В Нежитие Т. определили ячейку 1:8,9. Сопредельником оказался сам Император, о таком соседстве писатель и помыслить не мог — встретиться с героем своего романа! Хоть и числился нынче Т. упырем, но писательского духа и образа мыслей не лишился. Эфир ячейки был лёгок и свеж, не угнетал и не томил, как у иных нежитей (отлученные от Церкви, еретики и некрещеные праведники считались здесь чем-то вроде интеллектуальной элиты, потому могли рассчитывать на лучшие условия небыта). Выходить за пределы Нежития в Бытийность каждому заложному покойнику надлежало через свой прозор. Упыри-утопленники проникали водой, кто в бурном море-океане, кто в болоте, а кто являлся миру в журчании ватерклозета. Царевич Алексей сквозил в окнах Петропавловского собора и Ботного дома на Заячьем острове, а также в глазницах неаполитанского замка Сант-Эльмо. Сосед Император отражался в блеске доспехов и оружия. Т. достались зеркала. Кто-то невидимый, но ощущаемый и важный, заполнив собою пространство Нежития, наказал писателю выходить через любое зерцало, какое найдëт, хохотнув довольно: «Тебе сам вождь велел». Кроме того, Т. предписывалось (если можно считать предписанием неосязаемое внушение) являться человечеству в ночное время в образе, соответствующем бытийному, кусать людей за шеи и пить кровь.

Осознание, что он здесь пролётом, не покидало Т. с самого начала нежизни, как и ощущение нелепости предписанной ему диеты. Новой сущности не требовалось ничего земного и кровавого, это Т. понимал не только умозрительно. Сколько уж он тут болтался, не разобрать, время — абстракция не местная. Однако, как и чем ни считай, в нежитийный период Т. ни разу никого не покусал, ощущая себя при этом благолепно.

— Mon ami russe, pourquoi ne buvez-vous pas de sang?[1] — спросил как-то Император.

— От того, друг мой, что я не комар. Да и чего греха таить, в бытность свою из Сонечки своей крови попил — на всех здешних хватит. Она-то, Ангел мой, простила, да только, по правде говоря, не заслужил я её прощения, куда уж мне кровопийствовать, — сущность Т. заколебалась, как воздух над пламенем свечи, издав нечто похожее на вздох.

— Pourquoi allez-vous là-bas?[2]

— Занятно, знаете ли, наблюдать. Суть человеческая — константа с сотворения мира, но условия проживания меняются постоянно, весьма занятно… — признаться собеседнику, что покидает Т. пространство Нежития главным образом ради того, чтобы почесать бороду, отчего-то было совестно. Не было нынче у бывшего литератора и помещика ни бороды, ни рук, но привычки остались.

Являться Т. больше всего любил своему брату писателю. С некоторыми неспешно беседовали до утра, с иными же спорили горячо ночи напролёт. Многим сотоварищам по перу Т. раздавал советы, житийные или мастеровые. К любым прислушивались, чтили, но взгляды на отказ от табака и вина по большей части не разделяли. А жаль… Мерчем упырей Т. не пользовался ни разу, даже ради шутки, если не считать того случая.

К пролетарскому поэту влетел Т. не в лучшем расположении духа и вывалил всё, как есть: о Божьей искре, которую грешно менять на угол в Кремлёвских палатах и любовь правителей, об истинном предназначении Поэта. Пламенную речь свою закончил банальным — служением музам, но не вождям. Напоследок, сверкнув клыками, пообещал укусить, если не исправится. Вредный мужик (так поэт сам себя окрестил) струхнул тогда изрядно. Переменился вскорости, не от страха, конечно, не дурак он был. Жизнь Вредному Т. попортил, но душу спас.

Наверху на несоблюдение предписаний смотрели сквозь пальцы, или что там у них имелось, позволяющее не замечать очевидного. Да хоть бы и замечали, всё равно Т. занялся бы своим любимым досмертным делом — «найти истину и ложь и отделить одно от другого». Для начала следовало убедиться, что бескровное существование здесь и вегетарианство там никак не связаны, посему отказаться от кровопийствования может любой вурдалак. Хотелось также до мелочей изучить обустройство нынешнего обиталища.

В пределах Нежития сущность Т. передвигалась легко и непринужденно. Если плыла вниз и вширь, то усомниться в существовании предела не составляло труда — перемещаться в этих направлениях можно было бесконечно. Вверху же безграничности не имелось, будто стеклянный потолок не пускал выше. Невзирая на эфемерность, сущность то ли упиралась во что-то, то ли обрастала цепями, не цепями даже, кандалами, тянущими вниз посильнее честного купеческого слова.

Вдоволь нагулявшись по просторам Нежития и набив незримую шишку о верхний предел оного, Т. переключился на решение вопроса питания. Он довольно быстро сошёлся с почившим от пьянства мужичком, при жизни неумеренно вкушавшим не только беленькую, но и сало с кровяной колбасой. Внушить идеи о ненасилии и опрощении для Т. делом было азбучным. Порфирий, так звали бывшего адепта буден нуара, от крови отказался с лёгкостью. Уже совсем скоро Т. обнаружил, что субстанция Порфирия, избавившись от гнетущего чесночного смрада и мутной серости, обрела прозрачность и начала светиться. Над самим же Т. эфир будто начал сгущаться, теперь он ощущал себя пузырьком воздуха в вязком желе: лёгкость внутри и тяжесть снаружи.

Описываемые ниже события отодвинули на второй план изыскания нашего героя, оставив Порфирия без учителя, а пространство Нежития — без исследователя. В ту пору Т. часто захаживал к известному петербургскому сатирику. Их связывало общее офицерское прошлое, но, пожалуй, на этом сходство и заканчивалось. Т. никогда не писал в юмористическом жанре, философствовал, рефлексировал, растягивал предложения, как железнодорожный состав, безжалостно давя этим составом несчастных своих героинь. Синебрюхов же (Курочкин, Кудрейкин, забавных псевдонимов у нового знакомца Т. имелось предостаточно) сочинял легко, коротко и очень смешно. Писатель-гуманист привязался к Курочкину чрезвычайно. В тяжёлые времена, когда весëлые рассказы Кудрейкина совсем перестали печатать, всячески поддерживал, надоумил вспомнить сапожное дело и заняться переводами с финского, дабы не пропасть с голоду. От курения, к несчастью, отвадить не смог, так и сгубил себя юморист никотином. Как-то в один из ночных визитов у тогда ещё здравствующего сатирика Т. заметил в книжном шкафу издание своих сочинений, полистал и задохнулся. Его черновики, наброски, доредакционные варианты рукописей — всё было обнажено и предано огласке.

— Да как же это! Так, как я вымарывал, никто не вымарывал, изданное правил, к идеалу стремился, кто посмел?! — руки Т. дрожали, глаза налились кровью, как у упыря наивысшей категории.

Кудрейкин хотел было обернуть всё в шутку, но, взглянув на полночного посетителя, передумал. Закурил папиросу, нахмурился.

— Видите ли, всё, что сделано гением, не принадлежит уже ему одному, так повелось. Любая мысль, пусть и недосказанная, перечеркнутая, становится сентенцией, ценится потомками…

— Бросьте, вы же воспитанный человек, разве можно копаться в отхожих местах, пусть и гению принадлежавших, да ещё и выставлять напоказ накопанное! — Т. полистал книгу, прочел необычную слуху фамилию, запоминая имя, покрутил его на языке, вытягивая гласные. — Эвелина Ефимовна, стало быть, ну-ну!

И писатель нырнул в треснувшее зеркальце над рукомойником. Поболтавшись в безвременьи Нежития, ничуть не уняв душевной дрожи, Т. решил заглянуть к лицедею и поэту, перескочив пару десятков земных лет. Володю он любил, пытался излечить от страсти к вину, увы, безуспешно. Актер, как обычно по ночам, сидел на кухне. Рассыпал и закрашивал черный мелкий бисер рифмованных строчек, сочинял. Заметив Т., отодвинул записи, попытался спрятать початую бутылку. Литератор на водку не взглянул даже, не поучать явился, болью поделиться.

— Что же это, Володя? Раз зачеркнуто, значит не хотел я этого выказывать! А дневники! Не для публики они писаны были, почему желания мои презрели, зачем копались в исподнем!

Поэт выслушал внимательно. Неловким движением, словно стесняясь своего гостя, наполнил рюмку, выпил быстро, скривившись, как от боли, взял гитару, запел. На словах: «Я не люблю, когда мои читают письма, заглядывая мне через плечо», — Т. скомкал бороду в кулак, взвыл и исчез в зеркальце раскрытой пудреницы, оставленной кем-то на кухонном столе.

Возникнув подле Императора, писатель, излучая тонкий аромат пудры «Lancôme», попытался что-то сообщить сопредельнику, но, задохнувшись в мыслях, передумал и забился в дальний угол ячейки. Император учтиво промолчал.

Бурлил и клокотал в своем укрытии Т. внушительно и долго, пропустив огромное, по людским меркам, число визитов в Бытийность. Внутри сущности зрело одно лишь желание — покусать Эвелину Ефимовну, заслуженную работницу культуры и текстолога его произведений, покусать больно и жестко, презрев принципы гуманизма и вегетарианства. Когда желанию стало невыносимо тесно в субстанции великого романиста, последний невероятными усилиями вернул клокочущую сущность в установленные границы и отправился на поиски Порфирия. Нельзя было одним щелчком мнимых клыков перечеркнуть годы великого духовного труда по ту и эту сторону. Следовало отвлечься от гневливых мыслей, продолжив начатые опыты. Рыская в поисках последователя, Т. обнаружил, что его взбудораженная фракция сильно отличается от прежней, она будто потяжелела, при этом обволакивающее пространство не было более вязким, наоборот, оно притягивало, призывало, простирая объятия. Т. чувствовал расположение окружающей среды, ее легкость, хотя свежесть эфира, ощущаемая им ранее, исчезла.

Порфирия нигде не было, он испарился, растаял, успев, однако, переманить на свою сторону не одну сотню упырей. Те гордо именовали себя порфирьевцами, не пили кровь, призывали вурдалаков очиститься, хором распевали «Оду к радости», гимн хиппи «Сан Франциско» и всё, что знали из репертуара БГ. Про Порфирия говорили, что тот ушёл в Сахасрару или ещё куда. Просили Т. прийти на собрание, почитать лекцию и попеть. Порфирьевцы были светлы и прозрачны, эфир над ними — грозен и гнетущ. Покидал низы гуманист со смешанными чувствами. С одной стороны, переполняла радость за обретшие смысл потерянные ранее души, с другой — было стыдно за свои гнев и обиду на земную женщину с необычный фамилией. Достигнуть ячейки писатель не успел, пространство уплотнилось и, как когда-то, в начале нежитийности, возник незримый руководитель, впечатывая Т. в сжимающуюся пустоту. Извергая молнии, невидимый автентический нежить повелел литератору убираться незамедлительно и мгновенно.

— Не жили без революций и не жить дальше будем. Изыди, мозгоправ, лети, куда душа просит. Отныне и навсегда изгоняю тебя из Нежития. Анафема! И чтобы духу твоего… ни-ког-да! — шипение Главного словно когтями прошлось по субстанции Т., оставляя глубокие и саднящие борозды. Т. уже собирался взвыть от боли, но вдруг, осознав услышанное, воспарил. Мириадами мелких игристых пузырьков вспенилась душа. «Пора к Сонечке! Прощен! Свободен! Свободен! Она ждет меня!» Пробкой от шампанского, так часто выпускаемой в той, живой, далёкой и бесшабашной юности, устремился он к верхнему пределу. «Прощайте, Император, Вива ля Франсе! Прощайте, други мои, спасайте души! А жаль, однако, что не куснул я Эвелину Ефимовну», — резвый полёт гуманиста внезапно прервался и литератор завис лёгким облачком. Не кандалы, так, легонькие цепочки словно налипли где-то под. «А-а-а-а, шут с Вами, госпожа З., прощаю! Поймут читатели, где лицо, где изнанка, а мне к Сонечке пора!» — и Лев Николаевич воспарил в светлый совершенный мир, где не было места упырям, вурдалакам и прочим вампирам.

20.10.2025

[1] Мой русский друг, отчего Вы не пьете кровь?

[2] Зачем же Вы туда ходите?

Сообщение Опрощение упыря появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

Фрагмент 5

III

124УДЕ

Изо рта шел пар, и очки постоянно потели, приходилось их часто протирать. Полунин стоял на кладбище, рядом с ним толпились родственники и знакомые. Была зима. Несколько человек на длинных жгутах опускали в обледенелую землю гроб. Ледяной ветер дул со всех сторон, и от него невозможно было ни сбежать, ни скрыться. Снег — жесткий, колючий — проникал под воротник, забивался в ботинки, царапал до крови обмороженные ладони. Свистела метель, и Полунин чувствовал, что замерзает. Кто-то протянул ему газовую горелку, и Полунин, держа её в одной руке, стал греть другую, чередуя руки.

Со стороны дороги послышался сигнал машины, и Полунин обернулся. Около заснеженных деревьев он увидел чёрную щуплую фигуру. Фигура стояла, как-то неестественно расставив руки и ноги. Пытаясь побороть страх, Полунин медленно пошел в её сторону. Через несколько шагов по скрипучему снегу он увидел кривое дерево с раскинутыми в стороны ветками. Видимо, его он и принял за человека. Полунин тяжело вздохнул и направился было обратно, как неподалеку что-то промелькнуло. Он замер и стал вглядываться в темноту, заметив, как нечто мелкими перебежками направилось в сторону небольшого сарая. Полунин пошел следом. Перед трухлявыми воротами он остановился и оглянулся. Где-то в стороне слышались голоса, а перед ним зиял темный проход. Полунин какое-то время топтался, сомневаясь, зайти или нет, и в итоге решился. Он протиснулся в щель между дверью и пошел глубже в помещение, подсвечивая себе слабым огоньком горелки. В самом углу у стены кто-то сидел. Это был подросток. Несмотря на холод, он был одет в шорты и футболку. Его иногда потряхивало, он плакал. Полунин подошел ближе, осветив паренька. Стоило его осветить, как подросток, взглянув на Полунина, рассыпался. На полу осталась черная горсть пепла. Полунин нагнулся и зачерпнул эту горсть в руку. Раскрыв ладонь, он обнаружил в ней грязный серый снег. И тут его живот скрутило. Полунин упал на колени, согнулся, хватаясь за живот. Боль, как от дикого голода, навалилась на него лавиной, и Полунин, набирая горсти грязного снега, стал его поедать. Когда в углу ничего не осталось, Полунин поднялся. На одной из стен висело старое потрескавшееся зеркало. В нем Полунин увидел того самого паренька, который мгновение назад сгорел до тла. Паренек улыбался и смотрел на Полунина. Снаружи послышались звуки колокола: началась церковная служба. Полунин проснулся.

* * *

Полунин поднялся и налил стакан воды. Со стаканом в руке он плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол, поставив ботинки прямо на дневник, который нашел в одном из домов. Затем подумал немного и всё же убрал. Подул на листы и, стряхнув грязь, перечитал: «Теперь смерть это я». Последние страницы дневника были перечеркнуты. Полунин поднялся и в задумчивости застыл, прислушиваясь. В квартире, в которой поселился Полунин, стояла тишина.

Это был старый панельный дом, весь внутренний интерьер которого на удивление сохранился. Электричество тоже работало, правда, с частыми перебоями. Он снял очки и тщательно протёр линзы салфеткой, включил планшет и взглянул на время. Было семь вечера, суббота. Полунин удивился: видимо, он снова потерялся в днях. Оглядевшись, он увидел на столе пустую бутылку.

«Ну, понятно», — пробубнил под нос. Полунин помнил, что нашел дневник в понедельник. Чёрт его знает, конечно, сколько он бродил по воспоминаниям, выстраивая всю историю. В голове по-прежнему гудело, а во рту стоял горький привкус. Полунин достал из тумбочки новую бутылку и отпил несколько глотков прямо из горла. В подвале закрытого магазина он нашел несколько ящиков. По телу тут же разлилось приятное тепло и слабость. Полунин вытащил сигареты и закурил, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе.

— Говорил же себе, дурак: «Не пей!» — Полунин выругался. — Вечно тебя тянет на приключения! Зря столько времени потратил.

Или не зря? Полунин достал из тумбочки фотографию. На ней был изображен паренек лет 13, он хмуро стоял с краю кадра, рядом — улыбающиеся родители. На обратной стороне мелким почерком было написано: «Лето. Симеиз». Перед Полуниным вновь предстала картина последних дней жизни города. Неужели обида и злоба может сделать человека оружием и стереть с земли законы, принципы и формы существования, не всегда правильные или человечные, но всё же принципы?.. Полунин снова взял планшет и включил запись:

11 мая. Детский разум, который привычно меняет прагматичное мировосприятие, начинает замыливаться и создает довольно странный образ ребенка. Это ребенок с головой сокола — где-то в анналах египетских образов он затерялся и дал нам лишь узнаваемую картинку. За ней же скрывается куда более масштабный факт. Факт заключается в том, что дети наделены своеобразным инструментом дальнозоркости. Только вот дальнозоркость эта скорее является чем-то типа проницательности. Данная мифологема выстроена семантическим сочетанием собирательного значения. В основе этого значения помещен образ проницательного ребенка. Ребенка, который должен перевернуть прагматичный мир взрослого пространства, где человек становится лишь проявлением шаблонности. Шаблонность равно сон. Принцип чеканки однотипных действий и поступков лежит в основе общества. А образ ребенка, наделенного несвойственной ему формой, является образом-ориентиром. Перевертыш общественной нормы. У птиц нет крыльев, у людей нет глаз, и только ощущая себя и погружаясь внутрь, человек способен познать внешнее. Как птице нужно отказаться от крыльев, чтобы стать чем-то большим, так и человеку необходимо отказаться от глаз, и тогда он сможет действительно увидеть реальность…

Полунин в очередной раз снял очки и протер линзы, после чего стал проговаривать текст:

…Неужели волна злобы, которая прокатилась по этим местам и уничтожила могучее государство, испепелившее её не снаружи, а изнутри, — это и есть тот конец света, описанный в сотнях религиозных книг? Или, может быть, это часть мирового закона о переходе в новое состояние? Как феникс, которому необходимо испепелить себя прежде, чем переродиться. Смерть — это часть жизни…

Полунин поежился. Подозрительно взглянул на бутылку и отставил её в сторону. Так почему же тогда в живых остался только старик? Ну конечно, должно быть, именно он был каким-то элементом, встроенным в этот процесс умирания-перерождения. От неожиданной мысли перехватило дыхание.

БАХ! Полунин вскочил с кресла и обернулся. Кто-то ударил в окно.

На улице уже стемнело. Из-за света в кабинете Полунин не видел, стоит ли кто-то снаружи. Он попятился к выходу, нащупал рукой выключатель… Щёлкнул. Свет погас.

По окну сползала темная жижа. Полунин подошел ближе, приоткрыл створку и осторожно выглянул на улицу. Ни души. Полунин провел ладонью по внешней стороне окна. Стекло было мокрым и склизким. Он закрыл створку и посмотрел на ладонь. То, что попало в окно, на самом деле было черной мокрой землей. Зачем кому-то понадобилось швырять её в окно? Полунин стал вглядываться, и ему показалось, что над лесом возвышается темная фигура.

— Чёрт бы тебя побрал с твоими безумными мыслями, — сказал он себе, вытирая руку о брюки. — Совсем уже крыша едет. Наверное, сверху упало и от ветра черкануло по окну.

Выходить на улицу, чтобы узнать, в чем дело, Полунина совсем не тянуло. Он хотел вернуться к чтению дневника, но понял, что боится поворачиваться к окну спиной. Чертыхнувшись, развернул планшет и передвинул стул. Сев с обратной стороны стола, Полунин вновь пытался погрузиться в писанину. Но мысль была утеряна. Полунин так и сидел в темной комнате, потирая в пальцах остатки земли. Тогда он взял бутылку и вновь отпил.

* * *

Наутро голова болела. Полунин с трудом поднялся из кресла. Привычно протер очки и посмотрел в окно. Никакой земли на стекле не было. Взглянул на руку — та была чистой.

— Приснилось, значит, — успокоил себя. — Ещё бы не приснилось! Сначала всякого напьёшься, потом всякого наслушаешься…

Взгляд Полунина упал на фотографию. Семейная фотография напомнили ему о сне. Полунин порылся в планшете и нашел свою старую фотографию. Хмуро на нее уставился. На ней он стоял так же, чуть в стороне. В такой же позе, даже руку как-то похоже согнул. Полунин отключил планшет и отложил его в сторону. Не сказать, что он смог хоть сколь-нибудь внятно объяснить, что именно произошло с местными жителями, но это уже было не так важно. Как ни странно, рассказ старика и прочитанное в дневниках хоть немного, но расставило всё по своим местам. Многое из той сбивчивой истории о закомплексованном пареньке Полунин не понимал. Понимал лишь то, что жизнь паренька непонятным образом рифмовалась с его собственной.

Полунин не особо ориентировался в жизни людей прошлой эпохи и никак не мог понять необходимости пытать себя теми условностями, которые существовали в ушедшем обществе. В особенности он не мог понять, отчего люди жили в постоянном страхе и нужде, не пытаясь что-либо поменять в своей жизни.

* * *

Начиналось лето, и проблем с обогревом не было, а если становилось прохладно, Полунин просто открывал шкаф в любой из квартир и брал подходящую ему одежду. Свой тяжелый и душный комбинезон он забросил в дальний ящик и вспоминал о нем лишь в кошмарных снах. Проблемы с едой тоже быстро решились: питался Полунин крупами и консервами, которые хранились в подвале магазина. В целом такая жизнь Полунину даже нравилась. Каждый день он сталкивался с новой неопределенностью и, справляясь с ней, словно и сам становился чуточку сильнее и увереннее в себе. Печалило лишь, что отпуск его подходил к концу и скоро нужно было возвращаться в стерильный город, к нормированной и цикличной работе, вытягивающей все жизненные соки.

Последние отпускные дни Полунин находился в смешанных чувствах: при всех странностях этих мест здесь он чувствовал себя своим. В его голове постепенно зрела вполне ясная мысль: дать этой территории высшую категорию А111 и рекомендовать город для восстановления и новой жизни. Хоть он и гнал эту мысль подальше, как-то ночью, когда он в очередной раз, сидя у костра, который разжег прямо во дворе дома, читал найденный дневник, эта мысль пришла к нему в голову. Читать он больше не мог и отложил дневник в сторону. Полунина пронзило ощущение, что его жизнь, возможно, наконец обрела смысл. Всё сходилось: военный городок располагался рядом с лесом и озерами, электричество до сих пор работало, центральная дорога еще не заросла. Здания — типичные панельки П-44 серии, которые легко перестроить в современные АИТ11. Погода радовала больше, чем в городе. А главное, не нужно заниматься урбанизацией пространства, социальной адаптацией жителей. Одни плюсы! Но всё же что-то мешало Полунину поставить подпись на документах. Были вопросы к старику. Если он развеет последние сомнения Полунина, он легко поставит галочки и отправит документы в Центральный архив.

Полунин подошел к ящику и достал папку, на которой было написано «форма городских образований и категорий». Пролистал несколько страниц. Практически по всем пунктам стояли галочки. Под прочерком значились только население, демография и переселение. Полунин закрыл папку и начал собираться. Он решил снова отправиться на кладбище. У него было несколько вопросов к старику.

* * *

Пройдя через лес и забравшись на возвышенность, Полунин окинул взглядом рассыпанное множество несуразных панельных построек и глубоко вздохнул. Долго топтался на месте, дымил сигаретой и без остановки щёлкал крышкой зажигалки, глядя вдаль. А может, зря всё это? Может, всё-таки плюнуть и вернуться в город к своей архивной работе? Что, если никто не поддержит его идеи, а на него посмотрят, как на спятившего дурака? Подобные мысли начали посещать Полунина ещё неделю назад, и вовсе не потому, что он боялся перемен. Хотя, кого он обманывал? И поэтому тоже. После долгих лет кабинетной работы такие вот порушения зоны комфорта, наряду с физическими нагрузками, казались издевательством над слабым организмом. Ноги гудели, суставы ломило. Зато, к приятному удивлению Полунина, перестала ныть вечно больная спина.

Главная причина сомнений крылась в воспоминаниях Полунина. Что, если тот бред, что он узнал, окажется всего лишь фантазией архаического сознания, которое по какой-то причине так на него влияет? Слишком хорошо Полунин помнил прошлые визиты к старику. Помнил, как ходил к нему и собирал информацию о странном пареньке, пил мерзкий горький отвар, который вязал во рту, словно недозрелая хурма. Помнил головокружение и странные вибрации по всему телу, помнил, как мир начинал менять очертания и как растекались предметы, стоило задержать на них взгляд. Будто кто-то плескал растворителем на картину.

Сарай старика находился с обратной стороны кладбища, словно на границе миров: с одной стороны — зеленый лес с ветвистыми деревьями, с другой — темная раскопанная земля и километры крестов. Бревенчатый сарай возвышался темным пятном с высокой покатой крышей, укрытой потемневшим шифером. Рядом рос старый одинокий дуб, ствол которого изогнулся, словно в причудливом танце: казалось, будто дерево склонилось над домом и пытается укрыть его своими ветвями. К кедру были привязаны оленьи черепа. От порыва ветра они легко постукивали друг о друга.

* * *

Полунин оглянулся: неподалеку слышался лязг лопаты. Старик вовсю орудовал ею, стоя по колено в яме и откидывая в сторону землю. Заметив подходящего Полунина, он остановился.

— Я смотрю, поменяла тебя местность… Знал, что скоро вернешься.

Опершись о лопату, старик одним движением выскочил из ямы и уже не так резво поковылял в сторону своего сарая, жестом показывая Полунину, чтобы он шел следом. Впервые старик приглашал Полунина зайти. Он открыл ветхую дверцу и скрылся в темноте помещения. Полунин оглянулся на словно звенящие в тишине леса черепа и зашёл следом, захлопнув за собой дверь. В полной тьме ему никак не удавалось разглядеть комнату. Полунин протянул руку, нащупал выключатель, но после нескольких щелчков свет так и не зажегся.

— Не горит.

Через несколько мгновений в углу послышался легкий треск и показались небольшие языки пламени.

— Мне оно ни к чему. Внешнее мне уже давно неинтересно. А для остального нужны другие глаза.

Полунин не видел старика. Комнату освещали лишь отблески пламени, гудевшего в утробе печи. Огонь разгорался, и блики танцевали на бревнах. Комната постепенно проступала из потемок. Пламя отражалось от металлических кружек, стеклянных банок и переливалось в чешуе висящих на ниточках рыбин. Старик схватил трубку и залез на печь. Полунину захотелось сдернуть тряпки с окон и впустить в помещение хоть немного солнечного света.

— Я же тебе всё рассказал. Что тебе теперь нужно?

Подогнув под себя ноги, старик сидел под потолком, словно птица, и держа спину неестественно прямо, возился с трубкой. Морщины на его лице словно меняли расположение, стоило свету упасть иначе. В отблесках пламени его лицо временами казалось совсем молодым. Но стоило огню разгореться сильнее, как Полунин снова увидел перед собой дряхлого старика. Он напоминал восковую фигуру. Длинные седые волосы, заплетенные на висках в тонкие косички, падали на плечи. Взгляд косых глаз— глубокий, цепкий и неподвижный — ещё больше придавал ему сходство с птицей.

— То, что ты рассказал, стало и моим опытом… Я вот только никак не могу понять одного. Почему всё-таки он не тронул тебя?

Полунин сделал паузу и вновь принялся щёлкать крышкой зажигалки. Гробовщик громко чиркнул спичкой и, причмокивая губами, затянулся трубкой. Под потолком пополз сизый дым.

— Занятно, занятно, — проговорил старик. — В сердцевину глядишь…

Он выдохнул облако дыма и на секунду скрылся из вида. Когда табачный смог расплылся по комнате, Полунин увидел, что старик привинулся ближе.

— Тут так просто и не ответить. Это ты не того выбрал, чтоб просто разжевать. Каждую мысль нужно взращивать, тянуть. Иногда на одну только мысль целую жизнь надо… А ты такой вопрос мне кидаешь…

Старик поднял металлический чайник и поставил его на металлический выступ, торчащий из печи.

— Если готов понять не логикой, а сутью, то я, пожалуй, помогу.

Старик стал срывать сухие листья с висящих под потолком кустиков и кидать их в чайник. Полунин с удивлением наблюдал за его проворными движениями.

— Ты, видно, ждал, когда я приду, — усмехнулся Полунин, поглядывая на металлический чайничек и стоявшие рядом два стакана.

Старик забормотал под нос:

— Ждал, ждал… Все мы чего-то да ждем. А чего ждем? Жизнь она такая…

За окном послышался треск и стук копыт. Старик оборвался на полуслове.

— Опять приперся. Видел черепа у входа?

Полунин кивнул.

— Постоянно приходит. Уже и бояться совсем перестал. У него самка погибла тут неподалеку. Я пытался выходить, но с такими ранами долго не живут. В итоге погремушку это соорудил. А этот приходит теперь. Они же тоже всё понимают. Как-то выхожу и вижу: стоит и череп облизывает…

Полунин отодвинул тяжелую, пропитанную пылью штору и выглянул в окно. Действительно, он увидел того самого оленя, которого встретил, когда впервые поднимался к старику. Он стоял, не шевелясь, как статуя. Полунин отошел от окна.

— Он тут один?

— Да что ты, у них у реки целый выводок. А этот приходит. Иногда подкармливаю его. Жалко животину…

Старик приподнял начавший кипеть чайник и налил по стаканам мутную жидкость. По помещению разлился резкий запах.

— Странно у тебя, старик, чай пахнет…

— А с чего ты взял, что это чай? — с непонятной усмешкой сказал старик, пододвигая Полунину чашку.

— Ждал, говорит, его… Ну да, ну да. Ждал…

Полунин взял чашку и какое-то время смотрел на темную мутную воду. Старик же, посмеиваясь, продолжал свой равномерный бубнеж, делая небольшие глотки.

— Ждал? А чего мне ждать? Интересно ты говоришь. Я жду только смерти. Но кому-то она подарком идет, а кто-то не допросится… Жизнь она и проста, и сложна одновременно. Просто нужно понимать, что всё меняется. А к изменениям нужно быть готовым. Сегодня пришел ты, завтра еще что-то произойдет. А в основе забытое. Понимаешь? Всё повторяется. Сначала как игра, потом как жизнь, которая в основе та же самая игра. Потом норма. Уже привычная и повторенная сотни раз.

Он постепенно разгонялся, как бывает у стариков, которые начинают говорить и уже не могут остановиться.

Потом старик рассмеялся. Выглядел он, как ненормальный, глаза странно блестели. Полунину на секунду показалось, что старик смеётся над ним, над его глупостью. Отставил чашку в сторону и поднялся.

— Давайте я в другой раз приду…

— Чего напрягся? Знаешь, что тебя точно повеселит? Если посмотришь в течение нескольких дней, как разлагается труп, и поймешь, что рано или поздно и тебя это ждет, то все страхи улетучатся. На все вопросы найдутся ответы. Чего замер дубом? — старик вновь махнул рукой. — Садись! Там под столом корзинка. Достань.

Полунин сел на скамью и достал корзину. В ней лежала банка с мёдом и кедровыми орешками, ягоды. Старик сдернул с веревки одну сушеную рыбину. Разломав и откинув голову на стол, начал жевать.

Полунин с удивление смотрел на корзинку.

— Когда ты только успеваешь всё это собирать?

Потом он снова взял горячий стакан и, помедлив, сделал глоток. Вязкий горько-солёный отвар отдавал мертвечиной. Полунин с трудом сдержал рвотные позывы. Он поморщился, зажмурился и сделал еще несколько глотков.

— А время-то, оно — пустота. Птицей умирает у тебя на руке, а ты слепой и не видишь. Оно — жизнь, утекающая между пальцев, и тень за твоей спиной. Охотник и жертва. Жизнь и смерть… Просто мы не привыкли всё это замечать. А реальность творится каждую секунду. Магия пронизывает всё. Логика пуста, жизнь не логична и складывается из суммы невозможного, которое проявляется через чудо.

Полунин поднял голову и внимательно посмотрел на старика. Он не сразу понял, что его вдруг так смутило. Внешность старика менялась на глазах, при этом черты лица оставались теми же. Полунин не понимал, как такое возможно, но каждый раз, когда он поднимал глаза на старика, ему казалось, что перед ним сидит новый человек.

— Каждая жизнь — это книга, история. Человек — он и автор, и герой. Всё одно. Но есть и то, что ткет эту историю, этот красочный ковер пересекающихся сюжетов. Ткет его страх и боль. Смерть — это не конец. Это переход к новому. То, что мы не в состоянии познать жизнью. Но если есть что-то плохое, то непременно будет и хорошее. Люди забывают, что и черт служит богу. Делая всю грязную работу за него.

Старик тихо засмеялся. Полунин заерзал на стуле, рука привычно потянулась к зажигалке. Щёлкнув крышкой несколько раз, он зажал зажигалку в руке: не хотел, чтобы старик заметил его волнение. Но посмотрев на немощного старика, опомнился и попытался убрать её в карман. Всему своё время. Куда торопиться? Теперь рука Полунина не слушалась, и зажигалка выпала на пол. За окном свистел ветер, в доме гудела печка, потрескивали дрова. Полунин сделал еще глоток. Потом ещё. И снова. Не заметил, в какой момент дом старика вдруг закачался, словно подвешенный на веревке. Стены заходили ходуном. Под потолком зашатались карнизные балки. Полунину показалось, что он слышит крики и голоса.

— Страх голову кружит, да только жажду не утоляет, правда? А жажда жизни теплится даже в умирающем, даже в самом мелком и убогом. Человек, он ведь создан, чтоб улавливать ускользающее. Об ускользающем думают боги. Прошлая секунда никогда не станет данностью. Мы вспоминаем прошлое, складывая историю. Жизнь вне логики, жизнь меняется каждую секунду, а мы созданы лишь для того, чтобы увязывать расходящиеся тропинки в узел… А жизнь продолжать смертью, и тут и есть выход и вход…

— Что ты несёшь? — Полунин попытался подняться, но его закачало, и он снова упал на лавку.

— А ты не слыхал историю про города мертвых? Про то, как все до одного жителя этого города стали мертвецами и затягивают к себе каждого, кто к этому готов? Рано или поздно неминуема наступает смерть органической жизни. А разум бессмертен. Думаешь, он в твоей голове? Глупый, глупый человек. Он выше всего. Растения, животного и даже человека. Зерно всегда даст росток, а гусеница станет бабочкой, и миру плевать, что в этот момент происходит у неё в голове. Так и с человеком: только изредка мы касаемся чего-то большего.

Старик говорил, словно заведённая игрушка, будто и не слышал криков Полунина. Полунин обернулся к нему.

— Прекрати. Я не понимаю тебя.

Старик лишь улыбался. Перед глазами Полунина всё плыло сильнее.

— … а что поделать, раз судьба такая у человека. Мир — это маятник. Мы все создаем окружающее. И только в этом есть смысл, и только в этом есть наша функция. Окружающее сопротивляется, потому что её законы нерушимы, а человек разрушим и пластичен. Сегодня мы живем в гармонии, а завтра нет. Сегодня мы несем жизнь, а завтра смерть. Нет ничего статичного. Статичное превращается в песок и питает землю. Пластичное вечно меняет форму.

— Что происходит? Что происходит, черт возьми?!

Только сейчас Полунин заметил, что всё вокруг замерло, будто кто-то остановил время. Ветер за окном больше не свистел, капля на чайнике перестала ползти вниз… Над тлеющей сигаретой завис и замер в одном положении дым. Один старик продолжал шевелить губами, глядя прямо в глаза Полунину.

— Вот ты говоришь, что смерть — это плохо. А если ты с детства живешь в такой вселенной, где всё вокруг её отрицает? Ты живешь в раю. А потом наступают перемены, и нет уже того прошлого рая. А новое уже совсем не то. Оно противно, оно искажено ложью и непонятно. Родители не любят детей, дети не признают родителей. Нет связи от прошлого к будущему. И лишь настоящее ежесекундно меняется, перетекая из одной формы в другу. А ты уже не успеваешь за ней, и единственная твоя цель — уничтожить то, что ты не понимаешь и не принимаешь. И тогда появляюсь я.

«Никакой он не старик! — пронеслось в голове у Полунина. — Он вообще не человек!»

Дверь в избу распахнулась. Из темноты улицы, цокая копытами по деревянному полу, по-хозяйски зашёл олень. Цок-цок-цок…

Полунин захрипел и попятился от двери.

— … а там уже и не различишь, где плохое, а где хорошее. В этом хаосе война становится миром, а зло добром, и наоборот. И тогда я вступаю, чтобы затереть окружающее.

Старик вдруг замолчал.

Затем встал из-за стола, навис над Полуниным и заговорил другим, свинцовым голосом:

— Ты, кажется, забыл, но сколько раз в детстве, мучаясь от издевательств, ты сам представлял, как разрушаешь привычное и уничтожаешь обидчиков и мир, в котором живешь.

Старик плюнул Полунину в лицо. Затем взял полено и начал бить им по столу, целясь в какое-то круглое насекомое. Через секунду до Полунин дошло, что это и не насекомое вовсе. В месте, где мгновение назад лежала рыбья голова, теперь ползала между тарелками маленькая человеческая голова — с закрытыми глазами. Присмотревшись, Полунин увидел, что это его голова. Старик, хохоча, оглушил голову, схватил её двумя пальцами и начал прикручивать обратно к рыбьему телу.

— Сбежать собрался? — сказал Старик голове. — Ты своё ещё не отжил!

Мир кружился. Старик прикручивал голову Полунина к объеденной рыбе, а голова никак не хотела вставать на место и всё время выскальзывала из промасленных пальцев. Раз! Поворот. Мир закружился сильнее. Голова раскрыла рот в беззвучном крике. Старик крутанул ещё раз. Дом вновь поплыл, словно на карусели.

Старик сильнее надавил на голову и ещё раз крутанул. Полунин почувствовал, как чья-то рука сжала его виски. Казалось, будто его избивают. Удар за ударом, Полунина тошнило, бросало из стороны в сторону, и он никак не мог зацепиться взглядом хоть за что-нибудь.

Голова выскользнула из рук старика и покатилась по столу. Тиски, сдавливающие сознание Полунина, на секунду ослабли. Он воспользовался промедлением — тут же подскочил с пола и, падая, ринулся в сторону печки. Он сшиб грудью стоявшую рядом посуду. Чуть не уронил чайник, но в последний момент успел подхватить за кочергу. Размахнувшись, ударил старика по голове, побежал к выходу и выскочил наружу. Перед ним открывался вид на кладбище. Вокруг толпились люди. Полунин бежал, проталкиваясь между ними. Это были мертвецы. Полунин бежал, проталкиваясь через них, пока не споткнулся и не упал в свежевырытую стариком яму. Над ним кто-то наклонился.

— А теперь слушай, слушай, слушай… — голос становился всё дальше, улетая куда-то вверх. — Слушай свист, ты падаешь вниз… Слушай гул и следуй за белой собакой…

* * *

В лицо подул сильный ветер. Полунин открыл глаза. Он огляделся вокруг и понял, что стоит на центральной площади поселка. Городок ожил. Люди заполняли улицы. Но внутри Полунин ощущал какой-то непередаваемый ужас, пронизывающий до самых костей. Несмотря на, казалось бы, царящее благополучие, внутри разверзлась такая бездна страха, какую Полунин ощущал разве что в самом детстве, когда родители подолгу не возвращались домой, а он сидел и ждал до рассвета, выдумывая всё самое плохое. Окружающие занимались своими бытовыми делами, не замечая ни его, ни его страха.

Вдруг Полунин услышал рычание и увидел большого белого пса, который скалился, готовясь к прыжку. Полунин сорвался с места и побежал по улице поселка, преследуемый псом. Он не оглядывался. Лишь слышал позади рык и топот — вначале легкий и быстрый, но с каждой секундой усиливающийся, растущий до топота великана. Позади раздавались истошные крики, деревья скрипели и щепками разлетались в стороны. Полунин бежал и чувствовал, как холодный воздух разрывает его лёгкие, а позади кричали-кричали-кричали:

— Здесь смерть!

Десятки голосов смешались в дикий, умирающий хор. Шумели окна, ударяющиеся друг о друга от ветра, скрипели трухлявые двери, срывающийся с петель. Полунин бежал по пространству, которое разваливалось и затягивало в огромную черную бездну.

Полунин упал. Белый пес поднялся над лесом и проглотил его.

* * *

Полунин перевернулся на спину, вскочил и огляделся. Глухой сумрачный лес. Вокруг никого. И только крики со всех сторон:

— Здесь смерть!

А затем на лес опустилась тень. Полунин обернулся и увидел, как из предрассветного тумана выходит огромный темный силуэт. Он идёт через лес, возвышаясь над многолетними кедрами, валит деревья, не замечая их.

Полунин понял, что крики доносятся с него. Весь силуэт был облеплен людьми, жителями городка.

— Мы — страх мира.

Остолбенев, Полунин смотрел, как исполин неспешно идет по лесу, и от него исходят крики и вопли. Спустя мгновение он скрылся в тумане. Затем стихли и крики. Полунин стоял посреди темного леса и не знал, где находится. Темнота сгущалась, плотно укутывая Полунина. Он сел на холодную мокрую землю и закрыл глаза.

* * *

И вот я ползу по деревянному мостику над с черной водой, пытаюсь подняться, делаю несколько шагов. Где-то неподалёку играет магнитофон, и мать с отцом танцуют, от них идет жар, как от печки. Мать вся светится и источает тепло. Я смотрю на неё и смеюсь. Начинается дождь, и по воде проходит рябь. Я наблюдаю, как рябь приближается ко мне, и с её приближением всё вокруг начинает сотрясаться. Всё сильнее и сильнее. Мне становится страшно. Я спотыкаюсь и падаю, мостик наклоняется, и я качусь по деревянному настилу к воде. Родители не замечают этого, продолжая танцевать. Я в последний раз вижу их радостные лица и скрываюсь под водой. Время застывает, и я не понимаю, сколько в действительности проходит, но, когда я наконец открываю глаза, то вижу, что нахожусь в огромном холодном зале, а вокруг большое количество побитых временем статуй, и я парю между ними. Смотрю в их сколотые лица. Пространство сжимается, и я оказываюсь на ветке виноградной лозы, и толстая потная рука тянется ко мне и, сорвав, опускает в рот. Я вижу горячий красный язык и несколько рядов острых зубов, которые смыкаются надо мной. Я, зажмурившись ожидаю. Но ничего не происходит. Я открываю глаза и нахожу себя в целости и сохранности сидячим на лодке посредине большого озера. Лодка начинает заваливаться на бок. Я хватаюсь за сеть, в ней бьётся рыба. Я выверенными движениями затаскиваю её в лодку. Рыба подскакивает так сильно, что лодка трясется и переворачивается вместе со мной. Я снова тону и, глядя на блеклое солнце, проникающее сквозь водную толщу, погружаюсь на дно. Всё глубже и глубже. Через мгновение я нахожу себя связанным, меня волокут по ободранной земле. И руки у меня в ссадинах, и глаза заливает что-то липкое, и снова наступает темнота. Вокруг пустое ничто, и я пытаюсь ухватиться за какую-то мысль, но мыслей нет, есть только состояние неопределенности. Ничего не понятно, и я не чувствую ничего. Ничего не вижу и не слышу. Я начинаю мысленно сворачивать темноту, и темнота поддается, в ней появляются просветы. Я слышу звон колокольчика и снова вижу лодку, на которой боролся с рыбой. И причал, где под музыку магнитофона танцуют мои мама и папа. Виноградную гроздь, что находится у отца в руке. И тут я понимаю, что я везде, и всё вокруг есть я. Я пытаюсь как-то себя проявить, как-то выразить родителям, что я тут. Но усилия мои не дают результата, только несколько маленьких мушек, прокрутившись по спирали, летят к теплу и свету. Тогда я пробую еще раз и всполохом ветра в волосах моей матери уношусь вдаль. Отец дотрагивается до волос матери, поправляя их. Мать берет его руку и целует. Я снова пытаюсь проявиться, и тогда мать, взяв руку отца в свою, прижимает её к животу. И вот новый порыв ветра колышет воду, и лодка переворачивается, и рыба уносится в свои морские глубины, а мать, схватившись за живот, садится на плед.

Пространство сворачивается, и наступает темнота. Темнота, в которой постепенно начинают проступать равномерные пульсирующее колебания, они передаются мне, заставляя мое сознание оставаться здесь. С каждым колебанием я словно пробиваюсь сквозь некую плотность, становясь этой плотностью. И нет этому уплотнению ни конца, ни края. И продолжается оно до того момента, пока я не оказываюсь в длинном-длинном коридоре.

* * *

Полунин идёт по длинному, извилистому коридору, на стенах которого висят картины: вот «Последний день Помпеи», «Всемирный потоп», «Вавилонская башня», «Чума», Первая мировая война, Вторая мировая война, Хиросима и Нагасаки, Война всех со всеми. Один виток, затем следующий, затем еще один. Длинный-длинный путь никак не заканчивается. И вот спереди появляется просвет, и Полунин выходит в огромный зал. Среди величественных статуй суетятся люди, развозят вытянутые деревянные коробы. Вдоль стены располагаются выемки, из которых валит огонь. Люди на специальных электронных машинках подъезжают к бесконечному ряду коробов и, захватив по одному, везут их к той или иной ячейке, задвигают в неё. Огонь, полыхнув, поглощает подношение.

Полунин идёт мимо семенящих вокруг людей с отстраненным видом. Он одет в простую рубаху и льняные штаны ярко-синего цвета. Когда он проходит мимо, люди ему кланяются и отдают честь, совсем как военные. Он же отрешенно и равнодушно смотрит на окружающее и, не сбавляя шаг, идёт к большой двери. Подойдя к ней, он нажимает на кнопку, и огромные створки начинают медленно расходиться в стороны. Перед Полуниным открывается вид на небольшой городок. Между вымощенных дорожек стоят длинные ряды разноцветных уютных домишек. Улицы заполнены людьми, весело суетящимися, готовящимися к очередному дню города. А на центральной площади располагается памятник, заваленный цветами. Это памятник субтильному подростку. Он с надеждой смотрит за горизонт.

Конец

22.09.2025

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Брисбен» — довольно молодой роман Евгения Водолазкина: по времени появления на свет (2018), по консистенции сюжета, по интенсивности событий. Роман полнозвучен («полифоничен» — захотели бы добавить его персонажи из университетских аудиторий).

Романный мир документально, без аудиофильтров запечатлевает звукообразы разных десятилетий, разных локаций — масштабных и крохотных. Роман как звучащий феномен состоит из акустик разных пространств: залов, площадей, храмов, подъездов, пляжей, комнатушек, садов. На звуковых границах «Брисбена» нет редакторов-лаборантов, которые бы проводили спектральный анализ шумов на предмет искомых совпадений с заданными образцами. Кажется, что в роман извне влетает всё. Автор уверенно и спокойно находит каждому влетевшему шуму-слову-гуденью свое место в произведении, свой момент в драматургии. Поэтому «Брисбен» — звучащий роман, симфония, записанная словом. Пусть брошенная, неоконченная, но всё же симфония. И записывающий жизнь музыканта «летописец» Нестор — прорвавшийся в фактуру романа сам автор, да? — тоже музыкант. Его музыкальность выдают не столько реплики, портрет в движении и покое, сколько умение скручивать ленту времени в плотную «трубочку», длинную линию — в точку. Только музыкальное мышление «понимает», как в точке умещается бездна. История без дна.

Читая «Брисбен», мы, прежде всего, слышим: разные языки, собственно музыку, «голоса» предметов, пространств, имеющие не дополняющее, а образно уникальное, эмоциональное, информационное значение. Увлекаясь сонорностью создаваемого текста, автор балует читателя переходами-модуляциями звучаний из сферы шумовой в собственно музыкальную. Гремят карандаши и ручки в пластмассовом пенале первоклассника Глеба — и вот уже герой (пока только предчувствующий музыку во всём) и музицирующий автор оформляют партию ударных в начавшейся симфонии: «При спокойном движении мальчика громыхание было уверенным, но когда он переходил на бег, звук многократно усиливался». Человек, за взрослением которого читателям предлагается наблюдать, образно озвучен на первых страницах романа. Такой вот бодрый герой — как будто из симфонической сказки Прокофьева «Петя и волк». И сразу многие-многие бывшие советские школьники, гремевшие пеналами, поблагодарили автора за «так и было!» — и в воображении присели поближе к источнику звука.

Черный шрифт на белейших страницах издания романа не только ното-, партитуроподобен. Он виртуозно раскрывается и как визуальный текст. Скорее, кино, чем живопись. Визуальные события в большинстве своем эстетизированы, превращены в завораживающие кадры. И нередко акцент сделан не на действиях людей, а на их, действий, последствиях, продолжениях в предметно-природном мире. В эпизоде «09.11.12, Мюнхен» люди нужны для того, чтобы создать пену: «Образуя цунами, рывком сажусь и обхватываю колени руками. Вода выплескивается на пол. Катя зовет Геральдину. Та приходит с ведром и тряпкой и сосредоточенно собирает воду. На тряпке — остатки моющего средства, руки Геральдины покрываются пеной». И вот уже из этого эпизода с пенной водой, доведенного до логической и простой точки-punctum, возникает (перед взором, перед слухом или сознанием?) глагольное, личное обращение знаменитого музыканта Глеба Яновского к миру: «Я сейчас узнал страшное. Моя жизнь рушится. Спасения нет».

Почему так сложно, через такое количество персон и предметов герой выражает драматизм, болезненность кризисно-ключевого события истории? По воле автора, исследовательски жесткого ко многим своим персонажам (достойнейшим, необычным личностям), Глеб не умеет говорить о своих внутренних взрывах и обморожениях, проживать это. Он не знает, как лечить душевные царапины и травмы: герой даже не «забивал» это в поисковой строке браузера. Физическая болезнь, конечно, страшит Глеба, но она понятна (!). О ней многое известно: с чего начинается, как развивается, как убивает. Болезнь — экстраполирована, проявлена через тремор руки (а это видимая часть души музыканта), неподвижность. Это еще одно жесткое волевое решение автора: он не позволил герою понять, что его душе больно, а «заставил» страдать его тело.

Герой почти не ощущает себя вовне. Мог бы автор поставить его перед зеркалом? Мог бы Глеб (очень привлекательный, догадываемся мы) увидеть, узнать и принять свое отражение — как свой аватар хотя бы, если не себя как такового?.. Нет: без ограничивающих «но» и искупительных «при этом». Неотраженность, непроявленность в жизни — это и есть драматургия героя, его тайна, философия и главная черта характера.

Глеб, хотя жизненная событийность являлась к нему чаще светлой стороной, на самом деле жизни боится. Это кажется невозможным при тотальной (и фатальной) публичности его профессии. Он узнаваем, он видим. Мы охотно верим автору, когда читаем о выступлениях музыканта в огромных залах, о появлении в обществе, в толпе. Но всё же мы героя не видим, потому что он — невидим. Можно и наоборот: он невидим, потому что мы его не видим. Как аудитория, которой Евгений Водолазкин рассказывает историю Глеба Яновского, мы принимаем именно этот факт. Герой скрывает себя и живет душевно, сущностно непроявленно — даже для самых близких. Даже для любящей жены Кати, которая помогает ему быть социально видимым. Его способ непроявленной жизни — от принятых, но не пережитых, ни с кем не разделенных боли и страха. От боли испытать боль. От страха испытать страх.

Глеб не поет в полный голос (piena voce): он, как объясняет этот способ автор, «гудит», помогая пению гитары. Через голос может стать явной его душа, а кто к этому готов?..

Мы узнаем главное о Глебе, складывая пазлы из обрывков его метафорических снов, полисенсорных воспоминаний. Его личная жизненная драматургия, его мировосприятие, конечно, полифоничны. Но эта полифония не целостности, а комплементарности. Она тщательно собирается из интереснейших деталей, важных дополнений, загадочных обрывков. А целое — или главное? — всё равно не сложится. Зеркало разбилось так безнадежно, что отражения героя в нем мы никогда не увидим. Но сможем представить — как далекий райский Брисбен.

01.09.2025

Сообщение Рассеивание лучей, боящихся отражения: о неотраженном герое «Брисбена» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Комментирует Владимир Бекмеметьев[1]:

Взгляд с конца. Жизнь — это поезд? В стихотворении Дениса Сорокотягина мы как будто наблюдаем полевую работу с этой метафорой, довольно распространенной, хрестоматийной, однако автор уходит от банальности, текст притягивает пространственным углублением, но это не буквальное освоение топоса (поезда).

На всякий случай вспомним, что, например, для Маркса и советских коммунистов поезд — символ светлого будущего, «локомотив истории», «локомотив новой жизни», но существует и другой пласт исследования рельсового пространства, пусть не совсем жизнеуподобительный, но, как кажется, важный: Стефан Грабинский, о чём гласит название сборника  рассказов, посвященного происшествиям на железной дороге, «Демон движений», видит в поезде нечто пугающее, катастрофическое, призрачно-пограничное, образ межпределья и краха; в стихотворении Давида Бурлюка 1913 года «Крики паровоза», несмотря на футуристическую принадлежность автора, поезд ощущается как инфернальное существо: «Громадные копыта (колеса) вышиты кровью». Денис Сорокотягин препарирует образ поезда, как видится, не столь однозначно — это пространство безразличия, отчуждения, техническая природа метафоры будто совсем не имеет значения: ни удивления, ни тревоги — лишь данность.

Поезд не просто средство передвижения, это ещё и коммуникационная сеть, скрадывающая окружающее, это и социальное пространство общения, наполняющееся по мере движения истории собственной спецификой: стихотворение начинается будто как сценка, подсмотренная автором («я был свидетелем» — уверение в правдоподобности), но ребёнок здесь выступает как дикарь, не вполне понимающий и принимающий правила социальной игры, ритуала, его родители отстранены от происходящего, они погружены в своеобразные подпространства коммуникации — здесь это гаджеты, бастионы разобщённости («сидел папа в телефоне/ а в другой сидела мама/ и тоже в телефоне»), ребенок тоже отстранён, но это отстранение заинтересованного толка — он желает донести до родителей «какую-то поразившую его сознание». Мысль? Далее акцент ставится именно на неразборчивости, неопределимости мыслимого. «Кучка потерянных мыслей» растёт и являет собой апофеоз детства, выражение, которое можно трактовать многозначно: это и предельность события, и его возвеличение, обожение, героизация. Мысли материализуются, как бы обращаясь в силу, равную поезду и всему тому миру, что придумывают взрослые, но мыслебытование недолговечно, происходит смешивание «с нормальной такой взрослой пылью» — обмирщение, нормализация, а далее даже трансформация мысли в гетерогенное материи, в выделение от чиха, в слизь.

Поезд не просто… Нет, поезд — это оболочка, натянутая на образ детства, извергающийся событийностью, интенсивной жизнью сознания. Субъект стихотворения будто погружен в некоторый кокон, хранящий темпоральную неразрывность сокровенного детского, тогда как окружающие его обречены на инволюцию, обречены стать посторонними, даже и папа и мама оказываются чужими, «чьими-то». Они сходят с поезда. Куда? В отчужденное социальное бытование? Или в инопорядок, в смерть?

26.08.2025

[1] Владимир Бекмеметьев — поэт, прозаик, художник. Родился в 1991 году в г. Кизеле Пермской области. Окончил философско-социологический факультет ПГНИУ. Тексты публиковались в журналах «Воздух», «Вещь», «Здесь», «Контекст», «Русский Пионер», «Дактиль», литературном альманахе «Переделкино»; интернет-изданиях «полутона», Stenograme, «Артикуляция», «Флаги», «изъян», rosamundi. Лонг-лист «Премии Русского Гулливера» (2014). Лонг-лист «Премии им. Евгения Туренко» (2016). Лонг-лист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019). Автор книги стихов «Недужный падеж» (Екб.: «Полифем», 2017). Главный редактор журнала «Хижа». Живёт в Перми.

Сообщение Метро. Поезд появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Интересно! А что же мы будем делать?

— Почивать на заслуженных лаврах. Читал, как искусственный интеллект теперь пишет? Любой текст — не хуже человека. А уж нашу копирайтерскую галиматью и подавно.

— Тогда мы будем безработными.

— А вот нет! Мы станем специалистами по написанию промптов. Без хорошего промпта никакая нейросетка тебе ничего толкового не сделает. Их тоже надо уметь составлять. А дальше — она пишет, а ты деньги получаешь. Проверяй только, что.

— Ну и будешь приставкой к машине. Я за такое деньги получать не хочу.

— Ну и будешь неудачником.

Алехин ничего не ответил, уставившись мимо друга на проезжую часть. Кафе было расположено неудачно, прямо у дороги. Беспрестанный шум машин делал разговор утомительным. Спасибо, что хоть на улицу можно теперь без маски выходить.

— Хорошо. Согласен, продающий текст нейросеть напишет не хуже. Ну а художественный? Тут задачка посложнее.

— И его тоже напишет. Не успеешь оглянуться, уже и целые книги, написанные нейросетями, издавать будут.

Опять замолчали. Алехин с раздражением подумал, что разговаривать в этом кафе просто невозможно.

— Я так не думаю, — процедил он наконец.

— А что ж так? Массовую литературу спокойно напишет. Ну, разве только что-то совсем особенное, ни на что не похожее не сделает. Но и человек такое сможет написать только особенно талантливый. А много ли и сейчас таких надо?

Алехин, сам толком не понимая, почему, завелся и стал спорить, как будто идеологическую позицию защищал. Федотов в конце концов устал и махнул рукой.

— А вот ты докажи. Давай устроим, так сказать, полевой эксперимент. Состязание с нейросетью. Напиши рассказ сам и дай по той же теме задание ей. А потом принесешь оба варианта мне, а я сравню и попробую угадать, где чье.

— Почему именно я?

— Так это ты сомневаешься. Да и человек ты способный. В школе во всяких там литературных конкурсах участвовал. А я даже стихи никогда не писал.

Хотя Алехин понимал, что это слова пустозвонные, ему всё равно стало приятно. Он и правда когда-то писал художку, но, чтобы зарабатывать на должном уровне, позволил копирайтерским текстам заполонить всю свою жизнь.

На том и порешили. Говорили еще о чем-то, но он уже не сильно вникал, отвечал больше на автомате дежурными фразами. В голове как рубильник передернули: мысли стали крутиться вокруг сюжета для экспериментального рассказа.

Друзья распрощались, Алехин пошел домой работать, но работа не клеилась: он не мог на ней сосредоточиться. Промучался с полчаса, плюнул и открыл новый файл, первой строкой написал: «Проснувшись однажды утром, старик понял, что готов к самому важному противостоянию в своей жизни — противостоянию с природой».

Больше он не мог придумать ничего. Хотелось написать что-то в духе «Старика и моря», про суровую борьбу со стихией и с самим собой, но без налета вторичности. Тогда он полез в сообщения от нейросети. На запрос она быстро выдала: «Когда-то человек и природа жили в мире. Но однажды человек подумал: “Я же венец творения и царь природы. Значит, она должна мне подчиняться”. И решил бросить ей вызов. Пошел человек в лес и закричал: “А ну-ка, силы природы, выходите и служите мне, человеку! Я царь ваш…”»

Алехин фыркнул и закрыл страницу. Получился какой-то собирательный бред. Делает она это, конечно, быстро, но результат более чем посредственный. Он снова уставился на свой файл с одним предложением. Потихоньку дело сдвинулось, а потом так его увлекло, что Алехин забыл про работу напрочь. Он писал про метания старого человека, который всю жизнь ощущал себя никем, делал скучную монотонную работу и вот на границе смерти решил совершить нечто такое, чтобы доказать, что не зря жил на свете. Как давно он ничего не писал, чтобы вот так, из глубины себя, подключая всё сознание и душу.

Прервался он поздним вечером. Прежде чем закрыть ноутбук перед сном, хотел зайти на биржу поискать новые заказы. В браузере была открыта страница с предложенным нейросетью текстом, и Алехин с удивлением прочитал:

«И только теперь, когда смерть уже почти настигла его, он ощущал, что по-настоящему всесилен, что властен над собственной жизнью. Он стоял на границе мира, перед старой своей палаткой. Ветер гнул слабые тундровые деревца, но не мог заставить согнуться его. Глаза старика болели, застилались слезами, но он упорно смотрел прямо, туда, в самый эпицентр бури, где она разворачивала свои кольца…»

Он не помнил, чтобы просил ее написать что-то еще, кроме того бестолкового отрывка про царя природы. Он же так увлекся своим рассказом, что даже не открывал браузер. Тогда откуда же…

Он выключил ноутбук и лег спать.

* * *

Проснулся Алехин тяжело, заполдень. На границе сознания кружили невнятные отголоски написанного — кажется, ему даже снилось продолжение истории… Чьей? Его собственной — или той, из нейросети? Кривясь, он проглотил растворимый кофе — ну и мерзкий у него вкус, но за капсулами надо еще в пункт выдачи идти. Точно не сегодня.

Он сел за ноутбук. Комната тонула в рыжеватом полумраке. Открывать шторы не хотелось. Майский день за окном угрожал засветить тонкую фотопленку его северного мира, где природе неведома ласка. Открывать браузер тоже не хотелось. Работу он сразу решил отложить на вечер: пока в голове еще перекатываются отзвуки сна, важно уловить их и уложить в слова. А что до нейросетки… Алехин поймал себя на мысли, что опасается. Чего же? Что она подсмотрит его мысли и сможет выразить их лучше, чем он сам? Что он подсмотрит ее текст и не сможет выпутаться из чужих — к тому же, совершенно нелепых — идей? Вот уж глупости! Но все же он предусмотрительно открыл именно свой файл.

«…тундра, его дом и кормилица, испытывала его стойкость. Он направился к небольшому озерцу, надеясь найти куропаток. Действительно, несколько птиц пряталось в зарослях, и он смог подбить одну камнем. Добыча, хоть и небольшая, позволяла утолить голод. Охотник развел огонь, и вскоре запах жареной куропатки разнесся по округе».

На этих строчках у Алехина самого рот наполнился слюной, и он с удивлением обнаружил, что прошло уже четыре часа. Смутная тяжесть в голове не рассеялась, как он надеялся, а сделалась убедительнее, весомее. Это всё от голода. Он наскоро затолкал в себя пару бутербродов, для верности закусил таблеткой нурофена и открыл вкладку нейросети.

Вчерашняя сессия опять выглядела как-то не совсем так, как он ее помнил. Алехин быстро зажмурил один глаз, чтобы не прочитать случайно концовку — потом ведь не отвяжется! — и стал скроллить страницу наверх, чтобы проверить начало и свой промпт. В кармане завибрировал телефон.

— Какого хрена вам еще надо, — прошипел он. Звонил клиент. — Знаете, что, Степан Геннадьевич, — ядовито сообщил Алехин вибрирующему телефону, — ваше ТЗ сформулировано так криво, что никакие изменения ему не помогут. Особенно если вносить их каждый день, целую неделю. Особенно в субботу. Считайте, что я вас услышал.

Телефон затих, как будто удовлетворившись этой отповедью.

— Ваш звонок очень важен для нас, — добавил Алехин, обращаясь к незастеленной кровати, — мы свяжемся с вами, как только освободится оператор…

Телефон снова зазвонил.

— Да вы издеваетесь, — очень вежливо, почти ласково сказал Алехин и выключил звук. Крутанулся на стуле, оборачиваясь обратно к столу, и тут же длинная ледяная игла боли вонзилась в висок. Когда черные мушки в глазах рассеялись, он прочитал на экране:

«Старик шел за следами целую неделю. Иногда они исчезали, иногда возвращались, будто издеваясь. Однажды ночью он услышал вой — длинный, холодный, как ледяная игла. Он ответил выстрелом в воздух. Никто не пришел…»

— Что ты меня слышишь, я уже в курсе, — сказал Алехин экрану, отгоняя наваждение. Но до конца оно никак не отгонялось, цеплялось острыми коготками, стучало пульсом близкой мигрени. Шелестело полусловами-полуощущениями.

Он пролистал еще выше и ухмыльнулся, прочитав: «Он отправился в тундру в начале осени, когда солнце стало лениво катиться по горизонту, почти не скрываясь».

— Двойка тебе по природоведению, — с чувством глубокого удовлетворения пробормотал он и зашел на биржу — вчера ведь не добрался. Продающий текст о новом бренде молочной продукции. Оформление сайта производителя средств от комаров. Контекстная реклама… Стоп. Назад. Комары. Гнус. В тундре от них ведь продыху нет, и как он мог забыть…

Он снова нырнул в мир бескрайних просторов: владений северного ветра, черной болотной воды, пушистого разноцветья мхов. Когда вязкая глубина метафор наконец вытолкнула его на поверхность, за окном пели птицы. Птицы, подумал Алехин. Какие в тундре птицы? Почему сейчас поют птицы, там что, уже…

Он заглянул за шторы. В облачном небе серел рассвет. Дворники шаркали метлами. Проехал, пыхтя, первый автобус, и выплюнул в хрустальный утренний воздух облачко черного дыма. Голова у Алехина слегка кружилась, но головная боль наконец унялась. Прекращать работу было жалко, но, если не отдохнуть, завтра весь день пойдет насмарку. Он потер веки и вернулся к столу, чтобы закрыть ноутбук и съесть что-то более существенное, чем бутерброд.

«У вас новое письмо!» — светилось на экране. Он щелкнул мышкой, досадуя на всплывающие уведомления — ведь отключал же их! — и тут же повел курсор направо, чтобы закрыть почту, но в глаза бросилось:

«…Старик забирал левей, держа по солнцу — невидимому сейчас за тугой пеленой туч, но видеть ему и не требовалось».

Взгляд метнулся к верхней строке вкладок: это точно почта? Или уже и здесь отвечают нейросети? Вкладки перед глазами расплывались. Такое бывает, если долго сидеть перед компьютером.

Алехин поднялся из-за стола. Комната моргнула и потемнела. Это от голода. Когда и что он ел последний раз?

Из холодильника понесло запахом чего-то сырого и лежалого. Не глядя, по памяти, Алехин схватил маленький пузырек, задрал высоко руку и выдавил по капле в глаза. Нестерпимо защипало. Срок годности истек несколько месяцев назад. Алехин выругался и запулил пузырек в мусорку. Потом снова открыл холодильник и без жалости, не разбирая, повыкидывал содержимое нескольких контейнеров. В носу шевелилась вонь. Туго завернул наполненный мусорный мешок и выставил его за дверь в коридор на этаже. «Завтра выкину…» А завтра, это когда? За задернутыми шторами было неясно, какое время суток. Он осмотрел опустевшие полки, нашел только пачку мятных пастилок от кашля и сунул пару в рот.

Вернулся к рабочему месту. Не хотелось отпускать текст. Тогда лучше взять нахрапом, пока дело идет. Алехин уселся на стул, пальцы забегали по клавишам.

«…Он часто ходил с отцом на охоту. Собственно, он и вырос на этих походах по следам зверя, которые могли длиться днями, даже неделями. Для него, маленького слабого мальчика, хоть и рожденного в суровых северных землях, но, по меркам отца, недотягивающего до призвания настоящего охотника, а потому боящегося самого дела, это было настоящее испытание. Его народ издавна жил промыслом, тундра была ему что мать кормящая…»

Почта тренькнула грохотом упавшей капли. Алехин вздрогнул. Рука над клавиатурой дернулась и добавила какое-то нечитаемое сочетание букв. Он тут же его стер, ощущая неприятное, даже брезгливое чувство художника, посадившего досадливую кляксу на творимый шедевр. «У вас новый заказ!» — стояло в теме последнего письма. Постоянный заказчик, сеть городских парикмахерских, работа доходная и несложная. Еще накануне Алехин, не откладывая, тут же принялся бы за нее, но нынче его кольнул только острый коготок досады. Один клик отправил письмо в корзину.

С чувством пуленепробиваемого спокойствия Алехин вернулся к окну нейросети, обдумывая очередной промпт, но новый текст, как гигантский паук, уже поджидал его:

«Отец когда-то учил его разбирать следы. Плутающая перебежка горностая. Наброды белой куропатки в свежем рыхлом снегу. Сдвоенное копытце толсторога, спустившегося с гор на ягодные угодья. До сих пор, когда долгие алые закаты начинали догорать, не встречаясь с рассветами, а солнце окуналось в далекое море за сопками, у старика сам собой рождался во рту кисло-сладкий вкус морошки…»

Алехин долго перечитывал от начала к концу, от начала — к концу, из начала — в конец. Закрыл ноутбук. Открыл ноутбук. Закрыл-открыл ноутбук. Уставился на только что написанные строки. Убожество. Какое убожество. Что это еще за слово — «собственно»? А предложение про мальчика, о чем оно вообще? Одни «ащи» да «ящи»: шипящий язык какого-то пресмыкающегося гада. А вот эта часть про промысел, тундру и мать кормящую — ну это же просто нелепость, скверные заметки убогого туриста.

В сердцах нажал на крестик в углу — сохранить? — нет, конечно, не нужно сохранять эту дрянь! — внутри тут же пророс липкий холодок испуга — щелкнул обратно программу, должно же быть автосохранение, слава богу, вот и оно… Алехину стало уныло и жалко себя так, что захотелось плакать.

А ведь в школьные годы его ежегодно выбирали для участия в городских литературных конкурсах. Учительница литературы за одни его рассказы пятерки по предмету ставила. В старших классах даже об издании небольшим тиражом договорилась, и всему выпуску раздали маленький сборник рассказов. Потом на выпускном подошли чьи-то родители: «Какой молодец, уже печатают, литератором станешь, на филфак пойдешь?». Да, филфак, да… А там журналистика, а потом пустые годы и заброшенное творчество, а потом биржа фрилансеров, копирайтинг… Школьные тетрадки с черновиками и набросками у родителей на антресолях, потом в гараже, потом протекла крыша, все заплесневело, исчезло, сгинуло. Сборник тех, школьных, рассказов где-то пылился еще у него на полках, под залежами популярных книг: как писать в инфостиле, пиши и вырезай, вырезай, вырезай, делай, делайся коммерчески привлекательнее, выгоднее, успешнее…

А теперь вот ИИ, нейросети. Скоро целые книги, написанные нейросетями, издавать начнут. Они будут писать, а ты — деньги получать.

Алехин вдавил в виски пальцы. Голова снова раскалывалась. Он запил водой еще одну таблетку нурофена.

Телефон на столе подпрыгнул и истошно завибрировал. Алехин взял его, холодный, скользкий и чужой, в свою горячую руку и нажал принять вызов.

— Здорово! Ты куда пропал?

Алехин посмотрел на экран, где над отсчетом секунд стояла фамилия — Федотов.

— Алло! Ты меня слышишь?

— Ну да. Привет.

— Куда… старик… говорю, пропал? В бар пиво пить и смотреть полуфинал Евролиги собирались… такое противостояние ожидается… как звери… уж началось… ты что как в тундре… Ты где?

Алехин сбросил разговор и положил телефон экраном вниз.

«Наконец, когда серость позднего утра разгоняла холодный осенний мрак, зверь уронил свою кровь на промерзлый мшистый подлесок. Старик скорее учуял, чем увидел их, уже потемневшие, темно-бурые, как выпитые морозом ягоды толокнянки, капли. След раненого, а потому коварного зверя, уводящего все дальше вглубь тундровых пустошей. Старик знал, тот ближе, чем кажется: он — болотная трясина, притаившаяся под мнимой твердью, он — шип высохшего омертвевшего кустарника, он — хлесткий, сжимающий колючую немилосердную длань ветер с северных морей…»

Ногу пронзила резкая боль, пальцы свело. Алехин охнул и схватился за стопу.

Чуть отпустило, стянул носок — ничего. Ни синяка, ни пятнышка — а ведь ощущения были, будто он на гвоздь наступил. Фантомные боли? Ерунда какая-то. Должно быть, просто нерв зажало от долгого сидения перед ноутбуком. Алехин решительно закрыл его, доковылял до кровати и провалился в беспокойное забытье.

* * *

Во сне его поджидала дверь. Та самая, за которой — ослепительное будущее, сияние успеха, вереницы поклонников, даже комната с видом на море — убежище утомленного славой великого писателя… Калейдоскоп образов сменял друг друга. В своих мечтах он зашел далеко. Оставалось только зайти за эту дверь, и там…

Черный провал. Пустое безвременье, где он стремительно теряет вес, становясь маленьким, незначительным. Посредственным. Что-то непоправимое и окончательное снова наваливается на него удушающей тучей. Снова он пытается не дышать, чтобы на выходе не потекли стыдные слезы. Звучат какие-то слова — гулко, неразборчиво, словно из-под свинцового свода. Он знает — помнит даже во сне, — что их смысл дойдет до него только потом, когда он закроет за собой дверь, почему-то обитую коричневым дерматином, с заклепками в виде цветочков — ведь такие двери только у одиноких бабулек на лестничных площадках, откуда она здесь, такая будничная, такая окончательная дверь… Пространство за ней тонет в ослепительном свете, и голоса прорываются сквозь него, теперь режущие, пронзительные, как оглушительный вороний грай.

Ворон каркает: «Что. Я. Сейчас. Прочитал?»

Ворон каркает: «Вам, юноша, надо больше на классику ориентироваться. Набокова, Бунина пробовали? И погодите писать, пока всё не перечитаете. Вот тогда и приходите, если еще не остынете».

Ворон каркает: «Едут сюда восторженные птенцы всяких ЛИТО. Мало нам читать их поделки, так еще объяснять изволь, что не так, почему не поступил. Вы это лучше у тех спрашивайте, кто вас надоумил к нам ехать!»

Ворон каркает: «Нет, ну это просто плохо. Прямота и прямолинейность — не синонимы. Не будем терять время. Идите, Алехин».

Ворон каркает: «Нужна не констатация, а воплощение. Да вы не расстраивайтесь. Поступайте на филфак. Еще успеете подать документы».

Алехину никогда не снились сны. Только этот. С годами всё реже и реже. Но каркающие голоса, которые он старательно забывал, затирал рутиной, работой, безоглядным существованием, всегда сидели занозой, острым шипом в его голове.

«Еще посмотрим, — ожесточенно думал Алехин, продираясь сквозь сон, — я вам еще докажу».

Голоса детей за окном звучали всё визгливее, пронзительней, циркулярной пилой вгрызаясь в основание черепа. Всполохи горького ветра летели над тундрой, с визгом скатываясь с крутолобых сопок. Они резали глаза, заставляли оплакивать уходящее солнце, и след бледнел и выцветал на беспредельном ягельном полотне, то вздыбленном, то туго натянутом очередным яростным порывом. Свет резал глаза. Просроченные капли. Наверное, ожог слизистой. Он щелкнул выключателем ванной, заморгал, пытаясь привыкнуть к неестественно-белому, муторному свету.

Подошел к зеркалу. Лицо напротив — осунувшееся, серое, заросшее щетиной — было смутно знакомым. Опухшие веки, слезящиеся глаза. Он смотрел в них, смотрел… Почему-то никак не получалось смотреть в оба глаза, а всегда только в один, потом в другой, но вот этот, справа, нравился ему больше, и был удобнее, и в черном провале зрачка было что-то, что он никак не мог ухватить, разглядеть, что-то очень… свое — и в то же время чуждое, холодное, инаковое. Необъятное и непредставимое. Как будто он пытался познать бесконечность. Непосильная для мозга задача. Отголоски Большого взрыва летели в космической черноте через этот зрачок, и вселенная всё еще расширялась, расширялась, расширялась. Отталкивала его ниже, ниже, на самое дно, где ему уже не скрыться от безглазого взгляда…

Он закрыл глаза. Неотвязный взгляд пустоты исчез.

* * *

Алехин окончательно потерял счет времени. Мир съежился до экрана ноутбука — и невероятно расширился до необъятных просторов тундры, которые он тщетно пытался ухватить и показать так, как не сможет никакая нейросеть.

«Тундра… Бескрайнее полотно, сотканное из мхов, лишайников и карликовых кустарников. Оно простиралось до самого горизонта. Холодное небо сливалось с застывшей землей в единую, призрачную перспективу. Тишина звучала на свой лад — приглушенный, почти звенящий. Он нарушался лишь редкими криками полярных птиц и шепотом арктического ветра».

Текст шел туго, какими-то жалкими сгустками, как рвота. Зачем-то Алехин достал телефон, но экран не засветился — телефон разрядился в ноль. День — два? три? — назад это привело бы его в состояние, близкое к панике. Теперь ему было всё равно. Никто не будет отвлекать. Никто не помешает доказать, что он еще может… «Спеть лебединую песню?» — подумал Алехин и тут же поморщился. Снова штамп, опять мимо нот. А что нейросеть?

Он помнил, как писал в строку для промпта: «Напиши, как старик встречает свой самый большой страх». Только хотел отправить, как вдруг спохватился и добавил: «Не пиши конец истории!» В браузер заходить не стал. Вдруг она ослушалась? Вчера — когда? — он посмеялся бы над собой, но теперь ему было не до смеха. Пока он пишет, и вселенная расширяется, и он еще существует… он помотал головой. Открыл файл, куда копировал текст от нейросети. Прочитал:

«Туча надвигалась, свинцовая, клубящаяся, неотвратимая. По низу ее, словно отделка на оленьей шубе, мелькали багровые тени. Тундра горела. Верховой пожар с неясным гулом катился прямо на него, пожирая заросли княженики и ажурные сплетения ягеля: великий змей выворачивал наизнанку свою шкуру, неся безумие, поглощая слабое солнце. Старик согнулся в приступе кашля, когда ветер донес до него удушливый клуб гари…»

Алехину стало трудно дышать, и он закашлялся, зажмурился, лелея детскую надежду, что страшное от этого исчезнет. Невыносимо было думать, что нейросеть, эта бездушная машина, может написать так, как он не смог бы никогда. И никогда не мог. Что и кому он докажет? Тягаться с великими? Когда он не может победить даже алгоритм? А ведь нейросеть может продолжать бесконечно, учась на каждой новой генерации, ничего не забывая, не теряя; огромная черная дыра, вывернутая наизнанку — бесконечное творение ширится, ширится, пожирая и исторгая из себя что-то смутно знакомое и в то же время чуждое, инаковое, псевдочеловеческое. Враг, который обращает против тебя твои приемы, твое воображение, твои слова — только с иномирной, безупречной гармонией, с космическим совершенством поглощая своего создателя. Он должен сопротивляться ему. Должен продолжать писать.

«…старика окружила вечная мерзлота тундры, этот безмолвный страж, древний сфинкс, чье каменное лицо не дрогнет под напором арктических ветров…»

Гул в голове нарастал, как будто где-то на задворках сознания грохотал, приближаясь, товарный состав. Но вечная мерзлота, оттаивая и снова смерзаясь, разъела насыпь, подточила шпалы, растащила рельсы в разные стороны… Вечная мерзлота. Мерзлый, мерзкий, мерзость запустения. В каждом слове, в каждой букве, напечатанной Алехиным, таилось маленькое, неуловимо-мерзкое нарушение идеальных пропорций. Тундра горела. С нечеловеческим воем гудело пламя. У Алехина горела голова. Ноги были ледяные. Температура. Где нурофен? Ветер по-прежнему дул с севера, с сопок, раздувая меха в адском горне, и палящий вал катился на него… Нурофен, он в детстве боялся, когда дули феном в лицо, невозможно вдохнуть, и жар иссушает глаза и горло…

«…Но глаз старик не отвел, только прищурился, высматривая в дымной хмари зверя. Перед лицом огненной смерти он больше не мыслил его противником — просто еще одной жизнью, которая — и об этом он думал без печали, — скоро закончится. Как далеко он ушел? Как долго еще продлится его — чужая — жизнь?»

Действительно, как долго, как? Всё бессмысленно…

На почту упало новое письмо: «Вы возьмете заказ?»

«Пошли вы…» — и Алехин дописал несколько строчек известных ему мест, куда можно послать.

«И что же дальше?» — написал в пустой графе. Только не говори конец, только не говори.

«Старик видел его так явно, как никогда ранее, этого зверя. Волк — но такой большой, до ненастоящести, таких не бывает в тундре. Волк смотрел на него желто, немигающе, и в глазах его отражалось зарево пожара. Вдруг зверь поднял голову и завыл, и вой его был воем ветра, гонящего пожар покорять новые земли. Великий змей сжимал кольца вокруг них всё туже. Но волк не убегал, просто стоял на фоне неистовой огненной стены, отрезавшей путь им обоим. Он смирился. Или давно знал свою судьбу».

Текст оборвался, и Алехин втайне радовался, но и жаждал узнать исход. Он навел курсор на значок со своим файлом: «сохранить?» — «нет», «удалить?» — «да». Не видеть больше это убожество, не знать, что оно вообще было. Лучше быть способным вообще ни на что, чем на полную бездарность. Лучше не существовать вообще, чем быть посредственностью.

Он открыл почту и в окошке нового письма написал: «Ты прав. Это сильнее и лучше меня. Не будет никакого соревнования, потому что я — ничто, а оно — всё, бесконечность, вселенная, смысл. И меня уже больше не будет». Нашел в адресатах Федотова и кликнул «отправить». Закрыл все, кроме единственной, вкладки.

«Нет, это не закончится так просто, хотя бы для одного из нас. Старик огляделся и увидел узкий, еще не занявшийся пламенем проход между двумя горящими кустами. Он бросил свое оружие, такое теперь ненужное. Он подходил к зверю, широко расставив руки. У зверя было лишь три пути: налево, где огненная смерть, направо, к единственному пути на свободу, или прямо — чтобы перед концом растерзать того, кого заманил так далеко».

Руки Алехина тряслись, всё тело дрожало. Он задыхался в дыму, он сам был в огне. Взял пачку таблеток — каких-то таблеток, лежащих на столе рядом с ним, — и заглотил их по очереди, одну за другой, чтобы унять плавящий внутренности, пожирающий изнутри жар.

«Зверь втянул носом угарный едкий воздух и в два необъятно длинных прыжка оказался рядом с единственным проходом к отступлению. Повернул голову, словно спрашивая, уверен ли человек в том, что делает. Старик поднял с земли камень и бросил в волка. Тогда тот махнул хвостом и с третьим прыжком скрылся в завесе дыма между двумя столпами огня».

Дышать становилось всё труднее, практически невозможно. Кожа покраснела, как от ожога, вздулась волдырями. Боль раздирала мышцы, выкручивала суставы. Что-то сильное и безжалостное расползалось по телу, поднималось стальными щупальцами вверх, хватало за горло и сжимало, сдавливало в смертоносных тисках. В глазах темнело, и последнее, что он разглядел — большой белый волк, каких не бывает, стоял за стеной огня и смотрел на него желто, немигающе.

* * *

Очнулся он в реанимации, под ярким, вырывающим глаз светом лампы. В руке игла, на лице — маска. Состояние оказалось стабильное, его перевели в палату. Угроза жизни миновала. Так говорили. А хотя, где в нем оставалась жизнь: его словно выжгло изнутри. Выжгло память, выжгло разум, выжгло эмоции. Он не узнавал даже Федотова, нашедшего его на полу под рабочим столом и вызвавшего скорую.

Из больницы его перевели в психиатрическую клинику, и там он вскрикивал в медикаментозном сне. Он кричал про огонь, затягивающий тундру дымным покрывалом, как саваном. Про волка-одиночку, невозмутимо взирающего на гибнущий мир с лысой сопки. Про самого себя, старика, навечно оставшегося в пламени собственного безумия.

«Зверь ушел. Вселенная, бесконечность непобедима и необъятна. Вот что имеет смысл», — бормотал он, и виделась в нем непреходящая инородность, инаковость и чуждость того грандиозного, чему не дашь названия.

* * *

В квартиру Алехина никто давно не заходил. Федотов долго не мог заставить себя переступить порог. Он сам не знал, чего боялся: как будто в глубине души всерьез верил, что сила, уничтожившая Алехина, действительно обитала где-то в его квартире. В его ноутбуке. В до сих пор открытой вкладке притаившейся нейросети.

За дверью его оглушил холодный, душный, какой-то слежавшийся запах необитаемого пространства. Отголоски сладковатой вони просроченных продуктов таились в нем, хотя холодильник стоял выключенный и пустой. Сквозь задернутые шторы пробивался тонкий золотистый луч, но коридор утопал в полумраке, и Федотов наткнулся на что-то ногой, вздрогнул и замер, напряженно прислушиваясь. С улицы несся мерный гул проезжающих машин и писк светофора. Внутри — только его, Федотова, заполошное дыхание. Чувствуя себя вором-домушником и досадуя на это, он подождал, пока успокоится сердце, и подошел к рабочему столу в углу у окна.

Сдвинул в сторону флакончики каких-то капель и пустые блистеры от таблеток, глубоко вздохнул, чихнул от пыли и резко, без оглядки, открыл ноутбук. Втайне Федотов надеялся, что тот и вовсе не включится, но экран загорелся ровным, приятным светом, и обыденно запиликали уведомления. Федотов вдруг успокоился, сел и по-хозяйски отключил запросы на обновление системы и установку новой версии антивируса. За окнами программ открылся вордовский файл, названный просто: «Нейросеть». Федотов сглотнул какой-то угловатый комок в горле и стал читать.

Текст то и дело прерывался промптами, сперва продуманными, дальше все более невнятными, а потом истеричными, с угрозами и паникой, как будто Алехин вел диалог с разумным — и враждебным — существом. А вот между ними…

Между ними на Федотова обрушивался обжигающий льдистым ветром, пробирающий нутряным жаром простор. Он сжимался и расширялся, пульсировал ритмом погони и обрывался в мучительные паузы раздумий. Это был хаос, организованный в космос — упорядоченный, живой, дышащий. Каждая неточность оборачивалась пугающей точностью. Каждый сбой вплетался в паутину явно осознанных сдвигов, пронизывающую текст невесомым каркасом, подобно нервной системе. Запутанные образы утягивали сознание, как вязкая топь, выталкивали на поверхность к судорожному вдоху и двигали сюжет к неумолимому, единственно возможному и все еще неожиданному концу.

«…Огненное кольцо сомкнулось. Глаза старика заволокло ядовитым дымом, он задыхался. Но зверь был на свободе, и этот зверь — он сам. И умирать ему было не страшно. Он принимал смерть, потому что сам же победил ее. Необъятное, непредставимое больше не пугало, потому что жило в нем самом. Кольцо сжалось и поглотило самое себя, но было не в силах уничтожить одно — дух, который взял на себя смелость назваться “человек”».

Федотов дочитал и невидяще уставился в экран. Это написала нейросеть? По вот таким промптам? Чтобы убедиться, Федотов открыл браузер. Вкладка была только одна — с нейросетью. Но она была пуста, как укрытая первым снегом тундра, и только размашистым пунктиром волчьих следов тянулась надпись вверху страницы: «Ваша подписка истекла, хотите продлить?» К чему он не был готов — так это к числу, которым датировалось сообщение. Тому самому дню, когда он заключил с Алехиным злосчастное пари.

Федотов щелкнул мышкой, промахнулся, только со второго раза нажал «да», оплатил подписку. Открылась история запросов. В тот день их оказалось всего три. И в генерациях не было того рассказа, который он только что прочел.

21.08.2025

Сообщение Двойная игра появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Ночная Москва обнимала нас и дарила нам секунды и минуты, а иногда даже часы спокойствия и счастья. Тогда еще пестрая и яркая, столица заполняла своим образом все пространство, и мы были по сравнению с ней невозможно маленькими, но от этого очень счастливыми. Бесконечные рекламные плакаты давали ощущение единства: все одинаковые, все глупые, все беззаботные. Но это неплохо. Это даже хорошо. Будущее есть. Оно есть у этого магазина с шубами, у этого странного кафе на углу, у распродаж и журналов, у уличных художников и молодых режиссеров. И будущее было у нас с ней.

Она стала для меня этим городом. Этой Москвой двухтысячных. Она была теплой летней ночью, душным вагоном метро, цветущими яблонями, евроремонтом и яркими билбордами. Мы исходили все улочки, курили во всех дворах, покупали мороженое в каждом ларьке. И всё равно было мало.

У нее были очень большие глаза, а еще сильные руки. Почему-то лучше всего я запомнил это. Она никогда меня не обманывала, но всё равно почему-то всегда от меня ускользала. Приходила спонтанно, из ниоткуда и также резко бросала: «Ну всё. Теперь мне пора». Она всё говорила напрямую, иногда даже слишком топорно, но я все равно никак не мог ее разгадать. И я этим дорожил. Дорожил этим образом. Я и правда ее любил.

— Понимаешь, наши отношения состоят из твоих мыслей и моих чувств, — она любила так думать вслух.

— Как хочешь, как скажешь, — отвечал я.

— Вот видишь! Сплошная рациональность.

В ее квартире я был один раз, но запомнил тот вечер хорошо. У нее был бардак, но каждая вещь вносила в это место свой сокровенный смысл. У нее дома не было «лишних» или «бесполезных» вещей, хотя на первый взгляд все они могли показаться такими. Но каждая вещь хранила свою историю. Свою сокровенную тайну.

В прихожей висело небольшое овальное зеркало с темной деревянной рамой. К нему были прикреплены несколько десятков открыток из разных стран. От друзей, от семьи, а иногда от нее самой.

— Эту солонку я украла в ресторане, пока меня туда водил на свидание какой-то сноб. А эта табуретка из дома моей прабабушки. Это? А это отломанный каблук. Это с выпускного. Мой.

Еще она собирала чайные пакетики из кафе разных городов и стран. Sugar, цукар, zucchero, şeker… В коробочке на кухне лежала целая коллекция. Красивое хобби.

— Чай, кофе, потанцуем? — протянула она.

Та ночь у нее дома была длинная, но мне этого было недостаточно, мне нужно было, чтобы она не заканчивалась. Причем не то чтобы мне хотелось, чтобы она длилась вечность, мне скорее просто не хотелось чувствовать, что у этого будет конец. Утром она быстро оделась, сказала, что уже опаздывает, и убежала. «Ключи оставишь под ковриком». Мне не хотелось уходить из ее квартиры. Там было уютно. Там пахло ей. Я долго сидел на диване и не мог встать. Вспоминал, как она лежала тут, в темноте. Как водила пальцем мне по спине. И как я ждал, когда под окнами проедет какая-нибудь машина, чтобы разглядеть изгибы ее тела в золотистом свете, который фары бросали на окно. Когда я наконец смог подняться с дивана, я подошел к зеркалу в прихожей, снял его со стены, достал карандаш и оставил одну надпись. Я смог уйти только вечером.

Через несколько дней она написала мне: «Надо встретиться. На Киевской. В центре зала». Я подумал, какое дурацкое выражение — «в центре зала». На самом деле, выверить этот самый центр невероятно сложно. Но почему-то ориентир этот всегда считался надежным. Тем более тогда в вестибюлях еще не было этих информационных панелей, этих красно-синих «инфососов». Мы часто встречались именно на Киевской, она всегда опаздывала, и в ожидании я любил рассматривать там мозаики. Я подумал, было бы красиво договориться встретиться у «Полтавской битвы» или «Борьбы за Советскую власть». Я решил ей предложить в следующий раз так и договариваться.

— Ищи меня у «Тракторной бригады первой МТС».

Я увидел ее в шелковом черном платье. Она шла уверенным шагом и смотрела куда-то вверх и немного вправо. Совершенно мимо меня. Она подошла, старалась, как обычно, быть веселой и легкой, но какой-то оттенок печали поблескивал на кончиках ее ресниц.

— Извини, я не смогу держать это долго. Я сразу скажу: я уезжаю. Через неделю.

— Далеко?

— Да.

— Куда?

— Какая уже разница.

— Там говорят на другом языке? — почему-то спросил я, зная, что на такой глупый вопрос она точно ответит.

— Да. Но я его еще не знаю. В общем, вот так вот. Извини.

Я испугался. Я понял, к чему она. Я начал что-то бормотать: что буду к ней ездить, писать ей, отправлять открытки. Что сейчас-то это всё уже совсем не сложно. И что мы справимся. Обязательно справимся.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты для меня — Москва. А я ее люблю. И тебя люблю. Я хочу сохранить этот образ, это время. И запомнить его таким. Мне самой тяжело, я сама… Просто не хочу ничего смешивать, разбавлять, портить, пытаться спасти. Я думаю, я больше не приеду. Прощай.

Она отвернулась, наверное, чтобы не заплакать. Ну или мне хотелось так думать. Но ее голос точно дрожал. Я пытался схватить ее за рукав, но шелковая ткань выскользнула из моих пальцев. Все исчезло быстро и стремительно. Я больше никогда ее не видел.

Спустя несколько лет я нашел какие-то фото в «Фейсбуке». Где она счастливая в Тель-Авиве. А потом на каникулах. В Москве.

Но всё шло своим чередом. Я закончил университет. Стал немного высокомерным и немного скептиком. Начал преподавать зарубежную филологию сначала в университете, а потом в школе. Жизнь текла как-то сама, и я никогда ни о чем не жалел. Прошлое вспоминал с теплотой. Может, она в чем-то и была права. Я менялся, менялась и Москва. Город стал вылизанным и чистым, избавился от своей пестроты и излишеств. Москва повзрослела. Я повзрослел вместе с ней.

Прошло много лет. Однажды вечером мой коллега и друг Алек потащил меня с собой на студенческий спектакль выпускников ГИТИСа. С Сашей мы познакомились после за сценой. Она хорошо играла. Саша была юна и прекрасна, закончила третий курс, хихикала весь вечер и, кажется, даже мне подмигнула. Я увел ее оттуда. Мы шли по улице и говорили не о книжках, не о политике и даже не о сегодняшнем спектакле. А говорили о чем-то действительно важном. Но я не помню точно, о чем.

— Ты умный, а говоришь всегда глупости. Как будто боишься говорить о сложном, — лихо бросила она.

— Говорить о сложном не является признаком ума. А еще это сложно. Вот я и не говорю.

Мне больше нравилось шутить и слушать ее смех. В этом было больше искренности, чем на сцене, больше искренности, чем в плаче, чем в красоте. Искренность была в смехе. В ее смехе. Не знаю, почувствовал ли я что-то, или просто день был хороший, но мы долго гуляли, а потом она дворами завела меня к себе домой. Я решил, что я ее провожаю, а она предложила зайти. Район казался знакомым, но я почему-то давно здесь не был. Мы подошли к подъезду. Меня преследовало ощущение дежавю.

— Придется идти по лестнице, лифт не работает.

Мы поднимались. С каждой ступенькой что-то внутри ныло все сильнее. Я не мог понять, что это.

— Как давно ты тут живешь?

— Совсем недавно заехала. А так это квартира моей тети, она купила ее несколько лет назад, но сама здесь никогда не жила. Здесь давно никого не было. Извини, ремонт еще сделать не успели.

Саша вставила ключ в замочную скважину. В голове что-то вертелось и никак не могло встать на свои места. Дверь щелкнула.

— Заходи.

Дышать стало трудно. В прихожей висело небольшое овальное зеркало с темной деревянной рамой. Какова была вероятность? Как это возможно? Из миллиона квартир в этом мегаполисе…

— Миша, всё хорошо? — Саша заметила, что со мной что-то не так.

Я не знал, что ответить. Здесь даже обои с тех пор не переклеили. Все было по-другому, но все было так же. Я и не мог подумать, что еще здесь окажусь. Я подошел к зеркалу, провел пальцем по раме и приподнял его. Из-под него виднелась надпись:

«На память от М».

21.08.2025

Сообщение Дежавю появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Фрагмент 1

Фрагмент 2

Фрагмент 3

Фрагмент 4

ШКОЛА

На следующий день утром я вышел на улицу и пошел по своему стандартному маршруту до школы. Я обычно ходил не по центральной дороге, а дворами, чтобы никого не встретить. Старые побитые пятиэтажки и ржавые трубы казались инородными предметами в этой солнечной лучистости. Они появлялись из утреннего тумана, как мрачные призраки. И только вблизи можно было разглядеть их уродство и серость. Наконец школа черным квадратом выплыла из этого серого облака. Неподалеку было какое-то непонятное оживление. Я подошел к крыльцу, где толпилось несколько десятков учеников, они с мрачным видом уставились на меня. Я опешил от такого внимания. Из-за пристройки выглянул Крот. Он свистнул мне, подзывая. Озираясь по сторонам, я подошел. Я его еле узнал: его лицо было осунувшимся, с глубокими синяками под глазами.

— Темный, ты чо затихорился?

— Болел, — прохрипел я.

— Что-то про нашу вылазку расскажешь — урою, — прошептал Крот и мрачно поплелся куда-то за школу. Лера-Валера так же хмуро окинула меня взглядом и, отведя глаза, поплелась за Кротом. Я снова подошел к крыльцу, там было какое-то непонятное волнение. Все пялились, будто чего-то от меня хотели или ждали действия, которое я никак не совершал. Наверное, именно так смотрели на моего прадеда люди, отобравшие у него дом и семью. Из толпы старшаков вышел Столб и, нахмурившись, подошел ко мне.

— Парень, ты попал. Теперь просто офигеешь, что с нами в одну школу ходишь…

За его спиной скалился Сова. Он показал мне фак и, брызгая слюной, промямлил:

— Теперь ты «пругекнабэ»! Уяснил?

Я ничего не понимал — ни то, что он сказал, ни то, что вообще тут происходило. Нависшая надо мной лавина с каждой секундой увеличивалась в размерах, грозя рано или поздно обрушиться и раздавить меня, навсегда закрыв окружающий мир плотным слоем моего непонимания. Я посмотрел на Сову и просто кивнул.

— Подержи сижку. Столб протянул мне сигарету, и я машинально ее схватил. Он достал зажигалку и зажег ее. После этого он поднял мою руку с сигаретой и затянулся.

— Бля, это гениально. И руки не пахнут. Он засмеялся, но, посмотрев на мрачные лица окружающих, быстро сменил настрой.

Я стоял не шевелясь, думая, как отреагировать. Неожиданно ученики как-то засуетились, я повернулся и увидел директрису Валерию Павловну. Она шла к крыльцу, пристально глядя на меня. Я спрятал сигарету за спиной.

— Покажи руки, — строго приказала директриса. Я посмотрел на Столба, он показывал мне кулак. Я медленно выставил вперед руки с сигаретой. От волнения я вставил сигарету в рот, затянулся и закашлялся. Столб же ретировался: влившись в свою стаю, двинулся за пристройку.

— Куда пошли? Через десять минут чтоб все были у актового. По поводу похорон Савиной, — звонко отчеканила директриса. Ее голос повис в воздухе, а мне же на голову будто надели жестяной таз и хорошенько по нему огрели. Директриса забрала у меня сигарету и потушила ее о край урны. Сигарета осыпалась искрами.

— Десять минут — это целая вечность… — развязно прогудел Столб и скрылся за поворотом.

Я же прошмыгнул внутрь себя и закрыл ставни, оставив на расстрел директрисы лишь безвольную куклу своего тела.

Директриса взяла меня за плечо и повела в школу.

— Этот Столбов постоянно цепляется к тем, кто слабее. Характер такой, с ровесниками ниже травы, а с такими, как ты…

Директриса медлила, было ощущение, что она скрупулёзно подбирает слова, выстраивая витиеватую дорожку к действительно тому, о чем действительно хочет сказать. В итоге ходит кругами.

— Чего-то ты похудел, нормально ешь? Ты про наши завтраки слышал? У нас теперь новое меню по утрам. Три вида каши…

Мы шли по длинному коридору, и директриса рассказывала мне про новые бесплатные завтраки, закупку печенья, творога, расспрашивала меня про родителей. Слушать ее болтовню было утомительно, к тому же, она с трудом пробивалась через мой кокон, и лишь некоторые слова добирались до цели. Внутри же кокона был ураган, смерч, торнадо из образов, вопросов и мыслей, которые никак не выстраивались в хоть какую-то логическую структуру. Так мы дошли до туалета.

— Пойдем, помоешь руки с мылом, чтоб не пахли сигаретами.

Директриса открыла учительский туалет своим ключом. Ученикам было запрещено сюда заходить. На подоконнике стоял цветок, на стене висела картина, наверняка намалеванная на одном из уроков рисования кем-то из любимчиков директрисы. На картине было изображено солнце и заснеженное поле. Директриса подвела меня к раковине, а сама зашла в кабинку, оставив дверь приоткрытой. В голове снова всплыла ее фраза: «похороны Савиной». Мозг никак не мог сопоставить эти два слова, их смысл, расчлененный, висел в воздухе, и мне никак не удавалось его ухватить. Через дверную щель я увидел, как Директриса садится на унитаз, через пару мгновений я услышал характерное журчание. Стало неприятно, и я сильнее открыл кран с водой, всё так же косясь на директрису через зеркало. Труба предательски загудела, и я, судорожно дернувшись, уменьшил напор. Директриса посмотрела на меня через щель, и я смущенно отвел глаза. Взяв обмылок, я начал тереть им руки. Мыло так шершаво скользило по моей руке, будто кожица апельсина и пахло так же, и я его укусил. Мне всегда хотелось это сделать. Через какое-то время я услышал звук смыва. Директриса зашуршала одеждой и вышла из кабинки. Она подошла к соседней раковине, взяла обкусанный кусок мыла, с удивлением покрутила его в руках стала тщательно мылить руки.

— Ты красивый мальчик. Мы все хотим тебе помочь. Жизнь у тебя трудная, мы всё понимаем. Но я уверена, что всё у тебя будет хорошо. Молодой симпатичный парень. Знаю, Савина тебе нравилась. Но смерть — это то, чего никак не ждешь… Она просто происходит.

Директриса пристально посмотрела на меня в зеркало и, набрав побольше воздуха, наконец вывела свою тропинку разговора к цели.

— Мне сказали, что ты был там, в машине, тогда ночью, и еще несколько учеников из школы там были… Я, конечно, со всеми разберусь… Лично. Но с тобой давай договоримся: ты ничего не видел. Нашей школе проблемы не нужны. И тебе тоже. Хорошо? Что было там, осталось там… — своими «там-там-там» директриса будто выбивала какой-то африканский ритм.

Я кивнул.

— Ну вот и чудесно, — директриса вытерла руки блекло-розовым полотенцем и вышла из туалета, показывая жестом, чтобы я шел за ней. Я взглянул на свое прыщавое лицо в зеркало и перебросил кусок мыла за другую щеку.

* * *

Ученики выстроились вдоль белого покрашенного бордюра напротив вытянутого помещения актового зала. Я стоял с куском мыла во рту, чувствуя, как оно начинает жечь щеку и язык. Становилось больно. Директриса подходила к каждому: поправляла воротничок, теребила волосы, видимо, сама себя так успокаивая. Дойдя до меня, она остановилась и улыбнулась, как бы намекая на нашу общую тайну. Ее рубашка вылезала из-под штанов, взгляд карих глаз был какой-то потерянный, но в следующее мгновение директриса натягивалась, как струна, как бы говоря всем своим видом, что готова к любому удару судьбы. Вообще было довольно-таки тяжело понять, каково это —держать в голове так много судеб, мотивов и предстоящих жизней. Пропускать каждого из нас через себя и пытаться влиять на будущее. Школу я не любил, но мне всегда нравилось наблюдать за людьми, выискивая в них что-то необычное, пытаясь понять, как сложилась в них эта несуразица. Казалось, каждая жизнь, протекающая через директрису, оборачивалась для нее опорой — очередной перекладиной лестницы, ведущей в какой-то неведомый остальным мир. Мир, где этот школьный муравейник существует вокруг нее и для нее. Вокруг матки, которая создает невидимые связи и невидимыми веревочками тянет каждого ученика в определенную сторону. Все мы были ее марионетками, через которые она общалась с чем-то сокровенным, уплотняя и концентрируя частичку себя в нас, наблюдая, как постепенно мы встраиваемся в огромный мировой механизм, чтобы рано или поздно заменить отпадающие шестеренки. Директриса, как угасающий огонек, лишь мерцала, когда кто-то из нас дул на неё, раскачивал её эмоции и создавал её жизнь. Я знал, что живет директриса одна: наверняка ее пустая квартира — панельный склеп с пустыми и холодными комнатами. Она знает, что все мы рано или поздно уйдем и оставим ее в полном одиночестве. Свой мир холодных коридоров она наверняка наполняла грезами и толпой топающих детишек, весело смеявшимися и играющими: они спасали ее от ужаса одиночества.

К школе подъехала машина, из нее вышли несколько лысых мужиков. Директриса, выпрямившись, и подошла к ним и указала рукой на ровное место неподалеку. Один из мужиков открыл заднюю дверь, а двое других стали, тихо переругиваясь, доставать гроб. Директриса вернулась к нам и, окинув весь ряд уже своим привычным серьезным взглядом, тихо заговорила:

— Каждый из вас может исправить ошибки прошлого поколения, повернуть время и изменить реальность. Когда кто-то из вас умирает, мы лишаемся будущего, целого возможного нового мира и остаемся в болоте наших промахов и ошибок. Пока вы молоды — вы боги и считаете, что весь мир создан для вас.  Но у жизни свои правила и законы, и рано или поздно вы должны встроиться в мир с более жесткими установками. Или нет. Выбор за вами… Но знаете, встроившись в него и став взрослым, вы всё равно будете просыпаться ночью и вспоминать, что когда-то ваши желания были выше, чище… — директриса запнулась. И, на миг задумавшись, глубоко вздохнула и отвернулась в сторону: было видно, что говорить ей тяжело.

Напротив нас поставили две обшарпанные табуретки, на них водрузили гроб. Один из мужиков, поковырявшись, поднял крышку. Мы в смятении загудели и засуетились, вставая на носочки, пытаясь со своего места заглянуть внутрь. У меня же во рту так сильно жгло, что я ни о чем думать не мог, и слова Директрисы рассыпались, не долетая до цели. Кто-то из учителей шептал: «Лицо у нее такое ясное. Прямо светлое», кто-то толкнул меня и прошипел на ухо: «После школы тебе конец». Я резко повернулся на эту фразу, но за мной было целый водоворот из учеников, и кто именно это сказал, я так и не понял. Но в чем виноват я и что случилось на реке?  Я оглянулся посмотреть, куда выплюнуть мыло, но повсюду мелькали ботинки, бледные лица и бесцветные глазами смотрящие куда-то внутрь себя. Цветы навалили в эмалированный таз возле гроба. Каждый подходящий должен был взять по цветку и положить внутрь. Директриса подошла к гробу первой и положила цветок.

— А теперь я хочу, чтобы вы подошли, и посмотрели на свою одноклассницу в последний раз, и задумались о своем поведении и ценности жизни…

Ученики стали подходить к гробу и класть в него цветы.

Я стоял бледный, еле заметно пошатываясь. Директриса подошла и взяла меня за руку. Видимо, думая, что меня переполняют эмоции, но в эту минуту я был болью в своем рту. Все мысли концентрировались на этой жгучей боли. Я стоял и терпел из последних сил. Из машины вышел священник: оказывается, он сидел там всё время. Поправил облачение, похожее на ковер в маминой комнате, он неспешно подошел к директрисе. Она что-то сказала ему на ухо, тот кивнул. Оглядев нас, священник откашлялся и монотонно запел. Даже, скорее, завыл:

— Со духи праведных скончавшихся, душу рабыни Твоея, Спасе, упокой, охраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу рабыни Твоей, яко един еси Человеколюбец…

Девчонки зашмыгали носами, а я стоял, ощущая, как слова священника обвивают меня. Наш ряд неспешно редел: каждый подходил к гробу, стоял какое-то время и клал цветок. Настала моя очередь, и я медленно пошел к Савиной. Я уже не чувствовал ни языка, ни зубов. Вместо рта была черная дыра. Но я терпеливо нес её в себе, превозмогая чудовищную боль. Было ощущение, что каждый шаг может быть последним, что вот-вот я грохнусь на землю. От гроба исходило свечение, такое же, как во время моих приступов.

Священник продолжал монотонную распевку:

— Ты еси Бог сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и душу рабыни Твоея упокой. И ныне, и присно, и во веки веков, аминь. Едина чистая и непорочная Дево, Бога без семене рождшая, моли спастися души ея.

Я сделал несколько шагов к святящемуся гробу, он был будто хрустальным, вокруг в воздухе висели и сверкали слова, сказанные священником, и к ним в ярком, слепящем свете поднималась сама Савина. Она парила в метре от своего хрустального гроба, ожидая поцелуй, который пробудит и вернет ее к жизни. Она парила напротив меня в своем легком платье и улыбалась. Ветер гонял ее волосы, и она была очень красивой. Я стоял напротив нее, и слезы катились по моим щекам. Черная дыра во рту продолжала расти, заполняя всё мое тело. И вот я уже сам состою из этой черной дыры и боли, и каждый шаг разъедает каждую клетку моего тела. Савина смотрит на меня и протягивает руку. Я беру её руку, и тянусь к ней губами, и целую. Черная дыра из моего рта начинает затягивать и её, постепенно поглощая свет. Через мгновение яркий свет, исходящий от Савиной, окончательно чернеет, и окружающая реальность погружается в плотную и неподвижную темноту.

* * *

Очнулся я на кушетке у врача. Он старался на меня не смотреть.

— Ты зачем кусал мыло? Это же щелочь, она разъедает слизистую, уничтожает микрофлору. Ты совсем дурак?

Разговаривать особо не хотелось, да я и не особо понимал, зачем это сделал. Просто мимолетное желание.

— Тебе нужно провериться у психолога. Тут какая-то патология.

Я уставился в пол, изучая разводы на линолеуме. Мне всегда казалось, что с чем-чем, а с психикой у меня полный порядок. Я перевел взгляд на настольную лампочку. Она была без абажура и, если на нее долго смотреть, оставляла перед глазами световой отпечаток. Меня это забавляло. В какой бы темный угол я ни переводил взгляд, всюду были эти яркие пятна. Я тяжело вздохнул и закрыл глаза. В этот момент лампочка сверкнула и потухла. Черный контур врача на фоне светлого окна поднялся, застилая от меня свет.

— Ну что за проводка, третья за неделю гаснет…. Врач недовольно схватил горячую лампочку полой халата и с противным скрипом стал ее выкручивать. Затем подошел к шкафу и, покопавшись, достал новую.

— Я тебе освобождение напишу. Приди в себя, я знаю, что у тебя были чувства к этой… Которая того. Откинулась.

Я покраснел, хорошо, что в темноте этого не было видно. С чего они все взяли что у меня были чувства? Да и слово это — «откинулась» — как-то не к месту. Где-то совсем недавно я его уже слышал. Мне всегда казалось, что откидываются для удобства. На спинку кресла, например, или на снег, чтобы смотреть на звезды.

Сидя в темном кабинете, я как-то по-особенному ощущал происходящее вокруг движение времени. Новая лампочка зажглась, и я зажмурился от резкого света. Было неприятно. Через мгновение и она, сверкнув, потухла. Я вздрогнул. Мне неожиданно пришло осознание, что это моих рук дело, а точнее, головы или чего-то там, в голове. Я где-то смотрел видео, там говорилось, что в советское время проводили такие эксперименты с электричеством и тухнущими лампочками. Не помню, правда, где.

* * *

Выйдя от врача, я пошел по сплетению серых школьных коридоров. Школа располагалась в нескольких зданиях, соединенных длинными извилистыми коридорами — «тянучками» — так мы их называли. Приходилось подолгу переходить из здания в здание чтобы добраться до следующего урока. Мир как будто потерял часть цветов: стал бледно-розовым и пурпурным. Он и раньше был не ахти какой, а теперь совсем посерел и сузился, как бетон окружающих стен. Я шел и думал: что случилось с Савиной? Как это возможно? У меня снова возникло ощущение, что я как-то к этому причастен. И тут я вспомнил свои последние слова: «Я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни» тихо проговорил я еле слышно. Я остановился около плана эвакуации, висевшему на стене — «Я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни», всё повторялось раз за разом. Мне было мерзко и противно от самого себя. Неужели это моих рук дело? Ну, то есть, не рук, а слов. «Неужели это моих слов дело», — тихо прошептал я, фраза какая-то глупая вышла. «Нет, нет, нет» — отгонял я от себя эту мысль. Я смотрел на план школы и воображал, как школа начинает гореть, и ученики в ужасе и панике мчаться туда-сюда, врезаются друг в друга и орут. В финале, конечно, все сгорают, оставляя лишь горсть серого пепла, такого же серого, как цвет окружающих стен.

Я услышал тихие звуки фортепиано из кабинета музыки, подошел к двери и стал слушать. Иванесса Ивановна пыталась вклинить в наш серый мир язык гармонии. Но красоты музыки мы боялись, как огня. Мы издевались над скрюченной старушкой-преподавателем, даже не пытаясь ее понять. Я заглянул в замочную скважину и увидел печально сгорбленную женщину за фортепиано. Ее движения были крайне порывистыми и дерганными. Я сел на пол рядом с дверью и задумался, оглядываясь по сторонам.

Мою школу можно было описать одним словом: цемент. Лица как цемент, мысли как цемент, в основе — ветхие, разваливающиеся конструкции учителей. Их мы воспринимали с какой-то жалостью: о каком авторитете у учеников можно говорить, если им плевать на себя? Длинные серые коридоры с потрескавшейся советской облицовкой. По утрам тут давали кашу, в обед — жидкий суп. Какие люди могут здесь вырасти? Какие мысли могут родиться в подобных местах?.. Никак не получается в этих мрачных кабинетах открывать себя и остальных, рождать радость и жизнь… А финал вышедших отсюда — полная пустота и слияние с окружающей серостью. Ведь пространство вокруг — это затвердевшая мысль всех живущих здесь. И мысль эта сродни черной дыре. Как можно в этой дыре учиться любить, прощать, надеяться и верить в себя? Снаружи блеклых стен такая же блеклая картина, как и внутри. Да и наружи никакой и нет, есть только ты и твои серые стены непонимания. И мы, ученики, в конечном итоге обречены превратиться в этот бетон. Который внутри себя содержит лишь серую спрессованную пыль и пепел нереализованности.

Я услышал шаги: они разносились по коридору гулким эхом. Скоро звонок с урока, вспомнил я. Надо бы свалить из школы до звонка. Я поднялся и поплелся по коридору к раздевалке. За углом меня неожиданно кто-то схватил и толкнул туда, где когда-то была кладовка для спортивного инвентаря: лыж, мячей, коньков (помню, даже байдарка когда-то лежала, пока кто-то в ней не проделал дыру). Я судорожно озирался, отбиваясь. Но в комнате было темно, и эта темнота будто наваливалась на меня то с одной, то с другой стороны. Было ощущение что вся комната кишела людьми. Они тихо перешептывались, толкали и пинали меня.

Впереди загорелся фонарик на телефоне, и передо мной поднялся Столб, он указывал на меня пальцем.

— Из-за него умерла Савина. Во всем виноват он. Это он посадил Савину в машину и, разогнавшись, заехал в воду. Мы не смогли ее вытащить. А этот ссыкун просто свалил. А потом боялся показаться и сидел дома, как последняя баба.

Я понимал, что он врет, наговаривая на меня, но не стал спорить. Ведь именно я огласил ей приговор, сказав «исчезни». И она исчезла. В этом я был уверен.

Свет от телефона потух, и всё вокруг снова пришло в движение. Меня снова начали бить и пинать, а я вспоминал слова из письма. В этот момент я неожиданно представил, что это Савина писала мне с небес в том найденном мною письме, из места, где ей сейчас явно лучше, чем мне здесь. Оттуда, где звезды похожи на рассыпанный сахар, а вокруг мягкий и пушистый снег. Кто-то включил свет. Это был Крот. Он стоял и смотрел на меня.

— Хватит, — твердо сказал он.

Столб напоследок взял меня за шкирку и толкнул к стене.

— Теперь тебя это ждет каждый день, недоносок, — прошипел он.

— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — тихо, но уверенно прохрипел я.

— Чо ты сказал? — Столб подошел и схватил мой портфель. Я смотрел на него так же прямо, как и на Савину в прошлый раз.

— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — сказал я еще громче.

На долю секунды я увидел взмах кулака и уже в следующее мгновение ощутил себя на полу, рядом валялся рюкзак и выпавшие из него тетради и учебники. Во рту появился вкус крови.

Приподнявшись на локоть, я смотрел, как мои обидчики убегают. Затем медленно поднялся. В кабинет ворвался Сансаныч — учитель физкультуры. Голову немного кружило, и я сел на подоконник с закрашенным окном переждать. Он сел рядом.

— Почему ты это им позволяешь?

Я не знал, что ответить. У меня с детства было плохое здоровье, и развивался я медленнее остальных. Но это было не более чем оправдание. Просто когда-то, когда я был совсем мелким, родители пытались балансировать: работали, ругались, пили, надолго уезжали, передавая меня бабушкам и дедушкам. И в итоге остался я — человек, не находящий опоры ни в ком и ни в чем.

— И хотел бы не позволять. Но не могу.

Я слез с подоконника и стал молча собирать учебники и закидывать их в рюкзак.

— То, чего не можешь, всегда кажется лучше того, что можешь. В этом состоит идиотизм человеческой жизни.

Я нагнулся за учебником по биологии, он открылся на рисунке черепа, тот будто скалился, смеялся надо мной.

— Что такое пругекнабэ?

Я повернулся к Сансанычу и вопросительно смотрел на него. Тот с интересом посмотрел на меня.

— Это немецкий. Козел отпущения. Несчастная жертва для вечных страданий или избранный мессия, искупающий грехи всего человечества.

Я кивнул.

ИГРА САВИНОЙ

Я брел по улице, размазывая по лицу кровь. Домой идти не хотелось, и я решил пройтись по длинной дороге через ручей и улочку, состоящую из небольших трехэтажных домов, переделанных из казарм. Передо мной на дороге несколько ребят из нашей школы толкали мопед, пытаясь завести. Я решил свернуть в сторону, чтобы не попасться на их пути.

Я шел и думал о смерти. Что значит умереть? Как сознание может кончиться, как можно перестать существовать, прекратить мыслить? Я не мог понять, как может исчезнуть Савина. Ну, то есть, не ее тело, а скорее ее мысли, желания и цели. Вся она целиком. Мне почему-то казалось, что мыслю не я сам, а вся вселенная вместе с родителями, друзьями, домами, знакомыми, собаками, кошками, дорогами и деревьями является частью этого процесса. Всё это как бы мыслит мною. И все мы сейчас в этот момент пытаемся понять, что же такое смерть. И не можем.

Я шел через дворы по разбитой бетонной дороге, она была вся в трещинах, через которые повсюду проросла трава. Говорили, что этими бетонными плитами укладывали военные трасы, чтобы оперативно привозить или вывозить танки, ракеты и прочее в случае неожиданного начала войны. Неожиданного начала войны. Эта фраза меня сбила, мысли стали скакать, не находя опоры. Спереди из небольшой рощи выглядывала разноцветная детская площадка с жуткими фигурами, самопально сваренными из каких-то металлических коробов, пружин, дисков от колес. Это были улыбающиеся лица с поплывшими глазами и ярко-красными ртами. Я никогда не видел детей на этой площадке, я и сам в детстве боялся этих уродцев, как огня, и обходил этот двор стороной. Я дошел до качели с облезшей краской на деревянных перекладинах и, сев на нее, стал раскачиваться. Я сидел и смотрел на зажигающийся в окнах свет. На улице понемногу темнело, а я качался на скрипучих качелях, и было ощущение чего-то странного, происходящего вокруг и вне меня. Святящееся, но уже достаточно потемневшее небо наваливалось сверху, а темная земля зажимала снизу, пуская через меня свои токи.

От рощи раздались шаги, и я увидел темный силуэт, который шел прямиком в мою сторону. К соседним качелям подошел Крот и сел. Он молча стал раскачиваться. Я удивленно смотрел на него. Затем он достал платок и протянул мне. Я взял платок и обтер лицо. На белой ткани отпечатались бурые пятна.

— Разговор есть.

Крот порылся по карманам и протянул мне сигарету.

— Возьми. Но курить здесь не будем. Тут могут быть дети. Я уважаю их права.

Его тон не подразумевал возражений, это был приказ. Я взял сигарету. Мы поднялись и пошли за дом. Крот достал коробок спичек и, чиркнув, зажег одну. Он держал между двух пальцев спичку и смотрел на огонь. Затем протянул мне. Я поднес сигарету, она загорелась и стала тлеть красной точкой.

— Ты, наверное, хочешь спросить, чо на самом деле случилось с сеструхой?

Я кивнул.

— Я, если честно, сам нифига не понял. Мы праздновали и малость поднабрались, ну, ты помнишь. Сеструха уселась на крыше тачки нашей, ну, она такая, для нее это норм. Еврейка типа замерзла и стала ныть, что домой хочет. Она залезла в тачку и включила гирлянду. А потом, говорит, слышит звук, что типа падает что-то на крышу, она даже промялась малость и стекло треснуло. Сова говорит, что типа видел, как сеструха встала на крышу машины и стала светить фонарем куда-то наверх. Потом он говорит, что она типа подпрыгнула и зависла в воздухе. Хрень полная. И, повисев так какое-то время, просто рухнула на машину, и всё. Типа конец. Ну, мы офигели дико. Мы решили посадить ее в машину и столкнуть в реку типа. Потому что пиздец испугались. Такая фигня.

Крот затянулся сигаретой.

— Ну я как-то не верю, что она типа того…

Крот почему-то всячески избегал слова «умерла».

— Это всё в ее стиле типа. Она же типа такая, себе на уме… И «того» она тоже типа по-своему сделала…

Крот отвернулся и пошел в сторону парка. Мне показалось, что Крот немного трясется. Я шел следом и молча нес сигарету. Через какое-то время Крот вытер лицо и повернулся.

— Слушай, ты на самом деле вроде неплохой парень. И мне типа неприятно, чо с тобой делает этот дебил. Но он просто отбитый. Сам боится, поэтому такой. Я с ним поговорю.

Крот натянул на голову капюшон и пошел в сторону, утягивая меня за собой. Мы шли по узкой тропинке. Крот шел чуть впереди. Мы вышли на центральную улицу: электронные часы над «Сбербанком» показывали семь вечера. Миновав улицу, мы дошли до перехода в деревенскую застройку и сошли с бетонки на темную землю. Крот уже закуривал вторую. Моя же сигарета, дойдя до фильтра, погасла.

— У моей сеструхи с детства какая-то мутная игра была — типа оставлять какие-то вещи, записки, еще что-то в разных щелях, отверстиях, заброшенных домах, и забирать в других. Это сложно объяснить, я и сам как-то это не понимаю… Но в этом была какая-то понятная ей схема типа.

Мы дошли до вечного огня, потом перешли в растущую рядом березовую рощу и, пробиваясь через ветки, двинулись куда-то вглубь. Вокруг валялись груды разноцветного мусора, а рядом с покосившейся лавкой лежал целый склад стеклянных бутылок. Спереди росла огромная сосна, наверное, в два-три обхвата или что-то такое… Около ее основания Крот нагнулся и засунул руку в небольшое расщепленное отверстие. Порывшись там, он достал оттуда мятую сложенную надвое бумажку и протянул мне.

— Она всюду их оставляла. Но прикол в том, что все они обращены к тебе.

Я удивленно уставился на Крота, взял мятый листок и сжал в руке.

— Это всё, что я хотел тебе показать. Бывай.

Он протянул мне руку. Какое-то время я на нее просто пялился, но в итоге неуверенно пожал ее. Крот пошел в сторону центра, а я — во дворы.

* * *

Я не хотел идти по центральной улице: в нашем маленьком городе все друг друга знали и каждый был какой-нибудь папиной троюродной сестрой или маминой коллегой. Я сел на скамейку возле подъезда пятиэтажки, точной копии дома, где живу я, и развернул записку, которую всю дорогу держал в руке.

«По долам, по краю рек мы устроили побег. Пока ты наматываешь свои круги, я хочу рассказать тебе об одной необычной игре. Называется она “бег”. Основной ее смысл — убежать из своей головы в чужую. Я очень часто это делаю, бывала и в братовской глупой башке, и у мамы с папой, и у Леры-Валеры, короче, но там сплошные шмотки и парни. И вот, наконец, я добралась до твоей. И офигела. Я будто оказалась в своей башке, даже лучше. В твоей мне, короче, комфортнее всего. С этого момента я постоянно торчу в твоей голове, и во время пробежки, и в другое время. Мне кажется, что ты один такой. И сейчас я где-то там, внутри».

Я свернул записку и уставился на окна домов. Кое-где не было занавесок, и я выхватывал частички жизни. Вот бабушка готовит что-то в большой кастрюле, пробует ложкой, помешивает. Вот кто-то сидит на диване с включенным телевизором и не шевелится. Вот подросток, согнувшийся за компьютером. Я собирал воедино этот калейдоскоп человеческих жизней и думал о письме Савиной. Ее, выходит, уже нет, но она в моей голове. Получается, сейчас она общается со мной даже больше, чем во времена, когда была рядом.

Со стороны частного сектора к моей скамейке подошла крупная женщина с баллоном пива в полупрозрачном пакете. Она была одета в одно из тех платьев, что так похожи на домашний халат, но халатом не являются. Я подвинулся, и она села рядом. Она пристально посмотрела на меня.

— Ты чо та-а-кой разу-крашенный?

Я пожал плечами и не ответил. Женщина подождала секунд тридцать, будто что-то прикидывая в уме, и спросила:

— Долго тут си-деть будешь? Да и как у те-бя дела?

Я посмотрел на нее. Ее голос был нечетким, она как будто не разделяла слова и проглатывала окончания. Поэтому я не сразу понял, что она говорила.

— Плохо, — чуть подумав, сказал я.

— И у меня пло-хо.

Женщина вытащила из пакета пиво и предложила мне. Я сделал глоток, пиво было горькое и невкусное.

— Как зо-вут?

— Виктор, — я всегда называл это имя, когда не хотел знакомиться по-настоящему. Женщина сказала, что это очень мужественное имя, но сама не представилась. Она сделала несколько крупных глотков из баллона и уставилась куда-то наверх, будто на небо. На вид она была совсем трезвой и серьезной. Она перевела взгляд и посмотрела мне в глаза, коротко, но как-то глубоко и резко.

— Вишь ту хату?

Ее палец указывал на одноэтажный кирпичный дом через дорогу, где начинался частный сектор.

— Там мой муж. Спит. У мужа на шее толстая цепочка. Золотая. Дорогая. Он спит на диване. Вещи рас-киданы… Рожа красная…

— Ага.

— Он крепко спит. Малолетний уголовник сидит за своей орущей штукой. Житья от них нет. Бесят.

Я кивнул, очень не хотелось ввязываться в диалог.

— Дава-ай я сейчас пойду и убью его. Я спрячу труп, а ты заберешь себе золот-тую цепочку и прода-ашь. Сечешь?

Я опешил от услышанного.

— Мне покараулить, что ли?

— Нет, я его убью, а ты подождешь, посидишь здесь, потом принесу тебе толстую золот-тую дорог-гую цепочку. Согласен?

Я не ответил. Женщина была как будто карикатурная, и всё, что она говорила, воспринималось не особо серьезно. Она снова глотнула пива из баллона, оставила ее на лавке и направилась к дому через дорогу.

— Жди зде-есь, — сказала напоследок.

Я давился пивом, пока она не зашла в дом. Окружающая тишина давила, и вдруг стало жутко страшно. Какое-то время я продолжал сидеть и смотреть на дом: там зажегся свет, появилась чья-то тень. Я поднялся и подошел к ближайшей машине и со всей силы пнул ее по колесу. Машина заорала сигнализацией. С балкона кто-то высунулся и что-то невнятное крикнул. Я быстрым шагом пошел в противоположную от панелек сторону, на свою Октябрьскую улицу. Меня остановил высокий дед в рабочем костюме:

— Сколько лет-то? Пиво-то не рано пить?

Оказалось, я прихватил с собой баллон пива, который оставила женщина. Я засунул пиво в ближайшую урну на остановке и пошел к дому.

Проходя мимо одного из домов, я издалека увидел колодец, стоящий во дворе лет сто. Им уже давно не пользовались, от него остались только каменное основание и гнилые доски. Я подошел и сунул внутрь голову, оттуда воняло болотом. Я увидел снизу воду, в которой отражалось светлеющее небо и звезды. Я закрыл глаза, сосредоточился и громко сказал: «Савина». Слово отразилось от стен. Тогда я еще раз собрался и заорал «Савина!» — и так несколько раз. Слово отражалось от стен, создавая какофонию звуков. Скоро я услышал её тихий рассказ. Он лился очень тихим шепотом, который практически невозможно было различить. Это была не привычная речь, но после неё я все понял. Савина сказала, что я — это смерть.

ДОМ

Дома снова было холодно и тихо, пьяный отец сидел за кухонным столом с привычным недоеденным супом и надкусанным хлебом. Я, как всегда, тихо пробрался в комнату и включил комп. Когда он проснулся, Мама, конечно, снова устроила ледовое побоище: била отца тапком, кричала, что разведется, выкидывала его книги и газеты из окна, а я в очередной раз пытался выбраться из осажденного врагами замка. Но раз за разом меня ловили враги и отправляли в карцер.

* * *

Через пару дней, стоя в очереди в магазине, я услышал, что 17-летнего парня, ученика 11 «А» класса, Антона Столбова, пьяная мать задушила золотой цепочкой. Потом вместе с отцом они хотели спрятать тело, но не нашли ничего лучше, как просто оставить его на ступеньках в коридоре, где его и нашли соседи. Люди из очереди сочувственно перекидывались фразами, а меня охватил такой ужас, что я оставил продукты и весь день гулял, осмысляя силу своего слова: неужели слово — это такое оружие, которое может лишать жизни?

Несколько последующих недель единственное чем я занимался — это поиском новых посланий Савиной. Одно из них меня очень удивило. Она писала, что солнце растопило весь снег, и теперь её мир — это вода, а единственная её суша — это воспоминания обо мне. Так странно быть для кого-то сушей. Островом в огромно-огромном мире.

* * *

Постепенно я настолько абстрагировался от реальности, что просто перестал ее замечать. Если кто-то выводил меня из этого моего мира полусна, я уже скорее более автоматически говорил ему «исчезни». Я постоянно перечитывал письма и бегал, бегал, бегал, обрастая скафандром нечувствительности. Постепенно я заметил, что только два человека всё еще имеют надо мной власть и выводят меня из равновесия. Мама и папа. Отец продолжал устраивать для меня пробежки. Ведь пробежки были нашим с ним временем. Совместным ритуалом. Единственной возможностью коммуникации, совместного действа. А мать заполняла все остальное время обрекая меня на постыдную заботу, сквозящую молчаливым укором.

* * *

В очередной так похожий на остальные день я шел домой и около подъезда встретил спящего на лавке отца. Он возник, как страж между мирами. Огромный и страшный. Как сфинкс, который появляется лишь однажды, чтобы загадать детскую загадку со взрослым ответом. И этой загадкой будет вся отцовская жизнь, которой для чего-то дан я. Я попытался поднять отца, но сил не было. Он посмотрел на меня мутными глазами и сразу закрыл их. Я стал тормошить его за плечо. Отец зарычал, уже не открывая глаз. Я обреченно сел рядом: надежды дотащить его не было. Я, не моргая, стал пялиться на остатки солнца. Оно уже почти зашло и светила из края вселенной своими последними лучами на щербатых стенках нашей панельки с облупившимися краями и надписью «я ненавижу весь мир, но люблю Леру». Через секунд тридцать солнце почернело. Я перевел взгляд, все здание искрилось. Наша панелька как бы украшена маленькими стеклянными светло-бирюзовыми квадратиками, которые постепенно опадают, оставляя голые грязно-серые цементные стены с редкими вкраплениями этих самых стекляшек.

Свет отражался от них и расходился разноцветными бликами.

Из соседнего подъезда вышла Лера-Валера и подошла ко мне. Оказывается, всё это время она наблюдала за мной с балкона. Она жила тут, в соседнем подъезде над нашей квартирой и была старше меня года на три. Она всегда была очень красивая, а сейчас ещё в своих розовых лосинах особенно. Их ей откуда-то привезла мать, которая работала стюардессой и постоянно привозила что-то интересное или необычное из других стран. Так странно, что она тысячи раз улетала отсюда, но всегда возвращалась. Все девчонки в школе завидовали Лере-Валере, а парни проваливались в свои фантазии. И вот она подошла ко мне. Сразу стало страшно и стыдно.

— Помочь?

Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то из знакомых видел меня в момент моей абсолютной беспомощности.

— Не нужно.

— Да не парься ты. У меня то же самое с батей… Как-то раз он пошел за мной в школу и заснул бухой прямо на полу возле нашего класса. Вот это был настоящий позор!

Она присела и, взяв отца под руку, стала поднимать. Я, спохватившись, тоже взялся за другую руку. Отец снова приоткрыл глаза и улыбнулся. Всё время, пока мы шли, я думал, что он проснется и что-то грубое скажет, как обычно. Но отец хмурился, бормоча что-то себе под нос, но ничего внятного не говорил.

— Ты чего, всё время такой хмурый?

— У меня просто веки опущенные. Я где-то читал, что со стороны это выглядит хмуро…

Мы поднимались по ступенькам, и я начал рыться по карманам чтобы найти ключ. В этот момент отец приоткрыл глаза и заметил Леру-Валеру и начал пытаться чуть пританцовывать под орущую из соседского этажа музыку и сжимать руку, за которую она его поддерживает. Мне снова стало жутко стыдно. Я стоял весь красный и судорожно пытался выловить из кармана ключ. Лера-Валера какое-то время ждала, глядя на мои неудачные попытки, и встала так близко, что я ощутил запах ее духов. Она засунула руку в мой карман и, покопавшись там, выловила ключ. После этого, улыбаясь и глядя прямо в глаза протянула его мне. Я сглотнул и открыл дверь. Но она продолжала стоять и смотреть на меня.

— Слушай, тебе же никто плохого не хочет, почему ты всех как-то боишься? Как будто там, в детстве, побили, или цыгане воровали, или изнасиловали, или чо там еще бывает? Если кого-то боишься, нужно, типа, идти на страх. От тебя отстанут.

Выбежала мама. Не выдержав, стала отвешивать пощечины отцу. Я закрыл глаза и готов был провалиться под землю.

— Мам, уйди отсюда. Исчезни!

Отец повалился на крыльцо. Лера-Валера стала помогать поднять его. Я оттолкнул ее.

— И ты исчезни!

Я снова ее толкнул.

— Отстань от меня! Отстаньте все от меня!

— Слушай, ты реально просто конченный. Обозленный на всех.

Лера-Валера окинула меня презрительным взглядом и пошла в сторону. Я же убежал в свою комнату, хлопнув дверью, и там заперся. Сбивая в кровь ногти, я стал сдирать обоину, оголяя нацарапанную на стенке птицу. Потом я просто лежал и смотрел на неё, потом — через окно на тусклое солнце.

* * *

С того момента я стал проклинать всех. Во мне окончательно обмерло всё, что до этого было живо. Лишь редкое ощущение реальности мне давали письма Савиной, которые я стал находить повсюду: в сточной трубе дома, в подвале между кирпичами, в стеклянных бутылках, зажатых ветками в нашем водоеме. Отец по-прежнему заставлял меня бегать каждый вечер. Я принял свою силу, и мой город постепенно стал редеть. Людей становилось все меньше, а кладбище росло. Я считал себя зайчиком, прыгающим по чужим огородам и избавляющим мир от ненужного. Я ощущал колоссальную озлобленность и с каждым новым таким случаем моя злость росла. Я будто подкармливал своего монстра, а он в ответ тянул когтистыми руками меня в свою тёмную нору. Сначала была обида, страх, отчаяние и наконец злость. Я действительно становился королем кладбища, и всё окружающее пространство, как и люди, постепенно умирало, распадаясь на фрагменты.

То ли от истощения, то ли от нежелания воспринимать окружающее и ежесекундного состязания с реальностью мои пробежки всё чаще заканчивались обмороками. В момент, когда воздуха совсем переставало хватать, а из легких шли сплошные хрипы, я падал и лежал так, приходя в себя, хватая руками жухлую траву. Иногда в попытке вздохнуть на меня находил ужас. Но после наступал момент, когда организм словно просыпался, и дыхание мое нормализовывалось, и я, как выплывшая из водных глубин умирающая рыба, судорожно хватал ртом воздух. Пытался втянуть его в себя полностью. Без остатка. Я, как жертва вечных страданий и палач окружающего мира, искупал грехи всего человечества, обрекая на смерть и забвение всё, попадающее в поле моего зрения. Ведь у каждого есть своя функция в этом большом мире, и моя функция такова. Я когда-то читал, что смерть люди привыкли представлять как угодно: женщина с косой, скелет, огнедышащий и рогатый мужик. Всё это не то и как-то устарело, что ли. Теперь смерть — это я, простой субтильный подросток, лишенный любви и озлобленный на весь мир.

Рядом со свежими могилами я часто встречал Гробовщика. Каждый раз, увидев меня, он останавливался и отдавал мне честь, как военные на параде. Я просто кивал и бежал дальше.

* * *

И вот настал день, которого я боялся больше всего. Отец пил водку из горла и слегка покачивался, в руке держал ружье.

— Чо встал, беги давай.

Он выстрелил в воздух, а я всё стоял и смотрел на него.

— Что, не мужик? Каши мало ел? Давай, давай побежал.

— Исчезни, — шепотом сказал я.

— Что ты там себе под нос бубнишь?

— Исчезни!

— Что-что не слышу. Говори, как мужик.

— Исчезни! — заорал я, и тут же передо мной появился деревянный крест. И я остался один в полной темноте.

Я шел между крестов. Вокруг плотнел мрак, на растерзание которого я и остался. Он обернулся вокруг моей шеи теплым и пронизывающим коконом. Сегодня наступила тишина, до того оглушительно звеневшая дробящейся резью моих слов, распадавшаяся на шепот листвы и птичьего говора. Заводи сновидений, раньше таившие размноженный, мучительно повторенный облик пустоты, теперь он очистился, выстраданный, обратившийся в зеркальную гладь. Я уже не искал себя в окружающих лицах, не вздрагивал, встретив случайно свое отражение в глазах другого. Я только ждал, когда пройдет год, двадцать, тридцать лет, чтобы не узнать себя вовсе. Я проваливался в темноту, и дни сменялись месяцами и годами. Кто из нас не становился хоть ненадолго случайным свидетелем самых жестоких и мрачных проявлений своего отчаяния, изощренных форм злости, растянутой во времени? Для меня это было необходимым, я каждый день ходил на казнь. Я и приговоренный, и палач. Я отсекаю от себя свои же живые части, чтобы оставить злость и отчаяние. Растворившись в них без остатка.

ЛЮБОВЬ

Наступил день, когда я взял двойной листок и написал письмо Савиной. Я писал, что люблю ее, и что именно ее письма, многократно перечитанные, возвращают меня к жизни. Я повел листок на прогулку в безвременную бесконечность, уговорил сесть в пустую электричку и приехать со мной на до боли знакомую станцию. Я пошел мимо дома женщины синих цветов, но дома не было. Вместо него были обгорелые бревна, грязь и пепел. Сквозь обгорелые балки пробивались ярко-синие цветы. Я шел через болезненно знакомые места.

Примерно так я представлял свою смерть. Иду я по белому полю, и дороги никакой нет. Возможно, это просто поле снега, и нет вокруг ни единой темной точки, на чем можно было бы остановить свой взгляд. Я иду, не цепляясь ни за что, и в голове — абсолютная пустота без единого образа. Я один выделен границами из этого однотонного пространства. Я совершенно не знаю, на что делать опору, и опоры этой совершенно и нет. И так продолжается до тех пор, пока я полностью не растворяюсь.

Я писал Савиной про всё случившееся после ее смерти, о том, что я просто купался в лучах ненависти и каждый мой день окунал меня во все грани этого состояния. Я шел по уже знакомой тропинке, а в голове была пустота. Круг замкнулся. Ящик был всё таким же ярким пятном в серости моих дней. Я открыл створку и положил туда свой свернутый листок, а вытащил из него маленький колокольчик. Последний раз в жизни взглянул на почтовый ящик с птицей. Забавно: есть вещи, которые мы осознанно делаем в последний раз, а есть такие, об обреченности которых и не задумываемся. Я позвонил в колокольчик и примотал его проволокой к чуть выпирающему гвоздю. Он сразу забренчал на ветру. Я развернулся и неспешно пошел обратно к станции.

В громкоговорителе на вокзале для товарняков прозвучал недовольный женский голос, разносившийся эхом по округе. Слов было не разобрать. Подъехал тепловоз, из него попрыгали рабочие в разноцветных жилетах. Человек сто, целая толпа. Я сидел на платформе и наблюдал за ними. Они перекладывали рельсы, сыпали камни и били молотами. Мне стало очень спокойно. Было видно, что они немногим старше меня: лет по 16, не больше. Они смеялись, толкались и таскали многокилограммовые рельсы, заливая их кипящим мазутом и не замечали меня. Хотелось бросится к ним, в их беззаботность. Но я стоял на пустом перроне, отсеченный от них рельсами, и мог лишь разглядывать их.

* * *

Вечером я ходил по пустому плацу бывшей военной части. Я пришел сюда по привычке, теперь мне было некуда бежать. Когда-то совсем молодых ребят здесь учили стрелять и ненавидеть врага. И я научился этому, еще не зная, что главным врагом для себя был я сам. Я шел по пустым комнатам и коридорам своей квартиры, и вдруг понял, что больше так не могу.

— Мама, — тихо сказал я. — Мама, я хочу, чтобы ты была рядом.

И в этот момент я услышал ее тихие шаги.

— Я всегда буду с тобой, как и все те, кто наполнял твое детство. Мы все — части твоего мира. Мы все — повторяющийся день твоего рождения. Мы все — размноженная секунда твоего первого вздоха и первой искры разума, — говорит она и идет мыть посуду на кухне.

Я сижу на стуле в своей комнате и смотрю на солнце через окно. Отец и мать, дающие жизнь. Раздвоенная основа жизни. Я и есть мать, постоянно моющая посуду, убирающая квартиру и дающая фундамент. Боящаяся расплескать переполняющую ее любовь и сохранявшая, как тайну, нашу связь. Я и есть вечно пьющий отец, форма самообмана и страха принятия мира, жестокого и прагматичного. Мира, в котором нужно лишать себя фантазии и возможности чуда, чтобы вклиниться в определенную роль. Я сидел, ошеломленный откровением, которое дало мне солнце. Я перевел взгляд на стенку. Но бликующее пятно, оставшееся на моей сетчатке — темный образ, наложившийся на то, что я видел перед собой. Я как будто катал по комнате темный шар. Из одного угла комнаты в другой. И так снова. Птица, нарисованная на стене, засветилась и, вспорхнув, унеслась в окно. Я прошел по длинному темному коридору и зашел на кухню. Я взял чашку из рук матери и набрал в нее воды. С этой водой я пошел на улицу. Я ходил между крестов и могил, поливая их водой из чашки, данной матерью.

Дедушка, расскажи мне историю о войне. Дедушка медленно поднялся и положил свою тяжелую руку с перебитым указательным пальцем на мое плечо.

Савина, ты научила меня любви. Ты пока этого не понимаешь, но просто знай это. Мы непременно поможем друг другу лучше понять нашу жизнь. Савина появилась передо мной и с обидой отошла в сторону.

— До тебя так долго доходило, просто жесть. Все письма я оставляла тебе, чтобы ты, наконец, понял, что тебя любят, и полюбил себя.

— Я понял.

Я прошел по всем могилам, воскрешая всех до последнего человека, и подошел к могиле отца. Папа, прости меня, ты просто не хотел, чтобы я стал таким, как ты. Хотел лучшей жизни для меня. Я непременно стану. И буду другим. Я буду жить свою жизнь. Содержание получит новую форму, и эта форма — я. Я знаю, папа, что эту птицу нарисовал именно ты. В память о той свободе, которую ты так бережно хранишь. Всю свою жизнь отгораживаясь от реальности, которая тебя тяготит.

* * *

Исхлестанный ливнем, набрякший влагой отяжелевший город, мокрые аллеи, дребезжание прозрачных, синих, как лед, стекол, красные тени, неторопливо ползущие по окружающим лицам, тусклые огни многоэтажек, глаза в сизых кругах, далекий грохот отходящих товарных составов, одни и те же дороги, скрещивающиеся и сворачивающиеся в неразбираемый клубок, застланный дождем срывающийся шепот, пробитые несводимой дрожью руки и голоса, треск и шепот несказанного — всё это я. И всё это здесь.

* * *

Дальше были много-много уходящих минут и дней. Я много думал о том, что такое смерть и любовь, но так и не понял этого. Я снова каждый день бежал до кладбища и обратно, борясь со смертью. И надо мной снова стоял отец, грозный и величественный. Но теперь я бежал не один.

Небо меняло цвета, а свет, переливаясь, стекал по щербатым бокам рассыпающихся от старости двухэтажек. Нагретый воздух казался сухим, как желтая пыль в протянувшихся по земле стрелам заката, она взметалась и опадала от моего бега. Мимо проносились панельные дома и новые города, выросшие над согнутыми спинами бараков. От крыш домов расходился распятый нотный стан проводов, тонкими линиями разрезающий небо, а над ним кружились, опускаясь и взлетая, спутывая невидимые пунктиры траекторий, черные точки ласточек. Я смотрел на греющиеся на солнце панельки, и на птиц, и на людей. Я остановился, когда последний луч заката попал в мои глаза. Гробовщик снова подошел ко мне. Он повел меня к свежевырытой яме. Мне стало страшно, и я развернулся и побежал в глубь леса. Он всё сгущался и сгущался надо мной. А я всё бежал и бежал…

(продолжение следует)

05.02.2025

Сообщение Терпилы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Дорогая, а куда мы идём? — Дорогая улыбается, морщит лицо. Он спрашивал три минуты назад, и это, в общем, неважно, куда.

— На автобус, милый.

— Что?

Если прожить сорок лет с человеком, потерять его память не страшно. Всё обсудили, так не беда, что больше не клеится разговор. Любовь — это нечто побольше, чем диалоги.

Дорогая действительно не жалела, что муж утрачивал ум. Она так решила. Однажды друг, писатель, сказал ей: «Я не имею права расстраиваться из-за отказов. Если каждый отказ будет ранить меня, от меня ничего не останется, я не смогу писать». Я не имею права расстраиваться из-за каждой потерянной нити в его уме. Моя память теперь на двоих, и руки, и разум, и сохранить их могу только я.

Она стала писать дневники от страха, как легко может забыться вся жизнь. Она писала, сколько могла, всё подряд: как ездили по Золотому Кольцу, как подобрали кота, как смешно познакомились (испугалась, что он маньяк), подробно, как ссорились, и как ругал её ужасный борщ, честно, почти до жестокости, она же старалась. Такой он был муж: до жестокости честный. И такой наивный, что почти глупый. С ним было трудно, она с ним была счастливой. Шесть исписанных блокнотов по сто двадцать страниц. Меленьким почерком, строчка в строчку. Зачем? Чтобы кто-то читал? Чтобы читать самой? Чтобы вспомнить, когда начнет забывать? Чтобы он прочитал и вспомнил? Неясно, но без блокнотов никуда не годится.

Накануне вспоминали медовый месяц, а наутро: «Доброе утро, а вы здесь хозяйка, а не подскажете, где ванная комната?». И ждет: взъерошенный, худой, седой, а глаза — чистые и молодые, голубым так светятся, что почти страшно. Смотрит, извиняясь: беспокою, мол, незнакомую женщину, неудобно. Она показывает ванную, ничего страшного, вот зубная щетка, и держится за его глаза изо всех сил, не отрывается, смотрит жадно: впитать взгляд, чистый молодой взгляд забывшего ее мужа, впитать наивность, нежность, юность, любовь его — не к ней любовь, а ту, в которую она влюбилась: ту, что просто так из него сочится, общую любовь, которая у него не пойми откуда и для всех. Юными они гуляли вместе, он подбирал гусениц и жучков, уносил в траву с дороги, чтобы им счастливее жилось, так и говорил, чтобы им счастливее жилось. Смотри, какая шикарная! Тыкал в лицо Дорогой волосатую гусеницу, гусеничку, он так говорил — гусеничка — ядовитого цвета, она визжала, и они хохотали.

С числом потерь (друзья, работы, здоровье, разлюбленные книги) глаза его тяжелели. Как-то он целое лето не вспоминал о гусеницах, даже под ноги не смотрел: уволили, стыдно, перестал быть кормильцем в семье, новое место не найти, страшно без денег остаться. Действительно было страшно, ее зарплата учительницы не прокормила бы и одного, ну ничего — выправились. В другое лето он так страшно грустил, что не гулял: умер его лучший друг. Было странно, когда друзья стали умирать от старости. Летом четыре года назад он перестал наклоняться (поясница). Уговаривал её поднять красивую гусеничку, чтобы поближе рассмотреть — она ругалась, нет, конечно. Дорогая, она тебя боится в сто раз больше, чем ты её. Щас же, тренируй зрение, смотри так.

Теперь следы истории растворились в глубине глаз и осталась чистая молодость. Считает себя студентом в съемной комнате — вот ваша зубная щетка, и неважно, что это твоя квартира, что мы здесь живем сорок лет, только не съезжайте и прилежно учитесь, доброе утро.

Дождаться бы лета с ним вместе. Кончался ноябрь. Они шли на автобус, в гости к её сестре.

Дурное предчувствие объясняется усталостью и погодой, а не намёком провидения. Самые страшные вещи случаются в уютные дни.

Она сказала ему подождать и отошла к автомату пополнить проездной. Тогда подъехал автобус. Не тот автобус. Она оглянулась, когда он шустро влезал на вторую ступеньку. Двери закрылись, и он уехал. Это был очень уютный день. Никакого плохого предчувствия. Она больше не видела мужа.

*

Вокруг города росли горы. История не знает цифр, которыми можно описать их возраст. Горы были старее мира и добрее мира.

Где-то гораздо выше него раздался грохот: кто-то из гор чихнул. Он вышел из автобуса на остановке горнолыжный курорт такой-то. Он никогда здесь не был, но помнил всё. Бодро обошел кассы, развлекательный центр, будки с кофе, очередь на фуникулёры, вышел на тропку вверх. Ноги старика стали моложе, мягче и гибче, чем час назад на остановке. Ему так нравилось, что он хихикнул.

*

Дорогая беспомощно озиралась — ужас ослепил её — а окружающие и понять не могли, в чем трагедия-то, затем стала звонить в полицию, автобусное депо, объясняла, называла адрес, ждала. Они поднимут записи с камер и найдут. Найдут стоящим в автобусе: он удивленно озирался по сторонам, в окна и на пассажиров: не искал ее, а пытался вспомнить — кого рядом с ним не хватает. Кто-то был, был. Искомая глядела из настоящего в комнатке полицейского в прошлое и не могла подсказать. Милый, я здесь, я, ты ищешь меня, и я — хранительница знания о том, куда ты собирался поехать.

Они увидели, как старик вышел на конечной горнолыжный курорт такой-то, а в горах камер нет.

*

Издалека горы кажутся вертикальными и злыми, но тот, кому предназначено войти в них, найдет исхоженные тропинки, нежные цветы, удобные камни и выступы под направление и размер шага (горы подстраиваются под идущего), россыпь полянок, на которых путнику предложено отдохнуть. Он шел радостно. Он встретил белку и там далеко-далеко лису. Значит, шёл верно. Было солнце, и ветер гонял холодок, и пахло цветами, травой и деревом. Мальчиком он купался в озере, а внутри воды были родники: плывешь по почти горячему, вдруг ледяная струя ударяет в стопу, пугаешься и дёргаешь телом. Он улыбнулся, как от встречи со старым другом. Это было озеро у дома, мама на берегу. Это была деревня? Маленький город? Окраина большого? Кто бы знал, но в общем: какая разница. Выходи губы синие лягушонок из воды не вытащить заболеешь кому говорила дрожишь весь. Женские голоса троились: мама, затем жена, она то же кричала их дочке, а он смеялся, плавай, говорил, сколько хочешь, спортсменкой станешь, затем дочка — внуку, то же озеро, тот же голос.

Кто его дочь? Он остановился. Нахмурился. Потом увидел следующую верхушку горы, такую далекую, что аж голубую, и пошел дальше, радостно.

Он не хотел есть. Он точно знал, куда идет, он не смог бы объяснить, но никто не спрашивал. Птиц было не очень много. Ноги сначала были крепки, и он шел прытко, легко. Затем стали тяжелые, как гранит, он волочил их. Затем они были как вата, некрепкие, не прыткие, неуклюжие, он перестал их чувствовать, но они шли. Когда не чувствуешь ног, в них нет усталости — это хорошо. Идти еще долго было.

Плотная загородь сухих кустов завершила ему тропинку.

— ?

Он напугался и поозирался в поисках помощи. Чьей. Он не вспомнил Дорогую, хотя она плыла по самой поверхности ума. Закрыл глаза и подумал ещё. Попробовал отступить и выбрать другую тропу. Нет, нет. Нет! Нет! Ему органически нужно идти по этой тропинке, значит, через кусты. Он пошел, и было больно, и пострадали куртка, брюки, ладони, лицо. Ему было очень жаль, но выбора не было: он точно знал дорогу, перегорожена она кустами или нет. Скоро он нашел, что становится холоднее. Скоро нашел, что солнце не вечно светится в небе — оно становилось подозрительно розовым. Он заподозрил солнце в завершении дня.

Этой ночью ему снилось, как он, лягушонок, плавает в холодной воде и из-под земли рвутся горячие струйки, щекочут лягушьи пятки. Взрослые кричат, перестань, выходи, замерзнешь, устанешь, а он не выходит, и замерзает, и устает, и в конце, кажется, умирает. Иногда он открывал глаза, убедиться, что еще темно, и прилежно закрывал обратно. Утром он оказался жив.

Горы берегли воздух вокруг его тела всю ночь, потому что он ещё не дошел.

*

Поисковые вертолеты летали, как могли, но небольшого старичка не найти в горах среднего размера. Они не знали, в какую сторону он пошел, и как бы ни строили серьезные лица, не знали, что делать. То есть, знали, что нечего делать. Из уважения к горю мы не будем смотреть на Дорогую — она потеряла мужа.

*

Кости прогрелись и перестали гудеть. Снова стало молодо. Он шёл: дальше от города, дальше от возраста. Он становился легче и правильнее. Встречая горные ручьи, он пил, встречая кусты с ягодами, ел, встречая белок, улыбался.

В районе полудня он зашёл в чащу. Там стояло злое дерево. Оно раскинуло себя до самой земли так, что на разветвлении ствола образовалось что-то вроде трона, а вокруг — шатёр. Он знал, что дерево злое, но не понимал, откуда. Совсем не было солнца. Он осторожно ходил вокруг дерева-трона-шатра и ничего не было слышно. Вдруг.

На троне что-то темно зашевелилось, и тёмное стало куницей. Куница спустилась к нему с верхотуры и в ужасной близи затаращилась на него с ненавистью. Она говорила: уходи, уходи, уходи. Он думал: вот теперь я сошел с ума, раз со мной говорит куница. Она говорила на общем горном языке, который старик теперь понимал, его понимают все, кому горы позволяют провести ночь под небом и выжить. Он ждал чего-то в оторопи. Ноги увели его оттуда, а сердце впечатало страх, такой сильный, как перед дьяволом. Выйдя из царства куницы, он сел на горячий от солнца камень и стал думать: почему она не напала? Почему было демонически страшно? О, это было демонически, демонически страшно. И где он. Затем отдышался и пошёл дальше — туда, куда было нужно.

*

Ещё день ходьбы и ещё ночь, и глазам его открылась опушка.

— Ну наконец, наконец, наконец-то.

И выдохнул. Он шёл сюда. Рядом были горы, а тут горы не было — было место под гору. Он остался тут. Он занял своё место. Он пришел домой.

Он лёг на траву и уснул. Во сне он твердел и рос. За ночь он стал холмом, за неделю оброс камнем и вспучился в гору. Он и теперь растет. Однажды на посёлок в нескольких километрах вниз сошла сель — это он захихикал, когда его гусеничка пощекотала.

Мимо него проходили туристы, над ним пролетали вертолеты, куница степенно догуляла до его подножия. И никто его не замечал, ведь примечательного в нем не было — гора.

30.01.2025

Сообщение Так появляются горы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Завтра будет воскресенье

Две приятельницы-однокурсницы идут по городу, несколько переулков где-то возле Малой Никитской, то один, то другой. Может быть, чашечка кофе, может быть, бокал просекко или примитиво. То под такой вывеской, то под новой. Не слишком заметны изменения в портретах промелькнувших лет, или всё радикально переменилось — пока им не известно, как заново начинают; а разговор — он длится, длится.

Ещё суетливый, деловитый, пока они настраиваются на особый регистр беседы, как кошки или собаки кружат на месте, пока не почувствуют — правильный угол, правильный момент, и только потом устраиваются.

5 лет спустя

— Ни о ком больше вообще ничего не знаю. А ты?

— Я с Валей вижусь часто.

— И когда время находишь только.

— Они же недалеко относительно, до Павшино мне пару остановок.

— И как она?

— Сложно. Костику опять менять работу, не приживается там, где много чего «плохо лежит». А Валя с мальчиками, младший совсем малипуська. Хотя они же в большой общине, да ещё и в семье…

— Костя — это муж? Он кто вообще?

— Кто он. Человек по имени Константин. Как познакомились, в церкви, его старший брат там пастор, так и не расставались. Валя его спасла. Правда, она с этим не согласится. Костик говорит: «Знаешь, меня Бог спас». Валя говорит: «Костика Бог спас». И я знаю, битва была не на жизнь, а на смерть. Битва за жизнь. С кем? Тем, кто в церкви, пояснения не нужны, чьё войско нападало. Я, знаешь, когда слышу, как они говорят об этом, у меня нет никаких сомнений, что это сейчас не про байки, хотя могла бы так страшная сказка звучать. Такой Шарль Перро подмосковного постразвального разлива, только под христианским, прости господи, соусом. Костик был наркоманом. Он почти погиб, совсем не сказочно. Не знаю, как ему это удавалось, но он вставал и шёл к ней — Бог его поднимал из огненной, физически осязаемой, проникающей огненной…

— Геенны, я поняла.

— Не знаю, как именно он это видел… Говорит — видел бесов «лицом к лицу». А она как подключена к чему-то. Сидим, едим сосиски в тесте между парами, какие-то дурацкие шутки шутим про наших полусумасшедших преподов, вдруг: «Всё, я поехала домой». До мобильников, помнишь же, ещё года три, стационарных телефонов нет. А её будто по рации вызывают.

— Ничего такого ты мне никогда не рассказывала. Лучшая подруга называется.

— Так потом это изменилось потихоньку. Да и чем дальше, тем сложнее ей было. Я у неё часто спрашивала, что её удерживает на психфаке. Впрочем, всё вторично было в свете того, что у них реально в жизни происходило. В театральной студии руководитель знаешь, как её называл? Маленькая мама. Вот Маленькая мама послушает какие-нибудь истории из жизни психоаналитиков наших доморощенных, а потом едет на электричке в зимний лес, забирать главного своего человека, от которого в этот момент в реальности только имя, и, если повезёт, он за ним, как за ниточкой, возвратится. Он возвращается. А потом снова уходит, и нельзя положиться на то, что однажды вернулся. Наоборот.

— Жуть какая.

13 или 14 лет спустя

— Как там Валя, у неё, небось, уже третий на подходе?

— На подходе четвёртый. Девчоночка, так что теперь две равные команды.

— Смешно.

— Да здорово ведь, что ты. Старший уже выше Вали. Им община буханку, минивэн в смысле, подарила, а за рулём — Валя. Можешь себе представить? Наша маленькая Валя по всей области, да и в соседние бывает, мотается в здоровенной машине, там даже ручка передач длиннющая, как в автобусе. Мне только вообразить хватает, уже вестибулярка вопит. Довольна, развозят детей по школам, потом катаются по точкам — Костик что-то риэлтерское делает, она его возит, не вникала, вечером собирают обратно ребят. И так вся пятидневка. А на выходных у неё «воскреска» для малышей. Да и приходит к ней такая юная молодежь, как понимаю, наивная совсем, тоже околоцерковная. Посоветоваться, да просто рядом побыть.

— Так они работают вообще?

— Не так, как мы с тобой, уж точно. Они просто живут. Сегодня везут на стройку строителей, завтра рассыпают по порциям для друзей водоросли полезные какие-то и чуточку зарабатывают. Риэлторство, опять же. Я даже думала, не смогу ли организовать какой-то заказик, поучаствовать, так сказать, в этой формуле «Бог посылает работу». А главное, летом они вывозят детей на природу. Бывает, даже пару смен успевают. Палатки, рыбалка. Родителей тоже берут, если они себя хорошо ведут.

— Это как?

— Поставить такой лагерь и его обихаживать: клещи, комары, костры, дежурства на картошке и мытьё посуды — полный пакет не каждый взрослый вытянет.

— Не понимаю, ты откуда всё это знаешь? Она тебе звонит по графику? Сериал какой-то.

— Иногда я пишу ей. Редко. Под Рождество или в католическую Пасху.

Около 20 лет спустя

— Ну, как Валя?

— О! Я болела за обе команды — представляешь, девять месяцев, УЗИ же они не делают, просто ждут «малыша». Ой, помню, моего братика всю беременность считали девочкой, какой был переполох в итоге… В общем, у них в девчачьей команде перевес… Так что пятеро, впрочем, может информация и устарела, это сразу после первой ковидной волны было пятеро.

— Совсем её не понимала. Юбки у неё классные, вообще-то, были. Но взгляд такой странный. То ли она тебя не видит, то ли ждёт какого-то отчёта.

— Ёжишься чему? Да, она необычная, согласна. Вот какие-то мысли, что когда человек… уверенный что ли, тотально, в базовых настройках, его глаза, его взгляд как бетон, как гранит, как обсидиан, в конце концов. Блестит, непрогляден, плотен — не пушинки с одуванчика. Одуванчиками божьими да пигалицами часто таких называют, когда толком не приглядываются. Ну правильно: юбка в пол, какие-то якобы бесформенные кофты, косметики не носит — вот и карикатура всем знакомая. Я бы вообще подумала, если бы такое можно было посметь думать — такие глаза у матери, да, только у медведицы, или даже рептилии на кладке. Если меня не испепелит на месте, Боже, за такие ассоциации с маленькой женщиной-христианкой. Разбери её на атомы — не поколеблется.

— Ты что, по ним диссер пишешь? Шпаришь, как по написанному, прям раздражает.

— Да говорила же, пишу ей изредка.

— Ну да, под Рождество и всякие замороченные праздники. Зачем только это тебе? Думаешь, зачтётся, что ли? Мы уже годами не видимся, шла и думала, узнаю ли тебя… Подруга.

— Она каждый раз говорит, мы тебя ждём. Да и я уж пару лет не писала… Может быть, я всё ещё жду какой-то страшной развязки и хочу убедиться, что её не будет. Через годик, может быть, и решусь написать. Старшему-то, наверное, альтернативную службу, уверены были, что дадут. Как-то об этом думать неуютно. И потом обычно, когда мы встречаемся, быстро Костик доходит до проповедничества, покружит-покружит для вида, а пока кружит — включается, входит в раж.

— А Валя?

— Валя слушает, каждое слово, каждый промежуточек между словами. Очень внимательно, даже за рулём. Так же, как в нашу первую встречу с ними двумя. Я смотрю на них и думаю о причастии.

Хлеб и вино Джуди

Пощупала заплесневелый камушек, упрятанный в пакетик возле входной двери. Взяла чистый новенький — выходной — пакет и выдвинулась на охоту. Только не дичь будет у неё в ягдташе висеть, эх, не дичь — хлеб. А как же, вот соберётся рано или поздно, дойдёт до паркового пруда. Вредно уткам, говорят, хлеб давать, так разве это хлеб. Не успеешь донести до дома, уже позеленело да подсохло. Или подмокло. Вредно… мало ли, чего говорят! Даже если и вредно, пусть так. Закрутила бордового крепдешина бант под воротничок. Замурлыкала: «Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно…»

По дороге к магазину нужно преодолеть двадцать шесть поворотов, особенно крутых вокруг детских площадок, с малышами, их разноцветным пластиковым реквизитом и, главное, с мамочками. Мамочки если и смотрели на старушку, то с неловкостью. Любой, самый качественный пакет в её руке казался им атрибутом зажизненной реальности, а это впечатление можно переносить весьма ограниченное время. Существенно меньшее, чем те минуты, в которые пакет со старушкой находится в поле зрения. Приходится к этому впечатлению адаптироваться — отворачиваться или, чтобы не бросалось в глаза стыдное, придумывать повод для перегруппировки приятельниц в пространстве. Зажизненная реальность, между тем, вполне для Джуди материальная, со всеми необходимыми физическими признаками — и атмосферным давлением, и весом собственного тела, и его динамическими характеристиками — выдерживала свою внутреннюю границу легко. Даже стойкости или усилия особенного для этого не требовалось.

Джуди шла и хулиганила: старалась наступать на каждую третью порцию снега, тихо опускавшегося в мокрое чёрное, пока ещё хрустит, пока не утёк в небытие. Заодно старалась припомнить, как же так получилось, что она — Джуди.

«Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино…» Нет, понятно, что это имя как-то появилось по поводу, а не без него, но как именно — чёрт его знает. Жаль, вместе с хлебобулочным изделием, а она возьмёт ещё не пробованное, не положить в корзинку с «полки» памяти конкретный томик с воспоминанием под нужный запрос. Жаль, было бы удобно. Впрочем, девчонки на кассе справляются и без этих подробностей — «Пакет? Наша карта? У кого есть карта, бабушке скидку пробить?»

Стопа подвернулась. Джуди уцепилась за пухлый красный бок «Жука». Изящно отступила от скользкого места, отметила событие уверенным громким шёпотом: «Там, под океаном, ты трезвый или пьяный, не видно всё равно… х-эй, …!» — и вернулась к мыслям о заранее плесневеющем хлебе. До социального дна, как бы ни нервничали при виде Джуди мамочки спального подмосковного района с застройкой эконом-класса, было неимоверно далеко. Джуди-юди. «Юди — это не только про то самое, но и про чудесное. Чудо-юдоопять же».

Уже и касса. Сегодня стажёрка, рыжебровая-черноглазая, шустрая. Джуди достаёт булку из корзинки. С легкой вибрацией укладывает её на ленту — там в грязной, холодной полости кассового аппарата лента оборачивается вкруг себя, принимая и отдавая по крошкам пищу обитателям нашего заспанного мирка — а юная быстрая рука подхватывает упаковку, прикладывает к датчикам-мониторчикам, прописывает в базах и реестрах. Строчка привычных слов, и девушка передаёт покупку в руки Джуди.

Джуди берёт хлеб обеими руками, сжимает упругое его тельце. Вскидывает левую бровь юнцам, вечно стоящим за ней в очереди, и, мурлыча про того, кого успела позабыть, да про того, кого ей теперь любить по нраву, выступает в дорогу. Домой.

Геометрия

Овал

-а, м. (нем. Oval, фр. ovale < лат. ōvālis яйцеобразный < ōvum яйцо).

Очертание чего-н., напоминающее по форме яйцо в продольном разрезе. Красивый о. лица.

Овальный — в форме овала.

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина.

Я не знаю, есть ли ему поминальный камень. И, если уже есть, какая фотография в него вмонтирована.

Мои глаза скользят по узеньким овальчикам, выстроенным веером, чёрно-белым под всё ещё блестящим тридцатипятилетним глянцем. Детские личики, пушистые волосики, и взгляд у нас всех слегка исподлобья — наверное, фотограф посчитал, что так, когда камера высоко, моделям-первоклашкам легче раскрыть глазки.

Когда мы виделись с Андреем в последний раз, глаза его тоже распахнулись. Замерли.

— Как это может быть? В смысле? Как это могло случиться с тобой?

А я удивилась этой реакции чуть ли не больше, чем он — моему краткому упоминанию о разводе. — В смысле «как это может быть». Вот так.

Как с тобой это могло случиться; и ударение не на «это», а на «с тобой».

К овалу стремятся формы плодов и семян. ©

Треугольник

-а, м. 1. Геометрическая фигура — многоугольник с тремя углами, а также всякий предмет, устройство такой формы…

Толковый словарь русского языка. С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова.

Эти трое, шестиклассники, приходят в игротеку, которой управляет мама Андрея. Бывает, возятся с малышами на продлёнке, счастливчиками — в такой-то роскоши, уволакивающей в коренную детскую безмятежность. Но чаще отрабатывают ритм. Лёгкий и круглый, скорый, рассыпчатый пластиковый — пинг-понг на троих.

Обеим девочкам, они тёзки-подружки, хочется скорее с ним в пару — мальчик ловчее управляется с мячиком. Тогда обе смотрят напарнику в глаза, ловят резонанс — на той стороне мяч надёжно встречается и ласково, прямо под руку, отбивается. Тогда этот звонкий бессловесный диалог не обрывается в самом начале, на неудачной фразе. Второй шанс, третий шанс, снова шанс, шанс-шанс, чтобы начался танец. И тогда получается длинная красивая цепочка. Считают, каждая ждёт, что именно с ней выйдет самая долгая, победная.

Ладная, как один из трогательных ангелов Кановы, вершит их дела. Решает, идут ли они в игротеку, что будут делать, распределяет роли и ходит в серединке. Умеет и щелкать щелбаны, чему андрюшкин лоб служит демонстрационным стендом. Андрей смеется и шутит. Оставшаяся девочка всегда и всё видит, это обязательный элемент игры, улыбается и кивает сразу, как только это требуется её любимой подружке. Видит двоих, очаровательных и связанных, как выражение в уравнении. Она с другой стороны, за знаком равенства — неизвестное.

Трое в пустом коридоре, игротеку заперли — устали, проголодались. Быстро проститься до завтра, отработанный финал. Сегодня Андрей не двигается вслед за предводительницей-ангелочком и молчит — она оборачивается, морщит лоб и глядит на него, а другая на неё. Руки в карманах брюк, в одном только что спрятал ключ. Рассмотреть его лицо не помогает — он смотрит в пол, в пятно на линолеуме, ярко красные уши тоже — для него обычное состояние.

— Тебе записка, — голос, совсем другой, шепчет из кармана, из шороха бумаги и ткани, на ладошке поднимается вместе с пухлым конвертом из тетрадного листа в клеточку. На конверте имя — кому — нарисованное крупно и старательно, с завитушкой в прописной букве, и подпись — от Андрея. Ангел поёт свой боевой, радостный звук, и кажется, слышен в тишине пустой школы взмах его нежных юных крыл за спиной. — Такая счастливая улыбка у этой девочки, что больно её видеть. Ангел протягивает ручку к конверту.

— Тебе, — конверт придержал пальцами и ангелу его, чужой, не забрать, — возьми, пожалуйста.

— Ей? Тебе?

— Ей.

— Мне.

Ладонь жаркая и пухлый конверт переносит тепло в руку девочки. Неизвестный аргумент уравнения оказывается корнем.

В христианской культуре треугольник приобрел совершенно иные значения. Он по-прежнему символизирует божество, но функция этого божества другая — всеведение. ©

Квадрат

муж. равносторонний и прямоугольный четыреугольник; народ называет его круглым четыреугольником или клеткою…

Толковый словарь В.И. Даля.

Он показывает мне галерею в смартфоне. — Вот мы.

Листаем электронную страницу в разноцветную клеточку. Там он, она и двое их мальчишек. И все рыжие и взъерошенные, дети — Андрей с женой в квадрате — будто дождик летом падал под солнцем и всю огненную силу с лучей перенёс в пятнышки на щёки, и плечи, и даже пальцы.

Тянут удочки на безымянном озерце где-то на юге, под Тулой. Я не запоминаю названий, только улыбаюсь. Хвастаются зеленовато-мшистыми боками рыбин в локоть длиной. Жарят их на сажисто-коричневом и улыбчивом — его много и часто используют — мангале. Полируют рейки для ажурного дачного забора. Устраивают клумбы в кадушках, заполняя их, как корзинки с ярким вязанием. Клюкву с морошкой в кулёчках дарят родственникам. Откуда им, северным ягодам, тут браться, но ведь находят из года в год, судя по росту мальчишек от фото к фото и по ширине отцовского пузика. Последнее его, кажется, страшно забавляет.

Внушительно же. А когда на Харлее такая фигура проносится мимо, поднимая пыль и ветер, да пальцы в перстнях с черепами — чистый ангел. Мы шутим, что ряса ему пошла бы. Андрюшка, тебе пошло бы быть священником, ты — добрый.

И круг и квадрат являются символами Дхармы, порядка вещей в Космосе, и в мире людей. ©

Круг

К-148 [возвратиться / вернуться…] на круги своя …высок. Стать таким, каким был раньше, что сравнивается с перемещением по окружности или спирали, предполагающим возвращение в предшествующее или аналогичное местоположение.

Академический словарь русской фразеологии. М, 2020.

Я тоже написала стих и раньше, чем получила в подарок, тот, что был в пухлом конверте Андрея. Написала, когда мы ещё второклашками были. Из-за него.

В стихотворении, с настоящими рифмами, записанном аккуратно, в столбик, на листочке в клеточку, обращалась я к девочке, которая нравилась Андрею. У неё почти чёрные волосы колечками на плечах, ресницы взлетают и губы яркие, как у принцессы. Пророчила ей страстную андрюшкину любовь по-детски прямо. И нецензурно.

Листочек пришлось прятать тщательно. Очень может быть, что это первое и главное, что я узнала про любовь. В конвертик свернуть, отодвинуть диван, чтобы добраться до самого нижнего ящика секретера. Конверт в ящик, ящик на латунный — яркий, тяжёленький — ключик, ключик на шкаф. Исчез стих бесследно в глубинах то ли сердца, то ли обстоятельств.

Одну строчку помню. Короткая и беспощадно ясная.

Летит ветер на юг, потом направляется к северу, кружится, кружится и возвращается на свои круги.

Еккл 1:6

30.01.2025

Сообщение Хлеб и вино появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Красота — это магия вуду»[1], — писал художник Ян Фабр в своих дневниках. Что мы знаем о вуду? В эпоху популяризации магических практик, когда возрастает интерес к Таро и спиритизму, многие пересматривают культовые мистические сериалы вроде «Американской истории ужасов», где ведьмы прокладывают иглами странных кукол, насылая порчу. Однако настоящее вуду — не танцы под луной, а стиль жизни.

Исследование Зоры Нил Херстон «Скажи моей лошади» было опубликовано на русском языке в издательстве «Циолковский» в 2023 году. Херстон — афроамериканская писательница, участница полевых южных экспедиции, ученая. Она специализировалась на фольклоре. Херстон впервые приехала в Нью-Йорк в 34 года, окончила колледж, где была самой старшей студенткой на курсе. Ее роман «Они видели бога» был подвергнут суровой критике современников: писатель Ричард Райт заявил, что в ее романе «нет ни темы, ни мысли, ни морали». Проза Херстон надолго была забыта, она работала в библиотеке и школе, а умерла в доме призрения неимущих. Спустя десятилетия другая писательница, Элис Уокер, нашла ее безымянную могилу во Флориде и воздала должное таланту мастера. Уокер заказала надгробный камень с надписью «Зора Нил Херстон. Гений юга. Писатель, фольклорист, антрополог».

Книга «Скажи моей лошади» посвящена быту, культуре, политике Гаити 1930-х годов, именно здесь вуду прочно укрепилось и распространилось. На Гаити эта религиозная практика — прибежище для угнетенных, порой последняя опора для простого человека в вечно меняющемся мире. Моника Блэк в книге «Земля, одержимая демонами» отмечает, что в кризисные, темные времена люди чаще обращаются к оккультизму: «колдовство следует понимать прежде всего как объяснение несчастья[2]». Выискивать предзнаменования в природе перед лицом бездны — возвращение к истокам, попытка найти точку опоры.

«Колдовство, — писала Херстон, — это надежда и оружие людей, лишенных власти». Зора Нил Херстон рассказывает истории мужчин и женщин, для которых вуду — часть восприятия мира. Одна из героинь Херстон — «черная Жанна Д’Арк», дочь президента Гаити, известная ведьма-мамбо, жрица вуду, которую боялись и почитали. По легенде она спасает себя с помощью магии. Херстон отмечает, что положение женщин на Гаити шаткое и лишенное свобод. Мужчины могут иметь нескольких жен, тогда как женщины не только хранят очаг и заботятся о семье, но и пашут вместо мулов, поэтому их ноги всегда черные, а ногти плоские, как коровьи копыта. И магия — порой единственная сила, способная помочь гаитянской женщине заслужить уважение в патриархальном обществе, приобрести новый статус в местной иерархии.

Зора Нил Херстон раскрывает суть вуду, описывая ритуалы и обряды («мытье головы», «трапеза мертвецов», «обряд девяти ночей»). Она объясняет, что Барон Суббота и Папа Легба — отнюдь не одно и то же божество, более того, пантеон духов (лоа) обширен — Херстон освещает традиции поклонения самым известным из них. Во многих районах только колдун может оказать медицинскую помощь, поэтому травничество — важный аспект жизни на Гаити. Мексиканская лаванда, папайя, диффенбахия, перец — Херстон составляет настоящий справочник по кореньям и ядам. Колдовство повсюду, и не верить в вуду невозможно, потому что от веры зависит твоя жизнь.

Гаитяне боятся зомби, оживших мертвецов, поэтому после похорон предпочитают зацементировать могилу. Местные верят, что колдуны способны украсть душу человека, а значит, после смерти покойником можно легко управлять. Антрополог Нестор Пилявский в книге «Культы одержимости глазами ученых. Невидимые всадники» цитирует М. Херсковица, знатока гаитянской культуры. Он утверждал, что за одержимостью духами стоят общественные и исторические конструкты, а психика лишь отражает или перерабатывает их: «Примерно в то же время с шаманов и колдунов сняли стигму эпилептиков и шизофреников. Оказалось, что их действия приносят практическую пользу и имеют социальные смыслы[3]». В качестве примера Пилявский также ссылается на работу канадской исследовательницы Дженнис Бодди. В работе «Материнские утробы и чужеродные духи: женщины, мужчины и культ зар в Северном Судане» она отмечала, что состояние одержимости позволяло женщинам компенсировать недостаток внимания, восстановить справедливость: «На церемониях одержимости духи предъявляют требования к мужьям и членам семьи, позволяют себе отпускать провокационные комментарии и шутки, критиковать те или иные вещи — всего этого суданские женщины не могли бы заявить от собственного имени[4]». Контакт с высшими силами наделяет властью, которая проявляется в свободе самовыражения, — не удивительно, что в луизианском вуду именно женщины, жрицы мамбо, наделены правом посредничества между человеком и духами. Мария Лаво, одна из самых влиятельных жриц, получила широкую известность в Новом Орлеане.

Другой важной составляющей вуду является мотив сделки с дьяволом: Херстон описывает, на что готовы пойти люди, чтобы сделать жизнь лучше или отомстить. Так, можно отдать лоа душу близкого человека, чтобы получить желаемое, но расплачиваться придется каждый год: «В Европе жертвуют дьяволу самого себя, а на Гаити такой подписант жертвует другими, пока они есть». Население живет в постоянном страхе и напряжении.

И не стоит забывать о сектах и жертвоприношениях. В книге есть по-настоящему жуткие эпизоды. Так, Херстон описывает, как люди убивают животных, и поясняет, что члены сект, прикрываясь верованиями, убивают и людей. В комментарии издатели осудили писательницу: мол, как она посмела одновременно выражать отвращение к жестоким практикам и присутствовать на подобных обрядах. Тут дело в подходе гонзо-журналиста: Херстон старалась составить максимально безоценочное мнение и собрать больше информации, это работа на стыке жанров (заметки, мемуары, репортаж), которая опирается на личную оценку автора. Конечно, Херстон не претендует на объективность, но дает честную оценку происходящему, в частности, называет жителей Гаити темными и жестокими, лишенными моральных ориентиров (истории о каннибалах, похищенных младенцах, человеческих ногах на рынке и осквернениях могил также в наличии). Причины для таких выводов есть: не будем забывать, что гаитяне — мастера в искусстве отравлений, в книге есть перечень «отрав», к которому прибегали жители, в их числе как растения, так и сырье, вроде конского волоса или толченого стекла, которые добавляли в пищу.

Вуду — это эрос и танатос, связь со смертью, с диким, естественным началом, многие обряды имеют сексуальный подтекст. К примеру, в пантеоне есть богиня Эрзули — она выбирает любовников среди мужского населения Гаити. Вудуисты приветствуют друг друга, поднимая вверх средний палец — символ фаллоса. Вуду — это соприкосновение с инфернальными энергиями, погружение в глубины подсознания, где томятся подавленные потребности, где живет наша Тень: «Частица зла сидит в каждом человеке, но покуда он жив, и рассудок, и совесть не дают ему злом упиваться».

Тем не менее в пантеоне есть и светлые духи, которые чтят красоту, любовь, природу. Культура Гаити сочетает Главный среди них — Дамбалла, верховный, его символ — змей (похоже по звучанию на Дамблдора, не так ли?). Оборотная сторона Гаити — это песни и танцы, барабаны и музыка. Каждый ритуал сопровождается процессией, люди празднуют жизнь, упиваются красками. Не зря последнюю главу Херстон посвятила легенде о цесарках (африканские птицы из Гвинеи), которых бог отправил на землю, чтобы они несли музыку и смех в этой удушающей серости.

«Скажи моей лошади» — сокровище среди антропологических исследований, это глубокий анализ природы человека. Золе Нил Херстон удалось объединить легенды и реальные истории простых людей, вудуистов, врачей, ученых. Причем Херстон — активное действующее лицо, порой она спорит, возмущается, наслаждается вкусной пищей, смотрит на закат или поздравляет молодоженов. Такая оптика делает работу Херстон поистине уникальной, это путешествие за доступные пределы, в мир людей, ищущих опору в быстро меняющемся мире.

22.01.2025

[1] Я. Фабр. Ночные дневники. Избранное. М: Эксмо, 2018.

[2] М. Блэк. Земля, одержимая демонами. М: Альпина нон-фикшн, 2022.

[3] Н. Пилявский. Культы одержимости глазами ученых. Невидимые всадники. М: АСТ, 2023. С. 219.

[4] Там же. С. 247.

Сообщение В погоне за тайной появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.