Юрий Гнидин

Родился в Туле, окончил ТГПУ им. Л.Н. Толстого, концептуалист, поэт, по специальности — учитель русского языка и литературы. любит.

05.06.2025

Сообщение Вступление появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

В конце февраля снег становился черным. Он подтаивал, и сажа, накопившаяся за зиму, собиралась сверху.

Я стою на цыпочках и выглядываю в окно, зацепившись для устойчивости зубами за подоконник.

Маленький мальчик разглядывает черный снег. Он не знает, почему он появляется, он думает, что так и должно быть.

Дело в том, что топили в поселке углем, который привозили с местной ТЭЦ, вырабатывающей электроэнергию для машиностроительного завода и воинской части, точнее, складов со снарядами, которые находились в пещерах бывшего Сазанского подземного монастыря.

Да, и многочисленные тепловозы, курсирующие по железной дороге, добавляли грязи.

Я болею, у меня чирий на ноге, мне нельзя на улицу. Поэтому стою на холодном полу и выглядываю из окна.

В доме печка, труб отопления нету. Когда ее топят — жарко, потом нормально, а к обеду холодно.

Февральское солнце отогревает промерзшие за зиму окна. Они тают, и сквозь них можно разглядывать грязную улицу, насыпь железной дороги и гуляющего Андрея. Он показывает мне язык и зазывающе машет рукой.

Мне скучно, я разглядываю окно и вдруг вижу ее. Это божья коровка, маленький красненький жучок с двумя черными точками на спине. Осенью он забился между рамами и спал долгим сном, а сейчас, отогретый солнцем, вылез в избу.

Потом нахожу ещё одного и ещё.

Я очень рад, я теперь не один, нас много.

Нахожу коробку, это их дом.

Но чем же их кормить?

Приношу кусочек сахара, мочу его слюной и сую им под нос.

Они начинают пить сладкий сироп.

Ура, мы спасены.

— Андрей, Андрей, — кричу я, — у меня Коровка.

Андрей смотрит с той стороны стекла, теперь уже он завидует мне.

Божьи коровки появлялись каждый год в конце февраля, это было предвестником весны. Они жили до тепла, а потом я выпускал их на свободу.

Сажал на руку, выходил на улицу и пел:

— Божия коровка, улети на небо, дам тебе конфетку.

Они поднимались на кончики пальцев и улетали.

Когда в поселке провели газ и в доме появились батареи отопления, которые прогрели окна, Божьи коровки пропали. Они больше не появлялись.

Скорее всего, спрятавшись в щели, они в тепле пересыхали за зиму и умирали.

Зимой мама возила меня в садик на салазках. Закутывала как куклу.

На ноги надевала колготки, сверху штаны с начесом, ноги просовывала в валенки с галошами. На груди у меня была майка, свитер и кофта. Сверху цигейковая шуба и шапка, с тщательно завязанными ушами.

Ещё меня укутывали шалью и, неся под мышкой, клали, словно большую наряженную куклу, на салазки с низкой алюминиевой спинкой. В темноте, продираясь по бесконечным выбоинам, она меня часто теряла, и ей приходилось возвращаться.

Позднее отец сзади приделал к санкам две металлические ручки. И теперь мама их вперед толкала, меня контролировала. Мне больше без ручек нравилось кататься, я тогда часто сам специально падал, чтобы она меня искала. Машин мало тогда было, и они редко по дороге ездили, да и то только грузовые.

Лишь только сошел снег и всё чуть подсохло, Андрею купили велосипед. У меня велосипед был с маленькими колесами, и на них спиц не было. Мне надо было его крутить педалями. А у Андрея была цепная передача.

Мой постоянно заваливался на бок, а у Андрея летал со свистом. А потом ему вообще раскрутили колеса и оставили два, как у большего.

Он сначала на нем катался, просто отталкивался ногами от земли и рычал, как машины ездят. А потом поехал, падал сначала. Я хотел, чтобы он сильно упал, разбил себе коленку.

Но он научился.

А вечером, придя с работы, мне папа принес такой же. И собрал с тремя колесами.

Я просил сразу двух, как у Андрея.

— На этом сначала научись, — сказал отец. Я плакал.

— Ладно, я завтра с работы приду, переделаю, — пообещал он.

Он устал, и ему не хотелось возиться. Он всегда с работы приходил, ел и ложился спать.

Потом кормил кроликов и с Борькой сидел в бане, похмелялся.

— Я не буду на нем вообще кататься, — орал я, казалось, у меня есть велик, такая радость, но целый день кататься на трехколесном.

Я уже пробовал так, брал у Андрея и ездил.

Я хотел, как он, заехать в лужу и, отталкиваясь ногами туда-сюда, буксовать, как машины грузовые на дороге.

Андрей смеялся надо мной, и мы подрались. Он меня больно ударил прямо по голове рукой. И я убежал, потом вернулся и залепил ему что есть силы. Он меня свалил и затащил в лужу. Я схватил палку, а он закрыл калитку на задвижку, залез на ворота и кидался в меня протухшими мочеными яблоками. Они падали и с треском разбивались, как гранаты. Тут выбежала его баба Дуня, надавала ему по жопе, а мне отчистила одежду и сказала: «Не надо матери говорить». Я никому не сказал, даже девчонкам, Андрей сам им рассказал, и они играть со мной не стали. А это не я бабушку Дуню позвал, я не говорил, зачем он дерется.

На следующий день мы с ним катались в разных лужах. У меня теперь своя лужа. В нее вода из лужи Андрея попадает, течёт по ручью. Он на нем плотину сделал, ее прорвало, и мы кораблики пускали. Потом он перекрыл и меня не пропускал распрудить.

Моя лужа стала мелеть, а его, наоборот, к самой калитке подошла.

Я тоже свою лужу перегородил. Воды набралось, прохожие стали с трудом обходить.

— Откуда столько воды? — возмущались. Андрей мою лужу распрудил, а я его. Тут его бабушка вышла, и мы опять стали кораблики пускать.

А девчонки прибежали и камнями их топили. Жалко, завтра в садик, сегодня с мамой в больницу ходили, и Лидия Петровна меня выписала.

Садик я не любил из-за того, что мой друг Андрей в него не ходил.

Он целыми днями играл дома, так было обидно смотреть на него, перекатывающего кирпич к открытой калитки, чтобы ветром не закрыло, потому что до щеколды он ещё не доставал.

А в это время отец вез меня на велосипеде в садик. Он возил меня на раме, так как с багажника я постоянно падал, а здесь можно было держаться за руль.

Я скулил, а отец успокаивал:

— Приедешь с садика, он только кирпич дотащит, и будете вместе играть.

Андрей злорадно показывал мне в след язык.

Помню, в садике во время прогулок мы бегали за веранду пописать с девчонками, и они просили нас показать, а мы — их.

Один раз я, Витька Буна и Иринка Грязева пошли туда втроём.

— Ирин покажи, — пристал к ней Витёк.

— Не-е-е, — отрезала она.

— Я тебе дам конфет, — он протянул ей горсть разноцветных камушков, тех, что закатывают в асфальт (вчера наковырял), они были очень похожи на конфеты — изюм в глазури.

Иринка ещё не успевшая надеть трусы, встала во весь рост. У нее там вообще ничего не было. Она протянула руку и, поняв, что мы ее обманули, кинула в нас камушки. Заржав, мы убежали, а она взяла и нажаловалась воспитательнице.

Весь день я ходил сам не свой, ждал прихода мамы. Когда она зашла за мной, я подбежал к ней, обнял и горько заплакал. Лидья Петровна ей ничего не сказала, — я зря переживал.

Сидя на веранде или в маленьком деревянном домике, мы рассказывали страшные истории — про черную руку, красное пятно и старух колдуний. Было страшно и очень интересно.

Маленьким, в темной комнате, когда сразу не удавалось заснуть, мне тоже мерещилось, что в темном углу или под шкафом кто-то есть. Я замирал лёжа и старался не дышать. Как правило, ничего ужасного не происходило. Почему маленькие боятся темноты?

Возможно, это животный страх перед неизведанным, который со временем проходит. С возрастом, долгими бессонными ночами, ворочаясь с места на место, мы с сожалением вспоминаем ушедшее время, когда казалось, что рядом кто-то есть.

Учёные люди пишут, что дети начинают помнить себя с пяти лет. До этого возраста наш мозг стирает негативную информацию, чтобы она не мешала в дальнейшей жизни. Многие утверждают, что они помнят себя намного раньше. Всё возможно, как и то, что наш мозг сам придумал многие события.

Я помню себя с пяти лет, иногда мне кажется, что с двух.

Я забыл название книги, которую читала мне мама, там была ещё картинка: девочка держит мишку с оторванной лапой. У меня тоже был мишка, он был набит опилками, как Винни Пух. Однажды у него оторвалась лапа, мама взяла иголку и пришила ее. Я сильно плакал, так как мишке было очень больно.

— Я помню себя с пяти лет, — так говорила эта девочка.

«Ха, — думал я, — пять лет, у меня сегодня день рожденья, мне пять лет, а я помню себя уже давно».

В тот день были все соседские великовозрастные девчонки. Они принесли подарки, что всучили им их родители — так, всякую дрянь и ни одной игрушки, всё для моей матери, а не для меня. Сожрали торт, выпили весь лимонад «Буратино» и стали меня обижать. Я тоже опился лимонада, и по рукам у меня пошла красная сыпь. От пристающих девчонок я сбежал во двор и там заплакал. Хотелось писать, но замёрзшими руками я не смог развязать шнурок, которым были завязаны мои теплые штаны. Я не выдержал, и у меня потекло по штанине прямо в синие резиновые сапоги. Тут, как назло, выбежали девчонки, они стали извиняться и звать меня в дом. Я сел в самую грязную лужу, чуть тронувшуюся льдом. Я с истеричным криком елозил попой по слегка замёрзшей луже и орал. Девчонки перепугались и разбежались кто куда.

Мать всыпала мне подзатыльник и, дёрнув за воротник, уволокла домой. Конечно, она догадалась, почему я закатил истерику. Она меня не ругала, и про это никто не узнал. Так я запомнил свои пять лет.

Очень часто моя мама ходила к соседке Вале и брала меня с собой. Там жил мальчик Андрей, и мы с ним играли. Ставили на старый сундук табуреты, это был наш корабль. Начинался шторм, нас разбивало о скалы, табуреты летели на пол, мы тонули и вплавь добирались до печки. Она была нашим теплым островом спасения.

В детском садике в тихий час мне плохо удавалось заснуть. А постоянные угрозы воспитательницы, что она сейчас возьмёт большую банку горчицы и будет мазать глаза, заставляли меня лежать очень тихо. Обычно я смотрел в окно. Там медленно колыхались ветви клёна, тогда я тоже разглядывал три листика на самом конце ветки. Осенью они краснели, а потом улетали, их исчезновение было сродни смерти.

Мне всегда было грустно, когда улетал последний листок. Я наблюдал за ними несколько дней, но, когда этот день приходил, всегда не заставал самого момента падения. Меня встречала голая ветка, грустно шатающаяся на ветру, которая противно скрежетала по стеклу.

Когда хоронили мать моего лучшего друга Андрея, нас, пятилетних ребятишек, оставили в автобусе.

Я понимал, почему: чтобы мой друг не видел, как его мать забрасывают грязной осенней землёй. Он в это время возился на заднем сиденье, откручивал голыми руками большую гайку. Тогда я думал, что он просто не понимает того, что происходит, а я-то знал.

Я узнал это с самого утра, когда проснулся от стука в дверь. Это был отец Андрея. Он громко плакал и сказал: «Валя умерла, я сейчас приведу сына, только не надо ему ничего говорить».

Когда пришел Андрей, я уже был одет и сидел за столом, ждал его пить чай с малиновым вареньем.

Андрей был грустный, он молчал, не смотрел никому в глаза. Мы пили чай молча. Я, конечно, не выдержал и спросил: «А мама у тебя что сейчас делает?»

«Ночью она сильно болела, сосала сосульки, а сейчас спит в зале на столе».

Его маму положили на стол и связали руки на груди, я бегал смотрел украдкой.

Потом я часто думал о том, что чувствовала мать Андрея, жуя и глотая лёд в последнюю ночь свой жизни. Она умерла от рака горла, захлебнулась собственной кровью.

Однажды в шкатулке, что осталась у него от бабушки, которую он всегда носил с собой, я увидел эту гайку, которую он открутил тогда, сидя в автобусе. Он тогда еще сломал ноготь на большом пальце, ноготь с тех пор рос немного в сторону, но он всем говорил, что повредил его ножовкой на уроке труда.

Это было на следующий год после смерти матери Андрея от рака горла. Мне было уже семь лет. Его бабушка Маша угостила нас с ним жареными карасями, которые наловил его дядя Гриша.

Они были очень вкусными, но очень мелкими.

Я их с жадностью ел, а косточки не выбирал добром — неохота было возиться.

Глотая очередной кусок, я почувствовал боль в горле. Она не проходила, и я пожаловался маме.

— Съешь корочку черного хлеба, и всё пройдет. — сказала она.

Я грыз, давясь, чёрствый черный хлеб, а неприятное ощущение всё равно оставалось.

— Ты, наверное, просто ободрал горло косточкой. Я там ничего не вижу, — сказала мама, внимательно посмотрев мне в рот.

И мы пошли в клуб смотреть кино. Фильм был очень интересный: там герою пришили жабры, и он мог плавать под водой. Но боль и неприятные ощущения отвлекали меня и не давали насладиться фильмом.

На следующий день горло не прошло, и мне стало трудно глотать. Весь день я промучился и с трудом заснул вечером. В ночь мне стало ещё хуже, я стал задыхаться, плакать, и меня стало рвать кровью с гноем. Родители вызвали скорую помощь, и меня увезли в больницу.

Наутро врач осмотрел меня и, найдя кровоточащую опухоль, велел ехать мне с мамой в областной город в Онкологическую больницу.

Из разговора папы и мамы я понял, что туда очень тяжело добираться и никто не знает, где искать эту больницу в чужом большом городе. Мама очень сильно переживала, а отец сказал:

— Нечего никуда ехать, всё равно умрет, у него рак.

Я плакал и спрашивал:

— А что такое рак, я же ел карася?

На следующий день мы с мамой поехали на электричке в Пензу. Было очень интересно. Потом мы долго плутали искали «раковую» больницу.

Проходя мимо очередной витрины очередного магазина, я увидел ее. И встал как вкопанный. Это была игрушечная железная дорога. Мама, видимо, желая меня отвлечь, зашла со мной в магазин и попросила показать игрушку.

Там был электрический паровозик, который сам бегал по железной дороге и таскал за собой два грузовых вагончика и цистерну. Всё это было очень красиво сделано (как настоящие), и движением состава можно было управлять ручным пультом. Я замер в абсолютном восторге. Ведь свой поезд мы уже пару лет собирали вместе с Андреем у него в сарае. Таскали всякие железяки, что отваливались от вагонов и валялись по краю железнодорожного полотна. Я сразу понял, что это мечта всей моей жизни.

И вдруг мама сказала:

— Хочешь, я ее тебе куплю?

Об этом я даже просить не смел и не собирался закатывать истерику, как тогда из-за ружья, что стреляло пробками.

— Хочу, мама, — тихо сказал я.

— Ну, ладно, вот выпишут нас из больницы, и мы на обратной дороге ее купим.

Я был самым счастливым человеком на свете. Я мысленно уже собирал пути в зале, и мы с Андреем играли. Я прокручивал в своей голове один вариант игры за другим. Отложенное счастье было у меня уже в кармане.

В больницу меня положили и обследовали на следующий день. Засунули какую-то трубку в горло и смотрели в окошечко на другом конце. Врач сказал, что рака у меня нет, а это была, наверное, косточка от рыбы. Вокруг нее сильно воспалилось, потом нарыв прорвался, и всё вышло вместе с гноем, и косточка тоже.

В этот же день нас выписали.

А железную дорогу, несмотря на меня, орущего весь обратный путь, мне так и не купили.

Позднее я понял, что это было слишком дорого.

03.06.2025

Сообщение Черный снег появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

03.06.2025

Сообщение Отит появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

03.06.2025

Сообщение Корни появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Водитель понимает наш язык, но ситуацию это не спасает. Он задумчиво проезжает нужный поворот и, вопреки настойчивости навигатора, катит по трассе прямо — раз за разом маршрут предлагает ему уйти влево, но он игнорирует подсказки и только растерянно разводит руками на руле, как будто машина упала в поток пожухлым листом, и взять происходящее под контроль — значит пойти против проторенного течения жизни.

Механические колыбели качают нас, а мы лишь беспомощно агукаем.

Тем не менее, нам нужно наверх. Ещё пара проскоков, и наконец начинается штурм серпантина. Содранный асфальт, скрежет подвески, тупик — мы возвращаемся на изначальный маршрут, спускаемся и снова катим в гору. Незарастающий крепкий шрам в клочковатой щетине пихт. Чем ближе к вершине, тем разреженнее диалоги — закладывает уши, накатывает зевота. Проще посмотреть в окно и пробормотать сквозь стекло: «Как красиво», ведь снаружи ответ придёт моментальной морзянкой мандариновых деревьев.

Начало декабря, пора урожая. Я думаю о том, что мандарины выдают моё местонахождение, как тепловые точки на эфемерной карте — они тянутся к беглецу, видны даже из покинутого далёка.

Бетонка с зачёсанными направо пихтами и зализанными клоками папоротника наконец освобождается от обязанностей цивилизации и вливается в шершавую проплешину на вершине горы. Пара металлических мусорных баков застенчиво сползает по склону, понимая свою неуместность. Как невозможно, что сюда доезжают такси.

Я предлагаю тебе купить полудостроенный домик в паре сотен метров ниже, чтобы возить сюда кусочки еды за ошмётки денег, выгуливать собаку посреди гор, где на бессмертной, индифферентной к распаду траве вместо скромных песьих загогулин всюду громоздятся коровьи зиккураты. Жизнь на безлюдной плешке с забредающими сюда гуляками, необузданный кутёж аутизма посреди ежевичной поросли — с видом на опрокинутую чёрную треногу, оставшуюся от сгоревшего одинокого дерева.

Мы оба понимаем, что это невозможно.

На горе мы подходим к обрыву — и садимся у обрыва — и смотрим в обрыв. Склон изрезан ступенями сада, стёсанными дождями и растениями — тут никто не спускается, только пускает корни. Сокровенное покрывало одичания. Дальше, ниже начинают витийствовать тропинки, выпирают из-под земли домишки, к морю дорастая до многоэтажных недостроек, будто источенных термитами. Как если бы люди безвылазно жили в них так долго, что выгрызли внутренности, изглодали мышцы и оставили остовы догнивать. Какие неловкие попытки эволюции в отрыве от земли.

Мы сидим у обрыва и смотрим в обрыв. Впервые за год смотреть в обрыв — не страшно.

Пока мы подставляем спины высоким лучам, далёкая набережная всё тянется и тянется вправо. Там, за плоской дельтой впадающей в море реки, виднеется город — из-за висящей в воздухе солнечной дымки кажется, что доехать до него невозможно. В какой-то момент я замечаю, что от скопления домов отделяется и начинает подниматься вверх, к горизонту белый танкер, похожий на лежачую фигурку Г из тетриса — фигурку, которая будто решила пойти против законов электронного универсума и подняться туда, где зародилась, чтобы в конце концов слиться с другими фигурами и исчезнуть. Но не исчезла, а наоборот, движется вспять, в область, недоступную человеческому восприятию.

Танкер всё ближе подбирается к размытому горизонту и сам всё больше размывается. В какой-то момент он преодолевает границу допустимого и продолжает путешествие вверх — без препятствий и преград, будто пузырёк, сумевший пройти шипучий путь невредимым и вырваться наружу в целости.

Воздух, видимый в воздухе.

Вещь вне себя.

Пока мы следили за тающим танкером, наши вещи расползлись. Мы выцепляем ветровки из лап ежевики, находим ушедший на треть в землю термос. Кажется, никогда ещё моя спина не испарялась так быстро.

Следуя навигатору, мы проходим склизкой тропой сквозь сады, пока сбежавшие из ящиков мандарины толкутся между камнями в ручье и не могут проскочить порожек.

И вот пустынная набережная. Тени заброшенных недостроек не могут преодолеть её и дотянуться до пляжа. Горы слева далеко и близко одновременно, будто угрожают в любой момент придвинуться слишком плотно и оказаться выше на два роста — это тревожит больше всего. Всё вокруг выглядит как недостроенная декорация, куда не успели завезти даже воздух. Парень и девушка лежат на камнях лицом друг к другу, рядом с ними свернулся крупный пёс. Мы садимся рядом. А спустя десять минут ничуть не удивляемся, когда на их месте остаётся только силуэт пса и пара наспех скомканных объектов.

Над головой два самолёта уверенно сближаются вопреки параллельности рыхлых следов.

— Так вот, насчёт покупки того дома в горах. Мне кажется, спускаться раз в пару дней за едой, а потом взбираться наверх — не самое тяжёлое испытание в жизни, — говорю я тебе.

— Ты думаешь, мы сможем туда вернуться? — отвечаешь ты.

— Я думаю, мы уже не вернулись сюда, — отвечаю я.

02.06.2025

Сообщение Всё, что мы запомнили в год, когда наступил конец света появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Предисловие

В 2017 году мне довелось ненадолго оказаться в ярославской психиатрической больнице «загородный сад». Через какое-то время жизни там я начал вести не то чтобы дневник — обрывочные записи обо всём, что происходит вокруг. Выйдя, я забыл про них, и лишь недавно вспомнил снова.

Я не единственный человек в мире, лежавший в психушке. Я пробыл там очень недолго и почти не включался в больничную жизнь. Я не всегда вёл себя разумно. Со мной не происходило ничего по-настоящему страшного. Тем не менее, оставить эти записи в виде разрозненных почеркушек было бы обидно. Редактура есть, но я старался cохранить текст таким, каким написал его там. Вырезанные куски есть: в основном отвлечённые размышления слишком юного меня о жизни. Дописанные постфактум фрагменты есть: какие-то нужны для понимания контекста, какие-то я изначально хотел записать, но вместо этого запомнил. Все они выделены. Структуры нет, ведь при написании у меня не было единого виденья текста. Морали нет, по той же причине.

Прибытие

Я надел данную мне одежду — широкую грязно-белую рубашку и такие же штаны. Разумеется, никаких молний или пуговиц, просто сшитые куски ткани. На груди полустёртым маркером накарябана римская I — первое отделение. На штанине тоже: это было нужно, чтобы одежда не потерялась при стирке. Из своего остались только трусы и два пакета с вещами. Я чувствовал себя неполноценно. Родители стояли рядом, смотрели с жалостью. Идти со мной дальше они не могли.

Море кроватей. Такой была моя первая мысль после прохода за дверь отделения. Санитар подвёл меня к месту где-то в середине комнаты. Я без возражений поставил свои вещи и лёг, хотя был ещё день.

В конце палаты стонал неизлечимый больной на вязках.

Был понедельник. Круглова, психиатр, направившая меня сюда, сказала, что пролежать здесь придётся неделю.

Только потом я узнал, что говорить так — стандартная практика.

Тумбочки

Помните анекдот про психушку: идёт псих по психбольнице с топором и хихикает. Подходит врач:

— Ты чего смеешься?

— Васька проснется, а голова в тумбочке! Вот смеху-то будет!

Я не боюсь такого развития событий. Потому что у нас нет тумбочек. Все личные вещи нужно было либо хранить под матрасом, либо сдать медсестре. Условия скотские, и те, кто хотел сохранить в себе человека, просто прятали его под матрас. Санитары и врачи никак этому не мешали. У них не было цели выдавить из пациентов всё человеческое; у них была цель добиться от пациента результата D и выписать его.

Я пришёл сюда с двумя пакетами — родители дали мне много вещей. Выгрузить всё было нереально, поэтому я просто поставил оба пакета под кровать у стены. Два дня они не вызывали ни у кого вопросов. На третий день во время обхода санитары сказали, что у меня слишком вещей, и я должен буду их сдать.

Самое необходимое — средства личной гигиены, например, — уже лежали под матрасом. Всумках осталась толькоодежда. С этим я и пошёл на сдачу. Медсестра заглянула внутрь и сказала:

— Да там одежда только. Спрячь под матрас.

Вернувшись в палату, я засунул в пакеты часть самых необходимых вещей, забросил их в изголовье и прикрыл подушкой. Больше меня не беспокоили.

Первое отделение

Первое отделение, в которое меня поселили, вмещало чуть больше 80 человек. Оно состояло из огромного зала с колоннами, четырьмя рядами кроватей и телевизором, по историческим причинам называвшегося коридором, четырёх палат, туалета, примыкавшей к нему душевой, столовой и пары подсобных помещений, двери в которые чаще всего были закрыты. Кроме того, были кабинеты, ординаторская и комната для свиданий, находившаяся в шлюзе между внешним миром и миром первого отделения, за почти всегда закрытыми дверями.

Убирались в отделении сами больные, получая за это 6 сигарет в день. Проносить свои сигареты строго запрещалось, дабы не подрывать хрупкую экономику этого мирка. Если родственники пытались передать пачку, она изымалась, и добавлялась к запасу, из которого и выплачивались 6 сигарет.

Двери в первом отделении делились на два типа. Первый — широкие двустворчатые панели, покрашенные белой краской. Они никогда не закрывались, и висели на косяках лишь потому, что снять их было бы сложнее. Вторым типом дверей были запертые. Исключение составляли лишь двери столовой и туалета. Первая исправно закрывалась, хотя и мимикрировала под первый тип. Вторую можно было лишь прикрыть, создавая себе пародию на приличия.Впрочем, на этот случай в ней было пробито окошко 25 на 25, закрытое ударостойким пластиком. Похвальная забота о больных, учитывая, что во всех окнах стекло обычное.

Разделения по тяжести болезни не было. В четвёртой лежал мужчина, который просто боролся с бессонницей; в первую одного пациента привезла полиция, только в палате сняв с него наручники.

Возможно, в других отделениях всё было по-другому, я не могу ручаться за это. Однако я точно знаю, что в первом отделении психиатрической больницы «загородный сад» внутренний мир пациентов никому не был интересен. Методы лечения местных обитателей были либо полностью изучены уже давно, либо вовсе не существовали, поэтому больные без потерь превращались в винтики бюрократической системы. В случае A дайте таблетки B и C. В случае результата D сделайте E, в случае результата F дайте пилюлю G. И следите, чтобы пауки в банке не слишком грызлись друг с другом. Так было при обоих главных врачах, которых я застал.

Новый главврач

Илья Сергеевич не был вредным человеком. Но и полезным тоже.

Обычный такой лысеющий мужчина в возрасте с лоснящимся лицом и готовыми расплыться в улыбке губами. Он вежливо улыбался мне, слегка увеличивая длину улыбки в ответ на мои шутки, но не отвечал на прямые вопросы.

— Когда примерно я выйду? — говорил я.

— Не беспокойся, лишний день не продержим — отвечал Илья Сергеевич.

Наверняка с этой же улыбкой он снимал халат, надевал пальто и шёл вдоль по залитой лучами позднего летнего солнца улице, не думая о тех, кто не может так же спокойно идти всё вперёд и вперёд, и на кого этот свет падает, уже будучи нарубленным на отдельные ромбы.

Илья Сергеевич грамотно выполнял все обязанности врача — делал обходы, проводил обследования, выписывал лекарства — однако врачом он не был. Его личность никак не отражалась на его пациентах. Ни вредный, ни полезный, плацебо.

Первого главврача я запомнил плохо. Приятная женщина, но через неделю после моего прибытия исчезла. Кажется, ушла в отпуск.

Система

Система не стремится уничтожить в тебе человеческое. Она изначально не считает тебя человеком.

Она рассчитана на старичков, впавших в глубокий маразм, на человека с тянущимся через весь череп хирургическим шрамом, грубо смазанным зелёнкой, на костлявого юношу с глазами навыкате, слушающего лишь свои мысли — на всех тех, чья жизнь уже кончилась, но о ком надо заботиться, потому что у них есть руки, ноги и что-то похожее на голову. Если не хочешь выйти отсюда, шагнув ближе к духовной смерти, нужно немного выбиваться из строя; на один шаг, на одну чистую рубашку, на один брусок мыла, на один дневник.

Не только я это понимаю. Каждый хоть немного разумный человек хранит под матрасом кучу пакетов с одеждой, едой, зубную щётку… Один парень поднимает кровать. Он слегка отодвигает её от стены, затем ложится под низ и начинает тягать её, как штангу. Иногда просит кого-нибудь на ней лежать. Ещё один мужик каждый день моет в раковине ноги, подолгу соскребая с них грязь.

Книги здесь — вещь ценная. Не такая, как сигареты или сладости, но тоже имеющая спрос. Они переходят из рук в руки, могут неделями не возвращаться к хозяину. Сейчас я, лёжа на четырёх драгоценных стопках бумаги, испытываю лёгкие угрызения совести. Гоню их: я здесь не для того, чтобы вливаться в общество. Не для того, чтобы быть своим. Я просто хочу выйти отсюда. Сольюсь с простынёй, буду улыбаться врачам и медсёстрам, никому не отдам вещей, которые делают меня человеком, и выйду с диагнозом. Всё будет хорошо.

А что вообще значит «быть человеком»? Я сохраняю внешние признаки человека, бережно за ними слежу — но при этом, как собака, охраняю нужное для этого барахло, стараясь не делиться даже с теми, кто мне помогает. Тем, кто тоже не хочет сдохнуть здесь. Я прохожу мимо, когда Самоубийца ржёт над Пятнистым — прыщавым слабоумным, перемазанным зелёнкой. Я отворачиваюсь, когда Армянин заваривает чифирь. Человек нашёлся.

Религия

Психушка — самое религиозное место, в которое я попадал.

У ведущей на волю двери висит плакат, календарь за 2017 год. И в самой его середине зияла дыра, из которой, как подсознательное из глубин разума, как ксеноморф из грудной клетки, выглядывал церковный календарь за 2013 год. Его когда-то явно пытались снять, но вместе со скотчем чуть не содрали со стены краску. Пытались скорректировать устаревшие даты шариковой ручкой, но бросили это занятие. В конце концов какой-то пациент из стремления к порядку сорвал со стены обрывки актуального календаря, и безумие официально вступило в свои права.

В столовой за нами с одной стороны следит новенький Иисус, а с другой, мягко — выцветшая богородица. У многих из-под матраса выглядывает библия или псалмы. Лёха размашисто крестится перед тем, как выпить воду, которой я с ним делюсь.

Наша жизнь находится в чужих руках, и всем хочется верить в то, что хотя бы некоторые из них заботятся о том, что несут. И чем тяжелее человеку думать, тем больше хочется верить.

Я не верю в Бога. Я верю в науку, даже когда плохо понимаю, что она говорит. Вот только руки этой богини такие же стерильно-равнодушные, как и руки Ильи Сергеевича, как и руки санитаров, как и руки бюрократической системы «загородного сада».

Поэтому в первые три дня, лёжа в первой палате (туда кладут всех новоприбывших, пока не поймут, чего от них можно ждать) я — даже не молился — просил Бога, тут же смеясь над самим собой. Потом меня перевели в четвёртую палату. Местный аппарат для кварцевания был более продвинутой модели, и в выключенном состоянии работал как электронные часы. И когда я видел на них красивое число, я просил. Сначала я просил о том, чтобы выйти поскорее. Потом — чтобы выйти поскорее с правильным диагнозом. Потом — просто чтобы всё происходящее со мной имело смысл. А потом я пообвыкся здесь. Только после начала карантина я вновь попытался обратиться к высшим силам, но увидел на табло аппарата лишь пустоту. Он сломался в конце прошлой недели.

Стрижка

В психиатрической больнице гигиена — это либо что-то из-под матраса, либо оказанное с усталым, въевшимся недоверием одолжение. Например, чтобы подстричь больным ногти, в каждый второй банный день приносили десяток старых железных ножниц длиной с мою ладонь с закруглёнными, затуплёнными концами. Адекватным пациентам даже доверяли управляться с ними самим — конечно, не покидая поля зрения санитаров.

Стрижка происходила по тому же принципу: раз в месяц в отделение приходил человек с машинкой, и в предбаннике душевой стриг всех под ноль. Если волосы короткие, подходить к нему было не обязательно, если длинные…

Я люблю свои волосы. Наследственность подарила мне чёрную, густую, мягкую шевелюру, которую грех не отращивать. И я отращивал, всю жизнь до последнего избегая похода в парикмахерскую. Когда я попал в психушку, моя грива уже вполне разрослась. Стрижка случилась в первую же неделю.

Это был день свиданий — не помню, какой из. Я ещё не освоился там, и потому, когда больных стали зазывать стричься, не пошёл. С чистой совесть: зачем, если меня выпишут на следующей неделе? А после, когда сидящая у входа медсестра на всё отделение выкрикнула мою фамилию, с такой же чистой совестью пошёл в комнату для свиданий, на встречу с матерью. Сразу по возвращении меня и сцапали.

— Так вот где ты прятался! — восторжествовала медсестра. — Быстро иди стричься!

Может, поторчи я в комнате для свиданий ещё, то и правда спрятался бы: очередь желающих почти иссякла. Стул стоял посреди белой кафельной комнаты, как электрический. Человек с машинкой убирал волосы, санитар у стены наблюдал за порядком. К нему я и обратился:

— Может, не надо? Меня же через неделю выписывают…

Медработник посмотрел с сочувствием и сказал парикмахеру, указывая на свой ёжик:

— Подстриги, как меня.

Так я сохранил не волосы, но хотя бы причёску. Отец, увидев меня в вечерние часы посещения, пошутил: «уже обрили?»

Родители

Сотовые в отделении не разрешались; был только один мобильный, пронесённый контрабандой. Хранился он в четвёртой палате. Помню, как мужчина, забравшись под чужую кровать (чтобы санитар, мельком глянув с порога, его не заметил), долго обсуждал с кем-то грядущий суд над собой.

Следить за числами было трудно. Даже спросив у санитаров, какой сегодня день месяца, на следующее утро я забывал, когда именно задал вопрос.

А вот дни недели я не путал никогда, ведь каждый чем-то выделялся: день бритья — день свиданий — банный день — день свиданий — день бритья — день свиданий — воскресенье.

В день свиданий родственники могли навести больных два раза: утром и вечером. Мои родители приходили оба раза, посменно. Каждый день свиданий. Больше никто так не делал. Без родителей я бы не бултыхался достаточно долго, чтобы выплыть. Те, к кому никто не приходил, путали дни недели.

Было лето, поэтому отец ходил в белой рубашке. Когда он навещал меня, я постоянно боялся, что из-за этой белой рубашки его примут за пациента, затащат в отделение, и потом он ничего не сможет доказать. Глупая мысль, неистребимая.

Заняться в дурдоме было нечем, на чтение редкой книги у меня уходило больше одного дня. Будучи вшивыми интеллигентами, родители использовали это как повод впихнуть в меня как можно больше хорошей литературы — за что их можно только благодарить. Ещё в начале моего заключения отец среди прочих книг принёс сборник Довлатова, в котором я впервые прочёл повесть «Зона». Она пришлась к месту и сильно повлияла на моё восприятие окружающего мира.

Политика

Довлатов был прав в том, что зона — это маленькое государство. Первое отделение загородного сада — тоже государство, и его столицей выступала четвёртая палата: самая удалённая от стола медсестёр, отведённая для наиболее тихих пациентов, да ещё и окном выходящая на фасад женского отделения. Пока народ либо спал, либо прилипал к экрану телевизора, именно там немногочисленная элита (разумеется, побывавшая в тюрьме, или хотя бы делавшая вид) вершила крупные экономические дела.

Лидером элиты был Армянин. Пожилой, с суровым взглядом и набитыми на пальцах перстнями, он внушал. Кому-то он внушал уважение, кому-то — отвращение, кому-то — смех, но пройти мимо этой фигуры могли только местные пациенты из самых безнадёжных. Армянин был убеждён, что единственный справедливый закон — воровской, а все остальные просто не заслуживают внимания. При этом он обладал хорошим чувством юмора и самоиронией, что в сочетании со своеобразными представлениями о морали рождало потрясающие монологи, ни один из которых я не записал.

Близки к нему по статусу были несколько дедов с бандитскими замашками, однако они почти не вставали с постелей и ни на что не влияли. Вероятно, поэтому их статус оставался стабилен.

В более шатком положении находились Лёха, Япончик, Ростик и ещё пара человек.

Я знаю всё это, потому что большую часть срока пролежал в четвёртой палате, где вся компания собиралась за парой кружек чифиря (буквально парой: личные кружки были редкостью, приходилось брать больничные, стоящие у бака с водой, и возвращать вечером).

Лёха

Лёха (так он называл себя сам, так его звал и я) был самым близким мне человеком в этом мире. Родители не в счёт: они принадлежали к другому миру, внешнему, оставшемуся где-то за перегороженным и заросшим внутренним двором, видневшимся из окон.

Возможно, дело было в том, что он лежал на соседней койке и оказался вторым человеком, заговорившим со мной (первым был дед Кузьмич), возможно — в том, что он тоже был мягким, незлобливым человеком, и тоже мимикрировал. Только не под простынь, как я, а под местного авторитета.

Он сидел в этой больнице каждый год, только 2016 год пропустил. Я так и не узнал, какой у него был диагноз.

Лёха стремился к миру и порядку. Когда мы лежали в первой палате,он стремился улаживать конфликты, и даже к Юродивому относился по-человечески, укладывая мятущегося парня в кровать. Говорил мягко и по-свойски абсолютно со всеми, старался помочь каждому.

Япончик

Ничего японского или даже азиатского в нём не было. Это был толстый, мясистый мужик лет пятидесяти с овальным лицом и прилизанными волосами, скрывавшими плешь. Он смотрел на всех исподлобья, с вечной смесью презрения и вызова. Кличка Япончика пошла не от национальности, а от вполне русского слова «жопан».

Не сомневаюсь, что у него есть множество положительных качеств, но уверен, что очень мало людей видело их проявления. Япончик со всему шёл на конфликт, любой разговор сводил к оскорблению (когда не начинал с него), не скупился на обвинения. При этом, если в чём-то обвиняли самого Япончика, он становился в позу оскорблённой невинности. Хамоватой оскорблённой невинности.

Хотя мы и сидели за одним столом на завтраке, обеде и ужине, знакомство наше состоялось относительно поздно — когда дежурные положили на наш стол пять кусков хлеба вместо шести.

Придя предпоследним (последним пришёл один старик, но ему Лёха уже пододвинул и тарелку, и кружку, и хлеб), Япончик обнаружил, что хлеба ему не досталось. Сначала он обвинил Лёху в воровстве, а затем взял мой кусок, и положил его себе. Удивился ли я? Ещё как.

— Эй, это мой хлеб!

В ответ Япончик, с таким видом, будто делал одолжение дураку, положил передо мной хлеб ещё не пришедшего дедка и продолжил браниться с Лёхой. Рассудив, что общаться с подобными типами хочется как можно меньше, я принялся за еду. В тот день мы обменялись репликами лишь ещё один раз.

— Это моя пайка? — спрашивал он Лёху, указывая на тарелку, чашку, надкусанный хлеб и т.д.

Душой стоя на стороне Лёхи, я решил вмешаться.

— Ну, вообще-то, это мой хлеб, а ты мне дал…

— Это моя пайка?! — повторил Японец грозно, почти патетически.

И в этот момент я увидел (метафорически, я же не псих) перед собой стену, сложенную из крупных, плотно подогнанных друг к другу серых камней. Стену украшал барельеф: глядящее исподлобья овальное лицо с волосами, зачёсанными, чтобы скрыть плешь. Ни внутренние, ни внешние потрясения не могли поколебать эту стену. Можно было добиться от Японца своего, но нельзя было убедить его, что он не прав.

— Да, это твоя пайка. — Тихо, устало сказал я.

А ещё Япончик заботился о том самом дедке с нашего стола. Без него тот целыми днями лежал, не двигаясь. Только Япончик, по всей видимости, его старый знакомый, мог развлечь и расшевелить старика. Упрёками, поддёвками, вызовом — но расшевелить. Забота Япончика была настолько своеобразной, что сначала показалась мне обычным его хамством — но нет. Он искренне радовался, когда дед вставал, хотя и скрывал это за напускной насмешкой.

Ростик

Несмотря на диагноз «шизофрения», Ростик был разумным человеком. Даже внешне он был приятным и располагающим: молодой блондин, подкачанный, с вечной улыбкой на лице. Парень старался поддерживать порядок в своей палате, никогда не отказывал просящим помощи, был смешлив и отходчив. У него со всеми складывались хорошие отношения, в том числе и с персоналом больницы: санитары всегда могли на него положиться.

Но внутри его головы кипела гремучая смесь православия, ислама и окружающей действительности.

Увидев грязь на ногах какого-то старика, он внезапно стал говорить, что тот рождает ногами порох. Один раз он назвал меня пророком Мухаммедом, в другой — сказал, что я прекрасен, как ангел. Его поведение было так нелепо, что могло бы сойти за шутку, если бы он не говорил свои озарения с таким искренним восхищением. Если бы он не стал есть этот порох. Если бы, назвав меня Мухаммедом, он не помассировал бы мне ступни и не облизал бы потом ладони. Если бы он, сказав «мне надо пообщаться с Богом!» не накрылся бы простынёй и не начал бы фанатично дрочить.

Короче, разумный и надёжный Ростик был самым отбитым психом, которого я знал. Многие здесь совершали странные поступки, но только при разговоре с Ростиком я не мог предположить, чего он хочет, что он думает, как он поступит.

А ещё у него дёргались отдельные мышцы лица и тела.

Контрабанда

Накануне банного дня мы сдавали постельное бельё. Под «сдавали» имеется ввиду «сваливали в четыре бесформенные кучи около туалета». Поэтому, если одна из простыней оказывалась порванной, то персонал больницы не смог бы определить, кому она принадлежала, даже если бы вдруг пожелал.

Этим и пользовался Армянин.

Связав оторванные с краёв простыней полоски в одну верёвку, он привязывал к ней пакет и спускал его из окна. Пакет возвращался, набитый сигаретами и чаем.

У Армянина были слабые глаза, поэтому подсчитывать и сортировать сигареты он доверял мне. В такие моменты я чувствовал себя Хантером С. Томпсоном, едущим в машине Никсона.

Безумие

Сегодня в комнате для свиданий одна мамаша объясняла своему сыну, что в чипсы добавляют специальный наркотик, который заставляет хотеть их ещё и ещё. Во время просмотра «Парка юрского периода», когда на экране появилась куча помёта подошедший санитар гаркнул «кто насрал!?» Все заржали. В выпуске новостей какой-то мужчина возмущался: «тут же дети ходят! Маленькие, блядь!»

Довлатов был прав. Мир абсурден. Между лежащими здесь и ходящими на воле иногда сложно провести черту, а иногда вообще не стоит этого делать. Хотите возразить — посмотрите самые популярные в психбольнице телеканалы: «Рен-тв» и «Муз-тв».

* * *

К записке о правоте Довлатова. Я проходил мимо сидящих рядом санитара (того, что пошутил про «кто насрал») и мужика по прозвищу Мороз. Санитар упрекал Мороза в том, что последний обещал выйти и показать ему, санитару, «места», а вместо этого напился и опять попал в клинику.

Кузьмич

Я, как обычно, снова читал, ко мне, как обычно, снова подошёл дед Кузьмич. Первый человек, с которым я когда-то заговорил в отделении, на вид — тощий божий одуванчик.

— Студент, какая страница?

— Седьмая. — мрачно ответил я, предчувствуя тягостный разговор.

— Студент, давай махнёмся карандашами.

В кулаке он держал мою ручку.

У меня было ещё две ручки, но я не хотел давать ему то, что мне самому необходимо. Я и так положил ему в рот палец — точнее, сникерс — в первый день, и теперь тщился вытянуть руку из его тихой, но прожорливой пасти.

— Нет.

— У меня паста кончилась, — он поднёс ручку ближе. Действительно, стержень был пуст, только несколько пятен чернил ещё держались за его поверхность. — Я рисую.

— Мне самому ручка нужна.

— Вот ты, студент, книжки читаешь. Просвещаешься. А мне что, нельзя просвещаться? Потом дашь? Я верну.

— Потом не будет. Мне ручка всё время нужна.

Он ушёл, обиженный.

А один из его рисунков у меня сохранился. Кузьмич сначала подарил его мне, а потом пытался получить благодарность — зубную «пасточку». «Пасточку» я Кузьмичу перестал давать, как только понял, что он её ест. Я не сразу оценил его культурное значение, но всё же сохранил листок, а после написания этих строк — выменял ещё несколько на тетрадные листки.

Параноик

Параноиком в медицинском смысле этого слова он не был. Возможно, вы встречали подобных людей на улице. В таком случае, их мрачно-торжественно-возмущённые интонации уже зазвучали в вашей голове.

Параноик был лысеющим мужичком лет за 50, каким-то зажатым, слегка крысоподобным. Когда параноика тревожила какая-то мысль, он начинал гонять её в голове по кругу, без какого-либо развития. И проговаривать.

За несколько проведённых в четвёртой палате дней я узнал о проблемах Параноика всё. О его сестре, о том, что она ни во что Параноика не ставит, о его орущей беспородной кошке, которую надо запереть на балконе, да, на балконе!

Стоило ему замолчать, как Рыжий — здоровый лоб, любивший задевать, провоцировать тяжелобольных — задавал наводящий вопрос, и всё начиналось сначала.

Данилов

В отделении ему, одному из немногих, не придумали прозвища, но про себя я называл этого парня то Юродивым, то Богословом. Тощий, нескладный юноша лет двадцати ходил меж больными, и, заглядывая в глаза, с придыханием спрашивал что-то вроде:

— А Бог мысли читает? Не читает? Точно? Так в библии написано?

Все остальные отвечали Данилову что-то в духе «пшёл в койку», и только я при первой встрече внятно ответил на его вопрос. С этого момента он сделал меня своим консультантом по богословию. Ни с новым, ни с ветхим заветом я был не знаком, однако это не мешало мне отвечать на большинство его вопросов. Я боялся обидеть человека даже тогда, когда это стоило бы сделать.

Сам Юродивый библию не читал, да и сомневаюсь, что смог бы. Он был удивлён, когда узнал, что библия и священное писание — это одно и то же. Данилов не мог думать ни о чём, кроме как о Боге и о своих предполагаемых грехах перед ним. Он признавал только три ответа: да, нет, не знаю — все другие ответы, уточнения, версии ему приходилось долго обдумывать, что, впрочем, ни к чему не приводило.

Я не смог ответить лишь на один его вопрос.

— А Бог знает, что человек может смотреть на картинки и читать надписи?

— Бог всё знает. И это тоже.

— Так в библии написано? Что человек может смотреть?..

— Именно так не написано. Написано, что Бог всё знает.

— Так в детской библии написано?

Молчание.

— Иди отсюда.

На шестнадцатый день нашего знакомства он задал мне несколько вопросов… Обо мне. Похоже, теперь в его мыслях появилась вторая тема.

В первом отделении пациентов часто переводили с места на место: кому-то начинали больше доверять, кому-то становилось хуже, кого-то выселяли, чтобы освободить место. Но — именно «переводили» и «выселяли». И мысли не было, что больной может выбрать себе место. Поэтому мы весьма удивились, когда Данилов пришёл жить в четвёртую палату. Он постелил свой матрас на оставшееся после вынесенной в коридор кровати пустое место и улёгся, подтянув ноги к животу.

Все даже как-то растерялись при виде такой наглости. Первым пришёл в себя парень, тягавший кровать. Он подошёл к Богослову, и стал методично его попинывать. Тот не пошевелился. Тогда он стал вырывать из-под больного матрас.

— Не в деньгах счастье! Я и без матраса буду счастлив! — Несколько раз прокричал Юродивый, и, словно пытаясь доказать кому-то свои слова, скрутил верх матраса, свернувшись между матрасом и стеной. — Не в деньгах счастье!

— А в их количестве. — Ответил с другого конца комнаты Рыжий. Палата засмеялась.

Ещё несколько раз хворого пытались выставить, подходя и легко пиная по заднице, но безуспешно.

— Хватит, сейчас доведёте его. Опять орать будет, — сказал интеллигентный сухой мужчина в толстых очках, которого я всегда видел либо со сканвордом, либо с книгой, либо с чифирём.

— Это он к тебе в палату пришёл! — Гаденько улыбался самоубийца за ужином. Мне нечего было ответить.

Весь день Богослов пролежал на полу, и продолжал лежать, когда в дверях появились два моих однопалатника. Они несли ржавый металлический остов кровати, покрашенный в белый.

Данилов сразу понял, что от него требуется. Он положил свой многострадальный матрас на ржавые пружины и забрался на него сам. Однако этого было мало.

— Где простынь?!

— Да наплевать…

— Не наплевать, ёпт, а порядок должен быть! Кровать должна быть заправлена!

В этих словах слышался камень, как в «Карфаген должен быть разрушен».

— Без простыни! — кричал Юродивый, но Рыжий его не слушал. Подзатыльниками он согнал больного с кровати, а затем постелил простынь и заправил ему пододеяльник.

Данилов забрался под одеяло и уснул. Проснулся он, когда посмотреть на это пришёл санитар.

— Тебе здесь лучше, Данилов?

— Спокойнее.

— Спокойнее? Ну, давай, спи.

* * *

К сожалению, история на этом не кончилась.

— Вот! Никакой водки тут нет! Показываю, Господи! — Поднимал он на вытянутых руках передачку, преданно глядя на аппарат для кварцевания. Его слегка шепелявый голос был полон смеси страха и обожания.

Это рядовое для Богослова выступление происходило на следующий день. Ещё через день его выселили обратно в коридор.

Вязки

К основанию каждой из кроватей в первом отделении было приварено шесть металлических ушек: две у ног, две посередине, и две в районе плеч. Именно к ним привязывали особо неугомонных: за щиколотки, за запястья и за подмышки. Держали так недолго: пару часов, пока обездвиженный пациент не перебесится. Ещё в первой палате я слышал байку про больного, которого положили на вязки как раз перед завтраком. Санитары решили не оставлять его голодным, и накормить с ложечки, благо давали кашу. В результате еда попала бедняге не в то горло, и он задохнулся, не в силах даже приподняться.

Капуста

Еду нам готовили не на кухне. Вернее, не на местной кухне. Здесь её только раскладывали по тарелкам (мискам из матового пластика), сервировали, а приходила она из другого места. И в этом другом месте нас тоже не считали за людей.

Задача: есть сумасшедший дом, многие обитатели которого живут, не приходя в сознание. Вы должны их накормить, но у вас есть лишь макароны и сосиски. Как подать психбольным сосиски, чтобы никто не подавился и не умер?

Правильно. Их нужно перетереть на тёрке.

Впрочем, пресные макароны с сосисочной стружкой были терпимыми. Водянистый суп с отдельными волокнами варёной курицы — ожидаемым. Но на девятнадцатый день повара превзошли сами себя.

Близился ужин. Ничто не предвещало беды. По палатам разносили тарелки (в столовой не помещалась и половина отделения), и, заглянув в них, я увидел тушёную капусту с мясом. Она здесь далеко не самая лучшая, но вполне сносная. К тому же — мясо!

Я ел в столовой, и поэтому ждал в толпе у её дверей. Дежурные закончили разносить еду, и последний из них зычно крикнул:

— Первое отделение, заходим!

Дойдя до своего стола, я взял из кучи ложек ближайшую, уселся, подвинул к себе тарелку, отказался от предложенного Лёхой второго куска хлеба, зачерпнул капустно-мясной жижи и попробовал.

Невыносимая горечь с отчётливым фармацевтическим привкусом. Как будто взял в рот брусок мыла, политый йодом.

С удивлением я посмотрел в тарелку. Вот же вполне аппетитно выглядящая капуста. Вот относительно крупные куски мяса. Может, этот вкус мне только померещился? Не веря себе, я зачерпнул ещё одну ложку. Нет, язык меня не подвёл.

Никогда до этого я не мог подумать, что капусту можно приготовить ТАК.

Есть это было невозможно, но это был ужин. Ничего другого нам не должны были дать в ближайшие четырнадцать часов. Лёха стал предлагать свою порцию другим пациентам, но впервые не нашлось никого, кто хотел бы добавки. Больные, переругиваясь, эвакуировались из столовой. На столе для грязной посуды стояла пирамида полных мисок. Решив, что не позволю больнице угробить моё здоровье, я оставил свою там же и ушёл.

Всю порцию — и то под давлением медсестры — смог съесть только нелепый слабоумный по кличке «Цветочек». Позже его вырвало.

Прогулка

На прогулку нас выводили три раза, все — за одну неделю. Я попадал в список два раза, но получилось воспользоваться своим правом у меня лишь единожды.

Я думал, что мы выйдем через главный вход, но вместо этого санитар вывел группу через дверь с противоположной стороны, около туалета. Мы спустились по лестнице и оказались во внутреннем дворике.

Это был пустырь, свободная от зарослей часть которого примерно равнялась коридору по площади. Слева росли переходящие в деревья кусты, из-за которых кокетливо выглядывал железный забор. Справа располагался ряд вкопанных в землю покрышек, отделявший более-менее поросшую травой часть двора от простиравшейся до забора из бетонных плит «выжженной земли» — полосы шириной метра три, засыпанной сухими ветками. Сзади меня была больница. А передо мной, за ещё одним рядом покрышек, стояли заросли сорняков, такие густые, что, казалось, стоит пройти через эти джунгли, продраться через все препятствия — и выйдешь не к другому бетонному забору, а к неизведанной, справедливой земле. Только вот никакой тропинки не было, а стоило бы начать её прокладывать — меня бы остановили, если не следящий за нами санитар, то другие больные.

Посередине двора, как символ несвободы, лежал дохлый голубь.

Санитар сел на лавочку возле железного забора, предоставив нас самим себе. Кто-то принялся гулять вокруг голубиной тушки, кто-то погрузился в разговор с санитаром или с товарищами. Пара человек принялись отжиматься от забора. А Лёха стал собирать с «выжженной земли» ветки и сваливать их в кучу.

— Костёр разведём, шашлыков нажарим! — весело крикнул он Воробушку — слегка отсталому, но доброму парню чуть младше меня.

— А из чего шашлыки? — с улыбкой спросил он.

— А из тебя! — ответил ему кто-то третий.

— Не, Воробушек тощий, — отверг Лёха предложение. — Одни хрящи.

— Тогда из, — Япончик назвал какого-то толстого парня, имя которого я не записал.

— А там одно сало.

— Тогда давай из тебя сделаем!

— А во мне, — вздохнул Лёха, — нихуя хорошего.

* * *

Посмотрев на «загородный сад» снаружи, я ужаснулся. При поступлении облик здания меня не заботил, поэтому лишь теперь я оценил его во всей красе.

Это был двухэтажный дом из красного кирпича, построенный, судя по обрамлению окон, лет сто назад. Некоторые оконные проёмы были полностью или частично заложены кирпичом, все, разумеется, зарешёчены.

Окно второго этажа прямо над дверью было разбито, его осколки держались только на прутьях. Пока я смотрел, маленький кусок стекла сорвался и упал прямо на дорожку. Не знай я, сколько человек обитает в этом здании, решил бы, что оно заброшено.

Только крыша выделялась. Новенький пластик блестел на солнце. Вероятно, её уже нельзя было не поменять.

Лекарства

Я ничего не писал о них, пока был в больнице. Боялся, что санитары могут забрать и прочитать мой дневник. Однако, этого не случилось.

Лекарства выдавались утром и вечером, в столовой. Больные становились в очередь, другой больной, которому администрация доверяла, выдавал предписанные препараты. Не помню, чтобы он сверялся с нашими карточками — кажется, он знал всех наизусть. Нужно было, не отходя от стола, засунуть в рот таблетки, а затем взять один из стоящих рядом маленьких пластиковых стаканчиков с водой и запить.

Лекарства мне выписали сразу же. Всем новоприбывшим здесь сразу назначают успокоительные — на всякий случай. В первые несколько дней я был так растерян, что действительно пил их, но затем решил во что бы то ни стало перестать.

 Это оказалось не трудно. Всем, кому действительно необходимо было дать какой-либо препарат, его просто вкалывали в мед кабинете; приём таблеток же, фактически, оставался на совести пациентов. Никто не узнавал, проглотил ты лекарство, не требовал, например, сказать что-нибудь после приёма; вполне реально оказалось постоянно прятать пилюлю под язык или за губу. Дойдя до палаты, я как можно незаметнее вынимал слегка растворившиеся в слюне кругляшки, а потом либо щелчком отправлял их в открытое окно, либо смывал в раковину, притворяясь, что сморкаюсь. Никто не замечал, а заметь — вряд ли бы донёс. Хоть я ни разу не слышал о том, что кто-то манкирует лечением, но в день, когда у нас брали анализы, больные испуганно шептались о том, что проверять будут наличие лекарств в крови.

Карантин

Понедельник.

Воробушка перевели в изолятор. Только из-за этого я и узнал, что таковой здесь есть. Это небольшая одиночная комната со своим туалетом. Туда носят еду, и, когда там кто-то есть, не запирают дверь — но ни входить внутрь, ни выходить наружу не нужно и не желательно. Потому что туда помещают только тех больных, которые в дополнение к безумию подхватили какую-либо заразную болезнь. Воробушка посадили из-за ветрянки. Вот только не знаю, поможет ли это.

Одного больного, которого хотели отправить домой, не выпустили из-за температуры. К концу дня начали ходить слухи о карантине. Если его введут, я не смогу возвращать вещи (прочитанные книги), но это ладно. Гораздо страшнее, что никого не выпустят до конца карантина. Врач сказал моей маме, что, если моё состояние останется стабильным, я выйду в эту пятницу.

Я лёг сюда, рассчитывая пролежать одну неделю.

К счастью, пока карантин — слухи. Завтра узнаю точно.

* * *

Вторник. Утро.

Зашёл улыбающийся санитар, сказал, что вопрос с карантином решат сегодня до 10 часов. Ещё бы они не решили — сегодня день свиданий, начало — в 10!

* * *

Ровно 10 часов.

Цветочка повели на свидание к матери. Значит, мои молитвы были услышаны богом всех атеистов — Богом-которого-нет!

Так я думал.

Пока через десять минут не увидел Цветочка, спящего в своей кровати.

«Может, мама его не особо любит? Обняла, дала передачку и ушла?»

А затем подошёл Мороз.

— Нормально всё? Нормально?

— Да.

— А свидания с родственниками запретили, да!

— Карантин ввели всё-таки?

— Да, до первого сентября!

Если бы он просто сказал «да», я бы отказался верить, решил бы, что он путает что-то. Но Мороз сказал конкретную дату. Это был приговор.

А я даже не знаю, какое сегодня число!

* * *

Едва я это написал, как меня вызвали. Оказалось, что, хотя видеться и нельзя, передавать наружу вещи можно. Насчёт выписки — ещё не знаю.

При том, что, когда я хотел взять у Воробушка книгу, которую ему одалживал, и подошёл с этим вопросом к санитару, она ответила, что не раньше, чем через неделю.

Больное место с больными людьми!

А книгу мне Воробушек вернул сам в тот же день, самовольно выйдя из изолятора. Я к этому отнёсся нормально, потому что переболел ветрянкой в детстве.

* * *

Вроде бы людей всё ещё выписывают. До сих пор я кое-как мог понять логику введённого карантина. Но если они и правда могут выпускать больных навсегда, но не могут — на время, я сдаюсь. Я не понимаю ни целей карантина, ни средств, которыми они достигаются.

Спрошу у врача на обходе завтра. Самый авторитетный источник.

* * *

Услышал, как Рыжий говорил Параноику:

— Пиздец, — от него редко можно было услышать предложение без мата, — думки всякие, пиздец в башке, завтра домой, пиздец в башке.

— Пиздец в башке — согласился Параноик.

Значит, выписывают. На обходе всё равно спрошу.

* * *

Спросил. Илья Сергеевич сказал, что в пятницу выпишут. Но мне рано говорить «ура» — до пятницы ещё два дня, включая текущий.

* * *

За эти два дня ничего не поменялось.

В назначенный день я скатал матрас прямо вместе с бельём и под присмотром санитара отнёс на склад. Затем сгрёб все разложенные на железном остове вещи в пакет и стал ждать.

Четвёртая палата радовалась за меня. Кто-то — уже и не вспомню, кто — сказал, что мне не место здесь, и пожелал не возвращаться.

Армянин тихо спросил, смогу ли я помочь ему с контрабандой, спрятать сигареты в пенёк под окном. Я отказался — не хотел связываться с любой, даже самой мелкой преступностью, и ещё меньше хотел приближаться к больнице. Он понял.

Наконец санитар крикнул моё имя.

Дверь шлюза хлопнула за спиной, родители отдали мою одежду. Никогда в жизни не надевал кроссовки так быстро.

Я провёл в больнице двадцать пять дней. По местным меркам это очень мало.

Эпилог

Выйдя на волю, я не стригся два года. Не специально — просто идея сходить к парикмахеру вызывала у меня неприятие.

Ровно через год, в августе 2018-го, я шёл в банк и встретил Армянина. Он стоял у дверей магазина и выпрашивал мелочь, сбивчиво говорил, что я хороший человек. Не уверен, узнал ли он меня, и понял ли, что я узнал его. Всю дорогу до банка я не мог перестать тихо материться.

02.06.2025

Сообщение Записки из-под матраса появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

1

Бог меня спрашивает:

— Хочешь, я покажу тебе предел мира? На чём он держится?

Я пожимаю плечами, а он продолжает:

— Если ты увидишь, насколько крепка конструкция, то перестанешь бояться?

— Да, но… — мне очень неудобно, но я понимаю, что сейчас надо быть предельно честной. С богом-то. Я вдыхаю поглубже и произношу, — но я же не верю в Тебя.

Бог хмыкает. Возможно, он даже пожимает плечами, но я этого не вижу. Голос идёт откуда-то сверху, а перед моими глазами только Его ладони, огромные и очень добрые.

— Хм, достаточно того, что Я верю в тебя. Ну так что, показать?

Я киваю. Ещё бы я не хотела посмотреть изнанку мира! И Он берёт меня в тёплые ладони, как какую-нибудь Дюймовочку, и очень бережно поднимает куда-то высоко-высоко. Я лечу вверх по какому-то тканевому вертикальному коридору. Вокруг всё тускло-бордовое. Возможно, так выглядят родовые пути изнутри, думаю я. Наконец коридор сужается. Над моей головой ткань собрана вместе, воедино. Будто шапка изнутри. Здесь заканчивается наш мир. Но что же за этим пределом? По идее, пустота, а может, космос? И я начинаю осторожно эту ткань расширять. Заглядываю в дырочку. А там — ме́ста совсем чуть-чуть, метр или полтора. И занято это место какими-то металлическими балками-креплениями, обернутыми для мягкости в такую же бордовую ткань. Крепления упираются в тканевый же потолок. Я их дёргаю — крепления очень прочные. Миру и правда ничего не грозит. Мир не рухнет.

— Ну, мне пора, — говорит Бог. — Со мной полетишь или сама? Только спускаться отсюда тебе долго — три месяца.

— Лучше с Тобой, — отвечаю я и сразу же мягко проваливаюсь куда-то далеко-далеко.

И просыпаюсь.

* * *

— Вам часто снится божественное и инфернальное.

Это не вопрос. Утверждение. Мой психолог со мной достаточно, чтобы досконально изучить мои сны. Но недостаточно, чтобы понять их причину.

— Давайте поищем корни этого явления в вашем детстве.

Я неопределенно мычу. Причина точно не там. Событие, запустившее эти сны, произошло намного позже. Но я пока не могу об этом говорить.

2

Я бегу, бегу изо всех сил, но догнать не могу. Мимо пролетают зеленые кроны деревьев, между качающихся веток небо такое невероятно-синее! Оно обещает счастье и свободу. Я бегу, я задыхаюсь, но Иисус всегда на десяток шагов впереди. Это длинноволосый парень в костюме цвета хаки и широкополой, как у какого-нибудь охотника на аллигаторов в джунглях, шляпе. Иисус прыгает в электричку и уезжает. Весело машет мне рукой, лихо балансируя на ступеньке вагона. Я же увязаю в снегу. Везде бесконечный снег и холод. Мой мобильник падает в сугроб (а было-то лето!), проваливается куда-то глубоко. Теперь мне не вызвать никого на помощь. Никто не поможет.

* * *

— Вы явно ищете бога, — говорит психолог. Как его зовут? Это не важно. С этого момента я его называю про себя Капитан Очевидность. — Почему вы не разрешаете себе приблизиться к богу?

— Я в него не верю, — отвечаю я вполне честно.

— А хотели бы?

— Конечно. Тем, кто верит, намного проще. Но я-то не верю. Я-то пришла за успокоением к вам, а не…

3

Я внутри готического собора. Огромный зал со сводчатыми потолками, с угловатых балок смотрят уродливые горгульи. Стрельчатые окна, витражи, коричневый камень. Люстры из сотен свечей дают приглушенный мягкий свет. Зал полон студентов в строгих черных (но не траурных, я это знаю точно!) мантиях. Я — одна из этих студентов. Мы внемлем тому, кто вещает с кафедры. Мы молчим. В соборе не протолкнуться, и я нахожу себе уголок около каменной холодной стены. И тогда она приходит ко мне. Смерть. Это совсем не страшно: пришла она не ЗА МНОЙ, а КО МНЕ. Ее трудно заметить: смерть — это тень, скользящая по древним стенам, по средневековым барельефам и горельефам. Никто не обращает на нее внимания, не видит ее, не чувствует. Смерть пришла ко мне и адресует только мне свое послание. Она не может говорить, но при этом передает мне важное знание. Теперь мне всё ясно в этом мире. Теперь я понимаю жизнь до самой ее глубины. Теперь я знаю всё.

* * *

— И что же вы узнали? Какое послание вам передала Смерть?

Мистер Очевидность явно доволен моим сном. Он даже подался вперед, совсем чуть-чуть, но я всё равно ощущаю волны его интереса. Может, он думает, что нащупал причину моих кошмаров? Может, решил, что наконец избавит меня от панических атак, не дающих мне выходить из дому, ездить на работу, общаться с людьми? А может, и правда думает, что через сны смерть может нам поведать что-то путное? Я не знаю.

— Я не знаю, — говорю я вслух. — Как только сон сошел, послание ускользнуло от меня.

Я и правда не знаю. Да и можно ли вообще верить снам? Не мираж ли они, не глобальный ли обман?

4

Все люди после смерти через год пробуждаются (или правильнее сказать «воскресают»?) ровно на один день. В течение этого дня они как ни в чем не бывало ходят, разговаривают, едят — ведут нормальную человеческую жизнь. По истечении же суток люди умирают уже окончательно, навсегда и по-настоящему.

Родственники и друзья серьезно готовятся к этому последнему дню жизни. Одним важно сказать то, что не успели. Или что-то сделать, что всегда откладывали, а потом человек умер. На этом желании выросла целая коммерческая отрасль. Возникли съемочные группы последнего дня жизни — заснять умершего в день его воскресения; банкетные залы — отпраздновать с семьей; и даже final death тревел-агентства. Они бронируют самолет и отель, отвозят воскресшего и его близких туда, куда мечтал поехать умерший. Там его и хоронят. Часто, но не всегда.

А еще за этот год люди должны успеть открыть завещание и вступить в права наследования. И от этого бывает много проблем. И часто первоначальные слова, слова скорби и любви, родившиеся в момент смерти близкого в сердцах родственников, заменяются другими, обидными и гнусными.

* * *

Психолог пропускает мой последний пассаж про завещания. Видимо, это общее место. Его интересует другое.

— А вы куда хотели бы отвезти вашего воскресшего родственника? Или, может, сами бы хотели поехать? — спрашивает Капитан Очевидность. Его остро наточенный карандаш завис над блокнотом.

Я невнятно мычу, и тогда он продолжает:

— Может быть, на море?

— НЕТ! НЕТ! Только не на море! — кричу я и чувствую, как холодеют руки, как ледяная вода поднимается от щиколоток к бедрам. Воздух резко кончается, и я погружаюсь в расширяющуюся темноту.

Вопрос был, скорее всего, вполне рандомный. Ну правда, куда мечтают отправиться 90% людей? Конечно, на море. Капитан Очевидность это хорошо знает. Но неожиданно он попадает точно в цель. Психолог дает мне что-то седативное, говорит спокойно и ровно. И что-то записывает в блокнот.

5

Сегодня мне снилась бабушка. Точнее, не она сама, а что звонит она мне по телефону и кричит откуда-то издалека, сквозь помехи: «Ты меня слышишь? Слышишь? Поговори со мной…» А я знаю, что она меня не услышит, пока я не сохраню ее номер телефона в записную книжку. А это никак не выходит. Я судорожно тыкаю по кнопкам мобильника и никак не соображу, как же сохранить номер, ведь в руках у меня уже трубка дискового телефона. И пока я в недоумении смотрю на нее, связь обрывается…

* * *

— Расскажите о вашей бабушке, — просит Капитан Очевидность.

— Она… она умерла почти два года назад.

— От чего?

— Утонула в море.

6

Девушка со сложенным ярко-красным зонтом-тростью пристально смотрит мне в глаза и изо всех сил тыкает меня острием в живот. Я просыпаюсь.

Я бегу по зимнему заснеженному лесу и проваливаюсь в прикрытую сугробом речку. Меня засасывает в глубину под землю. Холодно. Вокруг какие-то палки, корни и человеческий скелет. А сверху стоят родители, и я кричу: «Папочка, спаси меня!» А они просто стоят и смотрят. Я просыпаюсь.

В моем аквариуме живут настоящие пираньи. У них огромные зубы на мощных челюстях с неправильным прикусом, у них красные глаза. Они выплывают из аквариума на воздух. Воздух — очень удобная среда для плавания. Пираньи подплывают ко мне и рвут на части. Я просыпаюсь.

Я лежу на широкой кровати с железными решетками в ногах и изголовье и говорю: «Наконец-то я свободна!» И начинаю отвязывать веревку, которой моя нога была привязана. Веревка оказывается черной змеей. Я кричу и просыпаюсь.

Человек-страус склоняется надо мной. У него голова мужчины на длинной гибкой шее, покрытой перьями. Из страусиного тела торчат мощные голые человеческие ляжки, переходящие в птичьи когтистые лапы. Крылья и хвост у него птичьи. Человек-страус меня ужасает. Он склоняется надо мной, смотрит на меня по-птичьи одним глазом и говорит:

— Меня зовут Женя!

— Меня тоже! — отвечаю я.

Человек-страус поворачивает голову так, чтобы смотреть другим глазом, и ухмыляется:

— Да? А ты тоже голову в песок прячешь?

Я просыпаюсь.

Я сижу в тюрьме. Ко мне в камеру сажают еще одного человека. Это молодой Роберт Де Ниро. Ему лет двадцать, и он не согласен быть в заточении. Де Ниро начинает кричать и старается выбить решетку. Я говорю: «Зачем применять силу? Можно просто открыть же. Ведь мы в тюрьме добровольно». И открываю ему дверь. И просыпаюсь.

* * *

— В чем вы себя обвиняете? — спрашивает Капитан Очевидность. — От чего прячетесь?

У него в руках другой блокнот — предыдущий давно закончился. Я говорю:

— Я хотела как лучше. Я хотела порадовать. Сделать подарок. Подарить лето.

— И море? — уточняет Капитан Очевидность.

Я удерживаюсь в шаге от панической атаки. Препараты действуют. Сухим языком я произношу:

— И море.

7

Я космонавт. Летаю в космосе, и воздух поступает в мой скафандр через специальный шланг. Голубой шарик Земли у меня под ногами прекрасен. Вдруг я замечаю какое-то существо. Ему нужен кислород, ведь мы с ним находимся на дне морском. Я пытаюсь отсоединить свою кислородную трубку и дать существу подышать. Но у меня не выходит. Существо начинает биться в сердечном припадке. Необходимо запустить его сердце! У меня в руке электрошокер, и я посылаю разряд за разрядом в существо. Оно не двигается. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что током убила всех рыб. Со мной же всё в порядке: я одна летаю в космосе.

* * *

На двенадцатом сеансе я наконец готова. Я могу. Я начинаю говорить.

— Вы отвезли вашу бабушку на море? — спрашивает Капитан Очевидность.

— Да. Это был подарок ей на день рождения. Поездка за границу, теплое море, всё включено…

Психолог подается вперед. Он чует запах еще не высказанных слов. Он готов вцепиться в них, как хищник в пугливую лань:

— Что произошло дальше?

— Мы были на пляже. Она пошла купаться. Всё было идеально. Я хотела навсегда запомнить этот момент и взяла видеокамеру.

Я навсегда запомнила этот момент. Я кричу и проваливаюсь в холодные воды панической атаки.

8

Под толщей воды пианист играет на рояле. От каждого нажатия на клавиши вверх устремляются пузырьки воздуха. Они бликуют в нервных сполохах свечей и спешат к свету солнца, которое еле пробивается сюда, на глубину. Вокруг парят свечи. Они перешептываются человеческими голосами, отчего пламя их огоньков колышется. Пианист играет для утопленников. Они привязаны за ноги к камням. Их глаза закрыты, лица сини и мертвы, волосы колышутся, как водоросли. На последних аккордах камни мертвецов превращаются в пузыри воздуха. Утопленники всплывают и стремятся к свету, к солнцу. Чем выше они поднимаются, тем прекраснее становятся. Когда утопленники достигают поверхности воды, они превращаются в ангелов.

* * *

— Как думаете, ваша бабушка тоже превратилась в ангела?

Для психолога Капитан Очевидность слишком религиозен. Но я не говорю ему об этом. Я отвечаю:

— Несомненно. Если ангелы в принципе есть.

— А вы? Вас возьмут в небесный сонм?

— Меня? — вопрос выбивает из колеи. — Мне там не место.

Я наконец доканчиваю историю. Да, это был подарок любимой бабушке на день рождения. Мы поехали на море, катались по экскурсиям, жили в пятизвездочном отеле, каждый день нежились в море. Я была счастлива, как тогда, в далеком детстве, когда время было бесконечно, как и жизнь. Я ловила эти бесценные мгновения и консервировала. Я всё, буквально всё записывала на камеру.

— И когда бабушка стала тонуть?

— И тогда тоже. Я снимала, как она вошла в воду, совсем неглубоко. Она стала бить руками по воде, и мне показалось, что это она так радуется. Как ребенок. Как я в детстве. Я слишком поздно поняла, что она не может разогнуться и вдохнуть. Две минуты тринадцать секунд до меня это не доходило. Я смотрела и не видела. Откачать бабушку так и не смогли.

Капитан Очевидность — хороший психолог. Медленно и аккуратно он подводит меня к мысли, что это несчастный случай. С утопающими всегда так: никто не понимает, что им нужна помощь. «Вокруг были люди, толпы людей, — говорит он, — и никто, не только вы, а вообще никто не понял ее сигнала бедствия». Я киваю. Я соглашаюсь. Медленно, но вина отступает. Сны перестают мучать. Я устраиваюсь на работу. Я больше не боюсь погружаться в толпы метро. Я могу вести вполне адекватную и социально приемлемую беседу с людьми. Я больше не вижу снов.

Кроме одного.

9

Идет дождь. Капли, ударяясь о разгоряченный асфальт, превращаются в человеческие сердца. Их так много! Я ловлю одно из них и бегу с ним к бабушке. Она лежит на обочине, на песке, в красном купальнике. Она держится за то место, где должно быть сердце. Я ей протягиваю пойманное сердце, но она передает его соседке: оказывается, рядом с ней лежит женщина в точно таком же купальнике. Ей тоже нужно сердце. Женщина принимает сердце и начинает дышать. Теперь она будет жить. Я стремглав бегу на дорогу за другим сердцем, но там уже ничего нет. Сердца ускакали, и я не могу их догнать. Я возвращаюсь к бабушке с пустыми руками. Бабушка больше не дышит. Я в отчаянии! Я ненавижу ту другую женщину, забравшую ее сердце. Я вглядываюсь в нее и понимаю, что это я сама. Я лежу на горячем песке, во мне дико колотится сердце. Я просыпаюсь.

* * *

Теперь я хожу к Капитану Очевидность не дважды в неделю, как раньше, а всего лишь раз в месяц. И этот сон забывается, я не рассказываю о нем. Он забывается, как и тот факт, что, глядя в объектив камеры, глядя и записывая на видеопленку, как моя бабушка тонет в ласковых волнах южного моря, я думаю о квартире в центре Москвы. О том, что квартира завещана мне. О том, что жизнь могла бы быть совсем иной. Я уже почти не помню этих мыслей. Капитан Очевидность — хороший психолог. Он вернул мне спокойствие и ночи без кошмаров. Он бы мне вернул и веру в бога, но мне кажется, что это нечестно. «Как ты мог допустить такое? — спрашиваю Его я. — Ты веришь в меня? В мою невиновность? Пусть так. Но я в тебя не верю». Я тушу сигарету и вхожу в подъезд на Пречистенке. В мой подъезд.

30.05.2025

Сообщение Наказание снами появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Мне здесь всё не так. Безвкусные вывески, предлагающие купить то колбасу, то кроссовки в магазине «всё по 500»; люди, шагающие с вытертыми пакетами и тяжелым взглядом (который лучше бы прятать в пакет); улицы, на которых почти никогда никого нет. Я всегда поражаюсь этому феномену: в любом торговом центре будет не протолкнуться, — но улицы здесь словно декорации, ими не пользуются, чтобы случайно не порвать картонные стеночки.

Мне здесь всё не так, а особенно тот факт, что я родилась в этом городе, а потому должна любить его по умолчанию. Любовь по умолчанию или из чувства долга — вообще сомнительное мероприятие. Это как ездить на чай к дорогим родственникам каждые выходные, а потом мучаться головной болью до самой среды. Иногда любить лучше на расстоянии. Или не любить вовсе.

Кто я в этом городе? На этой улице мне восемь, вчера наступил новый год, мы идем в гости к моей бабушке, и мне так странно, что она не моя бабушка, а жена дедушки, поэтому я говорю с ней почтительно и на «вы». В этом парке мне 16, я сижу на скамейке и пытаюсь сказать человеку, что я его не люблю — и не «больше не люблю», а вообще не люблю, а человек хрустит пальцами и говорит, что мы поженимся. В этом районе я стараюсь не бывать вовсе, там мне 21, на прошлой неделе умер папа, и от этой мысли что-то внутри обрывается и падает вниз. Так будет еще много недель, пока не застынет наконец в одном положении, и я буду стараться не делать резких движений, чтобы вдруг не сорвалось снова.

— Может, накинете рублей сто?

Пожилой таксист внимательно смотрит на меня в зеркало заднего вида. Глаза уставшие, в красных прожилках, веки почти без ресниц.

— Рублей сто, говорю, накинете? Я вас двадцать минут искал.

Где он искал меня, если я безропотно ждала его на остановке, ровно в той точке, которую отметила в приложении, замерзнув до такой степени, что не было сил достать телефон и отменить поездку?

— Нет, не накину.

— А-а-а, вы из Москвы, наверное?

Я никогда не скажу ему, что родилась здесь. Он не простит мне, что я бросила этот маленький грустный город, бросила его логан с потертыми «шашечками», улицы, где он был когда-то счастлив. Я могла бы сказать: «Накину, конечно, мы же земляки» и вытащить из кошелька пару купюр. Но у меня нет кошелька, и я ненавижу слово «земляк» — оно на вкус как пресное, непропеченное тесто, которое застревает между зубами, и хочется скорее прополоскать рот.

И здесь нет катастрофы, просто иногда так бывает, что родной город — это просто точка на карте, которую ты замечаешь и говоришь: «Да, я отсюда, да, там делают пряники, нет, я их не люблю».

Поезд, который на огромной скорости мчался к перрону, отъезжает от него вальяжно, словно нехотя. Мимо меня проплывают слова «Город-герой», и я думаю, а кто здесь герой? Тот, кто уехал (читай, сбежал), или тот, кто остался, чтобы каждое утро мыть свой синий логан и собирать человечков по квадратикам карты?

Я захожу в приложение. Таксист Анатолий осуждающе смотрит на меня с фотографии и будто бы хвалится рейтингом в 4.97. Я набираю 1-0-0 и нажимаю на кнопку «Оставить чаевые».

27.05.2025

Сообщение Земляк появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

I.

Нужен главный герой. Стану героиней.

Итак, двадцатишестилетняя девушка. Уже не девочка, молодая женщина, иногда для детей «тетя». Чаще без косметики. Чаще с распущенными длинными светло-русыми волосами.

Чаще без симпатии к разговорам о работе, часто говорящая о работе. Но сейчас, в отпуске — никаких лишних слов.

Время — лето, время солнца, легких платьев, сандалий и отпуска.

План готов. План написан раньше. Это рекомендации к писательству — писать план.

Вирджиния Вульф не садилась писать, пока у нее в голове не складывалась история. Вирджиния Вульф — гениальная женщина.

В литературе множество гениальных людей, иногда я слежу за ними через тексты и считываю советы. Более очевидные и менее. Иногда частные происшествия превращаются в предложения, как описание влияния голода на творческое восприятие у Хемингуэя.

Время — лето. Текст вне времени.

Как делать художественный текст сегодня, если на месте гениальности — любовь к письму?

Делать план истории из личной жизни оказалось непросто. Я не думала, что получится за один заход — тема, долгое время табуированная даже в мыслях, не то что на языке. И вот задача — создать структуру. Задача — разместить всё на своих местах.

Текст — конструктор. Текст ожидает вдумчивый этап подготовки.

Я на кровати своей съемной московской квартиры под номером 13 — мое любимое число. Не отрываюсь от ноутбука. Сначала выходит сухо и кратко, но — всё более детально, перестаю отворачиваться.

Плачу, и не могу остановиться ни плакать, ни вспоминать.

Сразу решила, что текст будет с фотографиями шрамов. Понять порядок: сначала должен быть текст или фото?

Другим говорила, что планирую писать про тело, главным образом, говорила именно так, некоторым: про тело и попытку самоубийства.

Когда одна подруга привела в пример интервью знакомой, где она откровенно рассказывала про свои две попытки, что это может быть полезным, я запротестовала, мне не интересна тема желания смерти.

Но о чем же тогда мне писать?

Обычно после заданного вопроса я начинаю много слоняться и со всеми встречаться, лето — отпуск — великолепная пора. И я отложила черновик, возобновив работу над другим.

Пока не создала заметку в телефоне:

почему тело?

мы проживаем жизнь телом

я пыталась покончить с этим телом

Черновик вышел скучным. Конструктор не складывался.

Я взяла билеты в родной город, чтобы найти старые открытки, возвращающие в декабрь 2009 года.

* * *

Мы жили в крошечной квартире. Папа переделал одну стену, и холодильник забирал место у одной из трех комнат, чтобы хоть как-то уместиться на кухне. Однажды в школе нам дали задание нарисовать план, в каком-то там соотношении, где условный метр равен квадрату, и когда я принесла свое домашнее задание, учительница не поверила мне.

Учиться я не любила, потому что у меня не получалось. В начальной школе всё давалось легко, а в средней меня перевели в гимназию, где нагрузка увеличилась, я не справилась, и оценки скатились. К фанатичности за учебниками меня не приучали (и спасибо), я была поглощена больше своими мыслями и делами. Оценки стали съезжать на тройки. Однажды я не подготовилась к английскому, и учительница поставила мне три двойки за урок. И я начала прогуливать. Доезжала с папой до центра города и разворачивалась назад. А когда меня поймали — поставила ультиматум — переводите в обычную школу.

Я обожала «Сумерки» и назвалась в контакте Эшли Грин. Тогда было вообще много самодеятельности с именами: когда-то я на полной уверенности была Полиной Ноябрьской, а моя подруга —Екатерина Великая.

И было что-то вроде тусовки — таких же других ребят с именами героев книг, актерами. Хотя всё было отлично и с реальными друзьями, но почему-то я проводила часы напролет за компьютером.

Мне двенадцать, и кажется, что у меня депрессия. Ничего особо не радует меня. Я иду в обычную городскую школу, где всем всё равно, делаешь ли ты уроки или нет, а англичанка, совершенно несчастливая, говорит, что мы разочаруемся жизнью. Что не так с англичанками? Сейчас разочарована только своим незнанием английского языка.

По пути в школу, я стою на одном и том же переходе и представляю, как меня сбивает машина. Я думаю об этом очень часто.

Незадолго до у подруги родила кошка, и мама согласилась на котенка. Я принесла его, ее, запуганную, странную и не слишком ласковую. Трехцветная — к счастью — сказали.

Где-то фоном проходила эмо-культура.

Мальчики на перемене смотрят, как ребята спрыгивают с крыши. Один за одним. Меня тошнит.

Я много слушаю песню «Прыгай вниз» — Оля.

Нашла и включила. Помню слова. Помню, как ехала куда-то на заднем сидении, темно, и она в наушниках.

Прыгай вниз, прыгай вниз… не бойся, тихо шепчет мне в душу дождь

Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадешь

Я живу в пятиэтажке, но рядом девяти. Я смотрю на нее и думаю: смогла бы я спрыгнуть?

Ничего откровенно плохого в моей жизни не происходит.

II.

Я опять сижу на кровати, теперь уже маминой, матрас куда удобнее моего. Я открываю коробку, в ней папка с грамотами: из лагерей, из школы — за активное участие в жизни. Подозреваю, что их давали всем.

Есть великолепная грамота за участие в региональном конкурсе. Я написала свой первый рассказ для него. Но на вручении оказалось, что в целом было всего два рассказа, что подали на конкурс.

Смотрю на дату — апрель 2013. Через год — поступление в литературный институт и новые работы. Всегда немного.

Только спустя десять лет я пишу текст, который готова опубликовать. Который пишу, чтобы опубликовать, чтобы читали, умышленное писательство и погружение внутрь него.

И вот я опять на кровати и разбираю старые документы. В них больничные выписки, снимки спины, но я ищу открытки. Я помню их — нарисованные от руки. Помню бумажные ладошки, вырезанные по контуру рук моих одноклассников, перечитываю слова, собственные, откуда-то найденные, краткие и ассоциативные, я сравниваю теплоту тех, кого давно нет в моей жизни, с теми, кого видела на прошлой неделе.

Я нахожу письмо другой подруги. Нахожу дневник, про который забыла, там записки, фотографии, скрины переписок — дневник тогда был куда сложнее устроен, чем сейчас. Я нахожу записки мамы, что она передавала в реанимацию, аккуратный почерк, который просит меня есть овсянку

сейчас я почти каждый день ем овсянку

Записки от сестер, смешные разукрашенные открытки от самой младшей, что явно очень нравилось писать, несмотря на огромное количество ошибок. Записка от родного брата, где он просит разрешения прийти ко мне и добавляет в конце, что я самое дорогое, что у него есть.

Распечатки записей группы в контакте, которую создали, чтобы поддержать меня.

* * *

13 декабря 2009 года.

В один момент решение — сделаю это. Оно холодное и спокойное. Я верю в реинкарнацию и в неизбежность новой жизни. Мне не нравится эта. В ней я глупая, стеснительная и не умею взаимодействовать с мальчиками, в ней я перманентно ощущаю себя плохо и ничего не хочу.

Мама в гостях, папа с братом в той комнате, где выделили место под холодильник, я закрыла их. Почему-то набрала подругу, с которой не то, чтобы и были очень близки, а может быть перестали быть близки после — это было тринадцать лет назад, мне только исполнилось тринадцать.

Я поставила черную аватарку на своей фейковой странице и если что и рассказывала кому, то только там. В телефонном разговоре впервые вслух говорю о намерении. Девочка молодец и отвечает что-то достаточно трезвое: как же близкие, как же все. Но я решила: я заканчиваю жить. Никакого будущего. Всё равно. Эгоистка.

Я предложила маме сходить в церковь в тот день, потому что верила и верю в бога, хотя давно не верю в церковь. Но мы поругались из-за того, что я не надевала юбку. Я давно не верю в церковь, потому что хочу надевать юбку, когда хочу, а не чтобы прийти в ней, это не имеет ничего общего с верой в моем понимании.

Я вошла на балкон, и плакала, и просила прощения. Жаль только об одном: что не стану журналисткой и не буду писать.

Я сидела на окне, шел снег, у соседнего дома стоял мужчина и (как будто) смотрел на меня. У меня был голубой хлопковый костюм — я только вспомнила это — мне он очень нравился — его разрезали на теле.

Я закрыла глаза и прыгнула

И пугающая пустота под ногами

И никакой боли

Очнулась в реанимации, надо мной крестный, не знаю, почему он; я ничего не поняла, хотелось только пить. Сказали — нельзя. Попыталась обмануть, как хотела воды, сказала, что хочу в туалет, отпустите. Не могу хотеть в туалет — катетер. Хочу иначе. Принесем таз. Не нужно. Стошнило солеными огурцами.

Милицейский полицейский просит расписаться, ему кто-то резко отвечает, он бессвязно уходит, или не уходит, или вызывает движение моей руки.

Я под капельницами, сознание рассеянно. Медсестра похожа на Кирстен Данс. Не по себе от этого сходства. Вырываю случайно одну трубку во сне, подружка человека-паука ругает меня.

Сон короткий. Просыпаюсь и смотрю на часы на стене, жду часы приема, чтобы пришли родители. Я не помню их. Только как постоянно ждала, жизнь вокруг этих часов и сном — когда же опять будут здесь.

Новый год в палате, папа принес телевизор, встречаем 2010 под первый.

Мы всё время с мамой, она бросила свою жизнь.

Было так много лекарств, что я не помню боли из того периода, кроме одной. Только одну, когда, кажется, мне что-то зашивали, это было срочно и быстро, всё так же ничего не понятно, мне ничего не вкололи, я помню, как кричала, не тише, именно кричала. И как она плакала, когда меня вернули ей.

Тело уже не принадлежало мне, как прежде. Два месяца не могла ходить. Срочная операция на внутренности — первый шрам на животе. Пока ждала операцию, появился пролежень — второй шрам. От падения половина зада немного деформировалась и потеряла чувствительность.

Операция на спину — третий шрам, первая конструкция, чтобы поддержать треснувший позвонок.

Я легко отделалась, всего-то он, всего-то срочная починка органов, я до сих пор и не знаю каких — было и было. Всего-то смещение таза и невозможность рожать естественным способом. Легко отделалась.

Через месяц жизни в больницы мы перебрались домой, я только лежала.

Приходили люди. Время текло. Стало можно сидеть. Спустя два месяца — ходить. Помню, как стояла перед зеркалом — ноги неестественно худые, чужие. Больно. По несколько минут в день, понемногу увеличивая время. Выходили понемногу на улицу. Пять этажей и минут десять прогулки. Я не помню, где в воспоминаниях эти пять этажей?

К старшим классам я немного округлилась. Я стеснялась себя.

Когда у меня появился парень лет в шестнадцать, я показала ему следы на теле, и он искривился в лице. Меня не интересовала телесная близость, я не хотела, чтобы в близости с моим телом было другое тело. При обостренной влюбчивости меня вводило в ужас представление, что нужно будет перед кем-то раздеться. Вылечила любовь. Спасибо, что достаточно ранняя.

Время шло, мы с мамой съездили в Питер. И если в родном городе моя травма казалась серьезной, то в Турнера было множество девочек с историями страшнее. Сколиоз — конструкции во всю спину. Их сбривали налысо и надевали «корону», чтобы вытянуть позвоночник.

Запомнилась одна женщина. Принято считать, что попытка самоубийства — причина слабости. А она сказала, что это сила. Она первая назвала меня смелой.

Сделали операцию и вместо швов использовали специальный степлер, дали с собой упаковку с новым агрегатом, чтобы снять скобы — этого ничего еще не было в Саранске.

Психолог спрашивала: «зачем ты это сделала». Я отвечала: «я не знаю». И это повторялось снова и снова, пока я не заплакала.

Спустя пару лет боли увеличились. Сделали снимок и приехали на плановый осмотр: конечно, болит, конструкция сломалась. Мы вышли с мамой в коридор. Она в ужасе, а я спокойна. Внутри тишина. Всё по новой. Я постаралась успокоить ее: через всё пройдем.

И по кругу: оформление на инвалидность, квоты, палата с девочками со сколиозом. Я начала ходить уже через неделю. Медсестры удивлялись, как так быстро. Нежелание находиться в больнице. Мне удалось договориться с телом, мне нужно было вернуться домой и не вспоминать, скорее забыть, чтобы не вспоминать.

Опять недолгие прогулки, опять есть на коленях, потому что нельзя садиться, опять и опять. ОГЭ стоя — первый и последний раз.

Стыд стал моим спутником жизни. Я очнулась, поняла, что жива, и мне стало стыдно. Я понимала, какую глупость совершила, как сделала больно людям вокруг.

К нам всё время кто-то приходил, поддерживали, дарили подарки, писали пожелания и делали открытки своими руками. Всем было жаль меня. Мне было стыдно.

Врачи в шутку называли меня парашютистка. Мне было стыдно, что они отдают свои силы, чтобы помочь той, кто сама и виновата.

Соседская девочка позвонила мне и хотела одолжить что-то из одежды, это было неловко. Я понимала, что она хочет просто зайти. Ходили сплетни. Стыд. Постоянный стыд.

Стыдно, когда приходили школьные учителя.

Я попросила родителей переехать, и мы сменили квартиру.

III.

Я читаю черновик и стараюсь не думать о том, насколько он плох. Вырываю двойной листок из тетрадки и пишу новый план, дополнить первый. Теперь я главная героиня. Теперь я участница сюжета, где пишу о себе.

Я не знаю, каким сегодня должен быть текст. Наверное, таким, каким сегодня должен быть человек. А сегодня человек никому ничего не должен.

«А я такой оптимист, что никто не понял, какой».

Сейчас я вижу, что тогда и правда покончила со старой жизнью и начала новую — пусть, как это обычно и бывает совсем не так, как представляла. Тело осталось со мной.

Я часто ездила в Питер, где одна из виртуальных–реальных подруг водила меня на концерты и показывала, какой может быть жизнь за пределами маленького города.

Всевозможные льготы из-за детской инвалидности открыли передо мной двери: я выбирала, где хочу учиться, и могла поступить куда угодно, не ударяясь в учебу.

Мне нравилось читать и писать. И я всё так же хотела быть журналисткой, потому что не придумала ничего другого. Мечтала о СПбГУ, но когда посмотрела презентацию на белом фоне на дне открытых дверей — передумала. И экстренно стала искать, куда можно податься еще с результатами по литературе, так нашла литинститут.

Приехала в Москву и влюбилась в стены особняка Герцена. Именно в стены, где висели портреты писателей. Маленький актовый зал — он же аудитория. Я не привыкла учиться, в нем можно было не учиться, можно было просто жить и быть студенткой.

Фрагменты жизни иногда просто случаются. Со всеми.

Я не хотела рассуждать о жизни и смерти.

Я хотела выйти из ограничивающих конструкций, выйти из шлейфа стыда, что тянулся за мной. Хотела навсегда покончить со смущением при оголении.

Но одну вольность себе позволю.

Я всё так же верю в реинкарнацию, верю, что душа проходит уроки на протяжении жизни. Повторяющиеся сценарии — урок, который проходит душа.

Сдаться в этой жизни значит и в следующей столкнуться с похожей ситуацией.

Сдаваться — не вариант.

27.05.2025

Сообщение Мое любимое число // тело и текст появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Рассыпаю гречку и становлюсь на колени. Кожу жжет до мурашек, терплю. Терплю, потому что знаю — поможет.

Помню, как впервые попала в церковь. Бабушка отвела меня, чтобы батюшка благословил на хорошую учебу. Пахло свечами. Отовсюду смотрели грустные глаза святых и прихожан. Нужно хорошо страдать — и получишь желаемое.

Мое желание — чтобы мама выздоровела.

Стою на гречке. Коленям больно. Но боль освободит. Прошу у изображения женщины с младенцем исцеления для мамы.

Маме плохо. Не знаю, что с ней.

Иду к бабушке и плачу на ее груди. Говорит, чтобы молилась.

Молюсь. Молюсь отцу нашему небесному. Пусть даст нам на сей день и оставит долги наши.

Перелистываю молитвослов. Нахожу молитву об исцелении больных. Читаю много раз. Запоминаю наизусть. Заговариваю воду и приношу маме. Мама говорит, что ей лучше.

Дожидаюсь, когда все лягут спать. Пробираюсь на кухню, зажигаю свечу, становлюсь на колени перед иконой. Уже без гречки, маме лучше.

—

Мама в роддоме. С отчимом и тетей Леной ждем в коридоре. Анестезиолог нам говорит, что есть врачи, а есть бог. И только на него вся надежда.

Молюсь про себя, чтобы брат родился, а мама выжила.

Бог слышит молитвы. Брат родился, а мама выжила.

Брат не может дышать. Лежит в стеклянной капсуле. Когда достают, кожа чернеет. Он лежит в капсуле целый месяц. Мама рядом.

Становлюсь на колени перед иконой. Гречка не нужна. Бью себя по щекам и молюсь. Молюсь, чтобы брат выжил.

Мама и брат дома. Он маленький и красный. Тонкие ноги похожи на ноги лягушки.

Мама и бабушка греют воду, наливают в ванночку, расстилают простыню и обливают красное тельце теплой водой. Мама поет про трубочиста.

Смотрю, как брат спит и улыбается во сне. Мама прогоняет меня.

—

Мне нравится Женя. Он красивый и ездит на мотоцикле «Ява». Он много пьет и говорит, что нравлюсь ему. Нет. Не говорит. Он пьет и целует меня. Трезвым со мной не говорит.

Молюсь, чтобы нравиться Жене.

Катаемся с Женей на мотоцикле, пьем и целуемся. Много и долго. Думаю, что люблю его. Хочу наколоть розу на плече, Женя не разрешает.

На дне рождения подруги много пью, потому что хочу целоваться с Женей, но боюсь. Поэтому пью. И падаю. И разбиваю коленку. И кровь заливает пол кухни. Пьем водку. Подруга засыпает в дыру на колене белый стрептоцид. Не больно, хорошо. Закрываю глаза. Не теряю сознание, но подруга делает мне искусственное дыхание. Смеемся. И Женя смеется. У него красивая улыбка. Жаль, он редко улыбается.

Молюсь, чтобы Женя чаще улыбался.

У Жени псориаз. Он часто грустит и стесняется. Не знает, какой он красивый и добрый. Не верит, что кто-то может любить его. Не верит мне. Не говорит со мной.

Молюсь, чтобы Женя меня любил.

Женя не смотрит на меня. Говорит, не подхожу ему. Или он не подходит. Никто не подходит друг другу. Спрашиваю, из-за секса. Отвечает, да.

Женя уходит.

Молюсь, чтобы выдержать это.

—

Подруга встретила американцев. Красивые, молодые американцы в некрасивом шахтерском городке.

Говорю, что это секта. Она не верит. Она счастлива.

Берет меня с собой на воскресную службу. Это не похоже на церковь с грустными глазами святых. Все улыбаются. Здесь мне рады.

Хочу ходить с подругой в американскую церковь. Там тот же бог, только добрый. Разрешает не страдать. Хочу не страдать.

Сестра подруги учится в меде. Краду у нее скарификатор.

Брат Хаггард и брат Джонс рассказывают о Церкви Иисуса Христа святых последних дней. Встречаемся на лавке на площади Ленина. Дают книги. Читаю и подчеркиваю любимые места. Про исцеление, про дружбу, про любовь.

Хочу принять крещение. Мама не разрешает.

Прокалываю пальцы скарификатором и молюсь, чтобы мама разрешила.

Мама знакомится с братом Хаггардом и братом Джонсом. Дает письменное разрешение.

Прохожу беседу со старейшиной Андерсеном. Спрашивает, девственница ли. Отвечаю, да. Крещение назначают на день православной Пасхи.

Молюсь, чтобы все прошло хорошо.

Женя приезжает на своей красной «Яве». Пьяный. Такой же красивый и добрый. Говорит, что любит. Это всего лишь испытание. Бог искушает.

Молюсь, чтобы Женя был счастлив. Теперь могу это делать когда угодно и где угодно.

Брат Хаггард возвращается в Америку. Пишет одно письмо. Говорит спасибо. На его место приходит брат Гроу. Красивый и высокий. Дарит мне серебряное кольцо. Хочу, чтобы брат Гроу забрал меня из некрасивого шахтерского городка.

Брат Гроу возвращается домой. Пишет одно письмо.

Теряю кольцо в Черном море.

—

Отчим погибает от взрыва тротила. Не молюсь за него. Бог услышал другую молитву.

Мама идет в храм. Иду с ней. Не крещусь и не кланяюсь. Смотрю, как мама крестится слева направо. Отчим без руки лежит в цинковом гробу, сквозь стеклянное окошко чернеет его лицо, а бог встречает моджахеда. Почетный караул стреляет в воздух три раза, военный оркестр коряво играет похоронный марш. Мать отчима бросается на гроб, а моя мать накачивается феназепамом.

Мама идет в церковь и крестится слева направо. Ставит свечи и думает, что это поможет.

—

…

—

Всё еще молюсь. По привычке или по необходимости. Молюсь, когда у сына температура. Молюсь, чтобы роман попал в издательство. Молюсь, чтобы вовремя внести платеж по ипотеке. Молюсь.

27.05.2025

Сообщение Молюсь появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.