Эти 5 рассказов — совершенно разные и непохожие. Вступительное слово к текстам предоставил один из преподавателей курса, редактор и писатель Степан Гаврилов:

Конечно, ни один текст не может существовать вне контекста: времени, эпохи, интеллектуальных течений. Но что, если тексты существуют — действительно существуют! — в едином пространстве? Некоторые коннекции не оставляют читателям выбор: часто есть огромный соблазн помыслить разные художественные реальности буквально на земле, здесь.

Прочтите эти рассказы, нанесите их на карту. Оцените, как переключаются масштабы, оптика, голоса. Следите, как петляет время. Как сама психическая реальность разворачивает себя в этих произведениях. Представьте, что героини и герои существуют одновременно, здесь и сейчас.

Вот героини Яны Демьяновой — витальные, мощные. Мы застанем их в Сандуновских банях, в столице. Баня тут нужна не просто так, баня, помним мы, — это архетип материнской утробы, и это не случайно для темы рассказа. Героинь, кстати, — трое. Героев-мужчин тоже. Похоже на сказку? Нет, ничего сказочного в рассказе будто не происходит, но… После рассказа Яны нам надо немного выдохнуть, успокоится. Никаких ответов ведь мы не получаем, никакой морали, это точно не сказка. Но уж до того сильна в этом тексте хтоническая, народно-магическая энергия.

Для успокоения будем двигаться за город, лучше на север. В мир загородных дач. Мы точно были здесь, здесь живут герои Саши Соколова… и, кого ещё? Не припомнишь всех. Толком мы ничего не поймём про этот мир, ухватить его сложно, он похож на воспоминание, на летний мираж. Тут дверные крючки, сыроежки, водопроводчики, генералы и узоры из строительной пены — равны. Это круговорот вещей. Это мир истории Татьяны Ильиной.

Кое-как выбравшись и отсюда, мы оказываемся в Петербурге. Вроде бы, тут спокойнее. Прямо на Московском вокзале мы встречаем новых героев. Они молодые и почти беззаботные — это мир рассказа Silly Kewpie. Следите за руками, буквально. Где-то к первой трети текста мы всё ещё спокойны, это просто лёгкая романтическая история о молодости, ревности, неопытности. Но вот мы просыпаемся утром, и — что это такое в нашей руке? Что это такое-то, а!? Уже после всего пережитого мы оглянемся: и удивимся, как тонко и беспощадно Silly Kewpie заманила нас в эту западню. Это «петербургский текст», вариантов у нас не было с самого начала.

Мир рассказа Ксении Жужговой локально не обозначен, но мы без всякого колебания можем условиться: это здесь же, в Питере. Этот рассказ больше походит на сжатый до предела роман: здесь во время короткого взгляда в окно происходят события, охватывающие не менее 10 лет. Будут трагедии, да. Будет и спасение: может быть, оно в этом времени, оно свёрнуто, скукожено. «А пока только утро, и ворона за окном прорывает тишину…»

Наконец, героиня Йохевед Дабакаровой может существовать в любом городе на этой планете — поэтому мы остаемся тут же. Мы тянем за тонкий волосок — и вытягиваем целую проблему, которой столько же лет, сколько и человечеству. Слышите, как говорит с нами рассказчица? Предложения дробные, детали точные, зубы сжатые. Всё, что она описывает — в этом много слёз. Но, кажется, теперь, вместе с проблемой, героиня обрела и голос, и больше она не будет молчать.

После прочтения — чувствуете? Плотный эффект образуется от внезапного переключения между этими локусами, временами, интонациями, деталями, мифологиями и голосами. Неужели все они существуют в одном пространстве, на этой земле? Неужели в этом мире столько всего, о чем мы не знали и даже не задумывались?

Степан Гаврилов

04.11.2025

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Каждое утро Катя просыпалась от криков вороны. Одна и та же это была ворона или разные — разве их отличишь? Но звучали они всегда одинаково мерзко и резко, будто молодая электрогитара отправляла очередной дисторшн прямиком в Катино окно. А так как этаж последний, то звук ещё и отражался от крыш, словно птица орёт в оцинкованное ведро. И будь у Кати выбор, она, наверно, тоже бы стала свободной вороной и так же бы каркала в открытые майские окна, чтобы какая-нибудь рок-певица увековечила это явление московских вороньих побудок. Да и жизнь Кате в её четырнадцать больше напоминала не сладкий белый сахар, а очень даже чёрное воронье крыло. Коммунальная квартира, ссоры соседей, скандалы родителей, туалет по очереди, девятый класс, экзамены, папа опять не пришёл ночевать, и мама всю ночь плакала, в семье больше не слышны смех и «доброе утро», а только звуки ударов по лицу и «вся в отца». Такой вот семейный гранж.

Комната, в которой жили Катя и её родители, Вера и Паша, была совсем мала. С большим удивлением сюда вмещались кровать, раскладное кресло, большой шкаф, письменный стол, который также служил обеденным, микроволновка, телевизор, холодильник, коробки и сумки с сезонной одеждой и обувью, и ещё разное важное для обеспечения уюта и быта. Кто-то придумал и сказал, что кухня — душа дома, когда тёплые вечера и такие же разговоры, чайный свет абажура, сервиз с розочками, варенье и рафинад. Такой душой приятно обладать и даже можно собою гордиться — образцовое жилище. Но кухню этой коммунальной квартиры душой никто не считал. Даже дверной звонок был большей душой — крикливый, со своим отдельным голосом для каждой семьи. Или, например, тяжелая, вся истрёпанная кожзамная входная дверь могла бы быть душой этой квартиры. Но никак не кухня, которая здесь место для сражений, стратегий, тактик и трех духовок:

— Лена, не ставьте, пожалуйста, больше свою чашку на этот стол. От неё остаются тёмные круги.

— Я не ставила, возможно, мой гость.

— Тогда, пожалуйста, попросите вашего гостя не ставить.

— Я-то попрошу! Попрошу! Может быть. Но тогда вы, Вера, скажите соседке Оле, чтобы она не трогала вот эту пепельницу! Это воровство уже! Пепельница моя, а Оля всё время…

— Вот вы сами Оле и скажите, пожалуйста.

— Но вы же подруги? Я работаю днём, как все нормальные люди, а Оля в это время спит. А я сплю ночью, представляете? Ночью! Как раз, когда эта … Оля работает!

— Я тоже по ночам не пересекаюсь с Олей. — Вера старалась говорить скучающе, в надежде на то, что соседка отстанет.

— Но Паша, ваш муж, пересекается. Они, кажется, хорошо ладят, не так ли? Пусть он и передаст Ольге всё, что я сказала, — Лена не могла сдержать победную ухмылку, ведь ей снова удалось утянуть разговор о пепельницах и посуде в межличностный конфликт. — Ваш Паша ведь приезжает домой, если вообще приезжает, именно ночью!

— Откуда же вам это знать, Лена, ведь вы ночью спите.

Как часто Вера была готова высказать Лене многое и покрепче, но приходилось сдерживаться, ведь вот-вот предстоит очередная попытка расселения их квартиры. Какая это была по счёту попытка? Шестая, восьмая? Одиннадцатая? Никто уже не считал. И каждый раз Лена срывала сделку. Как в сказке, когда из-за одной столбовой дворянки все остаются жить в разбитом корыте. Поэтому капризную Лену злить нельзя, Лену надо ещё немного потерпеть. Веру утешала мысль о том, что когда-нибудь, после завершения процедуры расселения, держа в руках заветные ключи от новой квартиры, отдельной, такой желанной, можно будет опрокинуть на Лену всё, что скопилось в резервуарах соседского терпения за столько лет. А пока надо подождать.

Вера умела ждать, Паша научил. Сколько она провела ночей без сна, перебирая возможные версии, где на этот раз ночует её муж? Вера уговаривала себя, что он «просто задержался на работе» или «наверно, сложный заказ попался». Позвонить Паше невозможно — просто некуда, поэтому связь односторонняя и только через друзей, у которых есть эти маленькие пищащие штучки для сообщений — пейджеры. Вера приходила на работу и, дозвонившись оператору, начитывала текст сообщения:

«Для номера три-нуля-семь: Лёша, это Вера, скажи Паше, пусть позвонит мне на работу. Это срочно, Катя заболела».

Оператор беспристрастно говорил, что сообщение принято и отправлено. Вместо «Катя заболела» иногда было «родители волнуются» или «милиция приходила». А вместо Лёши, мог быть и друг Дима или Антон — кто угодно, лишь бы кто-то передал Паше, что у него вообще-то семья, и нельзя пропадать на неделю без вести. Вера умеет ждать, вот и сейчас она слушает Лену и смотрит на неё уставшим и задумчивым взглядом. Внутри Веры боль, а снаружи — только пыльная тень от замученной личной и бытовой неустроенностью женщины. Вера считает неуступчивую Лену единственным препятствием к своей новой счастливой жизни. Но Вера ещё не знает, что скоро Лена уже не сорвёт ни одной сделки, и что расселение состоится, но без участия и согласия склочной соседки. И что сегодня вечером, когда Вера с Катей после долгих раздумий — ждать Пашу или нет — уедут на «майские» в деревню, Паша вдруг всё-таки вернётся домой пораньше (чуть-чуть не дождались). Соседки Оли не будет дома, у неё «ночная смена», и в квартире останется только Лена. Её-то и встретит Паша на кухне, Лена решила отметить весенние праздники дома и щедро разольёт себе и Паше по рюмкам, ведь скучно пить одной. И жизнь развернёт перед жильцами этой квартиры самый неожиданный для них сценарий. Лену найдут мёртвой — девять ножевых, но суд не признает аффект Паши, адвокат зря старался. Катя увидит папу ещё нескоро, и за десять лет его заключения научится собирать тюремные передачки и писать письма, много писем. А пока только утро, и ворона за окном прорывает тишину, и папа опять не пришёл ночевать, и мама всю ночь плакала. Вера лежит на кровати, отвернувшись лицом к стене, но Катя знает, что мама не спит. Кате хотелось сейчас, чтобы открылась дверь, и папа зашёл бы в эту тесную комнату, сказал маме что-то ласковое, возможно, даже принёс бы пакет сладостей, которые мама так любит. И мама бы его обязательно простила, и они бы все вместе, втроём, позавтракали и поехали в деревню, далеко-далеко, гулять в лесу, сидеть у костра и запекать картошку. Катя слышала, что папа обещал маме эту поездку. Папа обещал, но Катя в свои четырнадцать уже знала, что обещаний бывает недостаточно, чтобы что-то сбылось:

— Мам, папа же едет с нами в деревню?

— Катя, дай доспать, рано же ещё.

— Хотел же с нами вместе ехать, мы же дождемся?

— Он сказал, что попозже к нам туда приедет. Дай доспать.

— Давай дождемся, мам. А то опять не приедет. Как в прошлый раз.

— Нет. Сказал, что приедет. Бабушке и дедушке обещал. Они его ждут очень.

— А вдруг не приедет?

— Кать, не каркай.

04.11.2025

Сообщение Окно появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Ты пока не сказала, я ничего даже не видела… — подруга сощурилась, приближая лицо к моей шее. — Ты про вот эти?

Да, про вот эти. Я пожала плечами. Подруга тоже.

— Волосы как волосы, — сказала она.

Волосы: тёмные, вьющиеся на кончиках, редкие. Вы принимаете какие-то гормоны? Нет. Они просто так растут? Да, на шее. Заметно, если очень близко подойти.

Я прихожу, кладу сумку на стул и встаю в дверях. Не знаю, что дальше делать.

Разувайтесь. Ложитесь. Ложитесь повыше, не бойтесь. Дайте я на вас посмотрю…

Мы с папой поругались по этому поводу. Он сказал:

— Некрасиво. Надо убрать.

Я посмотрела и так, и сяк. Не то чтобы вау, но ничего некрасивого.

Я сказала:

— Нет, спасибо.

Он подумал, постучал пальцами по столу и сказал, что оплатит процедуру. Я всё равно отказалась. Мы оба начинали распаляться. Что родственники скажут, когда увидят? А что, некрасиво? Ну нужно же их почистить! А они не грязные, вообще-то!

Ну правда, я же не Йетти. Понимаю, если бы их было много, если бы они были похожи на бороду или на шерсть. Но нет, ничего такого. У меня на предплечьях их растёт больше, только, почему-то, там они никого не напрягают.

Я сдалась, когда пришла сестра.

— Если хочет продолжать так ходить, то пусть ходит, — сказала она.

Я записалась в студию, и весь вечер мне было противно.

— Вам воск? — спрашивает женщина в униформе. Сертификаты улыбаются со стен.

— Да.

Женщина так щурится, что ответ кажется мне неправильным.

— Лучше не надо, — как будто по секрету говорит она. — Возьмите шугаринг или фитосмолу. Натуральные компоненты. Фитосмола волоски истончает, они потом всё хуже и хуже растут… А шугаринг можно молочный.

Я спрашиваю, в чём разница.

Она улыбается.

— Будет не так больно.

— Твоя прабабушка Чини тоже волосы удаляла. И бабуле, и всем остальным. Знаешь, как?

Я дёрнула бровью. Настроения на этот разговор у меня не было, но папа продолжал.

— Ниткой! Вот так брала нитку между пальцами — и дёрг! дёрг! дёрг! А уж слёз было, слёз…

Комочек сахара тёплый и вкусно пахнет. Женщина поудобнее устраивает мою голову. Она сама похожа на сахарную пасту: мягкая, но с крепкими пальцами.

Она размазывает сахар по моей шее под подбородком на три движения. Раз, два, три.

А потом дёргает по направлению роста волос, остро и быстро, вырывая волоски вместе с корнями.

— Лучше лицо не трогайте… Ой, слёзки потекли? Ну ничего, ничего. Это забудется. Без боли не бывает красоты.

Индустрия красоты зарабатывает на женщинах миллиарды долларов в месяц. Ловушка капитализма: если женщину убедить, что без процедур она некрасива, то она сама принесёт вам деньги.

А если вдруг решит, что красива и так, то вы эти деньги потеряете.

— Женщиной быть очень дорого, — вздохнёт вечером подруга семьи. — Я отдаю за ресницы три триста раз в две недели. Это шесть шестьсот в месяц, а ещё ногти — минимум две тысячи, лазер — три… Я боюсь заходить в «Золотое яблоко». Мне страшно видеть, сколько я трачу.

А когда мне было тринадцать, моя тётя учила меня брить ноги.

— И часто так делать? — спросила я. — Раз в месяц?

Тётя очень долго смеялась.

— Моя хорошая… раз в три дня.

Я думаю об этом всё время процедуры. От боли меня пробивает на смех, кожа жжётся и чешется, и мне кажется, что с каждым новым сахарным рывком полости от волосяных луковиц начинают, захлёбываясь, кричать. Над моей шеей, как над танахическим Египтом, поднялся плач.

Женщины делали так поколениями, думаю я. Это древняя практика. Они варили сахар, проверяли в прохладной воде, скатывается ли он в шарики, а потом наносили на кожу: нежно и методично, напевая под нос и срывая — по направлению роста волос.

Моя тётя — с бритвой.

Моя бабушка — с ниткой.

И многие миллионы до них. А уж слёз было, слёз…

— Ну ничего, — говорит женщина. — Зато потом лицо сразу визуально постройнеет…

Мне вдруг становится отчаянно жаль мои волосы. Они маленькие, беззащитные. Они мои. А я их — под воск. Как предательница собственного тела.

— Тут вот пушковые волосики. Убираем? На цену не повлияет…

Нет, пожалуйста. Пожалуйста. Оставьте мне хотя бы их.

Если они выросли, может, они зачем-то нужны?

Вечером я встречусь с подругой в кафе — она посмотрит на мою шею и сожмёт губы в полоску.

— Что там? — спрошу я.

Она молча откроет фронтальную камеру и вручит мне телефон.

А потом я приду домой и покажу это папе: россыпь болезненно-красных точек там, где когда-то были волосы. Незаметные, пока не подойдёшь очень близко.

Папа улыбнётся и хлопнет меня по плечу.

— Вот! Теперь чисто, красиво.

Шея ещё сутки будет болеть, а утром на каждой из красных точек выступит крошечный гнойный пузырь. И я буду обрабатывать её обеззараживающей смесью.

Как рану.

— Всё, всё, закончили, — говорит женщина. — Посмотрите.

И я встаю, одёргиваю юбку и иду к зеркалу. В нём я — с белыми сахарными пятнами на коже. Их ещё предстоит стереть.

А в промежутках между ними — ничего необычного. Всё та же я. Только нет волос на шее — тёмных, редких, беззащитных. Уничтоженных. И я всматриваюсь в зеркало, пытаясь найти красоту, которую мне так отчаянно обещали, но ничего не изменилось.

— Приходите ещё, — говорит женщина, похожая на сахар.

— Обязательно приду, — отвечаю ей я.

04.11.2025

Сообщение Без боли не бывает красоты появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Безусловно, была и положительная сторона. В чем-то все трое были хороши. Точнее, во многом, но выбрать всё же нужно было одного. Кандидата. Пока Аллочка — по паспарту Алла Борисовна — нет, не Пугачева, конечно, а всего лишь Иванцова — даже в своей голове не решалась называть их как-то иначе.

Алла Борисовна, по всем современным критериям, была крайне успешная женщина. К сорока двум годам она обладала подтянутым овалом лица, двумя квартирами в центре Москвы — одна для сдачи, другая для себя — крепкой жизненной хваткой, большим количеством женского ума и чудесной коллекцией старинных кулинарных книг с автографами великих авторов. О, она обожает готовить! Ее беффстроганов с картофельным гратеном под трюфелями — это что-то! А шарлотка из антоновки! Но вернемся к Алле, то есть, к Аллочке, потому что никто и никогда не обращается к ней как-то иначе, несмотря на то, что она успешный предприниматель очень даже федерального масштаба и имеет под своим руководством сто сорок человек. Рассказываю. Когда-то, лет двадцать назад, Аллочка под залог квартиры, в которой проживала, заняла у местный бандюков денег и поставила всё на… Здесь версии разнятся. Некоторые считают, что она поставила на женский здравый смысл. Тому, кто не верит в его существование, ближе версия о том, что ее ставка была на мужскую функциональность. Лично я думаю, что наша Аллочка просто всегда верно оценивала жадность обоих полов. Короче, она открыла магазин по сдаче дешевых свадебных платьев в аренду. «Не будь дурой — не трать три тысячи баксов на платье, которое ты наденешь один раз в жизни. Сиять можно и за 300! Заходи — докажу!» — гласил слоган на ее фасаде. Да, вот именно так черным по белому и было написано. Раньше, конечно, креатива в рекламе намного больше было, сейчас его и правда не до фига.

В общем, ее свадебный салон стал золотой жилой. Как оказалось, в Аллочкином городе нашлось немалое количество рачительных невест. Ну, или их родителей, которым, как правило, приходилось оплачивать этот день рождения новой ячейки общества. Уже через год она открыла второй магазин, а через пять лет магазинов стало семь, и каждая вторая невеста Челябинской области одевалась у Аллочки.

Дальше в ее жизни появился один человек — Степан Борисович. Мизогонистическая свинья и жмот. Но бизнесмен от Бога. Он всё ей просчитал, помог с легальным кредитом в банке у друзей и даже с челябинскими бандитами порешал вопросы, так что Аллочку полюбовно отпустили в Москву — расширяться.

— Масштабируйся или умри, — поучал он ее, раскуривая свою вонючую сигару. — Кто не идет вперед, тот движется назад: стоять на месте смерти подобно.

Вся эта мудрость жизни и помощь были, конечно, не просто так — за долю малую. Точнее, за половину Аллкиного бизнеса. А это уже тридцать шесть салонов по аренде готового свадебного платья и вечерних нарядов по всей стране. Говорю же, жмот.

Итак, наша Аллочка, богатая, красивая и успешная женщина в самом расцвете лет, не обременённая ни бывшими мужьями, ни детьми, сидела в своем офисе и… грустила. Ну, может, не совсем густила, но точно была не весела. При всех своих бизнес-успехах Аллочка была не хороша в стратегиях. А тут был нужен именно стратегический подход. Более того, дело касалось мужского пола, а Аллочка, в силу своей многолетней работы с невестами, не очень его понимала. То есть, как мужиков обработать, она знала отлично, но вот как они работают… тут ее стопорило.

Аллочка, откинувшись в глубоком директорском кресле, забросила ноги на стол и рассуждала вслух:

— Нет, этот орешек мне не по зубам… Тут нужно проводить сравнительный анализ, учитывать личностные и всякие другие характеристики… Не мое это всё! Вскоре она пришла к выводу, что ей, кажется, не обойтись без помощи кого-то, кто хорошо знает мат часть.

Имея обширную женскую базу подруг — бизнес способствовал, знаете ли, — она начала листать записную книжку в телефоне. Перебрав с десяток разной степени приемлемости вариантов, она остановилась на двух подругах из самого ближнего круга.

Волею судеб обе подруги оказались свободны вечером, и было решено встречаться в Сандуновских банях. В отдельном кабинете, естественно.

— По пятьдесят грамм? Для хорошего пара? — раздался громкий грубоватый голос из-за ширмы, оттуда вскоре выплыла глыба оголенной женской плоти.

Это Марго, давнишняя Аллочкина приятельница по бассейну. Тот случай, когда совместные заплывы превратились в совместные посиделки в ресторанчике рядом, которые, в свою очередь, выросли в крепкую дружбу. По какому-то необъяснимому стечение обстоятельств Марго работала финансовым директором большой строительной компании, хотя ей на роду было написано одно — профессиональный баскетбол. Ну, или олимпийская сборная по плаванию, на худой конец. Под два метра ростом, она обладала всеми качествами спортсменки в указанных видах спорта: упрямая, как баран, косая сажень в плечах и амбициозная до жути. Кроме того, Марго обладала невероятно громким голосом. Так что, пожалуй, карьерный трек где-то в спортивном тренерстве тоже был бы весьма логичен.

— Во-первых, можно не светить своей… Марь Иваной у меня под носом. Во-вторых, баня — это про очищение и про спокойный отдых, может, не будешь как-то сразу набираться?

Алиса, вторая подруга Аллочки, была во всех отношениях натурой тонкой. В ее сорок с небольшим она постоянно слышала вопрос, не балерина ли она? У вас такая фигура! У вас такая грация! Алиса всегда без стеснения врала — да, я артистка балета. И ей всегда верили. Реальное же ее занятие было сложно охарактеризовать одним словом. Что-то между коучем, специалистом по дыхательным практикам, поваром здоровой кухни и пилатес-инструктором.

— О, день прошел, число сменилось, ни черта не изменилось, — Марго шлепнулась на лавку рядом с Алисой, намеренно смущая ее своей наготой. — Ты тоже здесь? Привет, Алис.

— Привет, Марго, — Алиса демонстративно продвинулась дальше по лавке.

— Как дела? Сегодня ты у нас кто? Специалист по тантрическому сексу или, дай угадаю, учишь баб дышать маткой через рот?

— Ха, — Алиса попыталась вложить в свою усмешку всё возможное равнодушие. — Поздравляю, ты смогла-таки в своей инфантильности и грубости опуститься еще ниже. Хотя мне казалось, что ниже уже не бывает. Я, кстати, сейчас пишу книгу про неосознанные эмоции. Там целая глава про непроработанную агрессию, возможно, тебе будет полезно почитать.

— То есть, ты сегодня писатель?! — закатилась смехом Марго. — Ой, умора, Алиска книжку пишет! Слышала, кстати, недавно одну историю про писателей от нашего чересчур интеллектуального пиарщика. Хочешь, расскажу? — при слове «интеллектуальный» Марго нарисовала пальцами кавычки в воздухе, что сделало характеристику коллеги довольно запутанной. Хотя, возможно, Марго просто не знала значения этого жеста. Не дожидаясь ответа, она продолжила. — Шолохов, ну, тот, который «Тихий Дон», в какой-то момент начала получать много писем со всей страны, в том числе и от начинающих писателей с просьбой помочь. Вот один такой пишет: так мол и так, хочу стать пЕсателем. Прошу помочь советом, уважаемый Михаил Александрович. И знаешь, что ему Шолохов написал в ответ?

— Ну? — Аллочка, присевшая рядом на лавку, кажется тоже уже заинтересовалась историей.

— В пЕзду таких пЕсателей! — гогот Марго эхом разнесся по этажам старинных бань.

— Ну нет, знаете! — Алиса вскочила с лавки. — Я на такое не подписывалась! Она двинулась к дверям кабинета.

— Девочки! Ну умоляю, ну не сегодня! — Аллочка поднялась, преграждая подруге путь. — Ну вопрос жизни и смерти, нужен ваш совет!

Алиса, насупившись, уселась на краешек табуретки:

— У тебя двадцать минут, потом я уезжаю. Предупреждать нужно было, кто с нами будет.

Аллочка примирительно подняла обе руки:

— Итак, есть три кандидата на очень важную задачу. Сложности две, первая: все кандидаты — мужчины. И вторая: договор будет сложно расторгнуть. Скажем так, единожды подписавшись, сотрудничать нужно будет не один год, из сделки не выйдешь.

— О, разговор про мужиков? И на трезвую голову? Ну давайте хоть по бокальчику просечки раздавим? Для куража и для точности формулировок, — Марго потянулась к ламинированной барной карте.

— Если Маргарита начинает пить, я встаю и ухожу!

— Марго, ну правда, подожди чуть-чуть, а? Я ускорюсь. Короче, я выбираю из трех, вы их всех знаете.

— Так для чего? Для чего выбираешь-то?

— Да, должность обозначь? Я смогу сразу фин. последствия просчитать, если речь про слияние с кем-то, ну, и по своим каналам в налоговой пробью. — Марго внимательно изучала барное меню, ее взгляд задержался на разделе фирменных наливок.

— Нет, тут всё сложнее, и я пока не буду должность называть. Мне нужно составить непредвзятый портрет. Может, кстати, кто-то кратко фиксировать всё, что мы сейчас обсудим. Это всегда полезно.

— Ну среди нас вроде есть писатели, вот пусть они и записывают, — Марго ехидно хихикнула. Алиса же, как ни странно, пропустив реплику мимо ушей, взяла со стола фирменный банный карандаш с маленьким красным самоваром на конце и, перевернув какую-то рекламную брошюру, приготовилась писать.

— Итак, всем вам известный Степан Борисович, мой давнишний партнер по бизнесу.

— Ну, норм мужик, да. Так и пиши, — Марго одной рукой указала на листок, другой закинув в рот баранку из стоявшей рядом на столе хрустальной вазочки.

— Норм мужик? — взвилась Алиса. От негодования она даже на секунду привстала с табурета. — Этот козел, когда собеседовал меня на должность домашнего повара несколько лет назад, посмел спрашивать, не собираюсь ли я беременеть! «Не хочу ли я последний вагон запрыгнуть, а то поезд то тю-тю», кажется, так он выразился тогда.

— И что? Всё правильно он спросил! На фига ему повар, который через два месяца уйдет в декрет? Я б тоже так спросила, — выдавила Марго с набитым ртом.

— Не сомневаюсь!

— Девочки, ну не начинайте опять! Давайте определим сильные и слабые стороны у Степана. По общечеловеческой шкале, так сказать. Алис, пиши. Из сильных — он деятельный, надежный, хорошо разбирается в людях…

— Ага, знает всех бандюков в городе и очень эффективно решает вопросики. Это тоже зафиксируй, — вставила Марго, продолжая громко чавкать.

— О, это, безусловно, его сильная человеческая сторона! — Алиса оторвалась от своей бумажки и с вызовом посмотрела на Марго. — Как насчет неотёсанное быдло с потными ладонями и лысиной в сорок лет? Защелаченный организм, что вы хотите! — она склонилась над листком бумаги и опять что-то усердно застрочила.

— Ну, что же, со Степаном как-то разобрались, переходим ко второму кандидату. Сережик. Тот, что у меня на подхвате по хозяйственным делам.

— Сережик, который тебе пианино в одиночку на третий этаж припер? — в голосе Марго зазвучала мечтательность.

— Да, тот самый.

— Сережик, который прошлым летом на спор отжался у вас на корпоративном пикнике сто с чем-то там раз? Кажется, бациллы мечтательности витали в воздухе, потому что теперь и Алисины глаза томно заблестели.

— Да, да этот. Сережик Спина.

Кличка Спина была дана Сергею не случайно, ибо именно эта часть тела у него была великолепна: гранитный монолит мускул и мышц. Квинтэссенция мужской силы и выносливости. Многообещающая спина, дарующая женщинам гарантию на качественную и надежную поддержку во всех позах и положениях, на поверхностях как вертикальных, так и горизонтальных. Спина была хороша, вот только открывать рот Сережику было нельзя.

— Тупой, как бревно! Столько даже я не выпью! — хохотнула Марго, подводя итог. — Кстати, можно уже наконец? — она приложила тыльную часть ладони к горлу в характерном жесте.

— Сейчас, остался последний. Алис, успеваешь записывать? Третий мой кандидат — это Даниэль. Которого вы все незаслуженно записали в геи, но на самом деле он совсем не гей — а очень даже наоборот.

— Гей наоборот? — Алиса подняла лицо от своих записей. — Так и писать?

Аллочка проигнорировала ее вопрос:

— Он просто тонкой натуры человек. И шьет, как Бог! Вы не представляете, сколько раз он меня спасал, когда нужно было разрулить сложный подгон платья под очередную разъевшуюся невесту.

— Данька классный, да. Но не должен нормальный мужик уметь различать гладкокрашенный шифон от жаккарда. Ну это же стыдно — так разбираться в тряпках! — расправившись со всеми баранками из хрустальной вазочки, Марго переключилась за малиновое варенье.

— То есть, тебе не стыдно разбираться в твоих фин. моделях, а ему стыдно знать, как шить и как кроить? Марго, просто признай, что люди с высоким эмоциональным интеллектом — не твоего поля ягода.

— Да призна́ю я всё, что хотите! Но давайте уже к делу, а! Чего мы тут кота за яйца второй час. Что за должность, Аллочка, ну колись уже!

И тут Аллочка зарыдала. Горько и навзрыд. Так плачут сильные женщины, столкнувшиеся с непосильной задачей. Так плачут все женщины, когда они глубоко несчастны.

— Должность на отца моего будущего ребенка, — выдавила она сквозь слезы. В этом году мне нужно родить ребенка, и поскольку шансы на то, что я встречу кого-то нового в ближайшее время, не очень-то велики, мне нужно выбрать из этих трех. С ними у меня уже было, их я хоть как-то знаю…

— Тебе нужно родить? Ребенка? До конца года? — Алиса, забыв про образ отстраненной одухотворенности, уставилась на подругу с открытым ртом.

— Ты со всеми ними спала? — Марго тоже от удивления выкатила глаза, ложка с вареньем застыла у нее в руках.

— Да и да, — Аллочка продолжала громко рыдать.

— Маргарита, закажи, пожалуйста, нам что-то выпить. Кажется, я готова! — Алиса ошарашенно перевела глаза на Марго.

Не утруждаясь даже высунуть голову из кабинки, та проорала, чтобы принесли бутылку просекко на льду и три по пятьдесят.

— Ну, рассказывай, как ты дошла до жизни такой, подруга.

Аллочка, кое-как справившись с приступами слез, начала:

— Сейчас меня не прерывайте только. Всю жизнь я соблюдаю предсказания старой гадалки. Эта цыганка Клара, она жила в нашем доме в Челябинске. Она всё мне предсказала, понимаете, всё! Что вокруг меня всегда будет белый цвет — и вот у меня свадебный салон. Что я перееду в большой город с миллионном огней и многоэтажными домами — и вот я оказалась в Москве. Она даже предсказала, что я в огне не сгорю, когда все погибнут — ну это же про ту аварию в десятом году, когда мы на машине съехали с моста, и никто не выжил, кроме меня. И вот, по ее словам, в этом году у меня должен родиться ребенок. Я его не хочу, я не создана для материнства, но я не могу не выполнить предсказания, понимаете? — Аллочка смотрела на подруг затравленным взглядом.

— Нет. Ни хрена не понимаю. Если ты не хочешь рожать детей, то не рожай. В чем проблема-то? У меня их трое, и я тебе так скажу, иногда от того, чтобы их убить, меня останавливает только одно — понимание, что я сама их очень хотела, — Марго подсела ближе к подруге.

— Нет, — взревела Аллочка, как раненый зверь. — Так нельзя! Нельзя нарушать предсказания. Иначе я умру, или что-то страшное случится, я знаю точно, — рыдания возобновились с удвоенной силой.

— Кто это сказал? С чего ты взяла эту глупость?

— Я знаю, я просто знаю. Я знаю, — повторяла Аллочка сквозь слезы. Ее лицо распухло и пошло красными пятнами, всё ее тело дрожало, казалось, она уже никогда не остановит этот поток отчаяния, вырывающийся всё новыми и новым слезами.

Марго и Алиса переглянулись.

— Так, минутку. Как именно она тебе сказала про ребенка? — Марго положила руку на Аллочкино плечо. — Дословно как это звучало?

— Ну, что-то вроде на третьем году после сороковки ты должна будешь подарить миру свое порождение. Потомок будет праздничный и нарядный, как и вся твоя жизнь до этого.

— Ну и с чего ты взяла, что речь про ребенка? Это же вообще про другое! — Марго с силой затрясла Аллочкино плечо, одновременно выпучивая глаза на Алису.

— Господи, ну конечно, не про детей! — подхватила та. — Это же чистой воды предсказание, что в следующем году ты должна будешь наконец-то открыть свое собственное ателье по пошиву платья. Сколько ты уже мечтаешь о своем бренде.

— Именно! Ты все уши нам прожужжала, как хочешь работать дизайнером, и как ты… — Марго запнулась, подыскивая нужное слово. — Как тебе надоело толкать чужие фасоны.

— Да? Вы так думаете? — Аллочка оторвала руки от лица, в ее взгляде была почти мольба.

— Ну конечно! — обе подруги в унисон активно закивали головами.

— Ну, может вы и правы… Ведь моим порождением, о котором говорила Клара, может стать и мое собственное дизайн ателье. Это же можно будет назвать моим детищем, да?

— Ну конечно! — Марго с Алисой опять явили собой небывалое единство.

–Уф! — Аллочка уже улыбалась. — Уф! Спасибо вам! Я не знаю, почему я сразу этого не поняла. Взяв обеих подруг за руку, она крепко сжала им ладони.

Дальше начались приятные разговоры про то, где лучше всего будет открывать флагманский салон имени Аллочки Иванцовой, и кого из наших актрис придется одеть за бесплатно ради рекламы, и…

— Девочки, а вы париться вообще собираетесь? У меня парилка остывает! — толстое румяное лицо банщицы заглянуло в кабинку.

— Забирай этих двух, Семеновна! Я догоню, — Марго подтолкнула подруг к дверям. — Эй, есть кто живой? — крикнула она опять кому-то невидимому. Мне мои приветственные пятьдесят еще долго ждать?

В предвкушении запотевшей стопки Марго прошлась по кабинке. В рассеянной задумчивости она взяла листок, где Алиса вела запись.

— Еще бы! — усмехнулась Марго, закатывая глаза. — Другого я не ожидала. Даже законспектировать нормально не может!

Никаких записей на листке не было. Вместо этого он весь был покрыт какими-то дурацкими рисунками листочков, цветочков, торчавших из них заячьих ушей, мускулистой мужской спины и чего-то, отдаленно напоминающего эрегированный мужской член.

Правда, в самому низу была нацарапано несколько слов. Медленно разбирая неаккуратный Алисин почерк, Марго прочла вслух.

Рассказ.

Начать можно так:

Безусловно, была и положительная сторона. В чем-то все трое были хороши.

04.11.2025

Сообщение Ребра Адамовы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Поездка с подругой Димы далась Лере с трудом.

Стоило выйти из вокзала, как неугомонная Инга, широко расставив ноги и раскинув руки, почти прокричала:

— Привет, Расчленинград!

Лера смотрела на неё со спины. Поза, а также два торчащих в разные стороны хвостика красных волос напомнили Лере не самого её любимого персонажа — Пеппи Длинныйчулок.

Несколько прохожих обернулись. Лицо Леры мигом стало цвета томата. Срываясь на шёпот, она сказала Инге:

— Это не всем смешно!

Инга, отскочив в сторону, обернулась. Взглянула сквозь свои панорамные очки на Леру, зажала рот рукой, а потом вдруг прыснула смехом. Дима подхватил её смешок и тоже начал смеяться. Инга выхватила телефон и, покопавшись в нём, заявила:

— Смотри, где я комнату сняла, — она сунула экран Диме под нос. Тот начал всматриваться.

Лера уставилась в сторону, делая вид, что даже не пытается втиснуться в этот междусобойчик.

— «Без лишних слов и эмоций. Петербуржца-расчленителя поместили в СИЗО. Мужчина был задержан с частями тела на лестничной клетке», — прочитал Дима. — Ты там сняла комнату?

— Ага, — гыгыкнула Инга.

— Ты чокнутая! — восторженно заявил Дима.

— А это не опасно? Может, тебя проводить? — напомнила о себе Лера.

Инга посмотрела на неё, как будто впервые видит.

— Да не. Вам ещё вещи скинуть надо, — она подняла вверх два пальца, изображая букву V. — Пиис.

Дима обернулся к Лере. Та, встретившись с ним глазами, растерянно заулыбалась.

— Ладно, — согласился Дима и полез в приложение заказывать такси.

Инга схватила за ручку свой чемодан и, покатив его, скрылась за углом. Лера устало взглянула на своего парня и поняла — он счастлив. Улыбка прилипла к его лицу, в то время как сам он витал где-то в других краях и не замечал ни отстающую от него Леру, ни таксиста, ушедшего на второй круг.

После стандартных процедур с выуживанием ключей и кодов они, наконец, вошли в маленькую душную комнату. Дима включил свет, и Леру передёрнуло. Помещение было подвальным, а воздух — сырой и тяжёлый — казалось, улёгся толстым слоем, словно гель. Дышать приходилось с усилием. Белые стены комнаты с шершавой текстурой то здесь, то там были помечены следами гибели комаров: полосы размазанной крови и чёрное месиво из насекомых с торчащими лапками вызвали у Леры приступ тошноты. Туалет оказался таким маленьким, что даже хрупкая, невысокого роста Лера там с трудом помещалась. Пододеяльника не нашлось — ни на кровати, ни в шкафчике. Время было позднее, да и это не отель — искать постельное бельё было бессмысленно.

Дима упал на кровать и выключился, пока Лера умывалась. Она посмотрела на его взъерошенные каштановые волосы, длинные чёрные ресницы, погладила по свежей щетине на щеке и поцеловала в лоб. Дима сморщился и перевернулся на другой бок. Лера вздохнула и примостилась рядом. Она почувствовала, как пропасть между ними стала больше, чем была в скоростном поезде, когда Дима с подругой разгадывал судоку, в которую Лера играть-то не умела. Не то что Инга: она сходу вставляла цифры, не давая Диме опомниться, но тот старался не отставать, и они оба смеялись и давали друг другу «пять».

«Они просто дурачатся», — подумала Лера, и почему-то это её не успокоило. Мысли приняли причудливые формы — цифр, не влезавших в расчерченные линии; частей чьего-то тела, разбросанных на лестничной клетке; и двух хвостиков красных волос, подпрыгивающих перед глазами. В её повисшую над полом ладонь что-то скользнуло. «Дима», — сквозь сон подумала Лера, не вспомнив, что лежит к нему спиной. Она сжала руку, пытаясь удержать Диму, но он, как мыло, выскользнул, оставив склизкий след.

Тыц-тыц-тыц! — звуки долбили Лере прямо в череп. Она приоткрыла глаза и увидела, что Дима уже за ноутбуком. Тыц-тыц-тыц-тыц — клацал он.

Лера не успела до конца проснуться, как услышала собственный хриплый голос:

— Думаешь, ты один в комнате?

Лера широко открыла глаза и испуганно посмотрела на Диму, сомневаясь, что это сказала она.

Тот обернулся к ней:

— Извини! Я решил поработать с утра. Могу продолжить… во дворе, например.

— Нет, что ты! — Лера вскочила. — Я уже встаю.

Она нырнула в туалет, захлопнула за собой дверь и уставилась на себя в зеркало.

— Что это было? — спросила она себя. Голос звучал как обычно.

Она пожала плечами и, широко открыв рот, заглянула в отражение. По внешнему виду — ничего необычного. Тогда она сглотнула и почувствовала ту самую саднящую боль в горле. Лера закатила глаза: «Только этого не хватало». Она решила умыться и увидела на руках бледно-жёлтую корку, которую пришлось оттирать.

Они вышли из метро, и воздух сразу обдал жаром.

— Может, в тень уйдём? — взмолилась Лера.

— Дождёмся Ингу, — решил Дима.

Солнце, казалось, выжигало Лере глаза, и она, несмотря на тёмные очки, всё равно прикрывала их рукой.

— Я выбрал ужасную комнату… — посетовал Дима.

— Совсем нет! — стала подбадривать его Лера. — Только постельное бельё пропало, а так — маленькая и уютная.

Дима взглянул в телефон и вдруг начал прыгать, высматривая кого-то в толпе. Лере показалось, что она слышит щелчок в своей голове.

— Эта придурошная сама нас не увидит, по-твоему? — прохрипела она.

Дима удивлённо уставился на неё. Лере захотелось себя одёрнуть, но почему-то не вышло.

— Что? — с вызовом спросила она и уставилась в ответ.

— Чё такие грустные? — подпрыгнула Инга.

Дима просиял. Лера захотела спрятаться за его спиной, но Инга поймала её и приветственно обняла.

Они выбрали ресторан и отправились в его сторону. Асфальт сразу упирался в каменные стены — ни одного дерева, и улица производила впечатление каменной коробки. Лера сравнила себя с курицей в духовке, а в голове тем временем появилась пульсирующая боль.

Дима начал тыкать её пальцем в бок. Он всегда так делал, заигрывая. Лера не обращала внимания. Тогда он ткнул в Ингу, и та, взвизгнув, отшатнулась.

— Видела? — обратился он к Лере. — Вот так реагировать надо.

Она встала. В голове защёлкало. Тело, как показалось Лере, двигалось само, а она не находила сил вмешаться. Её ладонь сжалась в кулак и с разворота впечаталась в Диму. Он отлетел в сторону.

— А-а-а! — крикнул он, схватив себя за сердце — туда, куда пришёлся удар.

Лера, очнувшись, ужаснулась и зажала рот рукой.

— Извини! — пропищала она. — Я не хотела, правда!

— Так его, сестра! — крикнула Инга и приобняла Леру за плечо.

Дима, хмурясь, посмотрел на девушек.

— Откуда в тебе силы? — неуверенно улыбнулся он.

Инга трясла её за плечи, подбадривая. Что-то начало карабкаться по пищеводу вверх, раздирая своими острыми лапками горло Леры, и та сильнее зажала рот рукой. Тогда её собственные пальцы вцепились в губы и будто попытались их оторвать.

Лера оттолкнула Ингу и, отвернувшись в сторону, извергла содержимое желудка. С каждой волной бледно-жёлтой жижи Лера вся сжималась. Её лицо стало красным, вены на шее вздулись, а слёзы брызнули из глаз.

Наконец позывы закончились, и она виновато оглянулась на Диму. Он всё так же прижимал руку к груди, глядя на неё растерянно.

Инга подхватила Леру:

— Ты чего? Да ты горишь вся! — Она потрогала Лерин лоб, убрала с её лица волосы и вытерла губы салфеткой. — Пойдём, осталось немного. Возьмём горячего чая.

И Инга повела её за собой. Дима поплёлся следом. Единственное, о чём думала Лера, — что она не выдержит ещё что-то горячее.

Их усадили в глубине, подальше от окна. Лера откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, не в силах поднять голову.

— Что вы ели? Это отравление? — услышала она Ингу.

— Да мы вообще ничего не ели! — отозвался Дима.

Лера склонила голову и увидела, как парочка переговаривается, плотно усевшись друг к другу. В голове опять защёлкало, и Лера, приложив все силы, вцепилась руками в диван. Она увидела, как Дима встал и вышел. Инга посмотрела на Леру.

— Что тебе заказать? — Лера видела, как Инга открывала рот, но её слова звучали где-то далеко.

— Нож, — прохрипела она и тут же поняла: это не её голос.

— Что? — не расслышала Инга.

Но Лера прикусила себе язык. Она наклонила голову в другую сторону и упёрлась взглядом в стену.

«Зачем тебе нож? Я даже пиццу ровно не умею резать», — прошептала Лера и усмехнулась.

Напряжение в теле спало. Лера поняла: что бы это ни было, оно отступило. Её руки бессильно обмякли. Она глубоко и устало вздохнула.

— Я есть хочу, — еле слышно сказала она и почувствовала, как чьи-то холодные пальцы нырнули в её ладонь. Лера повернулась — это была Инга.

— Сейчас принесут, надеюсь, ты ешь индейку, — Инга улыбалась, и Лера ответила ей тем же.

На тарелку с мясом Лера накинулась, как озверевшая. Дима вернулся и высыпал на стол таблетки от жара, таблетки от изжоги, активированный уголь, что-то для печени и градусник. Он взял последнее и подсел к Лере, засунул градусник ей в подмышку и засёк время на часах.

Потрогал её лоб, отчего Лера дёрнулась.

— Ты чего? — удивился он.

Она смущённо потупила взгляд.

На стол подали разделочную деревянную доску, на которой красовались нарезанные куски копчёного мяса, накрытые длинной двузубчатой вилкой.

— Красота какая! — восторженно сказала Инга.

— Это моё, — заявил Дима и сел на своё место.

Они начали обсуждать меню. Инга захотела стащить у Димы кусочек, он пытался этот кусочек отбить. У Леры скрутило живот, и, не дожидаясь, когда в голове щёлкнет, она громко произнесла:

— Если честно, то я не верю в дружбу между парнем и девушкой.

Инга и Дима обернулись в её сторону, замерев.

— Вы — первые в моём окружении.

— Ну, — улыбнулся Дима, — возможно, ты права.

Инга замотала головой.

— В каком смысле? — от улыбки Димы сердце у Леры бешено заколотилось; ей захотелось стереть его ухмылку, размазать.

— У нас было кое-что.

— Не было! — Инга продолжала активно мотать головой.

— Однажды. По пьяни, — продолжил Дима.

Инга поджала губы. Дима вздохнул:

— Давай я посмотрю твою температуру.

Лера выдернула градусник и швырнула его на стол. В голове защёлкало, и Лера, наконец, в этом звуке различила шёпот с цоканьем: «Они издеваются!», «Он смеётся над тобой», «Он тебя ни во что не ставит», «Дай мне выйти…».

Лера вскочила.

— Простите, — сказала она и, схватив двузубчатую вилку, со всего размаха всадила себе в руку.

Кровь, визг, травмпункт, какие-то таблетки…

Лера очнулась в удушливой комнате, в полной темноте, от того, что на неё кто-то навалился, обняв со спины. Она уже решила, что всё это приснилось, как почувствовала боль в руке.

— Дима… — прошептала она и обхватила его.

Раздался чавкающий звук, как будто она погрузилась в сгнившие до основания овощи. Лера подняла руку и увидела, как за ней потянулась слизь. Она обернулась и присмотрелась к «обнимавшему».

Рядом с ней лежал плотный, гнойного цвета сгусток, без каких-либо черт лица. Он начал накатываться на неё, придавливая сильнее. Лера, заорав, сползала с кровати. Она дёрнулась к выходу, но поскользнулась и приземлилась зубами о кафель.

Лера с трудом пыталась двигаться, но сгусток обволакивал её, вдавливая в пол, и, наконец, перекрыл возможность дышать.

«Кровавый туризм. Девушка нанесла несколько ножевых ранений своему парню, когда они приехали в Санкт-Петербург на выходные».

04.11.2025

Сообщение Протянутая рука помощи появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Но при всей кажущейся простоте — сядь, да и напиши! — интенция бегать только на малые дистанции обманчива. Умение писать рассказы — способность, не растекаясь мыслью, упаковать некий мгновенный опыт в случай из жизни, подсмотренный эпизод, микроскопический опыт, который даже не демонстрирует эволюцию героя.

Однако одной интенции, желания сказать как можно красивее, надев все лучшие эпитеты сразу, даже банальной начитанности бывает маловато. Может, поэтому не все авторы романов и повестей берутся за рассказы столь охотно — давайте уже признаем: эффект замерзшего момента далеко не всем удается. Наверное, поэтому мастерская рассказа стала точкой пересечения двух амбиций: писательской и преподавательской. Нельзя же за пять-семь семинаров найти волшебную кнопку. Но можно попытаться помочь слушателям приучить себя замечать яркую акцентную деталь, подбирать единственно верное слово, восстанавливать нарушенные связи, тренировать наблюдательность, чуть выворачивая наизнанку обыденность.

Рассказ, как кто-то уже говорил до меня, — это ещё и школа жестокой редактуры. Учишься жертвовать любимым ради главного. Вычеркивать лишнее, чтобы накатила суть. Умение выстроить нарратив о себе, о проекте, об идее — одно из ключевых не только в литературе. И наконец, рассказ — это акт сопротивления хаосу. Из разрозненных событий мы создаём порядок, находим причину и следствие, вкладываем смысл. Это в большинстве случаев не для медных труб, но про огонь и воду: кто-то закончится паром, где-то запустится генератор.

Всё это самую малость про здоровую толику нарциссической натуры: чтобы обрести голос в общем шуме, зафиксировать ускользающее. Чтобы после нас осталось не просто время, а история. Мы ведь всю жизнь учимся рассказывать истории, потому что наша жизнь и есть цепочка тех самых эпизодов, маленьких драмеди повседневности. Просто не всем удается научиться именно записывать: вытаскивать из воображения образы, переплавляя их в графические символы. Слушателям этого потока школы Band, на мой взгляд, удалось.

Анастасия ШЕВЧЕНКО[1]

20.10.2025

[1] Анастасия Шевченко — редактор, литобозреватель, продюсер книжных проектов в издательстве «Альпина.проза», поэт, прозаик и, хотя не любит в этом признаваться, — блогер. Родилась на юге, перебралась в Подмосковье. 20 лет работала преподавателем и немного занималась литературой. Последние годы много занимается литературой и немного преподает. Панк — потому что нарушает правила, чтобы все было правильно. Меланхолик, постмодернист, батыр-апа.

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Ранее солнце неспешно вливало сливки в кофе нового дня. Андрей Сергеевич потянулся под летним одеялом — даже в теплые ночи он предпочитал изображать из себя гусеницу, каждое утро превращаясь в прекрасную — тут уж кому как, но автор отказывается давать однозначных указаний по степени красоты этого человека — бабочку.

Итак, Андрей Сергеевич потянулся, и рука его, разорвав кокон, нащупала острый и холодный металл новенького Ордена боевой Креветки, врученный ему вчера за особые заслуги. Сказать честно, заслуг, кроме многолетней работы на одном месте, никаких и не было. А вот орден был. Ведь главное что? Правильно — орден и прилагающиеся к нему регалии. Пытливый читатель тут справедливо возразит — сам орден и есть регалия. На что я отправлю его читать закон об учреждении Ордена боевой Креветки, где так и написано: вручается орден и регалии.

Меж тем кокон распался, выпуская на свет вторую руку и левую ногу. Правая нога появилась не сразу. Она как бы раздумывала, показаться ей или нет. Но Андрей Сергеевич решительно потянул одеяло на себя, и она была вынуждена явиться миру. Обычно нога себя так не вела, но Андрей Сергеевич удивился не этому. Вместо привычной и родной ему ступни красовался большой белый кролик. Тут уж Андрей Сергеевич окончательно проснулся, пытаясь рассмотреть новинку во всех деталях. Видимо, кролик был очень голодный, раз смог добраться почти до голени. А может быть, пятка застряла в его горле, и сейчас он — притихший, с прижатыми к голове нервными ушами — закрыл глаза и ждал реакции владельца ноги. Реакция последовала моментально — Андрей Сергеевич потерял сознание.

Дверь сонно зевнула, пропуская человека в белом; чуткое кроличье ухо дрогнуло и тем самым вернуло Андрей Сергеевича в реальный мир. Вошедший высунул язык, повернул его направо, и произнес звук: что-то среднее между русской «Э» и немецким «Ö» — стандартное приветствие обладателя Ордена боевой Креветки. Незнакомец прошел мимо Андрей Сергеевича и выглянул в открытое окно. Из окна сквозило размеренным шумом большого города и еще какими-то необычными для этой локации звуками. «Ишь, кино снимают», — заметил человек в белом. Затем повернулся к Андрею Сергеевичу и представился его лечащим врачом. Врач на секунду наклонился к кролику — тот пугливо прижал уши — удовлетворенно хмыкнул и присел на край кровати. «Нам пришлось отстранить вас от пальцев ноги», — сказал врач, едва заметно кивнув в сторону кролика. — «У них своя жизнь, у вас — своя». В этот момент Андрею Сергеевичу показалось, что уши кролика согласно дрогнули, а сам он довольно заурчал, устраиваясь удобнее на ноге. Врач помолчал, слегка похлопал кролика по спине — «хороший, хороший», — пожелал скорейшего выздоровления и вышел из палаты.

Часы, висевшие над дверью, обрушивали на Андрей Сергеевича камни секунд и били прямо в темечко. Из этих камней мы обычно строим свои воспоминания — и если хотя бы один камень пропадет, всё рассыплется. Вот розовые ручки маленького Андрейки тянутся к ножкам, пытаясь ухватить торчащие во все стороны маленькие разбегающиеся пальчики. Теплые руки матери тщательно вытирают каждый пальчик после купания, уделяя особое внимание пространству между ними. Лишь бы не завелась опрелость — щедро присыпают тальком с какой-то едкой отдушкой. Андрейка морщит нос и чихает. Мать смеется и щекочет ему пятки.

Вот повзрослевший Андрей сидит на школьном футбольном поле, сняв кроссовок с уже заметно опухшей ноги, пытается пошевелить пальцами. Тело сжимает боль, и он оставляет попытку. Под аплодисменты редких зрителей ему помогают покинуть поле. Позже, в медпункте, огромный лысый хирург в отглаженном халате, который едва не трескается на его спине, бойко пакует ногу в гипс. Но пальцы остаются торчать немым укором неудачному занятию спортом. Старушка медсестра, скрипя пером, заполняет бумаги, иногда бросая на Андрея участливый взгляд. Вы замечали, что в кабинете хирурга всегда так отчаянно пахнет хлоркой и спиртом?

Простыня обвисшим парусом свисает с кровати, в душе шумит вода. Обнаженный Андрей Сергеевич, раскинув руки, лежит едва прикрывшись одеялом. Вздыхает кондиционер и начинает разгонять разогретый телами плотный воздух. Холодок иголками пробегает по телу Андрея Сергеевича. Он рывком натягивает одеяло, и вязнет в запахе женщины. Его женщины. Корица с яблоком. Лишь непослушная правая нога сопротивляется — отказывается нырнуть вместе с остальным телом в спасительное тепло. Он приподнимает ее — на фоне окна, изрыгающего свет рекламы, пальцы на ноге кажутся темными и чужими. Он шевелит ими, возвращая их себе. Причуды памяти — часто мы не помним лица женщины, с которой были близки, но до отчаяния точно помним запах корицы с яблоком.

В открытое окно палаты врываются едва различимые брызги дождя вместе с яростным запахом мокрой уличной пыли. Андрей Сергеевич хотя и опирается на костыли, но чувствует себя капитаном на мостике странного корабля, на баке которого лениво развалились два льва. Их гипсовые спины блестят в свете фонарей и будут сегодня отмыты добела. Стражам ворот это будет полезно. Андрей Сергеевич отправляется спать, стараясь не беспокоить кролика по мелочам.

Те же и новое утро. Андрей Сергеевич высунул язык, и регламентированным странным звуком поприветствовал кролика — орден теперь принадлежал им обоим, а вместе с ним и приветствие. Но кролик угрюмо молчит. Лишь забрался по ноге еще выше: полностью поглотив стопу Андрей Сергеевича, вальяжно устроился на голени и теперь греет уши в теплых лучах молодящегося, словно сорокапятилетняя дама, солнца. Андрей Сергеевич сел, взял орден, покрутил между пальцами холодную железку и бережно положил его на спину кролика. Тот не повел и ухом. Но, стоило Андрей Сергеевичу отвлечься, — сбросил железку на пол. Орден издает мелодичный «бздынь» и спешно исчезает под кроватью. Довольный зверек удовлетворенно заурчал. Или это урчит в животе Андрей Сергеевича? На звук в комнату въехала передвижная кухня: пара огромных алюминиевых кастрюль с традиционно красными потертыми надписями на боках и ребристым чайником. Каша и кофе. Ну или то, что тут называют «кофе» — теплая водичка, разбавленная молоком, с запахом растворимого цикория. Невысокая щуплая санитарка ловко накладывает кукурузную кашу и ворчит, что там кино снимают, а им теперь на улицу не выйти. Вот вы, читатель, можете сказать: «Какая нафиг каша, когда у тебя на ноге сидит страшный голодный зверь?!» Но это значит, вы никогда не пробовали кукурузную кашу — единственное блюдо тут, в которое от души кладут соль, но сахар отсутствует полностью. Не стоит и пытаться ее есть. Только злая необходимость закинуть с утра в себя хоть что-то может заставить человека поглотить эту субстанцию.

Завтрак закончился одновременно со съемками. Киношники торопливо сворачивали огромные световые панели, разбирали рельсы, сматывали кабеля. На этой сцене их проворно меняли рабочие: территория перед корпусом, на сколько было видно Андрею Сергеевичу, равномерно устлана строительными материалами, тракторами и кучами разрытой земли. Меж техникой струились — кто на работу, кто на диагностику — редкие прохожие. Отмытые ночным дождем львы лениво наблюдали за людьми и грели свои гипсовые спины под утренним солнцем. Над этим всем плыл запах мокрой земли и овсяной каши. Откуда овсянка, если на завтрак была кукурузная каша, спросите вы. Увы, даже автор не всегда всё знает в этом мире.

Но внимание Андрей Сергеевича привлек не запах, а трое рабочих, с прыткостью муравьев, возводивших строительные леса вокруг тумб, на которых сидели львы. Лиц рабочих на таком расстоянии было не различить, но какое-то странное ощущение, прекрасно известное всем близоруким людям — когда перед тобой вроде бы и знакомый, а вроде и нет, — не отпускало Андрея Сергеевича. Он мотнул головой, и тут же где-то внизу противно заныл кролик, требуя к себе внимание. Чтобы успокоить зверя, пришлось лечь. Незаметно обоих сморил сон.

Фальшивым кларнетом скрипнула дверь. В ее проеме показалась круглая голова с восточным разрезом глаз. Убедившись, что Андрей Сергеевич уже не спит, голова извинилась и сообщила, что нужно проверить работу розеток и выключателей. Андрей Сергеевич кивнул. В палату вошел полненький человек с планшетом. Он окинул взглядом комнату, нашарил лампу под высоким потолком. Что-то отметил в своем планшете и негромко крикнул в коридор: «Выключай». Где-то раздался слабый щелчок, и урчавший в углу холодильник притих. «Ага», — сказал толстячок, делая пометку в планшете. «Теперь включай!» Следующий щелчок возродил холодильник к жизни. В комнату заглянул помощник: невысокий и худой, одетый в серый рабочий комбинезон. Кивнул Андрею Сергеевичу и вопросительно уставился на своего пухлого товарища. Тот щелкнул выключателем, и лампа под потолком загорелась. «Угу», — сказал толстячок и что-то снова отметил в планшете. Затем, пробормотав что-то вроде «Спасибо за содействие», они исчезли, оставив Андрей Сергеевича размышлять о том, где раньше он мог их видеть.

Вечер погрузил палату в полутьму. Дождь за окном неразборчиво тараторил на разные голоса, город стекал по стеклу вслед за струями. Протяжно мяукнула дверь, и у изножья кровати возникли фигуры. Лиц этих пяти незнакомцев не было видно, но слабый свет, проникающий откуда-то снизу, из-под кровати, извлек их из темноты. Конечно, вот теперь он их узнал. Мир перед глазами Андрей Сергеевича дернулся и поплыл зигзагами, как всегда бывает, когда наворачиваются слезы.

— Стоп, снято! — послышалось откуда-то из-за двери.

20.10.2025

Сообщение Орден боевой креветки появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Два человека вошли в пещеру, спрятанную в отрогах седых Чугачских гор. Тусклым жёлтым светом разбавил темноту фонарь. И вскоре раздался радостный вопль. Пещера откликнулась эхом. Может, не зря колоши считали это место обителью духов?

Сколько Страхов себя помнил, он любил самые простые на свете вещи: девочек, жратву, горячительное. И, конечно, золото. Без него коренастому и кривоногому сыну могильщика не приходилось рассчитывать ни на женскую ласку, ни на харчи, ни на самогон. Именно страсть к золоту привела его сюда, на Аляску, в царство лесов и снегов на краю света. Тела трех людей, которых он в прошлой жизни звал друзьями, остались далеко позади. Первый — Толстяк Ларсен, добрый малый, способный объесть целую деревню. Второй — Молчун Шомов, вечно мрачный, словно на похоронах, дылда. Изуродованное оспинами лицо третьего заработало ему сомнительной чести прозвище Пугало. Временами к их веселой компании примыкали другие фартовые: Васька Косой, Нечитайло да Горбун. Но те не задерживались надолго — приходили из ниоткуда и исчезали в никуда. А Страхов, Ларсен, Пугало и Шомов оставались неразлучны. Теперь остальные отправились на небо, к Господу — если уж Он принял в царствие свое Дисмаса, то вряд ли откажет этим троим. Хотя, может статься, старых дружков прибрал Нечистый. Это уж Страхов выяснит сам, как он надеялся, много позже, когда придет его черед оказаться по ту сторону.

Не соврал шельмец Лёха, ох, не соврал! Золото лежало в пещере крупными самородками, только бери и грузи на сани! А дальше… А дальше и представить боязно — голова кружилась от самых смелых мечтаний. Весь остальной мир словно перестал существовать: остался лишь сам Страхов и гора золота перед ним. Он захохотал и пал на колени в почти религиозном экстазе, какого никогда не испытывал в храме, и поцеловал лежавшее перед ним сокровище. Стоя на коленях, Страхов смачно целовал самородки, слившись в любовном порыве с тем, что обожал больше всего. Дружба временна, а золото вечно. И лучше любого кудесника способно творить чудеса. Какое, всё ж-таки, чудо, что Лёха — порядочный товарищ и совсем не волчара, как остальные!

И тут от прикосновения холодного металла к виску Страхов мигом протрезвел. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы понять: последний компаньон приставил револьвер системы Ремингтона к его голове. Вдали ветер насвистывал грустную мелодию, словно уже приготовился оплакивать Страхова, который знал, что никто, кроме ветра, не стал бы печалиться по нему, но умирать пока не собирался.

— Губишь душу христианскую? — всхлипнул Страхов и сам удивился, как жалко звучит его голос. — Подлец! Убивец! Ты мне был другом!

В ответ Алмазов хрипло рассмеялся.

— Этот мир и впрямь богат на чудеса, если грешник вроде тебя взывает к справедливости.

— Хочешь золото, забирай всё! Но не убивай! — умолял Страхов. Но за плачем и стонами скрывался расчет. Пусть, пусть поганый его пожалеет, задумается. За поясом у Страхова нож. Отвлечется вражина хоть на мгновение, тогда… На таком расстоянии точно успеется выхватить клинок и пырнуть гада прямо в брюхо. Всё, что нужно — один хороший удар.

— Пощади, друг! — взмолился Страхов.

«Друг», — сказал он. Когда-то у Алексея Алмазова был друг. Лучший друг, какой у мужчины отыскивается один раз в жизни — и то, если повезет. Такой, с каким можно и часами говорить обо всем и ни о чем, и молчать от рассвета до заката. С кем делят последнюю рубашку, самокрутку и патрон. Которого можно не видеть десять лет, а при встрече обняться, как ни в чем не бывало.

Алмазов и Тек-иш встретились при крушении парохода Российско-Американской компании у берегов Ситки три года назад. Все пошли в тот день ко дну, кроме них. Алмазов с детства плавал что лосось — то ли дело Тек-иш, каким-то чудом не овладевший нехитрой премудростью держаться на воде.

Когда Алмазов вытащил колоша на каменистый берег, тот, откашлявшись водой, поспешил объявить себя вечным должником русского. Алмазова подобное заявление донельзя смутило, однако отделаться от Тек-иша было не так просто. Когда русский стал отказываться от выплаты долга благодарности, колош посчитал себя оскорбленным. Чуть не дошло до драки. В конце концов, Алмазов позволил себя уговорить. Он и Тек-иш стали компаньонами.

Алмазов не сразу оценил, сколь ценный дар преподнес ему Бог. Вместе с Тек-ишем он стал забираться в земли колошей дальше, чем осмеливался кто-либо еще. Ни кряжистые скалы, ни непроходимые леса, ни реки с их пенящимися порогами не были им препятствием, ибо Тек-иш мог отыскать верный путь даже в тех местах, где прежде не ступала нога белого человека. Пускай на картах значилось «терра инкогнита», для колоша ни один уголок северной страны не был тайной. А уж в поселениях туземцев никто, от богов краснокожих до их воинов, не смел тронуть Алмазова, потому что за его спиной стоял Тек-иш. Они сделали состояние, торгуя пушниной. Состояние это они, увы, потеряли в дельце с акциями несуществующего пароходства: Алмазов не послушался совета колоша и связался с дурной компанией. Хотя, Тек-иш и не думал злиться. Задумал он вместо того новое предприятие по разведению собак. У этого сурового индейца имелась коммерческая жилка, какой позавидовал бы любой хитрец-купчина. У друга Алмазов выучился многим премудростям: чтению следов, охоте на медведя и метанию копья. И Тек-иш немало учился у Алмазова: как читать, чинить ружье и править лодкой под парусом. Они всегда имели при себе подарки друг друга: Алмазов — обшитую оленьей кожей фляжку, Тек-иш — длинный охотничий нож.

Товарищи отличались друг от друга, словно ночь и день: Тек-иш был невысокий, широкоплечий и черноволосый, Алмазов же — худощавый, с вытянутым лицом, впалыми щеками и копной соломенных волос. Даже с перепою их невозможно было принять за братьев. Однако, пусть и не по крови, но братьями они в некотором роде и были.

Одно не давало покоя Тек-ишу: он никак не мог отдать Алмазову долг, который сам же на себя и взял. Вышло даже наоборот: Алмазов вновь и вновь спасал колоша. Когда нога Тек-иша попала в охотничий капкан, он чуть не истек кровью. Алмазов перевязал другу рану и доставил колоша в Нинилчик. И Тек-иш не умер. Алмазов утешал Тек-иша, когда до них дошли вести, что весь его клан поразила оспа.

И Алмазов был рядом, когда Тек-иш влюбился — они тогда опять покупали шкуры у вождей эяков. И Алмазов не мог не замечать, как Тек-иш смотрел на Дашану, дочь Савака. Именно русский уговорил колоша открыть девушке свое сердце, а после — просить у Савака её руки. Алмазов снабдил Тек-иша табаком, мукой и британской винтовкой Энфилда в дар вождю. Когда Тек-иш вышел на поединок с Хуцком, отвергнутым женихом девушки, Алмазов помогал ему приготовиться к схватке. И когда брат Хуцка решил помочь родичу и выстрелить Тек-ишу в спину, Алмазов спас другу жизнь, выстрелив первым из своего «Ремингтона». Небольшое кровопролитие, впрочем, ничуть не омрачило последующие свадебные гуляния, на которых Алмазов пил и ел за троих.

Есть женщины, с появлением которых дружба умирает. Прекрасная Дашана не принадлежала к их числу. Она и Тек-иш построили дом на дороге в Якутат, а во дворе у них буйно цвели кусты тысячелистника, и даже летом казалось, будто всё поле перед их жилищем засыпано снегом. Всё в этих землях вырастало больше и сильнее, чем за морем — родные березы казались Алмазову болезными кузенами здешних.

В те дни, когда компаньоны не отправлялись на поиски удачи, Алмазов всегда был желанным гостем у очага Дашаны и Тек-иша. Насколько легче промышлять этим нелегким ремеслом, когда знаешь, что можно куда-то вернуться!

Через год после свадьбы в доме Тек-иша и Дашаны у друзей состоялся такой разговор.

— Я открою тебе тайну, брат мой. — сказал Тек-иш на языке колошей, которому выучил и Алмазова. — Открою, ибо мы столько проливали вместе кровь, что ты наполовину один из нас, а я — один из вас.

Алмазов спорить не стал. Только положил в глиняную миску еще рагу из медвежатины, источавшего дурманящий кисло-сладкий аромат. Все какие-то колошские травы, которые девушка подмешивала в варево, отказываясь раскрыть Алмазову секрет рецепта, несмотря на его мольбы. Дашана поставила перед мужчинами по чашке чаю с морошкой, да и ушла шить, оставив друзей наедине.

— Ваше племя богатое, могущественное племя, но вы не берете из этих земель самое ценное. Вы не берете золото.

— Потому что не знаем, где оно. — отвечал Алмазов, дожевывая очередной кусок мяса и запивая чаем. — И добывать его трудно.

— Золото, о котором говорю я, лежит подо мхом в Пещере духов. Старейшины говорили, что проклятие падет на голову белых, что придут за ним. Но ты теперь тоже клинкитс, помнишь? — Тек-иш обнажил зубы в оскале, какой у него считался за улыбку. — Это золото принадлежало моему народу, но прошлой весной мой народ забрала оспа. Давай возьмем золото, брат мой. Духи будут не против, а такое богатство не должно принадлежать одному человеку. Ты наполовину краснокожий, но еще достаточно белый, чтобы любить золото, нет? — Тек-иш засмеялся. И в тот вечер он рассказал Алмазову всё о пещере духов в Чугачских горах.

Вопреки совету Тек-иша, на следующий день Алмазов решил перед походом за золотом отправиться в Новоархангельск за новыми собаками. А вернувшись, обнаружил на месте дома своего друга пепелище. Только кусты тысячелистника во дворе остались невредимы. Никогда прежде Алмазов не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. Ему же и пришлось похоронить Тек-иша с Дашаной. Копать промерзшую землю — тяжелый труд, но только работа помешала Алмазову заплакать.

Он быстро выяснил, что произошло. Шесть путников, остановившихся на ночлег. Тек-иш, не любивший отказывать в гостеприимстве. И шестеро мерзавцев, спутавших его доброту со слабостью. Помимо еды и крова, они пожелали заполучить еще и Дашану. Двоих Тек-иш убил прежде, чем погиб сам. Судьба Дашаны оказалась много хуже.

Алмазову было нетрудно узнать, кто виноват. Куда сложнее оказалось решить, что делать. Драться одному против четверых — чистое самоубийство. Даже преуспей он, другие отомстили бы за тех четверых. Потому Алмазов стал товарищем им четверым: Страхову, Пугалу, Ларсену и Шомову. Чтобы войти к ним в доверие, Алмазов выжидал несколько месяцев, отпустил косматую бороду, обрил голову и назвался «Алексеем Стекловым». Благо, в лицо никто из четверки его не знал. Глядя на себя в зеркало, Алмазов думал, что будто бы стал злее, крупнее и научился источать опасность одним взглядом, словно из пса превратился в волка. Метис по прозвищу Граф, тоже человек вне закона, ходил у Алмазова в должниках. Граф и представил его четверке как «делового», заслуживающего всяческого доверия. К тому же, о Тек-ише и Дашане фартовые быстро забыли: в конце концов, разбой был для них обычным делом.

Алмазов пил со Страховым и остальными, играл с ними, беседовал, звал их друзьями. Сблизился с ними всеми, особенно со Страховым, не видевшим в новичке угрозы, а исключительно надежного и относительно честного — по разбойничьим меркам — товарища.

А потом Алмазов рассказал им о золоте. И вызвался провести к нему.

Подговорить Ларсена, Страхова и Шомова застрелить Пугало в спину во время перехода через горы оказалось просто. «Пятеро — это слишком много, приятели». Тело Пугала сбросили в глубокий, словно бы бездонный овраг, и оно утонуло во тьме.

Потом они втроем задушили Ларсена во сне. «Я хочу сказать, он ведь вообще не наш — верно? С чего добрым людям делиться с норвежцем?» Скандинава оставили на поживу зверью под соснами, созерцавшими человеческую жестокость без осуждения, а скорее с молчаливым пониманием.

И уж едва ли не сам Страхов предложил ему зарезать Шомова. «Он слишком болтлив. Когда мы вернемся, весь Север узнает о золоте». И Шомова бросили лежать у реки. Кровь его стекала в воду, растворяясь в бурном потоке, пока не исчезала совсем.

Алмазову и прежде доводилось лишать других людей жизни, но только в этих трех случаях он ощущал, что ему нравится убивать. Потому что не из-за денег, карт, женщин или случайно брошенных слов. Потому что то было за Тек-иша с Дашаной и за ту жизнь, что они не успели прожить.

Мысли о прошлом заняли лишь секунду — и этого Страхову хватило, чтобы нанести удар. Выхватив нож, он с бешеным криком крутанулся, но железо не впилось в плоть Алмазова, а только лязгнуло о металл. Страхов даже не успел понять, что просчитался. Прозвучал выстрел. Последний из убийц Тек-иша и Дашаны лежал мертвым.

Как ужасна мудрость, не приносящая выгоды мудрецу — и до чего бесполезно сокровище, ненужное своему хозяину! Алмазов достал из кармана куртки подаренную Тек-ишем фляжку и задумчиво покрутил ее в руках. Удар Страхова навсегда оставил на фляжке вмятину, но не пробил её. Колош все-таки спас жизнь лучшему другу. Алмазов выпил и убрал флягу, а затем забрал из рук Страхова нож — тот самый, что Алмазов подарил Тек-ишу.

Труп остался гнить на куче самородков. Усталые глаза Алмазова смотрели на утопающее вдалеке за холмистой грядой огненно-оранжевое солнце. Он не знал, куда поедет, но это и неважно. У него имелись добрые сани с упряжкой собак, оружие да еда. Возможно, стоит пойти к колошам — найти хорошую женщину, завести семью. Возможно, разумно будет переплыть Берингов пролив и вернуться домой. Возможно, имелся смысл отправиться на юг, в Калифорнию — сказочный край, о каком до сих пор болтали старожилы.

Можно было ехать куда угодно.

20.10.2025

Сообщение Золото появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Ночью работать приятно. Кто-то скажет: тяжело не спать, пассажиры странные. Серёга не из таких. Дороги пусты: нет машин, нет пешеходов, а светло почти как днём 一 спасибо фонарям. Катайся в свое удовольствие.

В кабаках часто засиживаются гуляки. И они как раз приносят основной доход Серёги. Коллеги не любят возить пьяниц. От них несет перегаром, они буянят, с деньгами иногда бывают проблемы. А если заснет клиент в машине 一 пушкой не разбудишь. Самое мерзкое, если такого пассажира стошнит. Смену, считай, можно заканчивать. И отмывать потом 一 целая история!

Серёгу это не пугало. По опыту он знал: ночные пассажиры щедрее обычных. А неприятности можно перетерпеть. Главное правило, которому он следовал и днем 一 никогда не ездить в «глухие места». Кладбища, леса, километровые столбы на трассе. Сюда часто вызывали наркоманы за закладками. А с такими проблем не оберешься.

Телефон подал сигнал 一 доступный заказ. Серёга использовал разные службы. Это была самая дешевая, в народе ее прозвали «бомжтакси». Денег немного, но зато заказы часто.

Забрать клиентов предстояло от ресторана «Гусарский-club», пафосного и дорогого заведения. Его посетители часто оставляли Серёге большие чаевые, поэтому он, не раздумывая, принял заказ. Через пару минут такси было на месте.

В левое зеркало Серёга заметил, как из ресторана вывалились трое рослых мужчин, одетых в черные пальто, как бандиты из сериалов. Один мужчина, лысый, подошел к водительской двери и постучал в окно. Серёга приспустил стекло.

一 Шеф, свободен? 一 спросил лысый.

一 Я на заказе

一 А мы и есть заказ, 一 сказал другой мужчина в пальто и плюхнулся на переднее пассажирское место. Лысый сел сзади Серёги, и последний тоже занял свободное место.

一 Вы до Советской, ребят? 一 спросил Серёга. 一 У меня заказ до Советской.

Серёга видел в зеркало, как пассажиры переглянулись. Лысый стал копаться в пальто, внезапно дернулся к водителю, и Серёга почувствовал холод металла на виске. «Что это? Пистолет?»

一 Ты езжай, шеф, там разберемся куда, заказ, считай, оплатили, 一 пробубнил Лысый.

Пассажир вдавливал ствол пистолета в голову водителя, было больно. Серёга почувствовал тяжесть оружия. Значит, скорее всего, не игрушка. «Может быть, травмат? Но там, травмат или не травмат. В голову шмальнет 一 только мозги собирай».

Серёга включил первую передачу и аккуратно, стараясь лишний раз не дергать машину, тронулся с места. Он почувствовал, как защекотали ручьи холодного пота.

Машина выехала на одну из центральных улиц и ускорилась.

一 Че так тихо? Музон вруби! 一 сказал пассажир спереди.

Серёга включил первую попавшуюся радиостанцию. Заиграло что-то тихое и мелодичное.

一 Че за дерьмо-то? Давай нормальное врубай! 一 заорал передний пассажир и полез настраивать музыку.

一 Во! Че надо, блин! «Есть два типа людей!..» 一 пассажир выкрутил громкость и стал орать песню, трясясь влево и вправо. Сзади стали подпевать.

Серёга приспустил стекла окон в надежде, что на крики из салона кто-нибудь обратит внимание. Он вел машину к опасному перекрестку, где вечерами всегда дежурило ДПС. Подъезжая, Серёга намеренно увеличил скорость и даже заехал на сплошную линию, чтобы уж наверняка его машину остановили. На удивление перекресток оказался пуст. Даже кусты, в которых он рассчитывал увидеть гаишников, пустовали. «Гады! Где вас носит, когда вы так нужны!» 一 подумал Серёга.

一 «Ты-пчела-я-пчеловод! Пчеловод! Любит-мед!» 一 орали пассажиры.

От волнения у Серёги задрожала левая нога, из-за чего он стал вести машину дерганней.

一 Ну, ты, водила, не говно везешь, 一 пробубнил Лысый на очередной рывок.

Серёга объездил почти все «рыбные» места ДПС и не встретил ни одной патрульной машины. Пассажиры пели всё тише.

«Да они порядочно нажрались!» 一 заметил Серёга. Он медленно закрыл все окна, приглушил музыку. Никто не возмутился. Тогда он вывернул на максимум печку. Вскоре все пассажиры заснули.

Серёга направился к ближайшему отделению полиции. Такси заехало во внутренний двор и остановилось.

Лысый держал пистолет на коленях. «Может, рискнуть и взять пушку?» 一 подумал Серёга. Ему представился сцена из боевика: он выхватывает пистолет и держит бандитов под прицелом. Один из них, наверно, Лысый, попытается вернуть оружие, но Серёга ловким ударом пресечет это, второго бандита остановит предупредительным выстрелом. И вот тут-то на помощь придут полицейские, которые скрутят мерзавцев. «Или меня», 一 подумал Серёга. 一 «С пистолетом-то буду я. Да и вообще, не похож я на гребанного Джеймса Бонда».

Он тихо вышел из машины. В отделении полиции на первом этаже горел свет. «Наверно, дежурка». Дверь оказалась заперта. Серёга прислушался, за дверью раздавался какой-то шум и разговоры. Звенела посуда. Серёга постучал. Никто не отозвался. Тогда он стал стучать еще сильнее. Шум стих. Серёга продолжал стучать и даже крикнул «Откройте», правда, сразу осекся, опасаясь разбудить пассажиров.

一 Епт, правда кто-то стоит, 一 раздался пьяный голос за дверью.

一 Блин, а если проверка? 一 спросил другой голос.

一 Нахер, какая проверка? Они все бухие вдра… вдра… Нахер бухие, короче, 一 ответил первый голос, а затем громко спросил Серёгу:

一 Кто там?!

一 Ребята, помогите! Мне там… 一 Серёга замешкался, не зная, как коротко описать ситуацию. 一 Мне там угрожают.

一 Ну, не убили же?!

От такого вопроса таксист растерялся.

一 Ребят… Пистолетом грозят же…

一 Колян, иди разберись, ты самый трезвый, 一 крикнул первый голос. Послышался шорох, возмущенные голоса. Наконец, в двери открылось окошко, в которое высунулось светловолосое лицо со слегка окосевшим взглядом.

一 Че надо?

一 Ребят… Там это… Ко мне в такси какие-то мужики сели. Пистолетом угрожают. Помогите разобраться.

Лицо внимательно посмотрело на Серёгу, затем на такси, затем снова на Серёгу и пробубнило:

一 Ща.

Окошко закрылось. Серёга ждал. Ничего не происходило. Наконец, не выдержав, он снова стал колотить в дверь.

一 Ребята! Ну, помогите же!

一 Не уходит черт, 一 снова раздался голос за дверью.

一 А может, правда проверка?

一 Да говорю же, лох какой-то. Не ссы.

一 Стоит? 

一 Тсс, не шуми. Может, уйдет ща.

Снова тишина. Серёга припал ухом к двери.

一 Придурок, ты мне на ногу наступил, осел хренов, 一 послышался громкий шепот за дверью.

一 Стоит, что ли, он?

一 Стоит.

Серёга снова постучал, не получив ответа, он громко выругался «Суки!» и пошел обратно к машине. Пассажиры не думали просыпаться. Серёга сел за руль и медленно выехал со двора на проспект.

Он решил ехать в городское управление полиции, надеясь, что там его смогут принять.

Неожиданно впереди появилась машина ДПС. Серёга не верил своему счастью. Он подал ей сигнал фарами и стал ее догонять. Патрульная машина никак не отреагировала. Такси стало вилять, несколько раз пересекая двойную сплошную. Серёга робко подал звуковые сигналы. Патрульная машина ускорилась.

«Какого?..» 一 Серега, сигналя фарами, бросился в погоню.

Нарушая всё, что можно, обе машины мчались по пустынному проспекту. На одном из перекрестков патрульная машина со свистом развернулась и скрылась за поворотом. Серёга среагировать не успел. ДПС ушло от погони.

Разочарованный, Серёга поехал к зданию Управления, мрачной сталинке с грязными стенами и огромными тяжелыми дверьми. В окнах горел свет, здесь тоже не спали.

Серёга остановился поперек парковки, взбежал на высокое крыльцо и снова столкнулся с закрытой дверью. Снова забарабанил в нее до боли в кулаках. Теперь он никуда не уйдет, пока всё не разрешится. «Откройте! Помогите!» 一 кричал Серёга.

В ответ на шум неподалеку зашевелились кусты. Из них вылез плотный усатый мужчина в полицейской форме. Судя по погонам, это был майор. Вслед за ним выпорхнула девушка в короткой юбке и засеменила прочь по улице. Майор с тоской посмотрел ей вслед, попытался застегнуть молнию на ширинке и пошел к Серёге.

一 Чего кричите?

一 Мне нужна помощь. Ко мне в машину сели… эти… вооруженные люди! Они угрожали мне пистолетом.

一 Ну, а где сейчас эти вооруженные люди?

一 В машине, они заснули. Арестуйте их!

Майор как-то сразу погрустнел.

一 Понимаете, 一 печально заметил полицейский. 一 У нас сегодня праздник. Мы хотели отдохнуть по-человечески. А тут вы. Может быть, завтра приедете?

一 Какой праздник? В смысле завтра?! 一 опешил Серёга.

一 Как какой? День милиции, же. Полиции, то есть. А вы завтра, с утреца придите. И заявленьице напишите. Мы его примем, оформим, как положено. Меры предпримем. Отказ напишем… ну или дело возбудим. Как пойдет.

一 Так они же меня убьют! Застрелят!

Майор тяжело вздохнул. 

一 Ох, ну, где ваша машина?

Полицейский вяло подошел к такси.

一 Эти?

一 Да.

Майор открыл дверь и толкнул Лысого. Тот не думал просыпаться. Полицейский похлопал его по щекам, подергал за нос, а затем обратился к Серёге:

一 Вода есть у вас?

Таксист достал из бардачка бутылку и подал майору. Тот сделал глоток, а затем полил из нее на пассажиров, но те продолжали спать.

一 Ладно. Подождите, 一 сказал полицейский и направился к крыльцу управления.

一 Нет-нет! Вы же не вернетесь сейчас! Я уже это проходил! 一 запротестовал Серёга.

一 Что за выдумки? Вернусь, конечно, 一 а затем, немного подумав, добавил. 一 Слово офицера.

Майор, действительно, вернулся спустя пару минут.

一 Лучше всяких будильников, 一 сказал полицейский и показал Серёге электрошокер. 一 Тут только главное не переборщить.

Эффект превзошел всякие ожидания. Пассажиры проснулись, резко вскочили, ударившись головой о крышу такси. Лысый выронил пистолет на землю. При виде полицейского бандиты в панике бросились прочь.

一 Граждане! 一 с горечью закричал майор. 一 Куда же вы? А пистолет?

Но те не слышали, и уже скрылись из виду. Полицейский поднял двумя пальцами пистолет и, подумав, заткнул его себе за пояс.

一 Ну, вот и всё, 一 заметил майор.

一 Мне теперь заявление какое-то нужно написать? 一 спросил Серёга. 一 О преступлении или еще что?

一 А оно вам надо? Вам уже никто не угрожает. А волокиты будет столько, что взвоете. Если уж совсем невмоготу, давайте завтра. Всё-таки праздник у нас сегодня. Отметить по-человечески хочется. Всего доброго! 一 сказал полицейский и пошел в Управление.

Серёга сел в машину и поехал домой. Работать сегодня он больше не мог.

Он проспал ночь и почти весь день, проснулся уже ближе к вечеру. Поняв, что в вчера остался без денег, решил смену не пропускать. Тем более, пятница всегда приносила много клиентов. Хотя, конечно, после всего работать не хотелось.

На первом же перекрестке Серёгу остановило ДПС для проверки трезвости.

Через месяц в почтовом ящике Серёга обнаружил ворох квитанций на оплату штрафов за превышение скорости. Камеры наснимали.

20.10.2025

Сообщение Ночной таксист появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Людская масса непрерывно вибрировала. Галдели, толкались, что-то бойко грузили в тележки. «Ещё одна новая жизнь», — подумал Костомаров, едва войдя в павильон оптово-розничной базы. Ему хотелось держаться подальше от шумных торговок, громоздких консервных пирамид, воняющих кровью мясных прилавков, и страшно было представить, что придётся задержаться здесь дольше, чем на час.

Подсобку администратора почти инстинктивно он отыскал у лотков с алкоголем. Осторожно постучал об косяк.

— Здравствуйте!

Дама за столом начальственным жестом вскинула руку, что-то допечатала на потёртой клавиатуре и тогда только удостоила его взглядом.

— Слушаю.

— Альбина? Я вчера вам писал. Анатолий Ив… — он осёкся, поняв, что его отчество и даже имя вряд ли ей пригодятся.

— На грузчика, да? — сощурилась женщина.

У неё были кудрявые волосы и подвижные, чуть на выкате глаза, беспрерывно скользящие по собеседнику. Обвисшая, поношенная его рубашка, седая щетина на впалых щеках — это был хорошо знакомый ей типаж.

— Опыт есть?

— Нет.

— Тогда не потянете. Мы берём иногда, — она чуть не сказала «неликвид», как называла в разговоре с хозяином базы забредающих к ним подработать выпивох, но вовремя прикусила язычок — без квалификации.

На этом «без квалификации» она зыркнула ему в глаза и, ничего в них не прочтя, тут же проскользнула дальше — всё, что ей было нужно, она и так поняла.

— Может, можно что-то придумать?

— Поденно, без оформления.

Женщина бросила это, равнодушно пожав плечами, но Костомаров уже знал, это именно то, чего от него ждут, иначе его слили бы ещё вчера в переписке.

— Согласен.

Она провела его в тамбур, к уходящему вниз пандусу.

— Там скажешь, от Альбины. Только от звонка до звонка, за полдня не плачу, — предупредила она, и по тому, как она это сказала, было ясно, что ей не раз уж приходилось слышать и мольбы, и угрозы и что, случись с ним такое сегодня, её ничем уже не пронять.

Он спускался дальше один, громыхая по металлическому дну, и казалось, что всё это с кем-то не с ним, не с уважаемым и всеми любимым Анатолием Ивановичем Костомаровым. Меньше года назад он был хормейстером дома культуры. Гладко брился два раза в день, дирижировал, играл на фортепиано, подпевая детям про родимый край и счастливое детство. С теми, кто постарше, сколотил ВИА — пели «Александрину», «Тишину», «Беловежскую пущу»… Ему было пятьдесят два, и казалось, он с тем и встретит не далёкую уж старость, когда грянули эти эффективные реформы.

Сначала из министерства пришёл ордерок, что за дополнительное образование теперь нужно платить, мол, бесплатные знания плохо усваиваются. Потом, когда строй детей стал стремительно редеть, пошли директивы больше развлекать и песни учить повеселей, поразухабистей. Костомаров кривляться не любил и репертуар ценил содержательный, потому, к слову, даже по молодости не работал ни на свадьбах, ни в ресторанах — в общем, остался при своём. За «совковые» методы его пропесочили раз, другой, подсократили часы, а потом и вовсе предложили по собственному желанию. Поначалу он ещё хорохорился, мол, лучше разгружать вагоны, чем всё это фиглярство, но чем дальше, тем больше становилось очевидно, что «вагоны» — это целая жизнь, в которой он тоже чужой и которую не вывозит. Он разносил пакеты с едой, упаковывал посылки, мостил плитку, но нигде не держался дольше полмесяца. Выжатый до последней жилы, он неделю отлёживался, потом снова что-то искал, и всё чаще этот протест за право быть собой казался ему каким-то ребячеством.

После второго пролёта пандус вывел его на площадку. За широким проходом начинался склад, где Костомаров сразу почувствовал, что стало куда холодней. В углу, возле вытяжки, курили трое парней лет двадцати пяти. Два азиата, третий, кажется, русский.

— Добрый день! Я от Альбины, — начал он, приближаясь.

Они взглянули на него удивлённо, и он пожалел, что не бросил им панибратски: «здорово, мужики» или что-нибудь в этом роде. Впрочем, глупо было бы прикидываться здесь, чтобы не ломаться там, откуда он ушёл.

— Где спецовка? — спросил русский.

— Альбина не дала.

— Альбина не дала?

Все трое глухо загоготали.

Русский — приземистый, с рыжей бородкой, — сняв робу с крючка, бросил её Костомарову.

— Перчатки в карманах.

Пока он одевался, подняли створку ворот, откуда показался открытый кузов тушевозки. На крюках в нём болтались огромные поросята — без голов, с распоротыми, зияющими красным животами.

— Говорят, если пронести семь раз свинью вокруг мечети, она превратится в барашка? А, Нурлан? — осклабился русский.

Он встал у весов, так как был среди грузчиков, видимо, главным.

— Нурлан в кузов. А вы принимайте, — скомандовал он остальным.

Впрыгнув в тушевозку, здоровый азиат обхватил поросёнка и одним движеньем сдернул с крюков его продырявленные ноги. Он сграбастал животное, как тучную женщину, и, развернувшись, водрузил на спину напарнику. Костомаров подставил плечи под следующего, но едва сомкнул кисти на массивных окороках, безжизненная плоть рухнула на него, как гора кирпичей. Она не была мёрзлой, только холодной, противно скользкой и неподъёмно тяжёлой. По инерции он сделал шаг — в поясницу стрельнуло, колени подогнулись.

— Держать, — крикнул главный, и свинья чудом осталась на спине, — сначала мне, потом на тележку.

Кое-как доковыляв до весов, Костомаров сбросил на них тушу.

— Ну ты даёшь, отец — то ли выругался, то ли пошутил русский.

Помогая перевалить свинью в тележку, он толкнул её ногой, и Костомаров с досадой почувствовал, на сколько он слабее и мягче, чем должен быть здесь и сейчас. Принимая следующую, он снова чуть не упал, но сбалансировал и мелкими, шаркующими шажками добрался-таки до весов.

— Теперь в цех, там скидывай пока на паллеты.

Уперевшись всем телом, Костомаров сдвинул тележку и, громыхая колёсами, покатил её, куда указывал азиат. Добравшись до распределительного цеха, он ещё долго пыхтел, матерясь, прежде чем волоком кое-как свалил туши на самый низкий поддон. Возвращался он не спеша, стараясь получше восстановиться, но едва оказавшись на разгрузочной площадке, бодро подладился к следующей ноше, не желая прослыть сачком или слабаком. И снова толчок, страх, неуклюжие шаги до весов и тележка. Русский что-то быстро записывал в тетрадь, ставил цифры на тушах, и Костомаров заметил, что за работой тот слегка покачивает головой, слушая в одиноко торчащем наушнике, вероятно, что-то ритмичное.

Выполнив два или три рейса, Костомаров задышал через рот. То ли от давления, то ли от насморка у него заложило уши, он озяб и покрылся испариной. Казалось, что кузов по-прежнему полон и эти распятые твари в нём нисколько не иссякают. Он уговаривал себя: «Ещё одна, последняя ходка, и больше я сюда не приду. Ни сюда, ни куда-либо ещё. Попрошусь обратно в родное ДК, буду петь там, что скажут, да ещё припляшу. Буду улыбаться, заискивать, только бы не этот холод, страх облажаться и тяжесть на горбу». Он думал о том, что, в сущности, ему ещё долго везло — его нигде не били, порой помогали, а начальство в конце концов давало расчёт. И только он подумал, что рано или поздно это везение должно было бы закончится, как он действительно оступился. В колене его что-то хрустнуло. От резкой боли он скрючился набок, а свинья, соскользнув со спины, гулко шлёпнулась об пол.

— Ох, бля, ну что ж ты, отец?

Это русский. Нурлан выглянул из тушевозки и сказал что-то на своём гортанном языке. Оба как-то настороженно огляделись.

— Кажись, под камеру не попал, — выдохнул русский — Ты как? Цел?

Костомаров, держась за ногу, попытался разогнуть колено. Оно медленно поддавалось — сустав, значит, цел.

— Ничего, сейчас пройдёт, — процедил он как можно ровней, — может, связка треснула или нерв защемил.

Он ещё осторожно подвигал ногой и медленно выпрямился. Втроем они погрузили свинью на тележку, и русский вдруг, не поворачиваясь к Костомарову, тихо бросил как бы в пустоту:

— Сядешь отдыхать, спалят. Если деньги нужны, дотерпи.

Костомаров едва заметно кивнул.

Принимая тушу, он теперь опирался только на левую ногу и с каждым новым рейсом двигался всё медленней. Скоро он уже не чувствовал ни времени, ни боли, ни веса туш, жизнь состояла только из этих сбросить, поднять, донести. Он видел теперь только перед собой и слышал только собственные звуки: дыхание, шаги, скрип тележки. И вдруг исчезли даже они.

Он уже никуда не спешил: не носил, не толкал, не дёргал. В одеревеневших пальцах его как-то появилась пластиковая чашка, в которую лился кипяток.

— Не ссы отец, — услышал он голос русского, курившего рядом в вытяжку, — здесь камеры не берут, для первого раза вполне, а там, какие твои годы.

Русский засмеялся, как-то тихо, не зло, и этот сиплый тенорок вернул Костомарова к жизни.

— Я по первой тоже чуть не загнулся, потом ничего, видишь, теперь, аж целый бригадир.

Он снова тихонько посмеялся, потом, посерьёзнев, спросил:

— А ты как здесь? Сразу ж видно, не здешний?

Костомаров ответил не скоро, но вполне искренне, как сказал бы близкому другу или жене.

— Начальство доконало, а может, время ушло.

— Это как?

— Учитель я. Говорят, не надо больше нам таких учителей.

— Мгм… А я год физруком побывал — не моё. Подзатыльник кому-то раздашь, а вони на целый год. Думаю, может в спорт вернуться или в армию на контракт.

Костомаров посмотрел на русского, и он действительно легко представился ему то ли десантником в тельняшке, командующим взводом, то ли боксером, увешанном поясами.

— Так чего ж? 

— Не знаю. Может, кишка тонка, а, может, момент не пришёл. Посмотрим.

— Так и будешь всю жизнь смотреть, — усмехнулся теперь Костомаров.

— Поглядим…

Русский хотел ещё что-то сказать, но послышался грохот железа — кто-то спускался на склад. Он торопливо забычковал в банку и спрятал её под лавку.

— Пора. Слышишь, шаги командора, засекла, что нас нет.

— Сергей, вы где там? Я что, всё время вас должна пасти? — послышался резкий женский голос.

— Идём, Альбина Геннадьевна, по нужде отлучились.

Русский уже махал Костомарову, куда идти, тот выпил последний глоток и поднялся. Он почувствовал в себе силы доработать день, и уже не казалась убийственной мысль, что больше ему не вернуться не только в ДК, но и вообще к музыке, к детям. И снова, как в самом начале, он подумал о том, что всё-таки правильно сделал, что ушёл. Потому что, если делать искусство, то только так, как считаешь нужным, а иначе, какой в этом смысл?

Азиаты уже снимали с палет полипропиленовые мешки.

— В зал, наверх, — командовал русский и сам забрасывал ношу в тележку.

Смена кончилась в десять. Пересчитав замусоленные сотки, Костомаров купил себе порцию риса с тушёнкой, которые жадно съел из пластиковой коробки прямо на улице. Вкус еды показался ему восхитительным, и уж не хотелось больше размышлять, что унизительней, гнуть спину, прячась от камер или кривляться под какой-нибудь пошлый мотив. Засыпая у окна электрички, он думал только о том, что завтра вторая смена и её тоже нужно как-то прожить.

20.10.2025

Сообщение Первая смена появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.