бы там сломали, превратили в отзвук мастера, многие же в такое превращаются, многих ломают. Это неточно, на это неинтересно смотреть, вы не поняли замысел, перечитайте пьесу, перечитывайте пьесу, пока не поймёте, что значит звук лопнувшей струны. Быть зрителем — это тоже искусство, понимающего зрителя ещё нужно вытренировать. Были мы с подругой, например, в театре кукол на постановке Кудашова по притче из «Братьев Карамазовых», и сразу вопросы: почему образ Христа показан через аквариумную рыбку, почему образ инквизитора разбит на три действующих лица и кто третье — человек с микрофоном, не современных ли человек, слипшийся с экраном? Я могу себя оценивать как зрителя, начинающего понимать, но и это — уже что-то!

Пока решила вспомнить былые времена и взяться за рассказы, с ними, по крайней мере, понятно: они не актёры, с ними попроще, хотя, смотря какой рассказ, может, и посложнее будет. Как пойдёт, так пойдёт, пока я только решилась, решение — само по себе достижение, но это же ещё начать, перебороть страх белого листа, ещё закончить…»

…

Речные блики светили в глаза, приходилось щуриться и отворачиваться. Разглядывая толпу, Вера увидела на мостике двух своих старых подруг: Руднееву и Никанорову. С Руднеевой дружба завязалась в пятом классе, с Никаноровой — в девятом, они мало в чём изменились, какими были, такими и остались, разве что Руднеева постриглась, а Никанорова — перекрасилась.

— Краснова? Ты? — спросила Никанорова, прикрывая глаза ладонью.

Вере отчаянно не хотелось взрослеть. Взрослеть означало становиться серьёзнее, собирать на лице морщины, раздавать поклонников, но время шло, и его нельзя было повернуть вспять. Если бы было можно, она бы выбрала не филологический, а режиссёрский, о театральных Никанорова знала больше: поступала четыре года на актёрский и поступила. Все заканчивали учиться, а она начинала — этюды на органическое молчание, этюды на животных, сценическая речь, сценическое движение, сценический бой. Ей сказали, что ей повезло, мол, в двадцать три поступают единицы, обычно мастера любят помоложе, опять возраст, возраст-взросление.

— Я, я, — ответила Вера.

— Привет столичным, если принимаете!

Столичные принимали, Сибирь — не Подмосковье, но в чём-то Сибирь — Подмосковье. «А почему не Москва-Красноярск, почему не Москва-Абаза, почему не Петушки-Москва-то?» Пока Никанорова готовилась к выступлениям на лучших сценах страны, Руднеева подрабатывала экскурсоводом в зоопарке. Этюды на животных она не ставила, ставила эксперименты: что будет, если включить музыку у клетки с пантерой? Что будет, если негромко потявкать перед лисами? Руднеева так привыкла к своей работе, что и в своих знакомых видела животных: в своём представлении она была не то камышовой кошкой, не то оцелотом, в чужом — косулей, Никанорова — жирафом, жирафы едят по двадцать часов в сутки, а Вере лишь предстояло найти себя в этом царстве. Руднеева чистила подносы за мышами и крысами за дополнительную плату, и не было ничего прозаичнее, чем разговоры о новой прочитанной книге под скрежет скребков: «Хорошо, но скр-скр-скр не хватает образности скр-скр-скр, некоторых персонажей можно было бы получше скр-скр-скр прописать, но это ничего — идеальных текстов не существует». Идеальных текстов не существует, женщины должны писать о женщинах, женщины должны… Руднеева изредка пописывала стихи и придерживалась феминистских взглядов, однажды её позвали на литературный мастер-класс, и её замутило от «светловолосых», «зеленоглазых» и «типично женского стиля письма». Что бы сказала Вирджиния Вулф с её теорией об андрогинности писателя, если бы услышала подобные заявления? Возмутилась бы. Столько лет кануло в лету, а кто-то до сих пор разделял типично женское от типично мужского, больше Руднеева на мастер-классы не приходила, одного раза ей хватило, Руднеева — солнце, светило, просвещение. Ей бы заниматься просветительской деятельностью, а не скребками подносы чистить.

 — Ну и как Москва?

— Стои́т, — какой вопрос, такой ответ. Никанорова отошла от условностей и обняла Веру, поцеловала её в обе щеки — типично актёрский жест. Учиться на актёра переводилось для одних как успех, а для других, для тех, кто не мечтал, — как проклятие. Сколько может заработать человек, если его зовут в пару-тройку постановок в год? Проклятие, клятва на крови, театральные круги — секта, вербуют, завербованных — пестуют, учат подмечать особенности в поведении. Допустим, ты привык жевать губу, когда волнуешься, никому до это дела нет, жуй на здоровье, а актёры подмечают, запечатлевают в памяти и могут вставить в этюд, выставить на всеобщее обозрение. Хуже актёров только писатели: те воруют не только поведение, но и мысли. Единственно они! Кинематографисты могут снять трясущуюся руку, снять заплетающуюся речь, но «он подумал» можно только написать, «он подумал» нельзя снять или сыграть, а мысли в человеке первостепенны, поэтому и писатели — воры первой степени, всем ворам воры.

Типично актёрский жест, всё типично и типизировано, подозрительные типы стояли позади девушек — чуть обрюзгшие, чуть подвыпившие. Среди них затерялся типичный в своей нетипичности молодой человек — Морин Алексей. Он, пятикурсник, учившийся на таможенника, планировал получать второе высшее на психфаке. Учиться он учился, носил китель и фуражку, конспектировал товароведение, но было бы введением в заблуждение сказать, что хоть что-то он запоминал. На лекциях по высшей математике читал, поэтому дважды провалил экзамены, и, если бы не высшая миссия — учёба на бюджете — провалилась бы и комиссия.

Они все походили друг на друга: белые рубашки, чёрные брюки, юбки, зелёные кители, зелёные пилотки. К ним относились как к единой массе: один пришёл не в форме, а замечание всей группе. Они и были единой массой: слушали одно и то же, смотрели одно и то же, обсуждали одно и то же изо дня в день. Их преподаватели походили на них, они походили на своих преподавателей, некоторые из них и планировали поступать в Академию в аспирантуру. Академия был маленькой страной, маленькой тоталитарной страной: пока мы едины, мы непобедимы, пока мы придерживаемся устава, нас не отчисляют, пока… Морин хотел учиться на психолога, но его родители хотели, чтобы он зарабатывал много денег, поэтому сами выбрали, где ему учиться. Поначалу он спорил, готовился к перепоступлению, а после сник, привык к таможенным платежам, основам документооборота и анализу финансово-хозяйственной деятельности организации-участника ВЭД. Если в основном студенты принадлежали к типажу рубаха-парень, он был парнем-пиджаком, первокурсницы то и дело постили его фотографии в группе «Лица Академии», но как только дело доходило до личного знакомства, их розовые очки разбивались: Морин был не сказать, что нелюдимым, но малолюдимым он был.

Каждое утро просыпался и думал: «Ну зачем, зачем мне туда идти?» Каждое утро он простаивал в автобусе с недовольными, понурыми людьми, которые думали: «Ну зачем, зачем нам туда ехать?» Он приезжал, раздевался в гардеробе и шёл на пары, на парах спал, или сидел в телефоне, или слушал, но слушал не потому, что его интересовал материал, а чтобы было не скучно, не участвовал в мероприятиях, хотя в начале года им объявили, что участие во внеучебных мероприятиях влияет на учебную успеваемость, не танцевал в танцевальном коллективе, не выступал в роли ведущего, хотя его и звали — чертовски хорош собой, не ходил ни в киноклуб, ни в литературный кружок, который вёл знаменитый в узких кругах поэт Савичев, и это его нежелание принимать участие во всеобщей культурной деятельности заметили в деканате. Его вызвали на допрос, задали вопрос:

— Вы не любите Академию, Морин?

Да, я терпеть её не могу, важность высшего образования притянута за уши, это же ещё пять лет школы, только чуть глубже, да вы преподов видели, они же ненавидят свою работу, да им всем под семьдесят, засыпают, пока лекции ведут, кто вообще хочет таможенником быть, вы спросите любого ребёнка, хоть один ответит, что хочет быть таможенником? Да никто, да они даже не знают, что это такое.

— Люблю.

— Тогда потрудитесь объяснить…

Мою неуспеваемость объяснить, мою неуспеваемость — хорошо, мне абсолютно не пригодится в жизни ваше товароведение, я собираюсь вести частную практику, меня люди интересуют (его интересовали люди, хоть он и был малолюдим, узнавать о них ему было любопытно, он не любил рассказывать о себе), а не то, что они везут с собой из-за границы, а мои однокурсники — да разве кто хотел здесь учиться? Кто-то баллов не набрал, кто-то предметы не те выбрал, кто-то просто не знал, куда идти, таможенники много зарабатывают, ага, да, перед тем, как начать много зарабатывать, надо проработать лет десять, тогда да, тогда ещё нормально.

— Понимаете ли…

Понимаете ли, даже мои друзья, те, кто не здесь учатся, отчисляются, потому что опыт и портфолио сейчас куда ценнее, чем девяносто часов лекций от девяностолетней бабки, всё устарело, вот в США, например, люди сами выбирают предметы, на которые будут ходить, а у нас — у нас обязаловка даже во внешнем виде, все пляшут под дудочку, да, Светлана Васильевна, под вашу дудочку, вы здесь чуть ли не главнее ректора, кстати, что у вас с ректором?

— Безответственно на вашем месте…

Безответственно на моём месте было подраться с одноклассником в восьмом классе из-за сестры, у вас когда-нибудь была сестра, у вас нет, он об дверь ударился, стекло разбил, в больницу его потом отвезли руку зашивать, вот это — да, безответственно, а моё отношение к учёбе, ну извините, я вообще здесь из-за родителей, родители сказали: «Сначала отучишься там, а потом где хочешь», а не я желанием горел с незаконной миграцией разбираться, я и не буду, только когда выпущусь, видимо, заживу, и вообще — я уже неплохо зарабатываю, а вы, кстати, Светлана Васильевна, Светланочка, пахнете дешёвым массмаркетом, да, вас не проконсультировать?

— Ваши однокурсники…

Мои однокурсники — это скучнейшие люди, за исключением трёх-четырёх я ни с кем не общаюсь, что интересного они могут мне рассказать? Одна расскажет, как познакомилась с парнем в Тиндере, и он подарил ей айфон после пятой встречи, очень интересно, любовь же у нас айфонами измеряется, ни бессонными ночами, ни поэмами, вторая однокурсница расскажет про свою летнюю подработку в «Красном и Белом» и о странных посетителях, очень интересно, то-то мы жадных до бухла людей не видели, то-то они к нам не приставали, третья поплачет, что ей третий день не отвечает её новый краш, с которым она договорилась погулять в понедельник, очень интересно, если бы ей сказали подождать его восемь месяцев, она бы, конечно, не дождалась, он же тупо краш, лёгкое, ни к чему не обязывающее увлечение, выглядит как четырнадцатилетка, но ей такие нравятся, ну что же, ничего, четвёртая поплачет, что ей уделяют мало внимания, неважно, что человек работает, у четвёртой там, наоборот, не детский сад, а пенсионный фонд, скажет, что мог бы и почаще приезжать, короче, всё одно и то же, очень интересно, ага, да, а ещё беседы! О, беседы в сотнях социальных сетей, беседа для флуда, беседа группы, беседа потока, беседа с преподавателем, беседа по одну предмету, по второму, по третьему, выйти бы из них всех, выйти бы вообще из интернета, удалиться отовсюду — сколько времени я трачу на просмотр историй тех самых одноклассниц, до которых мне нет дела? Да сотни, сотни тысяч часов.

— Ваше будущее…

Расплывчато и туманно, лучше бы я математику лучше учил, на программиста поступил, это точно перспективно, а так таможенники, психологи, ну ещё бы я на юриста или экономиста пошёл, чтобы ещё туманнее, сейчас каждый второй занимается тем, чем я хочу заниматься, и что мне делать — отказаться от всего, заняться чем-то принципиально новым, принципиально не моим? Да вы видите, что в мире происходит, да как можно загадывать, что случится через год, пять, десять? Невозможно, решительно невозможно, мне бы диплом написать, а дальше уж видно будет, уж что-нибудь да будет, главное, не как отец, главное, не работа-дом-работа-дом, хотя так, я боюсь, и будет, именно так, как я не хочу, ведь всё уже не так, как я хочу, иначе бы я с вами здесь не разговаривал.

— Ваши преподаватели…

Одного из моих преподавателей сослали в Северную Корею, когда узнали, что у него было что-то со студенткой, байки, конечно, но если правда, то моё уважение, хоть что-то нескучное среди этих однообразных будней, в Северную Корею человека сослали, такого же ещё добиться надо, прямо в кабинете их спалили, что ли? У вас что с ректором, Светлана Васильевна? Неинтересно у вас всё с ректором, не сошлют его в Северную Корею, не будет он за вас драться, как я за сестру в восьмом классе, у вас когда-нибудь была сестра, у вас — нет, неинтересная вы, Светлана Васильевна, вы прямо-таки как мои однокурсницы, да-да-да.

— Ваша успеваемость…

Люди из-за успеваемости из окон выходят, слышали, нет? Выходят или вешаются, да, вот до чего ваши оценки, сессии доводят, почеловечнее никак нельзя? Вы же сами знаете, не хуже моего, что университет — это про связи, про тусовки, про что-то такое, не столько про знания, ученье — свет, а неученье — тьма, ага, как будто я всё непременно запомню, если законспектирую лекцию, так вот, вы не переживаете, Светлана Васильевна, что и у нас чего-нить такое произойдёт — кто-нибудь да и выйдет, откуда не надо? Из-за высшей математики, из-за Нины Васильевны, да, у нас, правда, народ не такой ранимый, как у творческих, но из-за вышей математики могут, отчисление страшнее смерти, после смерти никто на тебя не посмотрит, как на величайшую ошибку человечества, никто про дворника не скажет.

— Вы…

Двадцать один год, рост сто восемьдесят три сантиметра — да господи, разве все эти внешние показатели важны, как будто с бородой вы б меня по-другому воспринимали? Хотя, наверное, внешние показатели важны, даже первостепенны, у меня когда акне было, со мной общаться кто вообще хотел? А как вылечил, как в зал начал ходить, как чёрные водолазки и всё такое, так и ничего, улыбаться начали, знакомиться, красивая девушка всё равно нравится больше, чем некрасивая и трижды умная, Катьку Никанорову я, например, хочу больше, чем любую из своих однокурсниц, пусть она и взбалмошная, и безответственная, и непостоянная, и парень у неё есть — актриса, блеск, шик, всё такое, да и к слову о занудстве — совершенно не занудная, даже наоборот, истеричная, но с истеричными, с ними веселее, Катьку сослали б в Корею, если она б преподом стала, стопроцентно с кем-нибудь замутила бы, а вы, Светлана Васильевна, даже если захотите, не замутите, у вас этого чего-то, что скрывает пропасть в десять-пятнадцать лет, нет и не появится, представил нас с вами и, кошмар какой, аж поплохело.

— Танцевальная студия…

О, моё любимое! Кружки, эти кружки, в которые люди записываются, потому что им некуда себя деть, потому что вне университета их не существует, и они в первую очередь не Саши, Димы, Влады и Кати, а студенты такого-то университета имени такого-то, я не говорю, что хобби — это плохо, это хорошо, но почему бы не найти что-то за пределами универа, ну, допустим, в универе удобно, ладно, соглашусь, но какой процент посещающих посещают, потому что нравится, а не потому что вы сказали посещать? Внеучебная деятельность влияет на учебную, да-а, и из-за этого последняя хромоножка нацепила на себя кокошник и отплясывает под игру криворукого баяниста, жалкая картина! Вы говорите, вы так мотивируете студентов, а я говорю, вы их вербуете, да-а, чтоб они после выпуска не знали, что с собой делать, и оставались учиться дальше — вам это выгодно, разве нет? Разве да.

— Ваше будущее…

Повторяетесь, моё будущее — это работа бариста где-нибудь на отшибе, буду я, человек двадцати шести лет, человек с высшим образованием, варить кофе с первокурсниками, которые взяли академ из-за долгов, да, всё так и будет, буду разбираться в видах кофе — арабика, робуста, либерика, в обработке — натуральная, полумытая, мытая, плевать в чашки посетителям, которые сказали «экспрессо», я уже готовлюсь, уже про ручной и механический сборы читаю, буду вытирать столики, мне скажут: «Плохо вытираете, вот пятно!», а я возьму их стакан с фрешем, вылью его на стол, и пусть фреш стекает на их брюки, пачкает пиджак, зато пятна не видно! У меня у одного есть этот странный порыв — толкнуть официанта, когда он несёт полный поднос посуды, толкнуть не потому что хочешь, чтобы его уволили, а просто чтобы посмотреть на реакцию, потому что никогда не видел, как официант роняет поднос, да, буду бариста или хостес: «Добрый день, к вам кто-нибудь присоединится?», чего уж проще, чем улыбаться и говорить одно и то же изо дня в день, учась здесь, в Академии, я привык, я буду безупречен.

— Или…

Или всё же всё получится с частной практикой, я отучусь ещё четыре года, или сколько там, и буду выслушивать людей, вслушиваться в их проблемы и что-то советовать, ответственное дело, если подумать, не от балды же советовать, со знанием надо, с понимаем, но за четыре года моей настоящей учёбы, не нынешней, я наберусь этого знания-понимая, фирму свою открою, будем производством духов заниматься, пока я их только продаю, но недалёк тот день, когда всё изменится, тут два варианта — либо всё изменится, либо не измениться ничего, пан или пропал.

— В городе…

В городе, пропахшем заводской гарью, в городе, где не видно звёзд, в городе, где все здания похожи друг на друга, как мои однокурсники похожи на моих преподавателей, в городе, где зима теплее лета, в городе, который ни маленький, ни большой, никакой, что в этом городе? Какие фестивали проходят в этом городе, куда в этом городе можно сходить на выходных? Город-миллионник, а в городе с населением в сто шестьдесят три тысячи человек мне нравится больше, потому что у него есть душа, а у нашего города её нет, был бы я поэтом, не посвятил бы ему ни единой строчки, ни единого слова, я так надеюсь уехать отсюда как можно дальше, чем дальше, тем лучше, и разорвать все связи с теми, кто живёт здесь, и позабыть себя прежнего, природа, скажете? Природа и правда неплоха, но она не имеет ничего общего с городом, она за ним, в двух часах езды минимум, вот природе я бы что-нибудь посвятил — ля-ля люблю поля, ну это, конечно, не мой предел, первое, что пришло в голову, я, конечно, не поэт, Лизка Руднеева — она бы да, она б что-нибудь придумала, она вообще умная, зажатая, правда, но это ничего, на неё у меня никаких планов нет, так вот, про поля — поля для меня как горы для Лермонтова.

 — А ваша семья…

А моя семья, ну, обычная семья: развелись, я с сестрой у мамы, у папы другая семья, с какой-то женщиной из ЖЭКа живёт, когда напьётся, мне звонит и просит, чтобы я маме трубку передал, потому что если он звонит ей, она не берёт, мама танцами занимается, раз в год-два по пластическим хирургам ходит, я не осуждаю, красивая девушка, как я уже говорил, нравится больше трижды умной, мама умная, поэтому понимает, что надо быть красивой, младшая сестра, Лера, заканчивает одиннадцатый класс, ничего удивительного сказать про неё не могу, разве что про драку в восьмом классе, тот урод тогда её домой позвал, что-то показать хотел, ну а я его знаю, знаю что он и кому показывает, вот я и врезал, сильнее, чем хотел, маму в школу вызывали, но зато он больше никого никуда не звал, Леру, по крайней мере, точно, так и живём, а папу жалко, реально жалко, не пережил развод, мама всё же мировая, я его понимаю, видимся с ним раз в месяца три-четыре, а деньги присылает каждую неделю, совесть, наверное, заедает.

— Вы так и дальше…

Я так и дальше не устроюсь на работу, вы же слышали, что из двух претендентов на одно место возьмут того, который женат? Если человек женат — это, по-вашему, показатель ответственности? Да неженатый может быть в тысячу раз ответственнее, может понимать, что не потянет, и не браться, а не пытаться, зная, чем всё закончится? Никогда у меня не будет жены, помяните моё слово, и не потому, что я так влюблён, что никогда не смогу принять никого другого, такая влюблённость — к другим, не ко мне, я никогда не женюсь, потому что никого не люблю, а жениться без любви я не могу, а любить не могу — замкнутый круг, любить я не могу почему? Потому что они мне страшно надоедают после трёх-четырёх месяцев, какими бы пленительными ни казались в начале, и я ничего не могу с собой поделать, везде эта скука, это однообразие, эта шаблонность! Я и сам шаблонный и скучный, поэтому мне и хочется чего-то яркого, чего-то драматичного, драматично влюбляться я не умею, не умею заставлять себя скучать и смотреть на закаты, а яркости хватает на три-четыре месяца, я уже говорил, поэтому не устроюсь я на работу, возьмут они кого-нибудь, как мой отец, кого-нибудь, кто готов хоть с кем, лишь бы не один.

— Искусство…

Эта-то хромоножка в кокошнике с криворуким баянистом — искусство? О да, искусство, причём элитарное, только один из трёхсот поймёт, о чём их танцевальный номер — не о рождении ли прекрасного из греха? Всё куда глубже, чем кажется, и, даже если ничего глубоко не заложено, ищи — глубина в глазах смотрящего, не усмотрел ничего — твои проблемы, у тебя жалкая, невосприимчивая душа, это прямо как на уроке литературы: «Петя пошёл по тропинке, что хотел сказать автор?» автор не хотел сказать, он сказал, но нет, обязательно всё нужно трактовать-перетрактовывать, искать отсылки к биографии, к другим литературным произведениям, к политической обстановке, ведь «муха села на варенье» может подразумевать склонную к сладострастию женщину, плевок на асфальте — зарождение нового средь привычного, а огромный серый бесформенный комок глины — акт творения, ведь стыдно признаваться, что тебе нравятся рассказы о любви, а не поэмы древнеримского поэта в пятнадцати томах, где повествуется о превращении людей в животных, растения, камни и созвездия, стыдно, что, выбирая между абстракционистом и реалистом, ты выберешь реалиста, просто потому что у него хотя бы понятно, стыдно, что на балете ты засыпаешь, а на опере откровенно спишь, однажды на «Паяцах» тебя прямо-таки толкнули, сказали: «И как вам не стыдно, молодой человек!», и стало стыдно, ведь зачем-то ты ходишь на все эти выставки-постановки, надеешься увидеть то, что полюбишь, а не находишь ничего, только вопрос: дело во мне или в них? Да и вообще любое искусство должно побуждать к действию, а я сегодня прочитал пару строк про шашлык и заказал через полтора часа доставку — это считается?

— Ваш…

Паша — мой лучший друг, я и сам удивлён, что у меня есть лучший друг, видимо, правило трёх месяцев распространяется только на девушек, потому что с ним мы дружим уже года четыре, и есть ощущение, что будем дружить всю жизнь, откуда такая уверенность, я не знаю, но это не надежда, не предположение, а именно уверенность, наверное, потому что он знает обо мне столько, сколько не знает родная мать и попутчик в поезде, да, я из тех, кто начинает вести эти задушевные беседы, понимая, что видимся мы в первый и последний раз, так вот, Паша заканчивает бакалавриат, он конфликтолог, повторюсь: я и сам удивлён, и уезжает получать магистратуру в Мурманск, планирует писать про влияние экстремальных условий на психику, ведь полярный цикл, одиночество и отсутствие городского шума — это всё-таки не шутки, это бьёт по мозгам, и он дружит со мной! Со мной, который даже родителям не может сказать нет, Паша правильный донельзя, а я, скорее, раздолбай и максимум что могу — это посуду вымыть, а так ни пыль протереть, ни полы вымыть — ну это общага потому что, общага, не дом, Паша тоже в общаге живёт, но такое чувство, что он генералит каждый день, да и вообще он человек, какого поискать, по славянской мифологии угорает, я как начну ему про свои проблемы заливать, по двести раз одно и то же пересказывать, так он ничего — молчит, слушает, советы даёт, не надоедает же? С детьми, кстати, работает, я бы не смог, я вообще не люблю детей, даже боюсь их, есть в них что-то осудительное, они как будто знают, что ты их не любишь и предъявляют за это, детей у меня тоже не будет, с ними даже не развестись, да и чего это я про Пашу вспомнил? Не знаю, наверное, потому что люблю его, как человека люблю, а все мы только и делаем, что вспоминаем о тех, кого любим, ну потому что не вспоминать нельзя, ну не получается.

— В…

Кстати, про общагу, раз уж речь зашла, я переехал туда, потому что хотел пожить отдельно от матери, но в итоге на два дома теперь живу, когда соседи выбешивают, уезжаю домой, когда мама с Лерой, уезжаю из дома, вообще, с учётом сколько в наш универ вкачивают бабла, можно было бы и получше всё устроить, я не скажу, что мы живём где-то не пойми где, корпуса достаточно близко к универу, но вот с ремонтом беда, всё приходится делать самим, повезло тем, кто позже нас поступит: им ничего делать не придётся, всё сделали мы, пусть платят, что ли? А что, это честно, и комнаты у нас на троих, не на двоих даже, очень сложно втроём жить: только начинаешь засыпать, как кто-нибудь решает сесть за курсовую и тык-тык-тык, тык-тык-тык до четырёх утра, днём-то некогда, за месяц до сдачи тоже, классика, конечно, я ещё и виноват, что не могу войти в их положение, что прошу выйти в кухню или коридор и дать нормально поспать, один сосед хотел полку прибить, а в итоге пробил стену, теперь у нас слышно всё, что происходит в туалете, а там чего только не происходит, разве что не стрелялся никто, а ведь могли, отчисление страшнее смерти, после смерти никто на тебя…

— Вы всё поняли?

— Да.

— Всего доброго.

— До свидания.

И Морин вышел с допроса, сел на автобус и поехал до дома, сегодня он должен был ночевать у матери, сегодня был четверг, а в пятницу ему предстояло просыпаться и думать: «Ну зачем, зачем мне туда идти?» До открытия фирмы по производству духов оставалось пять лет, но то могло произойти лишь при определённых обстоятельствах, а возникли ли те обстоятельства или нет, Морину узнать только предстояло.

…

— Ну, рассказывай, что как, — попросила Руднеева, и Вера растерялась — что ей было рассказывать? Она могла рассказать, что ходит в бассейн, что вода заливается в шапочку, если нырнуть, и поэтому она не ныряет, могла бы добавить, что её раздражают брызги, поэтому она держится подальше от плавающих кролем или брасом. Однако было ли это интересно? От неё требовались истории, как максимум, про любовь, как минимум — про зарплату, как удержаться на плату? Жизнь Веры не пестрила событиями, она текла, разноображенная деталями: найденным на дороге колёсиком от игрушечной машинки, капающим на капот дождём, катером, который сплавлялся по реке, и утекающими вслед за ним мыслями. Как стать выдающимся человеком, если ты ничем не выдаёшься, не выделяешься? Почему одним — всё, а другим — всё оставшееся? Чем сегодня заняться? Попробуй заняться собой, ты совсем за собой не следишь, не ходи по земле, а то наследишь, не ходи по земле, летай по воздуху, отвечай как на духу: «Любишь ли ты свою жизнь?» Люблю, но не взаимно, анонимно — так, как будто она не моя, а соседская, как будто сосед каждый вечер думает: «Ну вот и всё, ещё один день прожили, ещё один день пережили». Вера могла бы рассказать, что в бассейн она ходила и в детстве, закольцовка, выходит, могла рассказать, как они с мамой ели щербет в столовой, вкус детства — щербет с орехами, как переобувались в шлёпки, доходили до раздевалки, и мама говорила: «Люблю тебя, котик». Если всё кольцевалось, почему б не закольцеваться и этому — щербету и котику? Щербет больше не продавали, вернее, продавали, но другой, не тот самый, да и мамы не было. У всех мамы были, живые, здоровые, и у Веры была, у всех же есть мамы, только неживая. Слово «рак» не ассоциировалось с рекой и камнями, слово «рак» не ассоциировалось с теми, кто не умел играть в Dot’у, слово «рак» не ассоциировалось, слово «рак», рак. Ракетные установки Вера коллекционировала до того, как слово «рак» прекратило ассоциироваться, ракетные установки до того, как Вера утратила веру, утратила Веру — прежнюю себя. Сначала ей не верилось в происходящее, потом она всё осознала, но не признала, слёз и истерик не случалось, слёзы и истерики были каким-никаким выходом, а у неё выхода не было. Она, единственное, стала меньше есть и перестала отвечать на вопросы. Бабушка спрашивала: «Как ты себя чувствуешь?», а она молчала, папа спрашивал: «Всё хорошо?», а она не отвечала, психолог просил: «Расскажите мне про своё настроение, про свои дни — как они проходят?», а она даже не смотрела в его сторону. Со временем всё вернулось на круги своя, всё да не всё — котиком Веру больше никто не называл, щербет после тренировки не покупал.

Купальник жал, жалко было бы рассказывать об этом на встрече выпускников, вроде как «Привет! Столько не виделись! Что нового? Да вот купальник жмёт!» С таким же успехом можно было бы сказать: «Привет! Столько не виделись! Что нового? Да вот чай гранатовый пробовала, из чайника в чашку листики попадали, приходилось их ложкой вылавливать и на салфетку ложить. Класть, то есть. Что нового? Бежала до светофора, дыхания еле хватило, почему если бегаешь по стадиону, тренируешься, дыхания хватает, а если бежишь до светофора, оно заканчивается? И откуда эти внезапные порывы пробежаться? Ладно до светофора, ладно до автобуса, а ведь бывает, что идёшь, идёшь и вдруг — бежать! Это как у кошек: лежишь, лежишь и вдруг — бежать, паркет когтями расцарапывать, об углы биться? Что нового? Вспомнила, как в детстве боялась упасть в люк и грела ноги в тазике, как оставила на невысохшем бетоне след и как его замазали через несколько лет, а ведь память была, история. Бумажки подбирала с земли, а то что они валяются, разве сложно до мусорки донести? Идёшь, бывает, идёшь и вдруг — бумажка! Волосы на руках видела, тёмные-тёмные, треугольные и седые брови, недоделанную татуировку — да мало ли чего нового, да мало ли чего интересного! Соседей по розетке слушала, они новости обсуждали».

— Ой, столько всего! Не знаю даже, с чего начать… Универ вот закончила. Почти на красный диплом.

— Почти — не считается.

«Считается, ещё как!» — подумала Вера, но ничего не сказала, пожала плечами. Никанорова, воспользовавшись заминкой, начала:

— А нам про режиссёрский замысел лекцию вчера читали, например. Объясняли как разные режиссёры пьесы трактуют и решают, что и как ставить.

Если бы Вера окончила режиссёрское, она бы поставила «Вишнёвый сад», там про наболевшее — про перемены, к которым не готовы. Её замысел был бы какой: Раневская приезжает, а все персонажи — вещи, Фирс — шкаф, у него и монолог о шкафе есть, понятно, Варя — ключи, у Чехова она с ними, а режиссёр, хороший режиссёр пьесу вскрывает, а не разрывает, Петя — свеча, светило науки… Верина жизнь — это, конечно, тоже пьеса. Каширин — действующее лицо, его жена — действующее лицо, сама Вера, какой-нибудь её тайный воздыхатель и всё по-Чеховски: все друг в друга невзаимно влюблены, истинно пьеса — иди и ставить! Филологи всё же читают и пишут, не ставят, каждому своё, каждому по способностям, не каждому по потребностям.

— Или про круги внимания, про сценическое переживание и проживание, — продолжала Никанорова.

Морина привлекли переживание и проживание, теперь их стало четверо: Никанорова, Руднеева, Морин и Краснова. Годы идут, люди живут, а меняется ли что-то? Что-то меняется, что-то нет — человек мается. Чтобы люди не маялись и что-то менялось, их пригласили на теплоход, который вот-вот должен был отправиться. Малый круг внимания — к платью Веры пристала ниточка, средний — ученики первого, пятого и одиннадцатого «В» прошли на палубу, большой — в городе готовились ко Дню Города, развешивали плакаты. Плакать хотелось от того, какие это были плакаты — на скорую руку сделанные, непрорисованные, какой город, такие и плакаты.

Никанорова вспомнила о своей недавней поездке в Чехию и походе. Как у студентов, которые, приехав со спектаклем, репетировали с девяти и до девяти, оставалось время на походы, она не объясняла, потому что сама не знала, пропихнули его между читкой и репетициями, выкроили время, чтобы раскроить себе головы. Никто с тарзанки не прыгал, нет, все ели галлюциногенные грибы — их выращивал один из местных актёров, русский эмигрант, тот, что играл героев попеременно с моральными уродами. Он предложил попробовать пойти потриповать, и все согласились — впечатления, новые ощущения ценились, как не ценилось ничего другое, многие готовы были ездить волонтёрить на экономические форумы, то есть скучнейшие мероприятия, чтобы после девятичасовой смены прогуляться по новому городу часок-другой-третий, пожить в гостинице за чужой счёт, побыть вдалеке от однокурсников, младших, старших братьев и сестёр, родителей, парней и девушек, от котов — кому-то нужен был перерыв даже от котов, изверги!

Их было шестеро, две девушки и четверо парней, они шли в национальный парк и время от времени, на привалах закидывались грибами. Вторая девушка, Бана, встречалась с актёром-эмигрантом Саитовым, училась на социолога и занималась эзотерикой. Пока они шли, она рассказывала:

 — И тогда-то я впервые поняла, что вышла в астрал, я буквально увидела себя спящей, погладила по голове и почувствовала тепло, непередаваемые ощущения! Я решила прогуляться по городу, он был таким же, обычным, но очертания чуть плыли. На небе растягивались-стягивались облака, распускались, переливались радугой! Очень красиво! Всё было чудесно, пока я не увидела какого-то мужчину с тёмными глазами, и чем ближе он подходил, тем страшнее мне становилось. Я проснулась, и мне сказали, что это была неприкаянная душа, которая хотела вытеснить меня из моего тела. Очень жутко!

Никанорова слушала и усмехалась про себя, все эти Ретроградные Меркурии вместе со сволочами-Скорпионами, замкнутыми Девами, себялюбивыми Львами и сорвиголовами-Овнами вызывали у неё удивление-отвращение. Люди типизировали других людей по дате рождения, их смущали Козероги, не придирающиеся ко всему подряд, они говорили: какой-то ты не Козерог, скорее, Телец, медлительный и аморфный, про медлительного и аморфного не говорили, но Телец это подразумевал. Они объясняли свою нездоровые привязанности кармой, а здоровые — близнецовыми пламенями, у нас так много общего, он тоже закончил школу с золотой медалью, тоже переехал из маленького городка, он — моё близнецовое пламя, я влюбилась в него ещё до того, как познакомилась, прочитала его рассказ в Журнальном зале, и низ живота скрутило, он — моя судьба, это точно! Бана могла отличить белую ауру от голубой, практиковала осознанные сновидения, посещала курсы по эннеаграммам, знала кем была в прошлой жизни и кем станет в будущей и, конечно же, как само собой разумеющееся, делала расклады таро и составляла натальные карты. Никанорова верила в галлюциногенные грибы, галлюциногенные грибы были признательны и провели её в новый мир (жаль, что не в «Новый мир» — Руднеева бы тоже съездила в Чехию потриповать, если бы после этого её стихотворения напечатали): сердце застучало и… расцвели пионами цвета и травы потянулись к ногам её и запели птицы отдалёнными голосами предвещая рассвет и исторгая за горизонт вороное ночное небо и сплелись древеса ветвистыми кронами срастаясь в единое древо жизни ибо древо познания ещё взросло на земле ибо что есть знание пред бессмертием и загорелись небеса пред глазами её тысячами вифлеемских звёзд и возродилась душа её ибо благословлял её отец её на свершения великие ибо звал на путь истинный зов в свой в великолепие обращая смотри же дочь моя ибо если столь совершенна природа и ты дочь моя столь совершенной можешь быть внимала она впитывала в себя колокольный стрекот кузнечиков и мерцания светлячков плеск родников и запах еловых ветвей истекающих медовой смолой и стрекотали кузнечики пели птицы мерцали светлячки о том что смерти нет и боль со временем растворяется стрекотали кузнечики пели птицы мерцали светлячки о том что душа бессмертна ибо перерождается переносится из камня в маковое семечко из семечка в ласточку из ласточки в ласочку из ласочки в ласковый взгляд ибо что есть человек если не взгляды вздохи и выдохи ибо человек больше чем бренное тело которое вскармливают обжаренными в масле картофельными палочками называемых картофель-фри ибо больше он чем десять набранных на обжаренных в масле картофельных палочках килограмм веса ибо больше он перелистывания ленты в сетях называемых социальными ибо больше он чем сбор разноцветных носков с электромеханических установок называемых сушилками для белья ибо больше он отметок на технологиях записи называемых фотографиями где выглядит на сорок лет старше ибо больше он форм вокальной музыки называемых песнями это сумку мне муж купил кольцо с брильянтом мне муж купил больше он всего этого. Больше всего Никанорова походила на щенка, впервые увидевшего снег, улыбалась и смотрела вверх немигающим взглядом. Саитов понимающе покачал головой и, покачиваясь из стороны в сторону, пошёл расставлять палатки, пора было говориться ко сну.

Прежде чем расходиться, они решили напиться. Никанорову чуть подпустило, она смогла взять в руки тёмную бутылку с жёлтой маркировкой на ней и спросила заплетающимся языком:

— А нормально смешивать? Ну, мы и так не пойми какие.

— Да нормально, — махнул рукой Саитов. — Мы мешали, и ничё.

Никанорова подсела к Бане, и грибы решили этим воспользоваться — Никанорова перестала чувствовать себя собой, сплелась волнистыми волосами с Баниными выпрямленными, и на неё сошло озарение второе: Бана родилась в Остраве в русскоговорящей семье летом ездила к бабушке в Екатеринбург расшибла коленку когда училась ездить на велосипеде участвовала в соревнованиях мама папа я вместе дружная семья за год до того как папа умер когда папа умер она спала и увидела во сне чёрный плащ он высасывал из неё жизнь типо дементор но высасывает жизнь а не радость она проснулась а папа нет с тех пор она верит в совпадения знаки и знамения ведь высшая сила её предупредила не просыпайся не просыпайся жизнь не будет прежней твоя мать погорюет потоскует а потом начнёт приводить в гости Томашей Йозефов Павлов и Мартинов и все они будут дарить тебе конфетки печеньки сумочки тёмные очки задаривать тебя будут лишь бы ты сказала маме что считаешь их новыми папами но ты так не скажешь потому что папа у тебя один и его не стало в ту ночь когда ты увидела дементора Бана пошла к психологу чтобы проработать психологические травмы мама не взяла меня на похороны откровенничала Бана я даже не помню чтобы плакала помню только что часто спрашивала где он и когда придёт я хотела чтобы он пришёл ко мне хотя бы во сне но он не приходил поэтому я решила сходить на регрессию и посмотреть были ли мы знакомы в прошлой жизни там я его увидела шёл дождь он стоял рядом со мной и просил не уезжать слёзно просил наверное в прошлом он был моей любовью а в настоящем решил стать отцом надо же как интересно решил пусть отцом ладно пусть хотя бы отцом но всё же будет рядом у Олежи такие же глубокие глаза как у него когда я сходила на его на спектакль так сразу и поняла что моё интуиция меня редко подводит я позвала его на фотосессию ну мне сколько лет двадцать было а ему двадцать семь но я не растерялась позвала а он пришёл ну и закрутилось как то завертелось теперь вот уже два года как вместе живём мне иногда кажется что в нём две души его и моего отца отец приглядывает за мной через него когда родилась Мариша Олежа был тем кто помог мне с этим справиться я её сначала не признавала думала и это моя сестра неужели это моя сестра это кричащее красное нечто да она похожа на мышь (Руднеева хотела стать зоологом, но не стала, попала в экскурсоводы и за дополнительную плату подрабатывала в отделе живого корма: ухаживала за мышатами-крысятами, ровно до того момента, пока за ними не приходили работники в зелёных комбинезонах, Руднеева зеленела, а они сбрасывали крохотные тельца в вёдра с пшеном. Что-то в ней сжималось, сжаливалась она над этими ещё не пожившими, не отжившими своё детьми и острым, как иголка ежа, уколом пронизывала её вина. Любила ли Бана так свою сестру, жалела ли, когда начала кашлять, когда…) когда она начала кашлять я растерялась подумала может умрёт но не испугалась что умрёт а именно растерялась наверное тогда я её и приняла такие у неё ручки маленькие были такие глаза голубенькие в Йозефа голубенькие мамины гены слабее да и сама она слабая я бы на её месте не выменяла отца ни на кого другого я бы любила его всю оставшуюся жизнь я и любила его всю оставшуюся жизнь какие ко мне претензии это она изменила его памяти изуродовала её а я осталась верной ну так вот когда Мариша заболела я её полюбила и жила эта любовь полтора года а потом не хочу о том что было потом это было неправильно очень жутко мама тогда так плакала я думала она задохнётся так она рыдала но сейчас ей вроде легче если после такого может быть легче она к психологу ходит к моему кстати и Йозеф ей этот помогает может быть он не такой уж и придурок ей может хорошо с ним я не знаю я с ними не живу у нас своя квартира в пятнадцати минут от театра в постановках у Олежи роли пока небольшие он расстраивается конечно но в новом году обещают на Хлестакова взять ему режиссёр по секрету сказал может чтобы не расстраивался а работал может и не будет никакого Хлестакова или отдадут его кому поопытнее но я посмотрела в следующем году у Олежи карьерный рост денежная стабильность всё в порядке может и отхватит своего Хлестакова я в него верю по крайней мере у меня тоже с финансами всё получше станет может ценник на съёмки подниму а то за три тыщи снимаю ну такое получается фотки то классные все аватарки себе обновляют после этого а мне ещё новое оборудование покупать ещё… Ещё не хватало узнать тип камеры, матрицу, покрытие кадра, диоптрийную настройку, диафрагму объектива, тип затвора, выдержку, автоспуск, режимы, коррекцию экспозиции, чувствительность ISO и угол покрытия!

— А за сколько ты хочешь снимать? — спросила Никанорова.

— Ну тыщ за пять-пять с половиной, — ответила Бана, и ничуть её не смутило, откуда же это Никанорова знала, чем заняты её мысли. Галлюциногенные грибы и не на то способны, Бана была в курсе, это был её не первый, пятый трип, она привыкла.

— А ты чего так переживаешь насчёт этого своего Ивана?

— Левана.

— Левана. Поми́ритесь, ты не переживай, раз говорил, что любит, значит любит, ты попробуй заставь какого мужика в этом признаться.

— Ну в целом-то да… Наверное, — ответила Никанорова, и ничуть её не смутило, откуда же это Бана знала, чем заняты её мысли, читала же она только что Банины, с предысторией даже. Галлюциногенные грибы! Тёмная бутылка с жёлтой маркировкой на ней была отставлена в сторону, Никанорова чувствовала, что на сегодня ей хватит, и отправилась к спальнику. Спальник её ждал.

Как только она начала проваливаться в сон, ей послышались шаги, что-то им не спится, не пьётся у костра, подумала она и продолжила проваливаться, ей послышался полушёпот: «Катя…» Проваливание прервалось, пришлось подниматься и оглядываться — кто её звал? Звала наверняка Бана, голос был женским, но Баны нигде не было, никого нигде не было — все разошлись. «Катя…» — снова, со стороны елей, за елями, за морями, за полями, Никанорову замутило, видно, грибы переменились в настроении и больше никакого зова на путь истинный, никаких древ жизни, только полушёпот, ропот. Если бы она вернулась в палатку, голос бы её доконал, приближался бы и прижался, как та Банина заблудшая душа, которая хотела завладеть её телом. Никанорова решила пойти на звук, пойти и убедиться в том, что ничего за елями (морями, полями) нет и быть не может. Засунула ноги в незашнурованные кроссовки и пошла, хлюпая по грязи, была весна, снег таял серыми комьями, кроссовки утопали, товарищи Никаноровой засыпали, спали или целовались, как Бана с Саитовым, а голос всё шуршал и… и заплясали на деревьях тени тысячи теней тысячи чертей чертили по ней очами очково стало ей не было её товарищей друзей птиц кузнечиков и светлячков очков на ней тоже не было но она всё равно всё отлично видела предвидела как её подруга Лиза Лиза Руднеева с Марии с теплохода Марии где соберутся они на встрече одноклассников и будут мериться в количестве заработанных жизненных очков очко раз красный диплом очко два рост от джуниора к лиду очко три крупный проект очко четыре красивый муж очко пять сносный зять так вот Лиза Лиза Руднеева превратится в Вету и превратит безнадёжно влюблённого в неё студента архитектурного в литературного персонажа в Рагина разве что он не врач а студент да и не она вовсе превратит чего врать сам превратится в таком никто не виноват ни он сам ни его брат ни Лиза Вета Вера вера верба символ весны возрождения божественного воскресения Елизавета зачем мы тебе об этом говорим потому что хотим чтобы ты перестала употреблять что попало нас мало и мы хотим чтобы ты от нас отказалась чтобы не оказалась там где оказался тот бедный Рагин тот бедный Сеткин сетка таблетка откажись и докажи что ты примерная дочь своего отца непременно примерная ведь чрезмерное употребление грибов приводит к удушению ты думаешь это просто грибы и это и правда просто грибы но за ними стоим мы мы головные боли мы кричащие заколи выколи проколи мы побуждающие встать поближе к окну и побеждающие встал поближе к окну и вышел услышал наш шёпот услышал наши угрозы боялся грозы поэтому мы и грозу за окном пустили для пущего эффекта все наши не без дефекта ты видела Бану конечно видела ты её не только видела ты её думала так вот она уже наша не ваша верит во что попало верит в то что в неё попало пропала бедная девочка очкует как и ты девочка полная пустоты девочка которая вот-вот начнёт видеть духов хотя какие духи это будем мы найдёт шаманку и пойдёт к ней в ученики никаких больше съёмок обломок общества ей дорога в общину не найдёт больше нормального мужчину мы предупреждали мы так же как тебе сказали беги наивное дитя беги пока ещё есть у тебя ноги пока ещё полдороги пока ещё можно что то изменить пока мы не можем тебя убить зарыть твоё сознание во рву. Во рту появился металлический привкус, у Никаноровой кружилась голова, она смотрела на тени, в висках стучало начало положено но конец изменить предложено не заканчивать вызовом нарядов полиции для розыска погибшего более десяти лет отца Баны а до старости до хрипоты до слепоты играть на сцене Красноярского драматического театра имени А.С. Пушкина или меть выше такой тебе знак свыше метить выше на сцене Московского художественного имени А.П. Чехова все вы туда хотите а если хотите идите пробуйте кто не рискует тот не пьёт шампанского шампанское да что шампанское водка и та безопаснее грибов и осознанных снов изучения чакральных основ ведь это же избегание реальности попытка оправдать отсутствие уникальности попытка убедить себя что всё будет и что никто не забудет твоё имя после отхождения в мир иной попытка доказать что ты не изгой а избранник и герой ведь они не хотят брать на себя ответственность за то что они посредственность они инфантилы любят вполсилы а те кто любит в полную силу загоняют себя в могилу ведь любить в полную силу это отталкивающе напрягающе навязчиво лучше написать я скучаю чем и с двадцать первого декабря я не видел тебя и с двадцать первого декабря прошло девяносто два дня и неужели ты думаешь что хоть что-то изменилось за это время что я перестал восхищаться тобой как восхищался прежде и буду восхищаться впредь восемнадцатый век какой то лучше вообще ничего не писать если будет нужно сами напишут что же делать такое поколение создаётся впечатление что и все поколения до этого были точно такими же застряли в родительном падеже вот и зачинают в подсобных и порождают себе подобных замкнутый круг у тебя замкнутый друг этот твой Леван замкнутый не наркоман ли… Никанорова закрыла уши, голоса уже не шептали, они отчётливо говорили, и ей было больно, физически больно их слушать — нити в голове разрезали тупыми ножницами, ножницы щёлкали, их тянули, чтобы разорвать нити — нейронные связи, сплетения, сплетни, плети, лети с обрыва лети до него можно добежать за пять десять минут мы подскажем куда мы знаем и ты полетишь ведь смерти нет и боль со временем растворяется.

— Всё хорошо, это просто грибы, — это просто мы, — это пройдёт, надо поспать, — как знать, проснёшься ли следующим утром, — надо просто… Надо просто включить музыку!

Наушники в кармане, пока рука тянется жизнь затянется тетива натянется и выстрел и попадёшь ты не в яблоко а в сердце открытая рана в теле Ивана просим прощения Левана он ведь любит тебя ты попробуй заставь какого мужика в этом признаться а ты отдаёшься этой роже этой седой роже твои роли тебе дороже дороже всего на свете какие дети дети это клети лети с обрыва лети до него можно добежать за пять десять минут мы группа крови на рукаве мой порядковый номер на рукаве… Дрожащими руками Никанорова надела наушники и поплелась в сторону палатки.

— Катя?

Никанорова вздрогнула. То была Бана банановое мороженое пирожное творожное тревожное расстройство мироустройство мир жир пломбир мороженое пирожное…

— Мне плохо, мне реально плохо… Ты их видишь, а? Пусть замолчат, мне страшно, мне реально страшно, мир…

— Это ничего, это бывает. Ты иди к нам ложись. Надо просто успокоиться, и оно отпустит. Пойдём ляжешь.

— Бана, пожалуйста, не ходи ни к каким шаманкам, брось все свои эти карты, звёзды и чё там у тебя ещё. Брось, слышишь? Это же так можно и с ума сойти. Это если такое…

— Брошу, конечно, а ты иди ложись, я сейчас в туалет схожу, и мы во всём разберёмся. Поспишь, и отпустит, у меня снотворное есть.

Никанорова залезла в палатку, не снимая с себя незашнурованные кроссовки, до Баны донесся удивлённый голос Саитова. Она посмотрела на деревья, на стволах которых плясали силуэты, и подумала: «Слабачка. Откажусь я от карт и звёзд, как же», силуэт с глубокими глазами её отца улыбнулся и помахал рукой, в эту ночь никто не собирался умирать — дементоров не посылали.

(Продолжение следует)

22.09.2025

Сообщение Всадники появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Глава I

Глава II

Глава III

ГЛАВА IV

После возвращения Сергея Николаевича прошло несколько дней. Время тянулось медленно. Каждый день был похож на другой, разговоры не отличались разнообразием. Мария Николаевна и Евгений Антонович увлеклись воспоминаниями. Им было что вспомнить. Следователь принялся наверстывать потерянное время и ежедневно до обеда просиживал в канцелярии. Инженер уходил на короткие прогулки и много работал за письменным столом в кабинете. Он вытащил из чемодана книги, тетради и вооружился циркулем и линейкой. Когда его спрашивали, он говорил, что вычерчивает планы каких-то фортов.

Погода сделалась переменчивой: то сияло солнце, то внезапно наползали тучи и лил дождь. Летнее тепло сменялось резким похолоданием, а потом становилось опять жарко. На дорогах блестели огромные невысыхающие лужи. Чувствовалось, что лето подходит к концу и приближается осень с непогодами, слякотью и ранними сумерками.

Сергей Николаевич скучал. Сегодня за утренним завтраком болтовня Марии Николаевны ему окончательно надоела. Она бесконечно рассказывала Евгению Антоновичу о своей встрече с Наталией Васильевной Малевич.

— Я веду образ жизни затворницы. Никуда не выхожу, никого не вижу. Кажется, никого не обижаю и, тем не менее, меня здесь ненавидят. Мужчины относятся ко мне хорошо. Во всяком случае, с полным уважением, с внешней почтительностью. Это, конечно, из-за Николая Николаевича. Но дамы, — это слово было произнесено с ударением и с особым презрением, — дамы, вернее, пугала, огородные чучела, одетые в ужасные платья, безвкусные, но со страшной претензией!.. Они ненавидят меня, они перемывают мои косточки и стараются учинить мне какую-нибудь неприятность, хотя бы уколоть самолюбие. Но, конечно, я выше всего этого, я не обращаю на них ни малейшего внимания. Во главе всего этого заговора стоит Наташка. Она не может простить мне, что я не выросла в башмачной мастерской, что я девчонкой не бегала босая. Вчера я пошла прогуляться. Не могу же я вечно сидеть в четырех стенах! Колю, вы знаете, никогда нельзя вытащить. Мне иногда кажется, что он просто не хочет показываться вместе со мною. Ходить всегда вместе с Вами, Евгений Антонович, значит давать лишнюю пищу этим сорокам, этим сплетницам… Было прохладно, я надела свой новый костюм. Он сшит у Лявала. Покрой замечательный, материал — одно загляденье! Впрочем, вы видали его, и я знаю, что у вас есть вкус. Ну, так вот. Шляпа, от Делькруа, зонтик, перчатки, парижские туфли! Я была одета так, как будто шла по Невскому или на Островах. Думаю: пускай злятся. Вижу, издалека идет исправничиха, Мария Ефимовна. Вы видали ее? Громадного роста, словно мужик, ручищи, как бревна, на голове цветник, лицом — урод. Кстати, вы знаете, когда она ходит в баню со своим исправником, они там ломают пряники. Ха-ха-ха-ха!

Евгений Антонович поднял глаза:

— Qu’est ce que c’est[1] «ломает пряники»?

— Я так и думала, что вы не знаете. Это мужицкий обычай. Пороть друг друга вениками и ломать пряники. Мне объяснил Николай Николаевич. Они становятся один к другому спинами и просовывают руки под локти. После этого по очереди сгибаются вперед так, что каждый из них оказывается на спине другого. Они придают этим гимнастическим упражнениям особое лечебное значение. Ха-ха-ха! Вы можете представить себе нашего исправника с его тощей фигурой, лысой головой и седыми бачками на розовом детском лице, дрыгающего в воздухе ногами, когда Мария Ефимовна поднимает его на свою мощную спину? Ха-ха-ха! А теперь представьте себе, как этот старичишка надрывается под тяжестью своей супруги. Они уверяют, что выходят из бани обновленными. Ха-ха-ха!

Евгений Антонович развеселился и вторил рассказчице короткими, сдержанными смешками.

— Представьте, что и Захаровы делают то же самое — отец и мать вашей очаровательной Маруси.

— Я опасаюсь, чтобы вы не увлеклись такими упражнениями с Николаем Николаевичем, — вставил Евгений Антонович.

— При всем желании, я не могла бы поднять моего бегемота. Я так и зову его иногда: «бегемотик». Он весит 6 пудов 20 фунтов. А я — всего 3 пуда 10 фунтов. Ну, так вот, слушайте: идет исправница. Она считает себя первым лицом в городе. И вдруг навстречу я — какое-то ничтожество, содержанка следователя. На аллее только нас двое, и она не замечает меня. А когда мы расходимся, любопытство одерживает верх, она останавливается и осматривает меня с ног до головы. Она завидует моему платью, моей шляпе, моей походке, моим духам, знает, что всё это для нее недоступно. Потом, когда возвращаюсь обратно, я вижу: она сидит с Наташкой. Они судят и рядят, они полны негодования, две добродетельные матроны. До моих ушей долетает слово «тварь». Я хотела показать им язык, как мы это делали в гимназии, пусть лопнут от злости. Но, конечно, не сделала этого. Я прошла с равнодушным видом, но всё во мне кипело.

Инженер потерял терпение и, допив последний глоток кофе, ушел к себе в кабинет. Теперь до его слуха доносился только отголосок разговора. Он думал: «Пустая, развращенная бабенка. И как только Коля может уживаться с нею. За всё время моего пребывания здесь они ни разу не поссорились».

Мария Николаевна, между тем, продолжала:

— Конечно, я удивляюсь, как мало интересует моя судьба Николая Николаевича. Он прекрасный человек и относится ко мне неплохо, но всё то, что я переживаю, совершенно его не трогает. Я даже отвыкла делиться с ним моими впечатлениями. Он не сочувствует мне. Вот вы — совсем другое дело.

Евгений Антонович поцеловал маленькую ручку.

— Я понимаю вас. Ваше положение двусмысленное. В большом городе об этом никто не говорил бы. Но здесь…

Мария Николаевна перебила:

— Когда мы приехали сюда, мы были для всех муж и жена, но скоро, неизвестно откуда, все узнали правду и разведали даже всякие мелочи, подробности. Наше прошлое подвергалось обсуждению. Врали и преувеличивали. Я обозлилась и начала всем рассказывать о себе небылицы. Подливала масла в огонь.

— Зачем вы это делали?

— И вы спрашиваете меня! Я хотела поразить их своею наглостью. Если они врут обо мне, то пусть дойдут до абсурда. Я рассказывала о чем-то кому-нибудь наедине, как бы в интимной беседе, а назавтра это становилось общим достоянием. Вы прекрасно знаете меня и мое отношение к Николаю Николаевичу. Вы знаете и мое отношение к вам. А здесь убеждены, что я сожительствую с вами, с Базановым, со всеми, кто бывает у нас, и даже с Сергеем Николаевичем, который приехал сюда две недели назад. Ну что ж, пускай думают!

— Нет, нет, это нехорошо! Мне кажется, что Николай Николаевич должен был бы жениться на вас.

Мария Николаевна взяла руку собеседника и удержала ее на минуту в своей.

— Коля не может сделать этого. Разве вы не знаете его мать, его брата и всю родню? Это узкие, чванливые люди. И всё же моя репутация, как говорится, подмочена!

— А всё же на его месте я бы женился. Если бы я видел, что это вам необходимо или просто доставит удовольствие — я бы женился.

Мария Николаевна с признательностью взглянула на своего друга. В его глазах она заметила знакомый огонек. От него шел легкий винный запах. Она поняла, что Еленский уже с утра успел поднять свое настроение каким-нибудь любимым напитком.

— Вы удивительный человек. Каким образом до сих пор вас не поймала какая-нибудь женщина?

Евгений Антонович благодушно заметил:

— Ловили. Но они хотели моих денег. Никто из них не покушался на мою свободу.

— А если бы покусился?

— Это зависело бы от случая. Я не так уж ревностно ее охраняю.

— А ваша мать, ваша семья?

— Всё равно я отдан под опеку. На меня теперь никто не покусится. Я инвалид и приживальщик.

В это время дверь с улицы хлопнула, и в прихожей послышались голоса, шаги застучали в гостиной — одни были тяжелые, медленные —хозяина, другие тяжелые, но быстрые — это входил знакомый нам доктор Михаил Рафаилович. Наконец, зашаркали старческие ноги исправника, Владимира Павловича Мольдова.

— Мария Николаевна! Женя, Сережа! — взывал следователь, — слушайте, слушайте! Наше стоячее болото приходит в движение!

Такой возглас возбудил всеобщее любопытство, и все поспешили в гостиную. Когда обряд взаимных приветствий закончился и все уселись, Николай Николаевич сказал:

— Вот пусть Владимир Павлович сам расскажет!

Исправник имел торжественный вид. Всегда добродушное лицо его было серьезно. Усы торчали кверху, как щетка, подбородок лоснился. Бачки и виски, почти совершенно белые от седины, обрамляли розовое лицо с крохотным носом. Мольдов откашлялся и вытер губы свеженьким платочком:

— Господа, Земская Управа обратилась ко мне с просьбой устроить облаву на волков. Уже и ранее мне доносили, что крестьяне деревни Медулино сильно страдают от этих хищников. Пристав первого стана прислал мне рапорт, что там заедено 37 овец, 6 жеребят и 3 с половиной собаки.

— С половиной? — подал голос следователь.

— Ну да, это он неудачно выразился. Дело в том, что собака после того, как ее утащил волк, вернулась в деревню, но скоро сдохла. Я запрашивал пристава по этому поводу, и он объяснил. Так вот, председатель Земской Управы, Карпов Григорий Григорьевич обратился за содействием к полиции. Нy, конечно, мы должны помочь. Полиция сгонит всех мужиков из окрестных деревень, а охотников надо мобилизовать. Общественная повинность. Мы посылаем всем извещения, а к вам, Николай Николаевич, я зашел сам. У вас брат офицер, да вот Евгений Антонович — целая сила. Мы подсчитали с доктором: у нас в уезде наберется не менее 50 охотников. Нy, вот и выбрали день на Спаса. Праздник — все свободны, и время хорошее. Лето отошло, а осень не начиналась.

Мария Николаевна нагнулась к Евгению Антоновичу и шепнула: «Pain d’épices»[2]. Оба не могли сдержать смеха. Им казалось, что они видят этого представителя уездной администрации совершенно нагим на спине Марии Ефимовны, беспомощно болтающим ногами.

Он был теперь такой важный в форме и с шашкой на портупее. Невозможно было не рассмеяться при упоминании о «пряниках». Исправник взглянул строго:

— Это дело весьма серьезное, — Он не понимал французского языка, и смех казался ему неуместным.

Мария Николаевна, как шалунья-девочка, пойманная учителем, сделала невинные глаза.

— Я сомневаюсь в охотничьих способностях Евгения Антоновича.

Тот заметил:

— По правде сказать, я никого не убивал до сих пор, но волков я ненавижу с детства, когда читал сказку о Красной Шапочке.

— Во всяком случае, ты умеешь стрелять, — перебил Николай Николаевич.

— В цель я стрелял довольно хорошо.

— Ну вот и прекрасно. Значит три охотника уже есть. Запишите, Михаил Рафаилович, — обратился к доктору исправник.

— У меня в списке имеется уже 29 человек. На первом месте Ламосов, затем я с братом, Захаров, Малевич… — тут Мария Николаевна не сдержалась:

— Неужели этот уродец что-нибудь способен?

Доктор заметил:

— Хромота нисколько не помешает ему принять участие в облаве. Лишь бы только не напился. Но мы и это предусмотрим. Григорий Григорьевич Карпов будет, так сказать, председателем охотников и обещает ввести строгую дисциплину. Без этого нельзя. Все с ружьями. Того и гляди перестреляют друг друга.

Сергей Николаевич прибавил:

— Пятьдесят человек необученных в строю, при массовом действии, безусловно опасны. Они, может быть, прекрасные охотники, но не имеют опыта.

Мольдов с важностью заявил:

— Наше дело созвать, а устроить облаву мы не беремся. Это уж ваше дело. Вот доктор, он человек опытный. Карпов тоже. В ваши руки и передаем командование.

— Не забудьте моего Петю, — заметил Николай Николаевич, — он хотя и мальчишка, но стрелять умеет.

— На твоем месте я никогда бы не взял его, — возразил инженер.

Михаил Рафаилович занял сторону следователя:

— На каком основании мы может отказать ему? Если мы будем чересчур переборчивы, из кого составится облава? Ведь и в загонщики будут согнаны полицией не только мужики, но и бабы, и ребята, чуть ли не сосунки. Состав разношерстный.

* * *

Весть о грядущем событии мигом разнеслась по городу. Тихая, скучная, как стоячее болото, жизнь всколыхнулась. Все зашевелились. Всюду только и слышно было о предстоящей облаве. В лавках бойко раскупались пистоны, пыжи, порох, картечь для курковых ружей и патроны для ружей центрального боя. В это время в уезде попадались уже образцы заграничных, новейших изделий, а также и патроны к ним, но таких ружей было мало, и большинство охотников называли себя приверженцами своих старых любимых двустволок. Для охоты на волков было достаточно картечи, но все говорили, что в лесах около Медулино водились и медведи. На этого зверя идти с картечью нельзя. Один ствол должен быть заряжен пулей. А пуль в городе не было.

Павел Павлович Ламосов, мелкий служащий в Земской Управе, считался мастером на все руки. Он сам отливал пули из свинца. У него в домике на горе у солдатской слободки собиралось целое общество и шли бесконечные разговоры о различных подробностях охоты, передавались охотничьи рассказы, один другого забавнее, один другого невероятнее. Павел Павлович слушал всех с равным вниманием, не перебивал и продолжал работать. Руки у него были хорошие, быстрые, а голова — сметливая. Изредка он поддакивал, особенно когда рассказ переходил своей фантастичностью все границы:

— Бывает. Всяко бывает.

Павел Павлович был худощавый человек с большой бородой, с довольно длинными волосами, распадающимися посредине по сторонам от пробора, нос у него был кривой, на сторону. За его ум и за этот нос его и прозвали «Ломоносов». Он не обижался и отзывался и на кличку, и на свою фамилию. В былое время Павел Павлович служил в Петербурге на фабрике. За какую-то историю попал в тюрьму, был выслан в Сибирь и потом, возвратившись оттуда, поселился в городишке. О своей прежней жизни он распространяться не любил. На вопросы отвечал односложно:

— Было. Бывало. Не припомню.

Он носил на себе отпечаток таинственности, и это привлекало к нему всех, в особенности молодежь. Кроме того, он отличался хлебосольством и, будучи очень беден, всегда угощал рюмкой водки, соленым огурчиком, грибком или кусочком селедки. Его жена Пелагея Ивановна, тихая, спокойная, с добрым лицом, никогда не перечила мужу и была со всеми приветлива.

Брат доктора, Александр Рафаилович — страстный, но еще малоопытный охотник пользовался расположением Ломоносова. Они всегда ходили на охоту вместе. Студент предпочитал иметь компаньоном не своего брата, а Павла Павловича. Спокойствие делало последнего несравнимым товарищем. Михаил Рафаилович горячился, часто сердился, и охота иной раз кончалась ссорой. Павел Павлович умел сделать так, что его товарищ всегда возвращался с дичью. Если тот, бывало, промахнется, Ломоносов тащит убитую им птицу или зайца и сумеет убедить, что товарищ «вовсе не промазал», что это ему только показалось.

— Так вот, друзья, я отолью вам по несколько пуль каждому. Это не трудно, да у меня нет настоящего обзаведения.

Охотники не могли налюбоваться на ровненькие, все как одна, пули. Ломоносов улыбался сквозь усы. Он доволен. Кто-то спрашивает:

— Наверное, вы занимались отливкой прежде?

— Бывало, — и сквозь сжатые губы раздается тихонький свист.

— А в моей двустволке курок заедает, — показывает письмоводитель следователя свое ружье.

— Сейчас посмотрим.

В дело пускается отвертка, потом масленка.

— Да вы оружейный мастер, ей-Богу!

— Какой там, просто кое-что смекаю.

Как-то раз Александр Рафаилович случайно остался наедине с Ламосовым. Пелагея Ивановна возилась в кухне. В бедно обставленной комнате громко тикали простые часы с гирями, а хозяин сидел, склонившись над столом, разбирая карманные часы-луковицу. В городке не было часовщика, и его обязанности исполнял всё тот же Павел Павлович. Это был его частный заработок, благодаря которому он мог сводить концы о концами, потому что жалованья получал 30 рублей в месяц, и денег не хватало при его привычке угощать всех своих многочисленных посетителей. В глаз была вставлена лупа, отчего кривой нос, казалось, глядел на сторону.

— У вас золотые руки, Павел Павлович.

— Были когда-то, а теперь… — он протянул к стоящему рядом студенту руку. Тот посмотрел на узловатые пальцы и произнес с ученой важностью:

— Подагра! Теперь водочки, знаю, не пьете. А прежде?

— И прежде не пивал. Это тюрьма, ссылка, — Александр Рафаилович удивился такой откровенности.

— Тяжелые условия, сырость, холод.

— И много лет вы просидели в тюрьме, Павел Павлович?

Не получив ответа, студент продолжил:

— Наверное, вас обвиняли в каком-нибудь серьезном преступлении? Конечно, несправедливо, по навету, по ложному доносу.

— Что там говорить!

— Я слышал о вас кое-что. Видно, совесть ваша не могла примириться с произволом.

Лупа вдруг выпала из глаза Павла Павловича. Его взор вспыхнул мрачным огнем.

— За это я их ненавижу, — прошептал. — Не-на-ви-жу. Я ушел сюда, зарылся в глуши, но и здесь столько пакости…

Лицо Ламосова побледнело. Он судорожно проводил рукою, то по голове, то по бороде.

— Да, да. И вот мне вечная память о пережитом, — он ткнул себя пальцем в нос.

— Я так и думал! — воскликнул молодой человек. Ему хотелось узнать прошлое этого скрытного человека, но тот уже вставил лупу обратно в глаз и на вопросы отвечал невнятно:

— Что там. Не стоит говорить. Вспоминаешь только напрасно, бурю в себе поднимаешь…

И потом, когда студент уже уходил, произнес:

— Что изо рта упало, то пропало, а что в уши влетело, там и засело.

* * *

Через площадку напротив дома Захарова тянулась канава, по которой после дождей стекала в реку вода. Постепенно грязь, песок и камни образовали запруду. Громадная лужа стояла на лужайке. Свиньи, гуси и утки находили здесь желанный приют. Наконец кто-то из властей обратил на это внимание и распорядился произвести очистительные работы. Пригнали партию арестантов под предводительством тюремного надзирателя. Эти подневольные работники не особенно старались. Одетые чуть ли не в одно белье, они больше разговаривали, чесали спины и курили махорку, сплевывая на все стороны. Среди них был и Игнатий Шишков. Он сидел на пригорочке и держал между коленей лопату, которой задумчиво ковырял землю. Рядом крутился белобрысый мужичонка на удивительно коротких ножках. Он говорил:

— Ежели я виноват в том, что украл, так мне и в тюрьме отсидеть не жаль. Выпустят, опять украду. Без этого мне никак невозможно. Земля не кормит, здоровья мало. Брюхо большое, а хлеба нет. Где его достать? А в тюрьме кормят.

Шишков не слушал. Он представлял себе родную деревню Медулино, низенькие избы, огороды с большими кочнами капусты, черные закоптелые баньки у ручья, угрюмый лес, теснившийся со всех сторон к узким полосам ржи, и домишко, в котором он провел свою жизнь. Вот пегая корова выходит из ворот, ее гонит баба, а за ней бегут дети в одних рубашках. Ведь это его Груша! Какая резвая была девка, не узнать ее теперь: не старая, а изломало всю. Чужой голос прерывает мысли:

— А ты, Игнатий, сам не знаешь, за что сидишь. Красть не крал, человека не убивал, начальству послушен был. Говорят, ножом кого-то полоснул, так сам не помнишь. День праздничный был, под хмельком, значит. Пьяного разве судить можно?!

— Да не был я пьян. Запамятовал.

— За-па-мя-то-вал, — протянул мужичонка, ухмыльнувшись, — для че отрекаешься. Пьян, говори, был. Вот и вся недолга, а то засудят. Ей-Богу, засудят!

— Да ты пойми — корову отнять хотели. Детишки, изба пустая. Вот и понес околесицу. Пьян был, я те говорю. Зачем при́става в праздник принесло… Он и виноват.

В это время к лавке Захарова подкатил кабриолет, и на ступеньках лестницы показалась рослая фигура Михея Степановича из Филипповой Горы. Глаза Шишкова запылали гневом.

— Вот кого надо убить. Он пустил меня по миру. Я ходил у него с барками, а он деньги вперед платил. Знал, выжига, что этим самым меня в кабалу берет. Всё, что своими руками заработал, ему несу. Он богатеет, а я с сумой иду. Почитай, всю землю окрест нас скупил, остались без выгона. Скот пасти негде. Теперь волки развелись. Спасения от них нету. Беда! Шурин вином угостил, с голодовки в голову ударило. Только всего стаканчик и выпил. Вот кто убивец. Он самый, а не я.

— Ты потише, человек. У него всё в руках. Всё на откупу. Услышат, что ты говоришь — в Сибирь сошлют, сгноят. Ни чхни! — и мужичок опасливо огляделся вокруг: не подслушивает ли кто?

Шишков угрюмо продолжал:

— Ничего. Придет время, и им конец будет. Бог правду видит. Когда на плотах ходили, кой-чего наслышались.

— Цыть тебе! Ишь, с цепи сорвался. Говорю, молчи!

Михей Степанович тем временем вошел в лавку Захарова.

Одет он был по-городскому. Сверх косоворотки синего цвета в горошек болтался коротенький коричневый пиджак, через жилет тянулась двойная серебряная цепочка от часов. На ногах поскрипывали высокие сапоги бутылками. Хозяин лавки, Семен Иванович, приветствовал гостя из-за прилавка:

— Мое почтение. Правильно угодил. Сейчас лавку запираю, время обедать. Ванюшка, отведи лошадь во двор, пусть распрягут и под навес поставят. Сена пускай зададут.

Отдав распоряжение, Семен Иванович обратился к Михею:

— Пообедаешь со мной, потом поспишь. Время не волк, в лес не убежит, — добавил он, заметив сомнения гостя.

— Пообедать — с нашим удовольствием, а что касаемо сна, это дело хорошее, только не нынче. Дел по горло. Завтра с утра — на облаву.

— Эх, Михей, Михей, всё-то у тебя дела.

— А то как же! На облаву сколько людей съедется. Почитай вся знать будет. Исправник, земский начальник, пристав, Карпов Григорий Григорьевич, следователь — все будут.

— А тебе-то что? Пускай едут, ты им не нянька.

— После охоты к себе попрошу. На перепутье заедут, отдохнут, обогреются.

Семен Иванович что-то соображал.

— Так ведь облава-то будет около Медулина, а твой лес — эва где. А дом новый еще дальше, у самого озера. Как же они попадут к тебе?

Лицо бывшего мельника скривилось в улыбке.

— Облава захватит мои рощи по косогору и окончится верстах в трех от Ивашкина.

Хозяин издал странный звук горлом, словно подавился.

— Так волки заедали скот в Медулине!

— Волков много. Всех не перебьешь. Я тоже страдаю. Лесопилку выстроил, дом поставил, сам туда перебираться собираюсь. Хозяйство и всё прочее. Если полиция народ сгоняет, не всё ли равно, где облаву устраивать. Владимир Павлович сразу согласился. «Я, грит, и Марию Ефимовну привезу, пусть, грит, твой новый дом посмотрит».

Семен Иванович одобрительно кивнул:

— Ловко! А Григорий Григорьевич что сказал?

— Григорий Григорьевич сначала слышать не хотел. «У тебя, грит, совсем не то, что под Медулином. Там, грит, и медведя встретить можно». А я им доказал, что мой план лучше. Захват возьмем глубокий, народу много, зверь не уйдет, а выгнать его лучше на наши места. Слободнее. Кроме всего прочего, и для охотников приятнее. Дорога лучше, места суше и в случае ненастья укрыться можно.

— Молодчина, Михей. О других позаботился и себя не забыл.

— Ну, пойдем наверх. Ванька! Закрывай двери.

— Хозяин и гость темной лестницей поднялись в верхний этаж. Здесь был большой зал. С двух сторон открывались двери в комнаты. Такое странное устройство объяснялось тем, что в прежние годы Захаров сдавал это помещение под общественное собрание. В зале танцевали, а в комнатах играли в карты, щелкали на биллиарде, закусывали у прилавка и ужинали за столиками. По мере обнищания дворянства «клуб» хирел и, наконец, был закрыт.

Пересохший паркет потрескивал под ногами проходящих в столовую хозяина и гостя. Маруся выглянула из дверей и, обернувшись назад, объявила:

— Папаша и Михей Степанович идут.

Полная, с поблекшим лицом и заспанными глазами хозяйка сидела уже за столом. Алексей Семенович крутился перед трюмо, поправляя маленькой гребеночкой усики. Михей Степанович поздоровался, протягивая всем твердую руку с толстыми, короткими пальцами.

Хозяин с шумом отодвинул стул.

— Налей-ка нам по двухспальной, — указал он на большие  рюмки. Сын наполнил отцу и гостю и хотел сделать то же самое для себя.

— Поосторожнее! Знаю, что пьешь, но при мне не смей! Сам я до 30-ти лет не пил ни единой капли, и вот в люди вышел. Всех вас кормлю, а помру — по миру не пойдете!

Маруся кушала жеманно и, держа ложку, отставляла в сторону мизинец. Так обучала ее француженка, оказавшая большое влияние на девочку и привившая ей вкусы, совсем не соответствующие жизненному обиходу Захаровых. Маруся с увлечением читала романы, вздыхала по широкой, светской жизни столицы и мечтала о женихах. Теперь, сидя за столом, она держала на коленях книгу, которой зачитывалась, и с нетерпением ждала окончания обеда. Родитель ее, между тем, распространялся о молодости и рассказывал, как мальчишкой служил в лавке, подобно Ванюшке, как накопил несколько десятков рублей, как ходил с лотком и, наконец, как из приказчиков сделался хозяином. Он не сказал только, каким образом он прельстил теперешнюю свою жену и как, получив хорошее приданое, вошел в кампанию с ее отцом.

— Введут монополию, завод прикроем, продадим его казне и — делать здесь нечего. Узко нам здесь, Михей Степанович, узко! Выпьем за широкое будущее.

Бывший мельник утирал усы и бороду рукою и, жуя, говорил:

— Большому кораблю — большое плавание.

— То-то и оно. Ты корабль немаленький.

— Где уж нам!

— Жизнь перевернулась. Дворянство уходит, на смену ему торговое сословие идет, — с одушевлением продолжал Семен Иванович.

— В нас, значит, сила. Вот ейный брат, — хозяин показал на жену, — фабрику ковровую в Москве поставил, а Коврыгин Петр Петрович ситце-набивную, англичанина мастера пригласил.

— Наш сродственник, — вставил Михей, — подрядчиком сделался. Из маленьких людишек, а какими делами ворочает. На постройке Сибирской железной дороги работает.

Молодой Захаров улучил минуту, когда старшие замолчали, пережевывая жирную баранину, и процитировал из только что прочитанной газеты:

«Если Петр Великий прорубил окно в Европу, то император Александр III открыл двери на Дальний Восток, в Китай, Японию. Россия поручила незамерзающую гавань на Великом Океане — Владивосток. Он будет связан теперь непрерывной стальной лентой со всем Государством. Наши товары потекут туда».

— Сильно хвачено, — прервал хозяин,— а всё же выпускать из виду не следует.

Выпив кружку кваса, он добавил:

— А ты чего же сидишь здесь?

— Денежки подкапливал. Теперь вот лесопилку построил. Сырой лес — одно, обработанный — другое.

В это время книга соскользнула с колен Маруси и шлепалась на пол. Девушка густо покраснела. Захаров покачал головой.

— Вот и ей жениха надо, а здесь какие женихи? Мы ей в Петербурге хорошего человека подыщем, образованного и с капиталом. Алешу тоже надо к месту приставить, а то избалуется.

И вдруг, обернувшись к жене, строго сказал:

— Ты бы, Глашенька, за детьми получше смотрела. Ты думаешь, я не знаю. Прикрываешь!

Мельник-лесопромышленник много не пил. Он любил потчевать, а сам от излишества воздерживался. От угощения Захарова он, однако, отказаться не мог, и теперь лицо его покраснело. Он вытер его цветным платком и постарался вернуть разговор к интересующей его теме.

— Большие деньги текут в Сибирь. Земли там слободные, хлебородные. Леса много, золота, меди, угля. Денежки возвратятся с лихвой. Надо уметь только их взять. Образования у меня не хватает, а то разве бы я здесь сидел? Беда без образования!

— А вот мой образованный в лавке садит да по лесам и полям шатается, за дичью гоняется, а за какой дичью — мы тоже хорошо знаем.

Алексей Семенович, зная крутой нрав родителя, в особенности боялся его тогда, когда тот подвыпьет. Он скромно промолвил:

— После окончания реального я хотел продолжать образование, да вы, папенька, не пустили.

— И хорошо сделал. Избаловался бы ты в Петербурге. Посмотрю я на этих студентов: болтать мастера. Ни в Бога, ни в черта не верят. Во всем сомневаются, а что толку. Я тебя за границу отправлю. Поступай в техникум или в этот, как его, чтобы инженером заделаться. Технологом. Мои деньги, твое знание. Вот и оснуем компанию — Захаров и сын.

— Правильно говорите, правильно, Семен Иванович. Приятно вас слушать, — заявил гость, откидываясь на спинку стула и показывая этим, что угощаться больше не может.

— Мы с тобою, Михей Степанович, еще себя покажем. Ты мужик способный, молодой. У тебя всё впереди. Ну и я думаю еще пожить. Наша Россия только разворачивается. Просыпается, матушка! Люди нужны, а людей нет.

Сказав это, хозяин с шумом отодвинулся от стола.

— Благодарение Богу, напитались! Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — он трижды перекрестился и встал. Все сделали то же самое. Жена и дети поблагодарили хозяина.

— Покорнейше благодарим, Семен Иванович, за хлеб, за соль и за добрые ваши речи, — проговорил и гость.

— На здоровье, Михей Степанович, на здоровье! Пойдем соснуть. На диване места для тебя найдется.

— Никак невозможно. Я должен делишки обделать и ко всем зайтить, чтоб посля к себе пригласить на отдых и для подкрепления сил. Счастливо оставаться!

Твердая рука без пожатия прикоснулась к ладоням всех присутствующих, и гость вышел в зал.

— Алеша, проводи Степаныча, — произнес уже сонным голосом хозяин и, позевывая, направился в спальню. Жена и дочь облегченно вздохнули: сегодня всё обошлось благополучно.

* * *

Утро на Спаса выдалось хмурое. В 6 часов было не разобрать, какую ждать погоду. Казалось, того и гляди пойдет дождь. Холодный ветер тянул с Севера и пробегал ознобом по спинам только что проснувшихся охотников. Они смотрели на небо, затянутое сплошь, и совещались насчет предстоящей им поездки. Почему-то до сих пор они не предполагали, что возможно ненастье. И теперь чувствовали свою неподготовленность. Следователь и его брат даже хотели отказаться ехать.

— Какая охота шлепать по грязи 50 верст сюда и обратно и целый день мокнуть под дождем, — говорил Николай Николаевич, стоя на крыльце рядом с маленьким тарантасом, запряженным парой чалых лошадок в скверной упряжи. Петя — письмоводитель, который взял на себя обязанности ямщика, вынес ружья в чехлах и, услышав слова своего патрона, взмолился:

— Как можно отказаться, все смеяться будут. И погода вовсе не плохая. Ветер разнесет тучи, и дождя не будет. Ей-Богу, не будет! А если простоит серенький денек — еще лучше.

Следователь колебался.

— Вот и Женя не едет. Лежит себе и вставать не хочет, — Сергей Николаевич, одетый по-дорожному, серьезный и решительный, сказал:

— Да он вовсе и не собирался ехать. Мария Николаевна не пустила его. А мы должны на себя рассчитывать. Если ты останешься, я поеду с Петей.

Николай Николаевич не отвечал и полез в экипаж, который под его тяжестью нагнулся на сторону.

— Что-то мало надежный — еще сломается на первой ухабине…

— Что вы, Николай Николаевич! Этот тарантасишко всякую дорогу выдержит, — возразил Петя, стараясь поскорее погрузить корзину с провизией и ружья, как будто боялся, что решение ехать будет изменено. Сергей Николаевич вскочил на подножку с другой стороны и не успел усесться, как лошади тронулись. Молодой письмоводитель вскочил на ходу на козлы и разобрал вожжи. Затем радостно воскликнул:

— По-о-ехали!

На главной улице у ворот исправника стояла тройка. Егор, сын содержательницы почтовой станции, расхаживал рядом, с двустволкой в руках, и нет-нет, прицеливался. Петя крикнул:

— Ты чего же в такой тарантас запряг? Целый ковчег! На Медулино в таком не проедешь.

Ответа Егора не было слышно, вернее, он ничего и не ответил. Николай Николаевич разъяснил:

— Владимир Павлович совсем в Медулино и не собирается. Он с Марией Ефимовной едет к Михею в новый дом у лесопилки.

— Стало быть, Егор Егорович отвезет их куда следует. Лошадей поставит, а сам на облаву. Вот он с ружьем и упражняется. Охотник-то он никудышный.

Кормленые лошади шли бойко и скоро вынесли тарантасик за город. Здесь дороги поднялись на пригорок, с которого открывался хороший вид.

Вдоль озера далеко внизу двигался экипаж. Петя пригляделся:

— Доктор с братом, а на козлах Ламосов. Они, никто другой. Вот это охотники!

Чалые старались вовсю, их не надо было подгонять. Тарантасик подпрыгивал и скрипел, как будто кряхтел от старости. Солнце не проглядывало, но небо посветлело. Ветер гулял на просторе. Деревья гнулись, и с ветвей сыпались сухие листья.

— Осень, настоящая осень! Только что было лето, и вдруг — осень, — проговорил следователь. Его брат, до тех пор молчавший, сказал:

— Время летит. Мне уезжать надо.

— Что так скоро! Надоело тебе у нас? Мне кажется, Сережа, ты собирался пробыть у меня до середины месяца.

— Ну что же, сегодня шестое, до середины уже недалеко, — Николай Николаевич помолчал и снова возвратился к прерванному разговору.

— Конечно, у нас скучно. В Варшаве интереснее.

Разговор не вязался. Петя от нечего делать перебирал вожжи и помахивал кнутиком.

— А Базанов приедет на облаву?

— Думаю, что приедет. Это хороший предлог вырваться на свободу. А ты, Сережа, кажется, сильно заинтересовался Петром Георгиевичем.

Следователь хотел сказать — дочкой Петра Георгиевича, но присутствие Пети удержало его.

— Весьма странное семейство! Возможно, что я никогда больших их не увижу, но мне хотелось бы знать их дальнейшую судьбу.

Стук колес сзади становился всё яснее. Теперь слышалось уже фырканье лошади. Захаров натягивал вожжи, а его вороной жеребец-полукровка, широко раскидывая ноги, нес легонькие беговые дрожки. Сидя на них, подскакивали Алеша и Богословский. Ружья их тряслись за спинами.

— Здравствуйте!

— Мое почтение!

Алеша кричал:

— Воронко застоялся, всех обгоняет. Руки затерпли.

— Ха-ха-ха! — заливался член Земской Управы и размахивал фуражкой, как бы прощаясь с остающимися позади.

На десятой версте от почтовой дороги ответвлялась узкая лесная тропа. Петя ткнул кнутом:

— Если идти пешком — верст 5–6, не больше. Напрямки. А мы поедем дальше, придется давать крюк.

— Нy, вот и поворот на Медулино.

Тарантас запрыгал по корням, пересекающим узкую дорогу. Лошади пошли шагом. Ветки хлестали и чуть не сбили фуражку с головы инженера.

— Однако нельзя сказать, чтобы дорога была хорошая, — сказал он.

Петя беззаботно воскликнул:

— Страсть люблю лес! Ей-Богу! Тишина, спокойствие!

— Осторожнее! Этак мы вывернемся из тарантаса, — проворчал Сергей Николаевич.

— Сейчас пойдет сосна.

Высокие чешуйчатые стволы качали зеленые верхушки над проезжающими. Проселочная дорога пошла по сухому песчаному грунту. Петя подхлестнул лошадей.

— Кажись, солнышко выходит.

— Красноватая кора кое-где позолотилась.

— Мне что-то есть захотелось, — проговорил следователь. Петя услужливо отозвался:

— Так что же, можно закусить. Всё под рукой. Лошадки пусть бегут, а мы червячка заморим. Потом не скоро удастся.

Лыковая корзина с крышкой содержала в себе так много вкусных вещей, что слюнки потекли при виде их.

— Женя уложил всё, ничего не забыл, заботился, чтобы всего хватило. А вот сам не поехал.

— Да он и не думал ехать, — перебил инженер.

— Тогда, зачем было навязываться?

— Наверное, Мария Николаевна не хотела, чтобы он ехал, а ему неудобно было настаивать.

— Ну и Бог с ним, — примирительно заключил старший из братьев, откусывая большой кусок от поджаристого пирожка с мясом. — Какой он охотник? Пускай дома сидит и ее забавляет.

Младший нехотя жевал попавшийся ему пирожок с капустой:

— Что-то невкусно.

— Сухая ложка рот дерет!

Петя осклабился и посмотрел вопросительно на следователя. Тот взглянул на брата.

— Пожалуй, можно по одной, для аппетита.

— Сопьешься ты здесь, Николай! С раннего утра, до чая — и уже за водку!

Следователь не стал оправдываться, он взял из рук Пети чарку и, выпив ее, крякнул. Это была перцовка. Огонь побежал по жилам. Второй и третий пирожки показались куда вкуснее. Письмоводитель, не говоря ни слова, налил снова. Сергей Николаевич еще более нахмурился и со скучающим видом жевал безвкусную, по его мнению, котлету.

Между тем, у пьющих аппетит разгорелся, и они посматривали на флягу с вожделением, но каждый из них не посмел сделать то, что было на уме. Следователь даже произнес:

— Убери-ка ее. Выпили немного — и довольно.

Чалые шли рысцой, и скоро тарантас оказался на поляне. Голубое небо сквозило между перистыми облаками. Холодный воздух быстро прогревался. Издали доносилось посвистыванье и шум приближающегося экипажа. Скоро на поляну выкатила телега, на ней сидело трое: Ламосов правил, а пассажирами были доктор и его брат. Обменялись приветствиями. Оказалось, Ламосов проехал более прямым путем, потому что хорошо знал этот лес. Теперь он тоже перегнал многих. Впереди виднелись только беговые дрожки Захарова. Сзади слышались возгласы. Это судебный пристав Малевич на двухколесном шарабане спешил догнать поезд. Дорога змеилась, и теперь хорошо видно было всех едущих. Через широкую просеку вдали можно было рассмотреть крыши изб.

— Вон оно Медулино, — проговорил Петя. — Прежде эта деревня славилась медом. У каждого мужика было много ульев. Вот отчего и называется Медулино.

— А теперь? — спросил следователь.

— Теперь Медулино обнищало. Крестьяне принадлежали Звягинцевым. Господа разорились. Мужики не сумели справиться с отправкой меда. Михей Степанович забрал их в руки. А уж если он кого забрал — дело конченое. Мертвая хватка!

На дороге целыми группами стали показываться загонщики.

Они шли в одном направлении. Здесь были мужики, женщины и дети. Темные кафтаны, армяки, кофты жались друг к другу, когда мимо них проезжали экипажи. Они осматривали незнакомых людей пристальным, подозрительным взглядом. Их вооружение составляли колья, хворостины, вилы, серпы и косы. Студент, брат доктора, тихо сказал:

— Народное ополчение. Если в России будет революция, такие толпы двинутся на города, захватят власть и поставят свое правительство.

Михаил Рафаилович пробурчал:

— Ерунда! Пугачевщина не может повториться.

— Почему? — задорно воскликнул студент.

— Потому что некому сорганизовать эту массу.

— А мы, студенты, интеллигенция?

— Народники?! Кто такая интеллигенция? — возражал доктор. — Какие у нее интересы? Возьмем меня, следователя и, хотя бы, Базанова. Это люди, имеющие мало общего. Скорее мы можем быть противниками, но не товарищами при возникновении революции.

Ламосов погладил свой кривой нос и несколько гнусаво добавил:

— Да, всё не так-то просто. Кто многое теряет, тому с революцией не по дороге.

— Правильно, — согласился доктор, — эти люди теряют свои преимущества, свои привилегии. Так пойдут ли они с народом? Нет. Точно так же и от Захаровых, и от Степановых не дождешься жертвы. Они будут преследовать свои интересы.

Тарантас следователя вдруг задержался, загородил дорогу, и всем последующим пришлось остановиться. Какая-то женщина вскочила на подножку и кричала чуть ли не в лицо Николаю Николаевичу:

— Ослобони, родимый, сделай милость! Сказывают, ты засадил его. Он не убивец, никого не убивал. И Митька назад воротился целехонек. За что же моего в острог посадили? Ах, я несчастная! Корову увели, детки махонькие. Силов никаких нет! Разорили. Кормильца увели. Как это можно?! Ослобони, милостивец!

Женщина махала руками, платок ее сбился, волосы развивались. Голос переходил в визг. Она причитала, и рыдания не позволяли разобрать слов. Следователь, насколько возможно, отклонялся в сторону брата и выставил левую руку вперед, защищаясь от резких движений просительницы. Вокруг гудели голоса собирающихся односельчан, можно было уловить отдельные слова:

— Верно!

— Правильно!

— Вызволи его!

— Беда!

Растерявшийся письмоводитель, остановивший от неожиданности лошадей, повернулся на козлах всем телом назад, но не делал никакой попытки помочь своему начальнику. Он бормотал:

— Дело крестьянина Игнатия Шишкова № 173. Это его жена. Она, значит, просит за мужа. Но ведь это не по инстанции. Дело уголовное…

Сергей Николаевич, наконец, вышел из себя и заорал:

— Как ты смеешь? С ума сошла! Прочь с подножки! Петя, погоняй лошадей. Черт знает, что такое! Освободить дорогу!

Толпа задвигалась, загудела сильнее, чем прежде. Разные голоса кричали:

— Христа ради!

— Чего там!

— Вишь, им-то хорошо живется!

И, наконец, кто-то гаркнул:

— Проваливай, пузатый, а то дух выпустим!

Мелькнула фигура урядника верхом на лошади. Он махал нагайкой.

— Это что за непорядки? Я вам! Десятский, Никита, что смотришь? Не задерживайся! Начальник облавы господин Карпов приехали. Почему, говорит, загонщики не на местах?

Сермяжный люд тронулся. Бабу-просительницу оттеснили к забору. Петя чувствовал себя неловко: зачем он остановил лошадей? Николай Николаевич говорил недовольным голосом:

— Дураки! Темнота! Разве можно им объяснить, что Шишков покушался на убийство и оскорбил ответственное лицо при исполнении служебных обязанностей. Как будто бы он мне нужен! Если бы я мог, я освободил бы его сейчас же!

— Мягкотелость, — с негодованием воскликнул младший брат, — с народом надо построже!

Петя то пускал лошадей рысцой, то придерживал, потому что по дороге плелись загонщики. А их косы и колья приходились так близко к проезжающим, что могли ненароком зацепить.

— Эй, родимые, посторонись! Чего, дядя, зазевался? Осторожнее, красавица! — покрикивали ямщики с козел.

На перекрестке стояла группа охотников. Среди них возвышалась высокая фигура председателя Карпова, рядом с ним в серой офицерской шинели стоял становой пристав. Мужики проходили и кланялись.

— Живее, живее, ребята, поворачивайся! Запоздали.

Поезд экипажей затягивался на большую дорогу, которая, делая дугу, спускалась под гору. По опушке леса тянулась тропка, на которой стояли уже пришедшие ранее из другой деревни загонщики один от другого шагов на тридцать.

— Медулинские! Проходи дальше! — кричал Карпов и махал рукой. Его голос повторялся эхом несколько раз. Охотники направлялись к месту, где должен был кончиться загон.

* * *

Деревья, высокие и низкие, теснились по склону возвышенности. Здесь были ель и сосна, ольха и осина; кустарник вплотную окружал стволы. Всё это образовывало густые заросли. Узкая тропа вилась по гребню холма. Лес отсюда казался непроходимым. Охотники, расставленные Карповым на 30 шагов друг от друга, должны были не пропустить зверя, когда он кинется между ними, спасаясь от приближающейся облавы.

Николай Николаевич стоял на своем посту и зорко всматривался вперед, прислушиваясь к каждому звуку. Вокруг стояла тишина, осенний лес молчал. Только изредка с треском падала ветка или что-то шуршало в опавшей листве — наверное, мышь. Листья почти беззвучно слетали на землю, покрытую увядшей травой. Справа виднелась фигура доктора, слева — Сергея Николаевича.

Дальше за доктором находились Ламосов, потом студент. За братом стоял Захаров, потом Петя, потом судебный пристав Малевич.

Но их всех не было видно, потому что деревья заслоняли тропинку. Ближайших соседей и то трудно было разглядеть. Малейшее движение — и их заслоняли стволы деревьев.

Николай Николаевич старался соблюдать указания председателя земской управы. Тот говорил охотникам, чтобы они стояли смирно, не перекликались, а стреляли наверняка, подпустив зверя как можно ближе. И предпринимали бы все предосторожности, чтобы не перестрелять друг друга. Следователь стоял, вытянувшись во весь рост, и держал ружье наизготовку.

Думалось о брате, пребыванию которого здесь, в городишке, приходит конец. О Марии Николаевне, которая явно скучает. И, наконец, о Еленском с его загубленной молодостью и родственниками, которые хотят доказать, что он сумасшедший.

«Сережа оказался совсем не таким, каким я ожидал увидеть его. Мы с ним очень далеки. Мария Николаевна хороша, но жить с нею постоянно, конечно, нельзя. Женя в больших порциях приторен. В общем, одна скука! Надо думать о переселении куда-нибудь в лучшие места».

Время идет. Следователь вынимает из кармана золотые часы и убеждается, что стоит на одном месте вот уже час. Он начинает прохаживаться, делая пять шагов вправо и пять шагов влево. Ступать старается так, чтобы не было слышно.

Инженер стоит, как на часах.

«Этот инструкции не нарушит! Доктора что-то не видно, наверное, уселся на кочку. Но он хороший охотник, своего не пропустит. О себе не могу этого сказать. Стыдно будет, если зверь пройдет мимо. Пусть лучше он попадет на доктора или на брата, Сережа — меткий стрелок».

Вдруг послышались шаги. Громко затрещал хворост под сапогами.

«Кто-то подходит не спереди, а сзади. Ба, двое! Да это Захаров и Петька, что им надо?»

Те подкрадываются. У них в руках узелки, поблескивает бутылка. Раздается шепот:

— Закусить надо!

— Животы подвело!

Следователь весело улыбается:

— То-то я всё думаю, чего-то не хватает!

— На охоте, Николай Николаевич, — говорит Захаров, — важно, чтобы под ложечкой не сосало, а то внимание рассеивается.

Петя шепчет:

— За Сергеем Николаевичем схожу.

Следователь думает, что таким образом обнажится большое пространство, шагов на 150–200, но ничего не говорит, потому что ему надоело такое длительное ожидание.

— Вот яйца, огурцы, жареное мясо, пирожки, редиска, тут соль. Стаканчиков только два, но это ничего, можно по очереди.

Петя возвращается крадучись:

— Не идут. И нам советуют не нарушать правил. Даже рассердились. Это, говорят, дело, а не забава.

— Он говорит правильно, — одобряет старший брат.

— Сейчас разойдемся. Выпьем по одной, по другой. Закусим — и по местам.

Алеша протягивает следователю мясо и пирожки:

— Кушайте, пожалуйста.

Петя разливает по чаркам. Зубы жуют, щеки раздуваются. Чувство удовлетворения заставляет умолкнуть укоры совести. Голова уже слегка кружится после выпитых чарок, и хочется продолжить, но Николай Николаевич твердым голосом произносит:

— Довольно! Я больше не буду. Петя, забирайте всё — и марш! — Смотрите, не продолжайте!

Письмоводитель повинуется. Алеша складывает снедь в узелки, продолжая жевать. Оба молодых человека удаляются, но Николай Николаевич далеко не уверен в том, что они его послушались. Мысли делаются более приятными. Лес теперь не кажется таким мрачным. Проходит еще с полчаса, и вдруг доносится какой-то шум. Он то поднимается, то спадает, как волны.

— Что это? — следователь прислушивается. — Неужели загон?

Теперь можно различить уже отдельные голоса, пронзительные, но далекие. Потом стук. И снова всё сливается в общий гул, как будто буря идет по лесу. Загон приближается. Мужики и бабы, мальчишки и девчонки орут, перекликаются, стучат палками по стволам. Трещат в трещотки, хлопают в ладоши.

Зверь должен быть где-то близко. Николай Николаевич думает:

«Правый ствол — на волков, левый — на медведя. Черт его побери! Лучше бы проходили мимо. Говорят, подпускайте вплотную, тогда и стреляйте. Не попаду — патрона переменить не успею. Набросится, изувечит. Доктор, конечно, выручит, да, пожалуй, поздно».

Сергей Николаевич выжидает хладнокровно. Он уверен в себе.

«Птицу бить — совсем другое дело. Там всегда неожиданность. Надо иметь привычку. Здесь можно выждать не горячась. Надо стрелять, как в цель. Медведь? Ну, так что же!»

Ему вспомнился медведь Веры Петровны.

«Крупное животное, но не страшное. Подойдет, да еще на дыбы встанет. Тут ему и конец. Да, да, единственное, что я унесу отсюда с собой — это образ красивой девушки…»

Захаров и Петя разбежались по своим номерам при первых звуках загона. Правда, они успели выпить еще по двум чаркам, и теперь у них шумело в голове. Но они были настроены геройски: хотелось, чтобы все звери шли на них. Не сходя со своих мест, они подавали друг другу сигналы: поднимали ружья кверху, целились или припадали к земле, чтобы их не было видно.

Ламосов стоял спокойно. Ружье опущено, но рука держала его крепко. Лицо сосредоточено, глаза пристально смотрели вперед. Слух напряжен. Ни один шорох не ускользнет от внимания.

Студент, брат доктора, горячился. Старался успокоить себя, но это ему не удавалось. Руки тряслись, сердце колотилось. Он участвовал в облаве впервые и боялся допустить ошибку. Ведь это будет позор и для него, и для брата. Подумать, сколько согнано народу, и вдруг по его вине всё будет испорчено!

— Чу! — Николай Николаевич вздрогнул.

В чаще послышалось движение. Ветки кустарника шевелились, но рассмотреть что-нибудь не удавалось. Потом всё затихло. Неведомое существо удалялось; во всяком случае, оно не проскочило между охотниками. Снова послышался шорох. Вдруг грянул выстрел, он не раскатился, а словно потонул в сыром воздухе. Это доктор разрядил свое ружье. Шум загона нарастал. Зверю было некуда деться, он метался. Сзади — толпа мужиков, шум, гам. Спереди — тишина и редкие люди, тихие, спокойные. Туда, к ним, прошмыгнуть в свободное пространство! Волки бежали некучно, врозь, тяжело дыша, испуганно озираясь. Хвосты поджаты, уши насторожены.

Волк и волчица, как бы опекая молодежь, шли по бокам стаи. Старый опытный самец заметил Захарова. Он решил проскользнуть мимо него. Алеша увидел серую шкуру, красную пасть, клыки — и выстрелил. Бросился к месту, где только что находилось животное, но того и след простыл.

— Черт меня дери! Промахнулся. Ни кровинки, ни шерстинки… Всего в десяти шагах! Скажу, что волк шел далеко. Всё не так будет стыдно.

Со стороны Пети раздался выстрел и почти тотчас же — торжествующий крик:

— Убил! Убил!

Волчиха пошла влево и выскочила на студента. Он заметил ее в нескольких шагах от себя. Выстрелил, почти не целясь. Не веря в свой успех, молодой человек бросился за зверем в кусты. Раненая волчица уползала, волоча заднюю ногу. Охотник преследовал ее, позабыв наставление не выбегать вперед из цепи стрелков.

Николай Николаевич услышал в чаще топанье. Какая-то темная фигура двигалась прямо на него.

— Медведь! Ей-Богу, медведь! Встал на задние ноги, сейчас бросится. Стрелять, когда будет совсем близко.

Вдруг из чащи появился Александр Рафаилович, забывший все правила охоты, разочарованный, негодующий, что упустил раненого волка.

— Что вы там делаете? Я мог попасть в вас, ведь чертовски плохо видно! — воскликнул следователь.

— Но я совершенно не похож на волка!

— Зато похожи на медведя. Каким образом вы там оказались?

Но было не до разговоров. Справа и слева доносились звуки выстрелов, то близких, то отдаленных. Гул загона приближался вплотную. На прогалинах среди деревьев показались люди. Слышались громкие возгласы Григория Григорьевича Карпова. Голос у него был, как труба, он вопил:

— Прекратить стрельбу! Передавайте по цепи! Прекратить стрельбу-у-у! Облава окончена!

Выстрелы еще продолжались, но редкие, одиночные, Загонщики выходили на тропу. Охотники собирались в одно место. Ламосов тащил за задние ноги самку. Ее окровавленная голова волочилась по траве. Крестьяне расступались, ребятишки норовили всунуть палку в раскрытую пасть. Охотники посматривали завистливо. Студент уверял, что он первый подбил этого зверя. Петя с гордостью приволок свою жертву. Это действительно был крупный экземпляр. Сергею Николаевичу тоже посчастливилось. Он уложил молодого волка.

Малевич шел, пошатываясь. Бессмысленный взгляд его переходил с одного охотника на другого. Он уверял, что мимо него пробежал медведь, так близко, что толкнул его своей тушей.

— Конечно, я не мог удержаться и упал.

Никто не знал, правду ли он говорит. Шумная толпа двигалась сквозь чащу к месту, где были оставлены лошади. Охотничье возбуждение еще не улеглось. Все говорили розно, каждый старался передать свои впечатления. Кто выражал восхищение, кто негодовал.

Вскоре открылась небольшая поляна, залитая водой, посредине ее кусты образовали что-то вроде островка, дальше лес опять смыкался, Люди стали обходить озерко, держась ближе к опушке. Появился Базанов, сопровождаемый кучером и студентом, братом учительницы.

Им посчастливилось, они волокли за собой двух волков: один был матерый, крупный, другой молодой, поменьше. Вокруг них сейчас же собралась кучка любопытных, начались расспросы, рассказы. Те, кто не убил ничего, кричали больше всех. Одни из них хотели оправдаться в своей неудаче, другие обвиняли кого-то, третьи просто врали. Базанов выглядел молодцевато в своем костюме егеря, в куртке с зелеными отворотами, в длинных чулках по колено, в ботинках с толстенными подошвами и в остроконечной мягкой шляпе с пером на боку. Когда-то он ездил в Тироль, на охоту за горными сернами, и с тех пор любил наряжаться в вывезенный оттуда костюм.

Мальчишки с любопытством рассматривали его обувь. Один из них заметил:

— Смотрико-сь, ён как баба, портки обрезаны, а чулки до колен!

Вдруг поднялась невообразимая суматоха. Отовсюду неслись крики, люди забегали. Некоторые шлепали по воде так, что брызги летели во все стороны. Стволы ружей мелькали в воздухе, взводимые курки щелкали. Карпов кричал;

— Не сметь стрелять! Не сметь стрелять!

Вокруг вопили:

— В кого стрелять?

— Зачем стрелять?

— Что случилось?

Охотники и загонщики без всякого порядка бежали с обеих сторон поляны навстречу друг другу.

— Не сметь стрелять!

Ламосов и студент, шедшие несколько впереди, ясно видели, как из леса выскочил волк и, оказавшись в кольце множества людей, бросился через воду. Он несся громадными прыжками в кусты и пропал среди них. Это видели многие, и через 2–3 минуты густая заросль посредине болота была окружена. Зверю, казалось, некуда было уйти. Он попался, как мышь в мышеловку! Карпов надрывался, чтобы установить порядок. Разгорячившиеся преследователи могли перестрелять друг друга. Разомкнуть круг, однако, было нельзя, так как это давало волку шанс уйти. Кольцо медленно сжималось. Загонщиков отозвали, оставались только охотники. Базанов в своих ботинках не хотел идти в воду. Следователь и его брат тоже оставались на пригорке. Они с любопытством наблюдали за разыгравшейся перед ними сценой. Все мокли в воде, никто не щадил себя. Люди осторожно раздвигали ветви, ружья просовывались вперед, готовые к выстрелу. Шум затих. Все напряженно ожидали исхода поисков.

— Где же волк?.. — спросил Николай Николаевич.

— Наверное, где-нибудь притаился, — предположил Петр Георгиевич.

— Однако, некоторые прошли уже кусты насквозь, — заметил Сергей Николаевич. Теперь доносились громкие голоса:

— Ни дьявола!

— Под землю провалился!

— Исчез без остатка!

— Вот так штука!

— Расходись! Осторожнее! — командовал председатель земской управы. Он, как журавль, ходил на своих длинных ногах по болоту.

— Что же это такое? — спросил следователь.

— Наваждение какое-то, — засмеялся Базанов.

Кто-то заметил рядом:

— Может, волк потонул? Был ранен, ослабел, захлебнулся и пошел ко дну.

— Как бы да не так!

Все двинулись вперед. Событие горячо обсуждалось.

— Как здоровье Веры Петровны? — осведомился Сергей Николаевич.

— Здорова, но у нее горе: медведь ушел в лес и больше не возвратился.

— Как же это случилось?

— Она повадилась с ним гулять. Однажды они зашли глубоко в лес, и там она потеряла своего любимца. Веруся вернулась назад опечаленная. В последующие дни она продолжала ходить на то место и кликать в надежде, что ее воспитанник услышит знакомый голос. И вот, представьте, она увидала его. Он прыжками подбежал к ней. Как собака, обнюхал ее, встал на дыбы, приблизил свою голову к ее лицу, как будто бы заглядывал в глаза. Так рассказывала Веруся. Потом опустился на все четыре лапы и пошел прочь. Больше моя дочь его не видела. Она говорит, что теперь свободна и сделает то, на чем я настаивал. Она поедет в Петербург.

После паузы Базанов добавил:

— Девушки в ее возрасте отличаются странностями. Оставаться в деревне в полном одиночестве без подруг, без общества не следует.

Тропа из котловины поднималась кверху. Сырой воздух болота сменился сухим, теплом. Началось сжатое поле. Тут, у изгороди, стояли экипажи и выпряженные лошади, оберегаемые ямщиками. С противоположной стороны поднимались другие участники облавы. Во главе их шел земский начальник фон-Шпигель и толстый становой пристав с баками и пробритым подбородком. Около тарантасов обе группы встретились. Оказалось, что всего убито три взрослых волка: волчица и два самца. И четыре молодых, вернее всего, из разных выводков. Успех охоты был не так велик, как ожидали. Мужики роптали:

— Как же так?! Сколько скотины задрали, а всего семь штук убитых!

Один из недовольных, сильно размахивая руками, кричал:

— А почему Медулинскую падь не обошли? Говорено было, что тамотка они и сидят. А ее не обошли.

Другой, лысый, высокого роста мужик, обращался к толпе:

— To-то и оно, православные! Мужицкую скотину зверю можно драть. Барского нельзя трогать. Опять же, и купцы. Они что твои бары. До них и рукой не дотянешься!

Михей Степанович крутился здесь же, около телеги. Он хорошо понимал, на чей счет проходятся голосистые ораторы. Этот шум не пугал его. Но фон Шпигель возмутился. Он грозно обратился к толпе:

— Облава устроена для вашей пользы. Если вы не понимаете этого, тем хуже для вас.

— Как не понимать! Затеяно было облаве итить от Медулина напрямки к Полнову, а пошли к лесопилке Михея. Как не понимать, чью пользу соблюли.

— Молчать! — гаркнул земский начальник. — Я тебя арестую! Предам суду и осужу, понял?!

Председатель земской управы, Григорий Григорьевич Карпов, чувствовал себя и раньше неловко, теперь же он понял, что напрасно пошел на увещание исправника, пристава и других. Ясное дело, что интересы крестьян были забыты. Некоторые из окружающих бросали укоризненные взгляды на начальника облавы. Доктор, Ламосов, студент, следователь и даже Базанов посматривали весьма недружелюбно. Земский начальник быстро учел неблагоприятную для себя ситуацию. Он отступал, не желая подливать масла в огонь. Становой между тем надрывался:

— Дурачье неблагодарное! Господа съехались со всех сторон, сколько верст сделали, а вы понятия не имеете.

Из толпы кричали:

— А мы, небось, на печке лежали.

— На теле сухого места нет, все юбки обтаскали.

— Брюхо пустое, жрать хочется.

Становой и урядник старались водворить порядок и оттесняли толпу в сторону от господ. Михей появился с бочонком водки, за ним его подручные тащили большие караваи хлеба. Толпа, привлеченная этим внезапным зрелищем, разом, как по команде, замолчала, слышался только шепот:

— Смотри, смотри! Это что же, всем давать будут?

— Вот, родимые, гуторите здесь напраслину. И зверя убили, и вина зеленого хватите, давай сюда кружки. Пей за здоровье охотников, кланяйся им, благодари! Становись в очередь, да поживее!

Негодование сразу было забыто. Мужики и бабы теснились друг за другом. У каждого был какой-нибудь сосуд, и каждый боялся опоздать, посматривая на струю, бьющую из бочонка. Восторг увеличился, когда прозвучало приказание Михея тащить новый бочонок на смену опустевшего.

Внезапно сгустившаяся туча разразилась дождем. Крупные капли застучали по земле, и сразу стало холодно. Все засуетились, охотники рассаживались по экипажам. Ямщики впрягали лошадей. Крестьяне закрывали головы и плечи рогожами, мешками, но продолжали медленное движение к тонкой струе, обещающей им хотя бы недолгое забытье от постоянных горестей. Детей выталкивали из очереди, чтобы они не получили лишней порции для родителей. Кто смеялся, кто вздорил, но в общем все были довольны. Богатый мельник сознавал это и чувствовал себя на высоте положения. Он-то сразу утихомирил деревенщину, знает, как подойти! Теперь пора приняться за господ.

Михей Степанович оставил свои бочонки на попечение приказчика и поспешил к тарантасам. Он обходил их всех, кланялся, говорил ласковые речи, убеждал ехать к нему в новый дом у лесопилки.

— Перекусите, обогреетесь, отдохнете. Захотите — и переночуете. Место найдется, слава Богу, всем хватит!

Экипажи вытягиваются в линию. У многих подняты верха, кожаные фартуки затянуты, седоки прячутся от дождя и поглубже натягивают на головы свои непромокаемые шляпы и фуражки. Они представляют себе сытное и вкусное угощение, тепло натопленные горницы, гостеприимную хозяйку и различные напитки, от которых потом будет кружиться голова и придет хорошее настроение. Фон-Шпигель, влезая в свой большой дорожный тарантас, услышал отрывок разговора доктора и следователя. Он понял, что те собираются ехать куда-то в другое место, не к Михею, и это ему не понравилось. Доктор уговаривал, а следователь колебался. Земский начальник не выдержал и крикнул:

— Что же это, Михаил Рафаилович, вы сами уезжаете, да еще других сбиваете с толку.

Доктор ответил:

— Звягинцев прислал свой тарантас. Просит заехать к нему, он занемог.

Николай Николаевич добавил:

— А я давно к нему собираюсь. Только боюсь, мы приедем на ночь. Возвращаться назад будет поздно.

Действительно, короткий осенний день подходил к концу. Сумерки быстро надвигались. Кусты слились в общую темную массу. Базанов расстался с привезенным им студентом Федей и круто повернул в сторону, а последний присоединился к крестьянам, среди которых у него были знакомые и родственники, так как его сестра Анна Ивановна была родом из Медулино. Петя с чалыми лошадками, запряженными в маленький тарантасик, отпросился ехать к Михею:

— Там веселее!

Тарантас Звягинцева со следователем и его братом, тарантас доктора с его спутниками медленно двигались по узкой проселочной дороге сквозь кустарник. Еще долго доносился до них гам толпы около бочек Михея. Попадались опоздавшие мужики, которые спешили воспользоваться щедростью мельника, а ямщик Звягинцева подзадоривал их, крича:

— Ишь, зазевались! Покуда дойдете, всё выпьют!

Отставшие загонщики бросились бежать, перегоняя друг друга.

Дождик то затихал, то усиливался, переходя в проливной.

* * *

Окна в доме Звягинцева светились издалека. В темноте трудно было различать дорогу. Копыта лошадей чавкали по грязи. Теперь с двух сторон тянулись изгороди. Виднелись темные массы амбаров, гумна и скирды. Залаяли собаки. Послышался голос, старческий, хриплый:

— Кто это? Батюшка доктор? Па-а-жалуйте, па-а-жалуйте!

Фонарь с огарком свечки внутри бросал неверный свет на крыльцо.

— Тпру-у! — лошади остановились, с них бежала вода. Из водосточных труб лились целые потоки.

— Господи Боже ты мой! Нy и погода!

— Здорово, Герасим! — приветствовал Михаил Рафаилович старого камердинера.

— Ну, доехали благополучно. А ведь едва с дороги не сбились.

— Благодарение Господу, что целы и невредимы. Евграф Павлович занемогли, а спосылать за вами запрещают. Беспокоить не хотят.

Следователь и его брат очищали подошвы сапог от налипшей грязи об скобу, прибитую у дверей. Доктор проговорил:

— А я к вам гостей привез.

— Пожалуйте, пожалуйте! Евграф Павлович рады будут. Из дома не выходят, а ложиться в кровать не желают.

Двери раскрылись, из них пахнуло запахом свежеиспеченного хлеба.

В столовой над большим столом ярко горела керосиновая лампа под колпаком из молочного стекла. В печке с открытыми дверцами разваливались в уголья пылающие дрова. На столе шипел и бурлил большой, до блеска начищенный самовар. Хозяин в куртке со стоячим воротником помешивал ложечкой чай в стакане. Он откинулся на спинку кресла и веселым старческим голосом приветствовал гостей.

— Не хотел я вас беспокоить, — обратился он к доктору, — да вот мои друзья, Герасим и Ксюша, настояли. Пришлось уступить и воспользоваться облавой. От Медулина до нас не так далеко.

Михаил Рафаилович представил своего брата, а следователь — Сергея Николаевича.

— Мы боялись вас потревожить, — говорил Николай Николаевич, усаживаясь на предложенный хозяином стул по левую руку, — но доктор уговорил нас составить ему компанию.

— И вы променяли веселый пир у Михея на скучный вечер у выжившего из ума старика?

Все рассаживались вокруг стола, а Ксюша, женщина лет тридцати, склонная к полноте, с удивительно веселым, открытым взглядом, разливала чай и угощала горячими пирожками и кусками холодного мяса, подавая каждому и то, и другое. Легкой поступью скользила она вокруг стола и изредка присаживалась перед самоваром. Ламосов, как всегда, молчаливый, сидел рядом со студентом и прислушивался к разговору. Доктор рассказал о состоявшейся облаве и ее завершении. Хозяин возмутился, даже стукнул кулаком по столу:

— Мироеды! Спаивают мужиков. Они выкачивают у крестьян все средства, сосут их кровь, а сами разбухают, как пиявки.

Герасим подошел к своему барину и, притрагиваясь пальцами к его плечу, прошептал:

— Не волнуйтесь, Евграф Павлович, опять припадок будет.

И, обращаясь ко всем, пояснил:

— Раздражаются, а потом с сердцем нехорошо. От волнения вся болезнь.

— Хорошо, хорошо, Герасим! Верно говоришь, но как тут не раздражаться?

Старый камердинер присел на стул рядом с Ламосовым, и Ксюша тотчас же поставила перед ним прибор и подала стакан чая.

Сергею Николаевичу не нравилось такое амикошонство с прислугою. Он находил, что чудачество Звягинцева переходит меру. Он отвел от старого слуги брезгливый взгляд. Молодая женщина за самоваром не вызывала такого чувства, она производила впечатление чистоплотной, сдержанной и почтительной. Хозяин продолжал более спокойно:

— Таких людей, как Михей, считают самородками. Чуть ли не гениями, а я думаю, что это величайшие преступники, они подкупают всех вокруг себя для того, чтобы им не мешали наживаться всеми возможными способами. Одних они жмут, других покупают. Власть денег растет, администрация на стороне мироедов, и они могут делать всё, что им угодно. Земский начальник фон Шпигель, внук известного аракчеевца, пропускавшего сквозь строй провинившихся крестьян военных поселений, конечно, на откупу у Михея. В таком же положении и исправник, и становой.

Ламосов устремил серьезный взгляд на говорившего, и тот как будто прочитал его мысли: «А сам ты разве не ездил к этому Михею, разве ты не принимал от него угощение, добытое кровью и по́том попавших в его сети подневольных работников?»

Звягинцев тяжело вздохнул:

— Да, мягкотелость наша!.. Я и сам вначале поддерживал его. Когда я был мировым судьей, то много раз выносил приговоры в его пользу. И я не мог поступить иначе. Этот плут умел обставить дело так, что правда была на его стороне. Это ли не ужасно, что официальная, законная правда часто расходится с настоящей? Я был служителем официальной правды. Я это понял и оставил место мирового судьи, отказался кого-либо судить…

Хозяин поймал беспокойный взгляд Герасима и примолк. Доктор примирительно заметил:

— Нам всем приходится придерживаться условной правды. Настоящая правда едва ли возможна на земле. Это недосягаемый идеал.

Александр Рафаилович ерошил свои волосы, ему хотелось пуститься в спор, но до сих пор он воздерживался, находясь в малознакомом обществе. Теперь он, однако, не выдержал и почти закричал:

— Условности опутывают общество, суть дела ускользает, да ею, пожалуй, и не интересуются. Остается одна внешность. К сожалению, все заняты соблюдением внешности.

Такая бурная реплика была встречена улыбками. Ксюша посмотрела на него, широко открыв глаза. Ламосов одобрительно кивал головой. Звягинцев взглянул на молодое, выразительное лицо студента и ответил:

— Далеко не все опутаны этой ложью, некоторые борются с ней. Какими средствами — другое дело. Одни — силою, другие — тоже неправдой, а третьи ищут эту правду.

— И не находят, — прервал молодой человек.

Доктор взял его под столом за руку, чтобы охладить излишний пыл.

— Увидеть правду не так-то легко, хотя она повсюду, вокруг нас. Возьмите любого крестьянина: разве он не чувствует правды? Если ему не будут затуманивать голову водкой да всякими бреднями, он прекрасно поймет, что есть правда и что нет.

Доктор выразил свое несогласие. Он говорил, что ум крестьянина не развит, что жизнь современного цивилизованного человека слишком сложна и не может уложиться в те простые правила морали, которые пригодны для простого человека. Николай Николаевич соглашался с этим.

— Наш крестьянин слишком отстал. И, кроме того, он не так правдив, скорее лукав. На небо посматривает, а руками по земле шарит. Не помню, кто сказал так о нашем мужичке.

Неожиданно для всех Ламосов поддакнул:

— Правильно! Только ему другим и быть нельзя.

Спор грозил затянуться. Ксюша налила уже по второму стакану и предлагала пирог с малиновым вареньем. В прихожей послышался стук сапог. Дверь открылась, и в столовую вошел человек в зипуне, перетянутом ремнем. В нем не без труда можно было узнать того самого «писателя и лицедея», которого привозил с собою на ярмарку Звягинцев.

— А-а, Александр Александрович! Пожалуйте к столу. Почему так поздно? — поднялся ему навстречу хозяин.

Новый гость поздоровался с каждым за руку, произнося:

— Утерехин.

Вновь пришедшего усадили рядом с инженером. Тот заметил, что руки соседа были далеко не чисты, и подумал, что вот и они все приехали с охоты да ввалились прямо в столовую, не умывшись.

— Вот оно, опрощение. Почему это «правда» Звягинцева связана с отсутствием самых примитивных условий гигиены?

— Что поделывали? — спросил хозяин.

— Картошку копали. Дождь пошел, темно стало, а мы всё работали.

Звягинцев продолжил:

— Это моя «колония интеллигентных тружеников на земле». Съезжаются на лето, работают на свежем воздухе, силами запасаются. Правду от нашей кормилицы в себя всасывают, к природе прислушиваются, от нее научаются.

Утерехин ел жадно. Лицо его не выражало никаких чувств. Узенькие глазки обегали присутствующих.

— Вот Александр Александрович только что награду получил за свою пьесу. Первой премии на конкурсе удостоился. Несколько раз посылал. И вдруг нежданно-негаданно вещь его принята к постановке. Да еще премия!

Все взоры с любопытством устремились на удачника.

— Среди моих друзей есть замечательный пианист. Я думаю, что его голова будет увенчана лаврами. Есть и певец, голос у него силы необычайной. По окончании консерватории надо ему ехать в Италию.

— Куда там — в Италию! У Романа Ивановича ни гроша в кармане, — проговорил, управляясь с большим куском пирога, Утерехин.

— Ну, это как-то устроится, — заметил Звягинцев и перевел разговор на текущие работы в поле. В нем приняли участие Герасим и даже Ксюша, которая сделала несколько дельных возражений. Сергею Николаевичу стало скучно, а его брат не прочь бы был выпить, но на столе не было ничего спиртного. Хозяин повествовал о пользе физического труда. Не обращая внимания на присутствие врача, он подробно излагал свою теорию зависимости работы мозга от физических упражнений:

— Mens sana in corpore sano[3], — заключил он, а затем, тяжело вздохнув, промолвил. — Да вот, старость одолела! Не смог я этой осенью пахать и боронить. Одышка и сердцебиение замучили.

Доктор воспользовался этим замечанием и предложил осмотреть больного. Они с хозяином удалились. Остальные перешли в соседнюю комнату, которая была нечто среднее между кабинетом и гостиной. Здесь стояли книжные шкафы, письменный стол, этажерки, широкая оттоманка и прекрасной работы гарнитур с диванчиками, столиками, креслами. Следователь пояснил:

— Эта мебель находилась когда-то во дворце Людовика XVI. Она стояла в гостиной Марии Антуанетты. Дедушка Евграфа Павловича вывез ее из Парижа в 1815 году. Настоящая ли эта мебель Бурбонов или нет — кто знает. Однако она прекрасна!

Ламосов как мастер на все руки часто бывал у Звягинцева и поэтому хорошо знал всю обстановку. Теперь этот единственный на весь уезд часовщик остановился перед редкостными часами под стеклянным колпаком. Цветы, изображенные на эмали красками, сияли свежестью, фарфоровые фигурки маркиз и кавалеров как будто готовы были пуститься в пляс. Вдруг часы захрипели, потом колокол пробил десять, и фигурки ожили!

Ламосов видел их танец много раз, но каждый раз удивлялся, как этот механизм может так безупречно работать в течение доброй сотни лет! Николай Николаевич остановился перед зеркальной этажеркой. На ней были расставлены прекрасные образцы севрского фарфора, а рядом, как бы на алтаре, стоял мраморный бюст Наполеона работы знаменитого скульптора Кановы.

Сергей Николаевич смотрел на эту скульптуру, и преклонение перед великим человеком захватывало его. Яркая судьба Наполеона, его стремительное возвышение всегда вызывали восхищение в душе молодого офицера. Теперь он смотрел на крепко сжатые губы и думал: «Этот не стеснялся, он не терял времени на размышления о том, что такое правда. Он знал свою собственную правду и заставлял верить ей. Победитель не думает о мелочах, он стремится к цели, которую сам себе поставил. Все несогласные с ним должны пасть. Это приближает человека к Богу, делает его бессмертным героем. Наполеон — полубог!»

Честолюбивые мысли часто посещали голову Сергея Николаевича, и теперь, перед алтарем Наполеона ему вдруг показалось душным здесь, в маленьком имении, в захолустном уезде. Ему захотелось в Варшаву, на широкую сцену жизни, где делаются карьеры, где исполняются великие замыслы, где создается история.

«Скорей подальше отсюда, от этих мелких людишек с их узкими интересами, подальше от людей отживших, которые должны быть сданы в архив или в музей, подобно этим безделушкам!»

Писатель Утерехин, рассматривавший книги на вертящейся этажерке посредине комнаты, украдкой бросал взгляды на малознакомых ему людей. Офицер перед бюстом Кановы, по-видимому, заинтересовал его. Может быть, он угадывал его мысли.

«Великий честолюбец всегда пробуждал честолюбие маленького человека, а может быть, кто его знает, такого же Наполеона в будущем».

Студент курил дорогую папиросу, взятую из ящика, который стоял открытым для гостей на меленькой шифоньерке. Он затягивался ароматным дымом и наслаждался, но в то же время удивлялся здешним несообразностям, сбивавшим его с толку.

«Представитель старого рода и вместе с ним за одним столом Герасим и Ксюша. Книги, газеты, картины, наконец, бесценные редкости, а рядом в углу — тяжелый заступ, как будто на показ. Там, в столовой столярный станок, полумужицкая одежда на хозяине и драгоценные папиросы из турецкого табака… Уже само увлечение философией Толстого — барская затея. А эти писатели, певцы… Да это же просто приживалки, которые заполняли некогда хоромы старых барынь!»

Хозяин с доктором присоединились к гостям, и Евграф Павлович с увлечением рассказывал о каждой вещи, полученной им по наследству. Но заметив скрываемые зевки и вспомнив, что охотники встали на рассвете, он предложил отправиться на покой:

— В нашем пансионе найдется достаточно места. Там вы получите всё необходимое. Ваши постели, правда, будут немного жестковаты, но уж не взыщите — мы ведь изгоняем всякую роскошь.

Герасим появился со свечей в медном подсвечнике. И все, попрощавшись с радушным хозяином, отправились по теплому коридорчику в другую половину дома. Когда они проходили мимо одной из дверей, до них долетел ужасающий храп. Герасим усмехнулся:

— Это наш певец. Голосище здоровый, запоет у озера, так на другом берегу слышно. Евграф Павлович говорят, что у него баритон, а он сам считает себя басом.

Кровати действительно оказались жесткими, но сон сошел на охотников сразу. Ломаный нос Ламосова издавал свист и этим нарушал тишину. Снаружи слышался неустанный лай собак, чуявших запах убитых волков, которые были свалены в экипажном сарае.

Стояла темная ночь. Сквозь нависшие тучи не виднелось ни единой звездочки. Внезапно на горизонте стало светлеть. Скоро этот свет приобрел огненный оттенок.

Вышедший во двор ямщик соображал:

— Это что же такое? Никак, зарево. Вишь, как разгорается!

Он постучал в дверь людской, потом сбегал к своей бабе. Та стояла на крыльце в одной рубахе и крестилась:

— Пожар, пожар! Где же это горит?

Люди уже гуторили, собравшись кучкой у барского дома. Кто-то разбудил Герасима. Тот вышел в пальто, наброшенное прямо на белье. Ноги шаркали в галошах:

— Чего там?

— Вишь ты, Герасим Пантелеич, новоселка Михея Степановича горит. Так и полыхает, — отвечали из толпы.

— Откуда вы знаете?

— А как же не знать? Тамотка ничего нет, окромя лесопилки, Медулино влево, а Ивашкино вправо.

Голоса на дворе разбудили следователя и его брата. Они сперва не могли понять, что происходит.

— Что там? — проговорил сонным голосом Николай Николаевич.

— Не дают спать. Уж не пожар ли? — отвечал военный инженер, садясь на кровати и быстро одеваясь в свою форменную одежду.

Доктор через тонкую перегородку, повышая голос, сказал:

— Пожар далеко за лесом. Мужики говорят, это новостройка Михея.

Снаружи слышалось: «Ишь, полыхает!»

Действительно, весь край неба окрасился зловещим багрянцем.

Все постояльцы и гости Звягинцева проснулись и громко разговаривали, перекликаясь из комнаты в комнату. Строились разные предположения.

— Наверное, перепились!

— А может, и поджог, мужики то обозлены.

Кто-то продекламировал:

— И кончился пир их бедою.

Один только хозяин имения продолжал спокойно спать. Его спальня выходила на другую сторону дома, и там ничего не было слышно. Герасим тщательно оберегал своего господина, дабы ничто не потревожило его. В комнатах, выходящих на сторону пожара, заметно посветлело, и тени от оконных переплетов четко вырисовывались на крашеном полу.

— У него всё застраховано. Он не потеряет ни гроша, — произнес доктор.

У студента постукивали зубы не то от холода, так как он стоял в одном белье, не то от волнения, которое возбуждал в нем пожар. Среди общего смятения никто не слышал храпа, доносившегося из дальней комнаты. Теперь, когда все немного успокоились, этот непрерывающийся хриплый звук сделался как будто громче и неприятно лез в уши.

— Наш бас так и не проснулся.

— Он не проснулся бы, даже если пожар был бы в комнате, — проговорил в коридоре писатель.

Ему кто-то ответил:

— И хорошо делает. Пора и нам спать.

Все улеглись на свои места и скоро забылись здоровым сном, а небо всё еще полыхало далеким заревом. На дворе никого не осталось, только собаки беспокойно бегали, не понимая, что происходит и как они должны отзываться на неведомые события. Небольшая сучонка тявкнула несколько раз, потом жалобно завыла, но сконфузилась и, поджав хвост, залезла поглубже под крыльцо. Капли падали с крыши и с деревьев. Стало совсем тихо. Сырой туман начал оседать на землю, на пожухлые травы.

Утром, едва рассвело, верхом на пузатой лошаденке, на мешке с сеном, переброшенном через ее спицу вместо седла, прискакал нарочный от пристава. Он привез следователю записку, написанную наскоро карандашом: «Сгорел дом, лесопилка, горят штабели досок. Предполагаю поджог. Владимир Павлович приказали известить вас. Мария Ефимовна заболела от перепуга. Уезжают домой. Другие гости также. Все целы и невредимы. Дознание не успел произвести».

Николай Николаевич, неумытый и непричесанный, прочел два раза послание станового и выругался:

— Черт их побери! Зачем он пишет мне всё это? Старый дурак Мольдов растерялся. Представляю себе, как испугалась Мария Ефимовна.

Сергей Николаевич спросил:

— Неужели тебе надо ехать?

— И не подумаю.

Покуда в столовой Звягинцева накрывали стол и Ксюша голыми пухлыми руками с ямочками у локтей заваривала чай, Сергей Николаевич, уже одетый в офицерское пальто, в высоких, начищенных сапогах вышел в сад. По сторонам от аллеи виднелись яблони с краснеющими на них сквозь листву плодами. Тучи рассеялись, и утреннее солнце приятно грело. С веток падали тяжелые капли. Вода стояла на утрамбованной дорожке. Сад полого спускался к озеру. Тут начинались огороды, а за ними простиралось до дальних лесов свежевспаханное поле. Над ним с гомоном носились грачи, то и дело опускаясь на землю. Поверхность озера, широкая, спокойная, как бы дымилась под солнечными лучами.У самой воды, около вытащенных на песок челноков, на песчаном берегу возились какие-то люди. Сергей Николаевич остановился и прислушался. Где-то невдалеке играли на рояле. Здесь, среди полей и огородов, слышать такую музыку казалось необычным. Из-за плетня вынырнула фигура писателя. Он поздоровался, протягивая свою мягкую, словно бескостную руку.

— Наши принялись за работу. Видите, рыбаки готовятся заводить невод, а эти вот, — он показал на небольшой навес на склоне горы, — собираются копать картошку. Ожидают, покуда земля немного подсохнет. У нас работа проходит при особых условиях. Она не должна быть тяжелой. Работа не наказание, а наслаждение. И вот видите, мы поставили навес, а под ним пианино. Превосходно! Музыка слышна далеко-далеко. У нас много артистов: кто поет, кто играет.

И вдруг зазвучал бас. Он пел из «Садко» — «О скалы грозные». Рыбаки зааплодировали. И странно было Сергею Николаевичу, как долго звуки голосов и хлопки ладоней долетали сюда на пригорок, где стоял он среди кустов орешника. Неизвестно откуда ему пришла мысль: «Да, велика Матушка-Русь! И чего только в ней не сыщется…»

А писатель говорил:

— Интеллигентные трудовые артели — это великое начинание. Здесь мы сближаемся с народом. Мы берем от него, а он от нас.

Несколько мальчишек и девчонок, босых и бедно одетых, как бы подтверждая сказанное, перескакивая лужи и слякоть, бежали к навесу. Сергею Николаевичу сделалось почему-то неприятно, и прекрасный пейзаж, расстилавшийся перед ним потерял свою привлекательность. Он повернулся и пошел обратно к дому. Утерехин не отставал:

— Видели ночью пожар? Величественная картина. Народ расправляется с кулаками.

Инженера взбесило это заявление, и он резко заметил:

— А кто его подстрекает к насилию? — а сам подумал: «Уж не интеллигентская ли артель дворянина Звягинцева?»

За чаем в уютной столовой хозяина только и разговаривали что о пожаре. Каким-то образом сюда долетели подробности, может быть, их принес нарочный. Пожар начался с кладовых в новом доме лесопромышленника. После знатной попойки все улеглись спать. Слава Богу, никто не пострадал. Зато от дома и прилегающих построек остались одни обгорелые бревна. Штабели досок на берегу реки горели до утра.

Звягинцев опять говорил о правде, доктор возражал, студент ерошил волосы и готовился сказать что-то потрясающее, но ничего не сказал, а Ламосов издавал какие-то звуки, которые можно было истолковать и в пользу хозяина, и в пользу доктора. Следователь помалкивал, не желая вступать в спор, и с аппетитом ел теплые булочки с маслом, запивая их душистым кофеем. Военный инженер неодобрительно посматривал на всю компанию и внутренне порицал брата за то, что он так тесно сходится с этими разношерстными людьми, от которых так и попахивает крамолой. Когда зазвучали бубенцы и к крыльцу подкатил тарантас, гости поднялись и благодарили старого толстовца за гостеприимство. Он выглядел сегодня значительно бодрее. Интересные разговоры подействовали на него благотворно. Он пожимал всем руки и приглашал снова заезжать, а Сергея Николаевича просил передать двоюродному брату в Варшаве поклон. Он добавил:

— Мы давно разошлись с Юрием. Дороги наши различны, мы даже не переписываемся, но всё же я думаю, ему будет интересно звать, как я живу. Конечно, с его точки зрения это чудачество или даже вредные глупости. Пускай так. Время покажет, кто из нас прав.

Лошади, отдохнувшие за ночь, лихо взяли с места. Комья грязи и брызги воды летели из-под колес. Ноги Николая Николаевича упирались в большой ящик, полный душистыми яблоками, который Герасим по приказанию своего господина всунул сюда. Убитые волки, завернутые в рогожу, были привязаны сзади на дрогах. Николай Николаевич улыбался: подарок Звягинцева придется по вкусу Марии Николаевне, она любит хорошие фрукты.

Сергей Николаевич думал: «Всё же вышло недаром. Звягинцев не написал письма своему брату, но это, пожалуй, лучше. Мне предстоит передать ему поклон и свои впечатления. Каковы они? Конечно, придется считаться с мнением его превосходительства».

Вопрос Николая Николаевича нарушил ход мыслей:

— Кажется, ты не особенно доволен поездкой?

— Нет… Отчего же!

Краткость ответа не располагала к продолжению разговора. И братья замолчали. Широкая дорога вела среди лесов и полей, по холмам и падям, разворачиваясь перед проезжающими. Тарантас доктора сильно отставал: недаром лошади Звягинцева славились на весь уезд своей быстротой и силой.

(Продолжение следует)

22.09.2025

[1] Что это.

[2] Пряники.

[3] В здоровом теле — здоровый дух.

Сообщение На грани двух столетий появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

Фрагмент 5

III

124УДЕ

Изо рта шел пар, и очки постоянно потели, приходилось их часто протирать. Полунин стоял на кладбище, рядом с ним толпились родственники и знакомые. Была зима. Несколько человек на длинных жгутах опускали в обледенелую землю гроб. Ледяной ветер дул со всех сторон, и от него невозможно было ни сбежать, ни скрыться. Снег — жесткий, колючий — проникал под воротник, забивался в ботинки, царапал до крови обмороженные ладони. Свистела метель, и Полунин чувствовал, что замерзает. Кто-то протянул ему газовую горелку, и Полунин, держа её в одной руке, стал греть другую, чередуя руки.

Со стороны дороги послышался сигнал машины, и Полунин обернулся. Около заснеженных деревьев он увидел чёрную щуплую фигуру. Фигура стояла, как-то неестественно расставив руки и ноги. Пытаясь побороть страх, Полунин медленно пошел в её сторону. Через несколько шагов по скрипучему снегу он увидел кривое дерево с раскинутыми в стороны ветками. Видимо, его он и принял за человека. Полунин тяжело вздохнул и направился было обратно, как неподалеку что-то промелькнуло. Он замер и стал вглядываться в темноту, заметив, как нечто мелкими перебежками направилось в сторону небольшого сарая. Полунин пошел следом. Перед трухлявыми воротами он остановился и оглянулся. Где-то в стороне слышались голоса, а перед ним зиял темный проход. Полунин какое-то время топтался, сомневаясь, зайти или нет, и в итоге решился. Он протиснулся в щель между дверью и пошел глубже в помещение, подсвечивая себе слабым огоньком горелки. В самом углу у стены кто-то сидел. Это был подросток. Несмотря на холод, он был одет в шорты и футболку. Его иногда потряхивало, он плакал. Полунин подошел ближе, осветив паренька. Стоило его осветить, как подросток, взглянув на Полунина, рассыпался. На полу осталась черная горсть пепла. Полунин нагнулся и зачерпнул эту горсть в руку. Раскрыв ладонь, он обнаружил в ней грязный серый снег. И тут его живот скрутило. Полунин упал на колени, согнулся, хватаясь за живот. Боль, как от дикого голода, навалилась на него лавиной, и Полунин, набирая горсти грязного снега, стал его поедать. Когда в углу ничего не осталось, Полунин поднялся. На одной из стен висело старое потрескавшееся зеркало. В нем Полунин увидел того самого паренька, который мгновение назад сгорел до тла. Паренек улыбался и смотрел на Полунина. Снаружи послышались звуки колокола: началась церковная служба. Полунин проснулся.

* * *

Полунин поднялся и налил стакан воды. Со стаканом в руке он плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол, поставив ботинки прямо на дневник, который нашел в одном из домов. Затем подумал немного и всё же убрал. Подул на листы и, стряхнув грязь, перечитал: «Теперь смерть это я». Последние страницы дневника были перечеркнуты. Полунин поднялся и в задумчивости застыл, прислушиваясь. В квартире, в которой поселился Полунин, стояла тишина.

Это был старый панельный дом, весь внутренний интерьер которого на удивление сохранился. Электричество тоже работало, правда, с частыми перебоями. Он снял очки и тщательно протёр линзы салфеткой, включил планшет и взглянул на время. Было семь вечера, суббота. Полунин удивился: видимо, он снова потерялся в днях. Оглядевшись, он увидел на столе пустую бутылку.

«Ну, понятно», — пробубнил под нос. Полунин помнил, что нашел дневник в понедельник. Чёрт его знает, конечно, сколько он бродил по воспоминаниям, выстраивая всю историю. В голове по-прежнему гудело, а во рту стоял горький привкус. Полунин достал из тумбочки новую бутылку и отпил несколько глотков прямо из горла. В подвале закрытого магазина он нашел несколько ящиков. По телу тут же разлилось приятное тепло и слабость. Полунин вытащил сигареты и закурил, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе.

— Говорил же себе, дурак: «Не пей!» — Полунин выругался. — Вечно тебя тянет на приключения! Зря столько времени потратил.

Или не зря? Полунин достал из тумбочки фотографию. На ней был изображен паренек лет 13, он хмуро стоял с краю кадра, рядом — улыбающиеся родители. На обратной стороне мелким почерком было написано: «Лето. Симеиз». Перед Полуниным вновь предстала картина последних дней жизни города. Неужели обида и злоба может сделать человека оружием и стереть с земли законы, принципы и формы существования, не всегда правильные или человечные, но всё же принципы?.. Полунин снова взял планшет и включил запись:

11 мая. Детский разум, который привычно меняет прагматичное мировосприятие, начинает замыливаться и создает довольно странный образ ребенка. Это ребенок с головой сокола — где-то в анналах египетских образов он затерялся и дал нам лишь узнаваемую картинку. За ней же скрывается куда более масштабный факт. Факт заключается в том, что дети наделены своеобразным инструментом дальнозоркости. Только вот дальнозоркость эта скорее является чем-то типа проницательности. Данная мифологема выстроена семантическим сочетанием собирательного значения. В основе этого значения помещен образ проницательного ребенка. Ребенка, который должен перевернуть прагматичный мир взрослого пространства, где человек становится лишь проявлением шаблонности. Шаблонность равно сон. Принцип чеканки однотипных действий и поступков лежит в основе общества. А образ ребенка, наделенного несвойственной ему формой, является образом-ориентиром. Перевертыш общественной нормы. У птиц нет крыльев, у людей нет глаз, и только ощущая себя и погружаясь внутрь, человек способен познать внешнее. Как птице нужно отказаться от крыльев, чтобы стать чем-то большим, так и человеку необходимо отказаться от глаз, и тогда он сможет действительно увидеть реальность…

Полунин в очередной раз снял очки и протер линзы, после чего стал проговаривать текст:

…Неужели волна злобы, которая прокатилась по этим местам и уничтожила могучее государство, испепелившее её не снаружи, а изнутри, — это и есть тот конец света, описанный в сотнях религиозных книг? Или, может быть, это часть мирового закона о переходе в новое состояние? Как феникс, которому необходимо испепелить себя прежде, чем переродиться. Смерть — это часть жизни…

Полунин поежился. Подозрительно взглянул на бутылку и отставил её в сторону. Так почему же тогда в живых остался только старик? Ну конечно, должно быть, именно он был каким-то элементом, встроенным в этот процесс умирания-перерождения. От неожиданной мысли перехватило дыхание.

БАХ! Полунин вскочил с кресла и обернулся. Кто-то ударил в окно.

На улице уже стемнело. Из-за света в кабинете Полунин не видел, стоит ли кто-то снаружи. Он попятился к выходу, нащупал рукой выключатель… Щёлкнул. Свет погас.

По окну сползала темная жижа. Полунин подошел ближе, приоткрыл створку и осторожно выглянул на улицу. Ни души. Полунин провел ладонью по внешней стороне окна. Стекло было мокрым и склизким. Он закрыл створку и посмотрел на ладонь. То, что попало в окно, на самом деле было черной мокрой землей. Зачем кому-то понадобилось швырять её в окно? Полунин стал вглядываться, и ему показалось, что над лесом возвышается темная фигура.

— Чёрт бы тебя побрал с твоими безумными мыслями, — сказал он себе, вытирая руку о брюки. — Совсем уже крыша едет. Наверное, сверху упало и от ветра черкануло по окну.

Выходить на улицу, чтобы узнать, в чем дело, Полунина совсем не тянуло. Он хотел вернуться к чтению дневника, но понял, что боится поворачиваться к окну спиной. Чертыхнувшись, развернул планшет и передвинул стул. Сев с обратной стороны стола, Полунин вновь пытался погрузиться в писанину. Но мысль была утеряна. Полунин так и сидел в темной комнате, потирая в пальцах остатки земли. Тогда он взял бутылку и вновь отпил.

* * *

Наутро голова болела. Полунин с трудом поднялся из кресла. Привычно протер очки и посмотрел в окно. Никакой земли на стекле не было. Взглянул на руку — та была чистой.

— Приснилось, значит, — успокоил себя. — Ещё бы не приснилось! Сначала всякого напьёшься, потом всякого наслушаешься…

Взгляд Полунина упал на фотографию. Семейная фотография напомнили ему о сне. Полунин порылся в планшете и нашел свою старую фотографию. Хмуро на нее уставился. На ней он стоял так же, чуть в стороне. В такой же позе, даже руку как-то похоже согнул. Полунин отключил планшет и отложил его в сторону. Не сказать, что он смог хоть сколь-нибудь внятно объяснить, что именно произошло с местными жителями, но это уже было не так важно. Как ни странно, рассказ старика и прочитанное в дневниках хоть немного, но расставило всё по своим местам. Многое из той сбивчивой истории о закомплексованном пареньке Полунин не понимал. Понимал лишь то, что жизнь паренька непонятным образом рифмовалась с его собственной.

Полунин не особо ориентировался в жизни людей прошлой эпохи и никак не мог понять необходимости пытать себя теми условностями, которые существовали в ушедшем обществе. В особенности он не мог понять, отчего люди жили в постоянном страхе и нужде, не пытаясь что-либо поменять в своей жизни.

* * *

Начиналось лето, и проблем с обогревом не было, а если становилось прохладно, Полунин просто открывал шкаф в любой из квартир и брал подходящую ему одежду. Свой тяжелый и душный комбинезон он забросил в дальний ящик и вспоминал о нем лишь в кошмарных снах. Проблемы с едой тоже быстро решились: питался Полунин крупами и консервами, которые хранились в подвале магазина. В целом такая жизнь Полунину даже нравилась. Каждый день он сталкивался с новой неопределенностью и, справляясь с ней, словно и сам становился чуточку сильнее и увереннее в себе. Печалило лишь, что отпуск его подходил к концу и скоро нужно было возвращаться в стерильный город, к нормированной и цикличной работе, вытягивающей все жизненные соки.

Последние отпускные дни Полунин находился в смешанных чувствах: при всех странностях этих мест здесь он чувствовал себя своим. В его голове постепенно зрела вполне ясная мысль: дать этой территории высшую категорию А111 и рекомендовать город для восстановления и новой жизни. Хоть он и гнал эту мысль подальше, как-то ночью, когда он в очередной раз, сидя у костра, который разжег прямо во дворе дома, читал найденный дневник, эта мысль пришла к нему в голову. Читать он больше не мог и отложил дневник в сторону. Полунина пронзило ощущение, что его жизнь, возможно, наконец обрела смысл. Всё сходилось: военный городок располагался рядом с лесом и озерами, электричество до сих пор работало, центральная дорога еще не заросла. Здания — типичные панельки П-44 серии, которые легко перестроить в современные АИТ11. Погода радовала больше, чем в городе. А главное, не нужно заниматься урбанизацией пространства, социальной адаптацией жителей. Одни плюсы! Но всё же что-то мешало Полунину поставить подпись на документах. Были вопросы к старику. Если он развеет последние сомнения Полунина, он легко поставит галочки и отправит документы в Центральный архив.

Полунин подошел к ящику и достал папку, на которой было написано «форма городских образований и категорий». Пролистал несколько страниц. Практически по всем пунктам стояли галочки. Под прочерком значились только население, демография и переселение. Полунин закрыл папку и начал собираться. Он решил снова отправиться на кладбище. У него было несколько вопросов к старику.

* * *

Пройдя через лес и забравшись на возвышенность, Полунин окинул взглядом рассыпанное множество несуразных панельных построек и глубоко вздохнул. Долго топтался на месте, дымил сигаретой и без остановки щёлкал крышкой зажигалки, глядя вдаль. А может, зря всё это? Может, всё-таки плюнуть и вернуться в город к своей архивной работе? Что, если никто не поддержит его идеи, а на него посмотрят, как на спятившего дурака? Подобные мысли начали посещать Полунина ещё неделю назад, и вовсе не потому, что он боялся перемен. Хотя, кого он обманывал? И поэтому тоже. После долгих лет кабинетной работы такие вот порушения зоны комфорта, наряду с физическими нагрузками, казались издевательством над слабым организмом. Ноги гудели, суставы ломило. Зато, к приятному удивлению Полунина, перестала ныть вечно больная спина.

Главная причина сомнений крылась в воспоминаниях Полунина. Что, если тот бред, что он узнал, окажется всего лишь фантазией архаического сознания, которое по какой-то причине так на него влияет? Слишком хорошо Полунин помнил прошлые визиты к старику. Помнил, как ходил к нему и собирал информацию о странном пареньке, пил мерзкий горький отвар, который вязал во рту, словно недозрелая хурма. Помнил головокружение и странные вибрации по всему телу, помнил, как мир начинал менять очертания и как растекались предметы, стоило задержать на них взгляд. Будто кто-то плескал растворителем на картину.

Сарай старика находился с обратной стороны кладбища, словно на границе миров: с одной стороны — зеленый лес с ветвистыми деревьями, с другой — темная раскопанная земля и километры крестов. Бревенчатый сарай возвышался темным пятном с высокой покатой крышей, укрытой потемневшим шифером. Рядом рос старый одинокий дуб, ствол которого изогнулся, словно в причудливом танце: казалось, будто дерево склонилось над домом и пытается укрыть его своими ветвями. К кедру были привязаны оленьи черепа. От порыва ветра они легко постукивали друг о друга.

* * *

Полунин оглянулся: неподалеку слышался лязг лопаты. Старик вовсю орудовал ею, стоя по колено в яме и откидывая в сторону землю. Заметив подходящего Полунина, он остановился.

— Я смотрю, поменяла тебя местность… Знал, что скоро вернешься.

Опершись о лопату, старик одним движением выскочил из ямы и уже не так резво поковылял в сторону своего сарая, жестом показывая Полунину, чтобы он шел следом. Впервые старик приглашал Полунина зайти. Он открыл ветхую дверцу и скрылся в темноте помещения. Полунин оглянулся на словно звенящие в тишине леса черепа и зашёл следом, захлопнув за собой дверь. В полной тьме ему никак не удавалось разглядеть комнату. Полунин протянул руку, нащупал выключатель, но после нескольких щелчков свет так и не зажегся.

— Не горит.

Через несколько мгновений в углу послышался легкий треск и показались небольшие языки пламени.

— Мне оно ни к чему. Внешнее мне уже давно неинтересно. А для остального нужны другие глаза.

Полунин не видел старика. Комнату освещали лишь отблески пламени, гудевшего в утробе печи. Огонь разгорался, и блики танцевали на бревнах. Комната постепенно проступала из потемок. Пламя отражалось от металлических кружек, стеклянных банок и переливалось в чешуе висящих на ниточках рыбин. Старик схватил трубку и залез на печь. Полунину захотелось сдернуть тряпки с окон и впустить в помещение хоть немного солнечного света.

— Я же тебе всё рассказал. Что тебе теперь нужно?

Подогнув под себя ноги, старик сидел под потолком, словно птица, и держа спину неестественно прямо, возился с трубкой. Морщины на его лице словно меняли расположение, стоило свету упасть иначе. В отблесках пламени его лицо временами казалось совсем молодым. Но стоило огню разгореться сильнее, как Полунин снова увидел перед собой дряхлого старика. Он напоминал восковую фигуру. Длинные седые волосы, заплетенные на висках в тонкие косички, падали на плечи. Взгляд косых глаз— глубокий, цепкий и неподвижный — ещё больше придавал ему сходство с птицей.

— То, что ты рассказал, стало и моим опытом… Я вот только никак не могу понять одного. Почему всё-таки он не тронул тебя?

Полунин сделал паузу и вновь принялся щёлкать крышкой зажигалки. Гробовщик громко чиркнул спичкой и, причмокивая губами, затянулся трубкой. Под потолком пополз сизый дым.

— Занятно, занятно, — проговорил старик. — В сердцевину глядишь…

Он выдохнул облако дыма и на секунду скрылся из вида. Когда табачный смог расплылся по комнате, Полунин увидел, что старик привинулся ближе.

— Тут так просто и не ответить. Это ты не того выбрал, чтоб просто разжевать. Каждую мысль нужно взращивать, тянуть. Иногда на одну только мысль целую жизнь надо… А ты такой вопрос мне кидаешь…

Старик поднял металлический чайник и поставил его на металлический выступ, торчащий из печи.

— Если готов понять не логикой, а сутью, то я, пожалуй, помогу.

Старик стал срывать сухие листья с висящих под потолком кустиков и кидать их в чайник. Полунин с удивлением наблюдал за его проворными движениями.

— Ты, видно, ждал, когда я приду, — усмехнулся Полунин, поглядывая на металлический чайничек и стоявшие рядом два стакана.

Старик забормотал под нос:

— Ждал, ждал… Все мы чего-то да ждем. А чего ждем? Жизнь она такая…

За окном послышался треск и стук копыт. Старик оборвался на полуслове.

— Опять приперся. Видел черепа у входа?

Полунин кивнул.

— Постоянно приходит. Уже и бояться совсем перестал. У него самка погибла тут неподалеку. Я пытался выходить, но с такими ранами долго не живут. В итоге погремушку это соорудил. А этот приходит теперь. Они же тоже всё понимают. Как-то выхожу и вижу: стоит и череп облизывает…

Полунин отодвинул тяжелую, пропитанную пылью штору и выглянул в окно. Действительно, он увидел того самого оленя, которого встретил, когда впервые поднимался к старику. Он стоял, не шевелясь, как статуя. Полунин отошел от окна.

— Он тут один?

— Да что ты, у них у реки целый выводок. А этот приходит. Иногда подкармливаю его. Жалко животину…

Старик приподнял начавший кипеть чайник и налил по стаканам мутную жидкость. По помещению разлился резкий запах.

— Странно у тебя, старик, чай пахнет…

— А с чего ты взял, что это чай? — с непонятной усмешкой сказал старик, пододвигая Полунину чашку.

— Ждал, говорит, его… Ну да, ну да. Ждал…

Полунин взял чашку и какое-то время смотрел на темную мутную воду. Старик же, посмеиваясь, продолжал свой равномерный бубнеж, делая небольшие глотки.

— Ждал? А чего мне ждать? Интересно ты говоришь. Я жду только смерти. Но кому-то она подарком идет, а кто-то не допросится… Жизнь она и проста, и сложна одновременно. Просто нужно понимать, что всё меняется. А к изменениям нужно быть готовым. Сегодня пришел ты, завтра еще что-то произойдет. А в основе забытое. Понимаешь? Всё повторяется. Сначала как игра, потом как жизнь, которая в основе та же самая игра. Потом норма. Уже привычная и повторенная сотни раз.

Он постепенно разгонялся, как бывает у стариков, которые начинают говорить и уже не могут остановиться.

Потом старик рассмеялся. Выглядел он, как ненормальный, глаза странно блестели. Полунину на секунду показалось, что старик смеётся над ним, над его глупостью. Отставил чашку в сторону и поднялся.

— Давайте я в другой раз приду…

— Чего напрягся? Знаешь, что тебя точно повеселит? Если посмотришь в течение нескольких дней, как разлагается труп, и поймешь, что рано или поздно и тебя это ждет, то все страхи улетучатся. На все вопросы найдутся ответы. Чего замер дубом? — старик вновь махнул рукой. — Садись! Там под столом корзинка. Достань.

Полунин сел на скамью и достал корзину. В ней лежала банка с мёдом и кедровыми орешками, ягоды. Старик сдернул с веревки одну сушеную рыбину. Разломав и откинув голову на стол, начал жевать.

Полунин с удивление смотрел на корзинку.

— Когда ты только успеваешь всё это собирать?

Потом он снова взял горячий стакан и, помедлив, сделал глоток. Вязкий горько-солёный отвар отдавал мертвечиной. Полунин с трудом сдержал рвотные позывы. Он поморщился, зажмурился и сделал еще несколько глотков.

— А время-то, оно — пустота. Птицей умирает у тебя на руке, а ты слепой и не видишь. Оно — жизнь, утекающая между пальцев, и тень за твоей спиной. Охотник и жертва. Жизнь и смерть… Просто мы не привыкли всё это замечать. А реальность творится каждую секунду. Магия пронизывает всё. Логика пуста, жизнь не логична и складывается из суммы невозможного, которое проявляется через чудо.

Полунин поднял голову и внимательно посмотрел на старика. Он не сразу понял, что его вдруг так смутило. Внешность старика менялась на глазах, при этом черты лица оставались теми же. Полунин не понимал, как такое возможно, но каждый раз, когда он поднимал глаза на старика, ему казалось, что перед ним сидит новый человек.

— Каждая жизнь — это книга, история. Человек — он и автор, и герой. Всё одно. Но есть и то, что ткет эту историю, этот красочный ковер пересекающихся сюжетов. Ткет его страх и боль. Смерть — это не конец. Это переход к новому. То, что мы не в состоянии познать жизнью. Но если есть что-то плохое, то непременно будет и хорошее. Люди забывают, что и черт служит богу. Делая всю грязную работу за него.

Старик тихо засмеялся. Полунин заерзал на стуле, рука привычно потянулась к зажигалке. Щёлкнув крышкой несколько раз, он зажал зажигалку в руке: не хотел, чтобы старик заметил его волнение. Но посмотрев на немощного старика, опомнился и попытался убрать её в карман. Всему своё время. Куда торопиться? Теперь рука Полунина не слушалась, и зажигалка выпала на пол. За окном свистел ветер, в доме гудела печка, потрескивали дрова. Полунин сделал еще глоток. Потом ещё. И снова. Не заметил, в какой момент дом старика вдруг закачался, словно подвешенный на веревке. Стены заходили ходуном. Под потолком зашатались карнизные балки. Полунину показалось, что он слышит крики и голоса.

— Страх голову кружит, да только жажду не утоляет, правда? А жажда жизни теплится даже в умирающем, даже в самом мелком и убогом. Человек, он ведь создан, чтоб улавливать ускользающее. Об ускользающем думают боги. Прошлая секунда никогда не станет данностью. Мы вспоминаем прошлое, складывая историю. Жизнь вне логики, жизнь меняется каждую секунду, а мы созданы лишь для того, чтобы увязывать расходящиеся тропинки в узел… А жизнь продолжать смертью, и тут и есть выход и вход…

— Что ты несёшь? — Полунин попытался подняться, но его закачало, и он снова упал на лавку.

— А ты не слыхал историю про города мертвых? Про то, как все до одного жителя этого города стали мертвецами и затягивают к себе каждого, кто к этому готов? Рано или поздно неминуема наступает смерть органической жизни. А разум бессмертен. Думаешь, он в твоей голове? Глупый, глупый человек. Он выше всего. Растения, животного и даже человека. Зерно всегда даст росток, а гусеница станет бабочкой, и миру плевать, что в этот момент происходит у неё в голове. Так и с человеком: только изредка мы касаемся чего-то большего.

Старик говорил, словно заведённая игрушка, будто и не слышал криков Полунина. Полунин обернулся к нему.

— Прекрати. Я не понимаю тебя.

Старик лишь улыбался. Перед глазами Полунина всё плыло сильнее.

— … а что поделать, раз судьба такая у человека. Мир — это маятник. Мы все создаем окружающее. И только в этом есть смысл, и только в этом есть наша функция. Окружающее сопротивляется, потому что её законы нерушимы, а человек разрушим и пластичен. Сегодня мы живем в гармонии, а завтра нет. Сегодня мы несем жизнь, а завтра смерть. Нет ничего статичного. Статичное превращается в песок и питает землю. Пластичное вечно меняет форму.

— Что происходит? Что происходит, черт возьми?!

Только сейчас Полунин заметил, что всё вокруг замерло, будто кто-то остановил время. Ветер за окном больше не свистел, капля на чайнике перестала ползти вниз… Над тлеющей сигаретой завис и замер в одном положении дым. Один старик продолжал шевелить губами, глядя прямо в глаза Полунину.

— Вот ты говоришь, что смерть — это плохо. А если ты с детства живешь в такой вселенной, где всё вокруг её отрицает? Ты живешь в раю. А потом наступают перемены, и нет уже того прошлого рая. А новое уже совсем не то. Оно противно, оно искажено ложью и непонятно. Родители не любят детей, дети не признают родителей. Нет связи от прошлого к будущему. И лишь настоящее ежесекундно меняется, перетекая из одной формы в другу. А ты уже не успеваешь за ней, и единственная твоя цель — уничтожить то, что ты не понимаешь и не принимаешь. И тогда появляюсь я.

«Никакой он не старик! — пронеслось в голове у Полунина. — Он вообще не человек!»

Дверь в избу распахнулась. Из темноты улицы, цокая копытами по деревянному полу, по-хозяйски зашёл олень. Цок-цок-цок…

Полунин захрипел и попятился от двери.

— … а там уже и не различишь, где плохое, а где хорошее. В этом хаосе война становится миром, а зло добром, и наоборот. И тогда я вступаю, чтобы затереть окружающее.

Старик вдруг замолчал.

Затем встал из-за стола, навис над Полуниным и заговорил другим, свинцовым голосом:

— Ты, кажется, забыл, но сколько раз в детстве, мучаясь от издевательств, ты сам представлял, как разрушаешь привычное и уничтожаешь обидчиков и мир, в котором живешь.

Старик плюнул Полунину в лицо. Затем взял полено и начал бить им по столу, целясь в какое-то круглое насекомое. Через секунду до Полунин дошло, что это и не насекомое вовсе. В месте, где мгновение назад лежала рыбья голова, теперь ползала между тарелками маленькая человеческая голова — с закрытыми глазами. Присмотревшись, Полунин увидел, что это его голова. Старик, хохоча, оглушил голову, схватил её двумя пальцами и начал прикручивать обратно к рыбьему телу.

— Сбежать собрался? — сказал Старик голове. — Ты своё ещё не отжил!

Мир кружился. Старик прикручивал голову Полунина к объеденной рыбе, а голова никак не хотела вставать на место и всё время выскальзывала из промасленных пальцев. Раз! Поворот. Мир закружился сильнее. Голова раскрыла рот в беззвучном крике. Старик крутанул ещё раз. Дом вновь поплыл, словно на карусели.

Старик сильнее надавил на голову и ещё раз крутанул. Полунин почувствовал, как чья-то рука сжала его виски. Казалось, будто его избивают. Удар за ударом, Полунина тошнило, бросало из стороны в сторону, и он никак не мог зацепиться взглядом хоть за что-нибудь.

Голова выскользнула из рук старика и покатилась по столу. Тиски, сдавливающие сознание Полунина, на секунду ослабли. Он воспользовался промедлением — тут же подскочил с пола и, падая, ринулся в сторону печки. Он сшиб грудью стоявшую рядом посуду. Чуть не уронил чайник, но в последний момент успел подхватить за кочергу. Размахнувшись, ударил старика по голове, побежал к выходу и выскочил наружу. Перед ним открывался вид на кладбище. Вокруг толпились люди. Полунин бежал, проталкиваясь между ними. Это были мертвецы. Полунин бежал, проталкиваясь через них, пока не споткнулся и не упал в свежевырытую стариком яму. Над ним кто-то наклонился.

— А теперь слушай, слушай, слушай… — голос становился всё дальше, улетая куда-то вверх. — Слушай свист, ты падаешь вниз… Слушай гул и следуй за белой собакой…

* * *

В лицо подул сильный ветер. Полунин открыл глаза. Он огляделся вокруг и понял, что стоит на центральной площади поселка. Городок ожил. Люди заполняли улицы. Но внутри Полунин ощущал какой-то непередаваемый ужас, пронизывающий до самых костей. Несмотря на, казалось бы, царящее благополучие, внутри разверзлась такая бездна страха, какую Полунин ощущал разве что в самом детстве, когда родители подолгу не возвращались домой, а он сидел и ждал до рассвета, выдумывая всё самое плохое. Окружающие занимались своими бытовыми делами, не замечая ни его, ни его страха.

Вдруг Полунин услышал рычание и увидел большого белого пса, который скалился, готовясь к прыжку. Полунин сорвался с места и побежал по улице поселка, преследуемый псом. Он не оглядывался. Лишь слышал позади рык и топот — вначале легкий и быстрый, но с каждой секундой усиливающийся, растущий до топота великана. Позади раздавались истошные крики, деревья скрипели и щепками разлетались в стороны. Полунин бежал и чувствовал, как холодный воздух разрывает его лёгкие, а позади кричали-кричали-кричали:

— Здесь смерть!

Десятки голосов смешались в дикий, умирающий хор. Шумели окна, ударяющиеся друг о друга от ветра, скрипели трухлявые двери, срывающийся с петель. Полунин бежал по пространству, которое разваливалось и затягивало в огромную черную бездну.

Полунин упал. Белый пес поднялся над лесом и проглотил его.

* * *

Полунин перевернулся на спину, вскочил и огляделся. Глухой сумрачный лес. Вокруг никого. И только крики со всех сторон:

— Здесь смерть!

А затем на лес опустилась тень. Полунин обернулся и увидел, как из предрассветного тумана выходит огромный темный силуэт. Он идёт через лес, возвышаясь над многолетними кедрами, валит деревья, не замечая их.

Полунин понял, что крики доносятся с него. Весь силуэт был облеплен людьми, жителями городка.

— Мы — страх мира.

Остолбенев, Полунин смотрел, как исполин неспешно идет по лесу, и от него исходят крики и вопли. Спустя мгновение он скрылся в тумане. Затем стихли и крики. Полунин стоял посреди темного леса и не знал, где находится. Темнота сгущалась, плотно укутывая Полунина. Он сел на холодную мокрую землю и закрыл глаза.

* * *

И вот я ползу по деревянному мостику над с черной водой, пытаюсь подняться, делаю несколько шагов. Где-то неподалёку играет магнитофон, и мать с отцом танцуют, от них идет жар, как от печки. Мать вся светится и источает тепло. Я смотрю на неё и смеюсь. Начинается дождь, и по воде проходит рябь. Я наблюдаю, как рябь приближается ко мне, и с её приближением всё вокруг начинает сотрясаться. Всё сильнее и сильнее. Мне становится страшно. Я спотыкаюсь и падаю, мостик наклоняется, и я качусь по деревянному настилу к воде. Родители не замечают этого, продолжая танцевать. Я в последний раз вижу их радостные лица и скрываюсь под водой. Время застывает, и я не понимаю, сколько в действительности проходит, но, когда я наконец открываю глаза, то вижу, что нахожусь в огромном холодном зале, а вокруг большое количество побитых временем статуй, и я парю между ними. Смотрю в их сколотые лица. Пространство сжимается, и я оказываюсь на ветке виноградной лозы, и толстая потная рука тянется ко мне и, сорвав, опускает в рот. Я вижу горячий красный язык и несколько рядов острых зубов, которые смыкаются надо мной. Я, зажмурившись ожидаю. Но ничего не происходит. Я открываю глаза и нахожу себя в целости и сохранности сидячим на лодке посредине большого озера. Лодка начинает заваливаться на бок. Я хватаюсь за сеть, в ней бьётся рыба. Я выверенными движениями затаскиваю её в лодку. Рыба подскакивает так сильно, что лодка трясется и переворачивается вместе со мной. Я снова тону и, глядя на блеклое солнце, проникающее сквозь водную толщу, погружаюсь на дно. Всё глубже и глубже. Через мгновение я нахожу себя связанным, меня волокут по ободранной земле. И руки у меня в ссадинах, и глаза заливает что-то липкое, и снова наступает темнота. Вокруг пустое ничто, и я пытаюсь ухватиться за какую-то мысль, но мыслей нет, есть только состояние неопределенности. Ничего не понятно, и я не чувствую ничего. Ничего не вижу и не слышу. Я начинаю мысленно сворачивать темноту, и темнота поддается, в ней появляются просветы. Я слышу звон колокольчика и снова вижу лодку, на которой боролся с рыбой. И причал, где под музыку магнитофона танцуют мои мама и папа. Виноградную гроздь, что находится у отца в руке. И тут я понимаю, что я везде, и всё вокруг есть я. Я пытаюсь как-то себя проявить, как-то выразить родителям, что я тут. Но усилия мои не дают результата, только несколько маленьких мушек, прокрутившись по спирали, летят к теплу и свету. Тогда я пробую еще раз и всполохом ветра в волосах моей матери уношусь вдаль. Отец дотрагивается до волос матери, поправляя их. Мать берет его руку и целует. Я снова пытаюсь проявиться, и тогда мать, взяв руку отца в свою, прижимает её к животу. И вот новый порыв ветра колышет воду, и лодка переворачивается, и рыба уносится в свои морские глубины, а мать, схватившись за живот, садится на плед.

Пространство сворачивается, и наступает темнота. Темнота, в которой постепенно начинают проступать равномерные пульсирующее колебания, они передаются мне, заставляя мое сознание оставаться здесь. С каждым колебанием я словно пробиваюсь сквозь некую плотность, становясь этой плотностью. И нет этому уплотнению ни конца, ни края. И продолжается оно до того момента, пока я не оказываюсь в длинном-длинном коридоре.

* * *

Полунин идёт по длинному, извилистому коридору, на стенах которого висят картины: вот «Последний день Помпеи», «Всемирный потоп», «Вавилонская башня», «Чума», Первая мировая война, Вторая мировая война, Хиросима и Нагасаки, Война всех со всеми. Один виток, затем следующий, затем еще один. Длинный-длинный путь никак не заканчивается. И вот спереди появляется просвет, и Полунин выходит в огромный зал. Среди величественных статуй суетятся люди, развозят вытянутые деревянные коробы. Вдоль стены располагаются выемки, из которых валит огонь. Люди на специальных электронных машинках подъезжают к бесконечному ряду коробов и, захватив по одному, везут их к той или иной ячейке, задвигают в неё. Огонь, полыхнув, поглощает подношение.

Полунин идёт мимо семенящих вокруг людей с отстраненным видом. Он одет в простую рубаху и льняные штаны ярко-синего цвета. Когда он проходит мимо, люди ему кланяются и отдают честь, совсем как военные. Он же отрешенно и равнодушно смотрит на окружающее и, не сбавляя шаг, идёт к большой двери. Подойдя к ней, он нажимает на кнопку, и огромные створки начинают медленно расходиться в стороны. Перед Полуниным открывается вид на небольшой городок. Между вымощенных дорожек стоят длинные ряды разноцветных уютных домишек. Улицы заполнены людьми, весело суетящимися, готовящимися к очередному дню города. А на центральной площади располагается памятник, заваленный цветами. Это памятник субтильному подростку. Он с надеждой смотрит за горизонт.

Конец

22.09.2025

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.