Мария Лебедева[1]:

Марина Кениг-Зурикашвили и Саша Милованова были одними из моих студенток на курсе «Ровесник»: я читала каждый присланный текст и давала комментарии — предлагала редактуру, задавала множество вопросов и отвечала на них, а то и составляла персональные книжные списки.

Эти маленькие истории выросли в большее, чем хорошее домашнее задание на курсе: теперь перед нами законченные и целостные рассказы. Они немного похожи: оба рассказывают о непростых эпизодах в жизнях героинь, в обоих важны детали и полутона. Они отличаются: один вы прочитаете почти в неизменном виде, другой переписывался несколько раз, один вырос из желания рассказать о поколенческой проблеме, другой — из нечеткой картинки. Они оба точно заслуживают вашего внимания.

«Албибэк» Марины Кениг-Зурикашвили — яркая, эмоционально достоверная и жуткая от своей обыденности зарисовка о девушке из Тбилиси начала девяностых. Написанное в одно слово кириллицей терминаторовское «I’ll be back», здесь становится и затаенной угрозой, и символом тупой, механической силы, подавляющей другую личность. Казалось бы, где паренек, выдумавший во время службы на таджикско-афганской границе, что у него есть отношения с едва знакомой девятнадцатилетней девушкой — и Терминатор, кибернетический убийца, призванный уничтожить девятнадцатилетнюю Сару Коннор? Но они оба неотступно преследуют женщин, одержимые лишь одной целью — уничтожить, прямо или косвенно. Из-за этого чувства тотального контроля, показанного писательницей осторожно, исподволь, «Албибэк» ощущается страшнее схожего тематически «Кошатника» Кристен Рупеньян. Скорее, он ближе нетфликсовскому «Олененку», где главный герой Донни — молодой белый мужчина, а потому абсурдным образом оказывается почти в столь же уязвимом положении, как и безымянная героиня рассказы Марины Кениг-Зурикашвили. В сериале рассказы Донни о том, что его преследует женщина, не принимают всерьёз из-за сложившихся стереотипов. Также с героиней этого рассказа: общественные установки, лишь немного пошатнувшиеся в описываемый период, затыкают девушке рот, не давая права обвинять кого-то, кроме себя самой. Ты сама отвечала на его письма, ты сама пришла к нему в дом, ты сама виновата в том, что вот-вот случится — или всё же нет?..

История Саши Миловановой с первой же строчки вовлекает читателя в непростую игру — в которой ему придется по фрагментам восстановить, что же произошло и чьими глазами мы смотрим на мир. Тонкий, грустный и наполненный необычными образами рассказ об утрате, боль от которой не стихает даже много лет спустя или готова, наконец, отступить. О невозможности примирения или о первом шаге к нему. Это как прочесть — и писательница милосердно оставляет нам разные возможности интерпретации эпизода из жизни героини по имени Ася, когда-то давно оставшейся без самого близкого человека. Этот рассказ из двух частей (загадка в первой и разгадка во второй) становится очень личным переживанием не только из-за того, что читателю напрямую предлагается встать на место Аси. Дело, скорее, в том, как именно писательница сдвигает пространственные и временные границы, сначала давая очень запоминающуюся, хоть и несколько сюрреалистичную картинку, а затем проводя от неё тонкие нити в реальность — и читатель-соучастник оказывается один на один со всеми возможными ответами. Как и Ася, как и девушка в темной комнате. И всё же не вас с героями заперли, а их заперли с вами: рассказ Саши Миловановой не принуждает, не диктует, а подводит к тому, чтобы выглянуть из собственной темной коробки, чем бы она ни была.

Кристина Гептинг[2]:

Курс «Ровесник» в школе Band — экспериментальный. Знаю, что школа, затевая этот проект, сомневалась: а что будет в итоге? Теперь можно констатировать, что всё получилось: по крайней мере я нашла в текстах студентов и эмоциональную глубину, и достоверность, и то, за что я ценю первые опыты писателей — поиск собственного авторского голоса, которым только и стоит говорить о хаосе жизни.

В «студенческих» зарисовках Ирины Ширмановой звучит тема взросления — взросления в студенческом общежитии. Конечно, это не сериал «Элен и ребята». Это будто бы бытовые рассказы о студенческих буднях, но они не так просты: читая их, слышишь неповторимую музыку повседневности. Для большинства из нас — кому уже не 20 и кто в этот возраст уже не вернется — это ностальгические тексты про «верни мне мой 2007-ой», которые читаешь и будто возвращаешься домой. Даже если это не дом в привычном смысле слова, а общежитие. Ирина Ширманова пишет, в основном, о молодых девушках, а значит, об индивидуальности и самоидентификации, свободе и новых возможностях, которые есть, но которых будто и нет. Это и приятное ностальгическое чтение, и вместе с тем — тревожное.

Александр Матвеев работает в поле автофикшна, а главной его темой становится осмысление смерти. Но в нее «зашиты» как минимум еще несколько: взросление с его принятием утрат, культурные и семейные связи, проживание прошлого опыта в настоящем. Говорят, это и есть «модный» автофикшн. Может быть. Вместе с тем я не знаю тем для книги молодого автора более традиционных и «устоявшихся», чем эти. А я надеюсь, что из небольших рассказов Александра Матвеева, которые я рецензировала на курсе, вырастет именно книга.

Эссе Ангелины Малиновской начинается с будто бы мизогиничного выпада самой авторки. Читаешь — и тут же споришь внутри себя: был бы это чей-то пост в телеграм-канале, руки бы зачесались что-то ответить. Однако, дочитав до конца, понимаешь: это авторская уловка. Конечно же, Гера-Ангелина прекрасно понимает, где корни чрезвычайно распространенной болезни — мизогинии. И уж точно не сами женщины — носительницы ее вредоносных бацилл. Это эссе, с одной стороны, предельно личный текст. А как мы знаем, «личное — это политическое». Однако если многое «политическое» мы изменить сейчас не в силах, то личное — да. Вот и Малиновская в финале эссе пишет: «Если у меня получится, то однажды я увижу в зеркале женщину, которой хочу быть, — свободной теперь уже от внутреннего заклятья мизогинии».

Кристина Куплевацкая[3]:

Мы задумывали курс «Ровесник» как взлетную полосу для молодых авторов. Молодых по возрасту или писательскому опыту — начинающих, азартных, питающих надежды. Эта молодость и неофитство дает нашим авторам много преимуществ, например, свежесть высказывания и уникальный голос, которые матерые писатели часто теряют в попытках лавировать между глубокой включенности в тему произведения и холодностью наблюдателя.

Молодость как переходный период характеризует лиминальность, некоторый порог, через который следует переступить, чтобы изменить социальный статус, возрастной период, систему ценностей, степень ответственности за собственную жизнь и многое другое. Этот период пугает и интригует, вызывает недоумение и восторг, требует обозначения границ.

Так, в рассказе Татьяны Пятковой «Сын человека-великана» маленький герой в почти пасторальных декорациях деревенского лета обнаруживает границы между своим и чужим, обыденным и магическим, мальчишеским и мужским. Первым робким шагом к собственной системе ценностей становится для него принятие предательства со стороны приятеля и новые смыслы, открывшиеся в древних мифах.

У героев рассказа Екатерины Бутенко тоже есть своей рубеж, за которым началась если не новая жизнь, то новый ее период. Наивные молодожены в розовых очках неестественных размеров, получив в наследство бабушкину квартиру, уверены, что смогут жить там припеваючи. Вместо этого изнеженные романтическими мечтами жених и невеста должны ликвидировать затянувшуюся коммунальную катастрофу, постепенно обрастая новыми ролями в собственном семейном спектакле. Путь молодой любви сквозь ремонт тёмен и тернист, особенно если под ногами путается лысый демоненок.

Героиня рассказа Анастасии Кобыжча переживает другой переходный период жизни — устраивается на новую работу, возможно, первую. Автор решает показать этот нервный этап не через уникальные переживания новичка в коллективе, а с помощью масштабирования абсурдных ситуаций, с которыми всякий мог встречаться на новом месте работы. Все рабочие процессы в крупной компании заменены неукоснительным следованием бессмысленным канцелярским формулам и предписаниям. Форма, которую выбирает Кобыжча, схожа с позднесоветским фельетоном, но некоторые детали рабочего дня описываемой корпорации не дают сомневаться в актуальности текста.

20 ноября 2024 г.

[1] Мария Лебедева — писательница и литературный критик, автор романа «Там темно». Кандидат филологических наук, выпускница Школы культурной журналистики. Как литературный критик получила премии «Литблог» и «Русские рифмы. Русское слово». Публиковала рецензии в «Вопросах литературы», на порталах Прочтение, Bookmate journal, Лиterraтура, Мел и других. Вместе с Натальей Ломыкиной вела подкаст «Девчонки умнее стариков» о книгах премии Ясная Поляна.

[2] Кристина Гептинг — писательница, редактор, журналистка. Лауреатка национальной премии «Лицей», тексты номинировались на «Национальный бестселлер», «НОС», Премию им. Исаака Бабеля. Публиковалась в издательствах «Эксмо», «МИФ», «Самокат».

[3] Кристина Куплевацкая — книжный обозреватель, литературный критик. Член жюри премии «Ясная поляна» в номинации «Молодость», член жюри премии «Вавилонская рыбка». Обозреватель ямальского окружного портала «Красный север» и «Ямал-Медиа», ведет телеграм-канал «Книжная среда Куплевацкой». Финалист премии «Литблог», победитель конкурса «Искусный глагол», победитель премии «Блог-пост».

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Проснулся Миша́нька поздним утром, солнце светит через кружевные пожелтевшие занавески, жарко, хоть и без одеяла спал. Слышно, как собаки лают во дворе, мычит корова, поют птицы, и приглушенно кухонный шум доносится.

Мальчик кое-как оделся, вышел из дома и уселся на крыльцо. На улице тепло, босыми ногами ощущает, как солнце его щупает, поджаривает. Волосы сразу горячими становятся, время от времени трогает их, и приятно. Кошка пришла: трется теплой черной шерсткой о ногу. Собака лежит на траве у дома, язык высунула и дышит тяжело, улыбается будто. Ветра нет, деревья смирно стоят, листочек к листочку, зеленые все, сочные. Трава не кошена, можно сорвать травинку, сложить и свистеть. Малина на кустах висит, жуков приманивает.

Слышится какой-то скрип. Бабка соседняя пошла по воду. Ручки у ведер бросила со стуком, крутит там что-то, тянет, жердь колодца-журавля поднимается с тяжелым ведром, вода плещется. На ноги себе плеснет — не так жарко кажется. Опускает снова ведро на дно колодца, слышно Мишаньке, как оно приятно плюхается в холодную воду. Дерево трещит от натяжения. Старый колодец, а работает. Может, время тут вовсе остановилось, не идет и всё. Бабушки сморщились, обрядились в косынки из старых простынок да в цветочные платья — так и остались. Как на фотографии.

От солнечного тепла подсохли ранки на коленке у мальчика, чешутся. Хочется сковырнуть. Морщит нос и щурится, заглядываясь наверх: нет ли туч. Напрасно. Небо чистое, ни одного облака. Один плоский круг стоит сверху чуть правее. И никаких лучей у него нет, как рисуют на картинках. Просто круг. Жарко. Спать хочется. День только-только разросся. И не видно конца-края этому теплу. И края-конца не видно этому лету.

Из сладкой полудремы силками вытаскивает голос бабушки.

— Ты чего это тут, Мишанька, расселся? Яйца для тебя пожарены, а ты сидишь. Я ж специально от перцев-то отвлеклась, мне еще полоть и полоть, — губы бабушки постарели и завернулись внутрь, поэтому слова она не говорит, а как будто выплевывает вместе с губами: они отскакивают от старушечьего рта, а ты гляди — собирай.

— Неохота, ба.

— Чего это тебе там неохота? Ничего не знаю! Только зенки раскрыл, да сразу на улицу! Всё ждешь, пока шпана твоя проснется? — бабушка машет рукой в сторону соседского дома, с пальцев брызжет не до конца вытертая после мытья посуды вода. Капли падают на горячий дощатый пол, почти мгновенно высыхая на солнце.

— А ноги-то? Ноги-то ты свои видел? Матерь божья! В кровь всё разодрал! Опять вчера на стройку шастали? Я ведь мамке-то твоей расскажу, будешь знать, — она стаскивает перекинутое через плечо кухонное полотенце и машет им внуку в назидание: как бы ругает, но оба понимают, что это всё в шутку.

— Авось поможешь бабке-то своей старой? Мамка твоя маленькая была, я ее заставляла и полоть, и помидоры подвязывать, и поливать, у нее даже своя лейка была: малехонькая, как игрушечная. А тебе лишь бы побегать! — бабушка подносит прямую ладонь ко лбу, закрываясь от солнца, чтобы лучше видеть Мишаньку, вторую руку ставит под бок: для опоры. Всё ее тело подается вперед, сарафан с цветочным узором легонько колышется от движения, гладит его колено.

— Ну, ба-аб, — начинает канючить мальчик, — Олежа уже точно проснулся, мы сейчас на поле пойдем, — детьми, еще не дошедшими до возраста стеснения и отдаления от всего ласкательного, они называют друг друга так, как их кличут дома.

— Дружок твой, Олежа, без завтрака точно никуда не выходит, такой малец, а уже с брюхом! — бабушка легонько топает босой ногой в тапке, от подошвы отделяются мелкие комочки земли, приставшие к ней на грядке. Пятка у бабушки твердая, сухая и темная, как шляпка от гриба. На тапке выемка под грибную бабушкину пятку: ткань в ней скаталась и примялась от долгой носки. — Помню, из магазина идет, булку хлеба с краю тяпает, да такими кусками! Доносит он хоть что-то до дому или нет, черт его знат! — бабушка говорит в своей манере: обрубает слова.

Мальчик снова прикрывает глаза и прислоняет голову к деревянным сеням, кошка осторожно нюхает бабушкину ногу, щекоча ее усами и обнаруживая себя.

— Здра-асте! — тянет бабушка. — Тоська чай домой вернулась, не дай бог, ты мне снова котят принесешь, я тебя дома запру!

В сердцах бабушка, хлопнув дырчатой шторкой на магнитах и шугнув кошку, заходит обратно в сени. Потом, вспомнив про внука, высовывает голову, лбом разъединяя магниты:

— Колени не вздумай копать: шрам останется. Если увижу — мамке скажу! — магниты над бабушкиным лицом окончательно смыкаются, издав короткий щелчок. На крыльце остается только мальчик и принесенный бабушкой запах молока и хлеба.

Собака поднимает с лап голову и, навострив уши, смотрит куда-то. Мишанька медленно и лениво оглядывает двор: между прутьев забора замечает чью-то руку, затем и улыбающееся, веснушчатое лицо. «Пойдем» — машет Олежа.

Мальчик поднимается и в нерешительности стоит перед магнитной шторкой, которая, чуть что, сразу выдаст. Набирается смелости, сует руку и хватает первую попавшуюся обувь. На щелчок оборачивается бабушка, но он уже несется босыми пятками по вытоптанной дорожке и траве к забору. Кидает тапки Олеже и пролезает в щель. Последнее, что слышит, убегая всё дальше от двора — «куды-ы» и собачий лай.

Завернув за угол родной улицы, дети, наконец, останавливаются. Тут, отдышавшись, Мишанька замечает третьего в компании: Олежину младшую сестру Дашку.

— Ничего не мог поделать, — отвечает, виновато пожимая плечами, товарищ. Дашка показывает язык и корчит рожу, но кому рожа предназначается — не ясно.

К столбу прислонен Олежин велосипед, у Мишаньки велосипеда нет, поэтому они всегда договариваются меняться: один за рулем, другой на багажнике. Вообще-то уговор хозяин велосипеда почти никогда не соблюдает, каждый раз придумывая новую причину рулить. Мишанька молчит, его и багажник устраивает, хотя железяки на каждой кочке больно впиваются в мягкое место. Вот и сейчас он было сделал шаг в сторону багажника, но встретив вызывающий дашкин взгляд, замер. Олежа кладет руки на руль и ждет, пока сестра примостится сзади.

— Ничего не мог поделать, — не обернувшись в сторону товарища, бросает через плечо. — Мы поедем медленно, поспеешь, — и давит на педаль.

— Олеза, убери свою зырную зопу, — Дашка пытается найти, за что ей ухватиться. Шипящие ей пока не даются. Обычно мальчишек это смешит, но сейчас вызывает улыбку только у Мишаньки: Олежа тяжело дышит, кривит рот и как будто специально наезжает на камень, набирая скорость.

Мальчик старается поспевать, но всё равно плетется сзади.

— Мы на стро-ойке бу-удем, — слышит спереди.

Бежать тяжело, потому что в сенях схватил тапки. Мишанька вспоминает про бабушку, про забытые из-за него перцы, про лейку игрушечную, мамкину, и в глазах начинает щипать. Старается быстро моргать, подставляет глаза солнцу, чтобы, чуть что, высушило его стыд и обиду.

В тапки набивается песок и мелкие камешки, непокрытую голову печет, а в пустом желудке клокочет. Мальчик встает посреди улицы, глядит назад: «может, вернуться». Мысленно представляет усмехающуюся рябую физиономию Олежи и такую же, только поменьше, Дашкину: «Уж если Дашка не боится, то я и подавно!».

Вообще-то на стройке делать особенно нечего. Года полтора назад успели заложить фундамент в одном месте, залили углубление цементом. А когда поняли, что дальше дело не пойдет, накрыли сверху бетонными прямоугольными плитами: получились маленькие подземные жилища. Место облюбовали дети. Старшие водили сюда девчонок, а младшие скакали поверху.

В этот раз Олежа тоже предложил прыгать: кто первый устанет или споткнется и упадет — проиграл. Дашка судья. Плиты-крыши располагались на небольшом расстоянии друг от друга, но все равно до земли было метра полтора. Мишанька уже обдирал тут себе в кровь колени о крошево бетона, поэтому прыгать не очень хотел, но Олежа как будто не спрашивал: он уже стоял в позе прыгуна на первой плите.

— На старт, внимание, марс! — крикнула Дашка как будто только для Мишаньки, потому что Олежа уже на «внимании» сорвался с места.

Дедушка говорил, что при прыжках и беге нужно рывком выбрасывать ноги вперед, тогда они сами перетянут за собой тело, и прыгнуть дальше без затрат лишних сил будет легче. А если сначала выталкивать вперед тело, то оно утяжелит прыжок, заберет драгоценные силы. Мишанька не очень успевал в школе по физкультуре, рос худым и часто болел, поэтому дедушка старался научить его хитростям. К тому возрасту даже детский ум понимал, что без хитростей никак. Тапки, конечно, всё усложняли. Они были дополнительным балластом, который нужно было всё время придерживать, поджимая пальцы, поэтому хитрость с выбрасыванием ног удавалось не слишком хорошо. Краем глаза он глянул на Олежу: ноги его, как на шарнирах, легко ходили туда-сюда, без труда преодолевая препятствия. Тогда Мишанька решил весь обратиться в прыжок, стать прыжком. В один момент он разжал пальцы на ногах и тапки, ничем больше не придерживаемые, полетели в разные стороны. Бетон был гладкий и нагретый солнцем, от соприкосновения с ним стопы на мгновение обжигало, но мальчик сразу двигался дальше. Он представлял себя животным, пальцы которого с ловкостью вцепляются в уступы и тут же служат пружиной для следующего движения.

— Колдун! — внезапный крик Дашки вернул его к реальности, и он снова стал маленьким мальчиком.

— Вниз, — тут же сориентировался Олежа.

Товарищ легко, как спланировал, спрыгнул вниз, туда же юркнула Дашка, Мишанька, утратив животную ловкость от страха, неловко повалился на левую ногу.

Олежа отодвинулся в самый дальний угол и прижал к себе Дашку. Нога Мишаньки болела, поэтому он боялся двигаться. Послышались приближающиеся шаги. Товарищ зажал ладонью рот сестры и приложил указательный палец к губам: нужно было сидеть тихо.

В светлом проеме показалась чья-то рука, она была густо покрыта седыми волосами. Мальчик понял, что рука принадлежит кому-то немолодому, но ногти руки, в отличии от ногтей других ему известных деревенских стариков, были одной длины, чистые: никакой каемки земли под ними. Человек сверху не мог видеть, что происходит внизу, поэтому полагался на руку. Она шарила по бетону, пытаясь что-то нащупать. Сердце раненого учащенно забилось, казалось, рука может услышать стук и найти его. Тело начинала бить дрожь, по затылку побежали мурашки. Когда рука коснулась плеча мальчика, вцепилась в него и потянула вверх, он зажмурился.

— Дед-колдун его утасит, — видимо, Олежа от неожиданности и страха разжал ладонь.

Рука вытащила Мишаньку наружу, он снова ощутил тепло солнца лицом и телом, мягкость травы — стопой. Можно было рассмотреть хозяина руки: это был седой старик с длинными, неряшливо разбросанными по плечам волосами. Под носом у него торчал пучок усов, а подбородок скрывала густая седая борода. Усы были такими длинными, что и не поймешь, где заканчиваются они, а где начинается борода. Для рта как будто вырубили небольшое окно в этом волосяном покрове. Одет он был в какое-то платье-рубашку, перетянутую широким, похожим на девичью косу поясом. На ногах — плетеные лапти.

— Со мной пойдешь, — только и сказал он.

Рука его крепко, но не больно взялась за плечо мальчика, и они медленно направились к деревне. Таких стариков ему еще видеть не приходилось, поэтому то ли от неожиданности, то ли от любопытства страх исчез.

Мишанька зашел в избу и как будто попал в другой, сказочный мир. Повсюду были развешаны для просушки пучки трав, тушки выпотрошенных зверьков глядели чучелами, со стен свисали какие-то обугленные листы с непонятными значками, с полок торчали витые стеклянные бутылочки, заткнутые пробками, на печи стоял огромный котел

— Бабку свою здесь подождешь. Повадились на стройку ходить, сколько говорено про это место, а все думают, что умнее всех, — дед-колдун уселся на деревянную скамью и принялся стругать какие-то длинные тоненькие палочки.

— А как она поймет, где меня искать? — засомневался Мишанька.

— Дружок твой обязательно все донесет, — дед знал, что мальчик там ни один прятался, почему же только его забрал…

— Олежа меня не выдаст! — пренебрежение товарища, его важничанье Мишанькой игнорировались, поэтому слова колдуна взволновали.

— Еще как выдаст, — не поддавался возбуждению дед. — Ты зря на него равняешься, в рот заглядываешь, бабка твоя мне рассказывает, — мальчику стало странно и неприятно, что колдун знаком с бабушкой и что она ему про него что-то рассказывает. — Он гордецом растет, никого не уважает, ни малого, ни старого, в ум и в смелость играет. Такие игры до добра не доводят. И тебя, если на него смотреть будешь, не доведут.

— Слушай, что расскажу тебе, — видя, что мальчик насуплено молчит, и ставя передо ним чашку с душистым чаем, смягчился дед. — Давным-давно жил на свете один то ли человек, то ли великан, родилось у него двое детей: дочь и сын. Красота их была такая, что во всем мире нельзя было найти кого-то краше. Он до того своими детьми гордился, что назвал их Луна и Солнце. Отец всем говорил, что его дети куда красивее, чем Луна и Солнце, созданные богами. Такие заявления делать было опасно, но ничьих предостережений он не слушал. Решил человек-великан найти для дочери и сына равных им прекрасных супругов. Дети их, говорил он всем, будут так красивы, что люди забудут про существующие небесные светила и будут поклоняться им, как богам. Разгневались боги, когда до них дошли такие слухи, решили наказать гордеца. Дали дочери и сыну человека-великана колесницы: одна несла Луну, другая — Солнце по небу, совершая естественный оборот и уберегая от волков, намеревавшихся все время поглотить светила. Они до сих пор управляют этими колесницами, не имея ни своей жизни, ни славы, поэтому у нас сменяется день и ночь.

— Вы это выдумали, — осторожно промямлил мальчик.

— «Выдумал», — расстроился колдун, варево в его котле заклокотало и пошло пузырями, — эти сказания собирали еще наши предки, а они, в отличие от нас, понимали кой-чего! Я и ты, бабка твоя, все деревенские — мы потомки северных людей, помнить легенды нужно, и никаких сказок современных, сахарных не понадобится! А забудешь предостережение предков: боги и для тебя чего-нибудь придумают.

Когда бабушка, постучав, раскрыла дверь избы, внутрь проникла прохлада глубоких сумерек: Мишанька и не заметил, как начало темнеть. Она пила душистый чай, предложенный дедом, на внука не глядела. Выйдя за порог, они сразу очутились в темноте беззвездной ночи, она поглотила бы их полностью, если бы из-за поворота не показалась луна. Крупная и идеально ровная, она циклопом вперилась в их фигуры, расцветила тропинку до дома.

Боль в ноге на удивление полностью прошла, тапки так и остались брошенными у бетонных плит, а другой обуви бабушка не захватила, поэтому босыми ногами мальчик ощущал остывший песок, щекочущие травинки и гладкие камушки. Он не решался говорить, и бабушка букой молчала, так что все звуки деревни вступили в свою силу. Кто-то закрывал ставни на ночь, скрипя старым деревом, где-то хлопали двери бани, с паром выталкивая накупанных малышей и их родителей, стрекотал невидимый кузнечик, шептал свои песни-сказки сородичам.

Мишанька поднял глаза к небу: луна была гладкой и неподвижной. Он пытался представить, как хозяин колесницы стегает лошадей. Глаза его закрывались, голова становилась тяжелой, во лбу загорался жар.

Целуя внука на ночь сухими, ввалившимися губами, бабушка ощутила наступающую болезнь. Время было позднее, так что, приготовив теплое питье, она наказала:

— Спи. Сон — лучшее лекарство!

Укрытые веками глаза горели, горела и голова, тут же передавая температуру прохладной подушке, пропитывая ее по́том. Хотелось скинуть одеяло, но в то же время морозило. Мишаньке думалось, что это боги наслали на него несчастье.

Он стал сыном человека-великана, который тянет за собой колесницу с небесным светилом, жар его ощущался уже не только лбом, но и спиной, и всем телом. Сзади слышалось дыхание огромного волка, мальчик откуда-то знал, что это Олежа, тоже наказанный богами, пытается не дать ему уберечь Солнце. В ушах стоял гул от перекатов огромного раскаленного шара, лошади задыхались, пока вконец не упали. Мишанька ничего не мог поделать: не дав искупить грехи, Солнце его раздавило.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Сын человека-великана появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Я познакомилась с ним два года назад, на дне рождения Инги. Он стоял посреди комнаты, крепко сложенный, возвышаясь над своими друзьями. Его короткие рыжие волосы были взъерошены, а голубые глаза смотрели только на меня.

Это одноклассник Арсена, призывник, сказала Инга. Через пару дней он уедет на таджикско-афганскую границу, бедный парень. Иди поговори с ним, похоже, ты ему понравилась. Инга подмигнула и подтолкнула меня локтем. Мне захотелось уйти.

Он спросил, можно ли писать мне письма. Я пожала плечами и согласилась. Скорее всего, забудет.

Но он писал.

Он писал часто. Отрывистыми, монотонными фразами. О каменистых предгорьях Памира, полуразрушенных постах Советской Армии, о беспросветных пыльных буднях призывников. Он писал на грубо вырванных из школьных тетрадей страницах. А потом, видно, выравнивал края, отрывал лишние клочки бумаги, но она рвалась еще больше, и в итоге он просто отправлял всё как есть. Я пыталась вспомнить, как выглядят его пальцы, ногти. Наверное, они были сейчас неухоженные, грубые, в заусеницах.

Я писала в ответ, что участвовала в университетской голодовке против учений армии в Давид Гареджа, монастырском комплексе на грузинско-азербайджанской границе. Что армия его обстреливает, и что студенты выходят на демонстрации.

Он писал, что армия выходит из Афгана, а я писала, что армия выходит из Давид Гареджа, и что я ездила с однокурсниками очищать освобожденные территории от мусора и смотреть на монастыри. Он ответил, чтобы я сидела дома и не высовывалась.

Я не ответила.

Письма, наконец, прекратились. И только когда два года подошли к концу, пришло последнее, с его черно-белой фотографией. Он сидел в армейской форме, прислонившись к какой-то кирпичной стене, не улыбался и смотрел, казалось, мимо меня. На обратной стороне кривым почерком было начеркано «Албибэк».

Две недели спустя он ждал меня перед университетом с лохматой красной гвоздикой в руке.

— Мы должны поговорить, — сказал он. — Сначала заедем ко мне, я что-то забыл.

— Мне нужно быть дома к восьми.

Я стояла у него на кухне, прижимая к груди тяжелую сумку с книгами.

Он сидел за обеденным столом с бабушкой и родителями.

— Бабушка, она учится в университете, — сказал он. — На втором курсе.

Бабушка одобрительно кивнула.

— Восемнадцать, значит? Хороший возраст для замужества. — Она ущипнула меня за ребра. — Хорошенькая. Но тощая.

Я сглотнула слюну и сделала шаг назад.

— Из интеллигентной семьи, наверно?

Он ответил раньше меня:

— Отец — инженер; мать работает в издательстве.

Бабушка покачала головой.

— Не волнуйся, генацвале, тебе не придется работать.

Семья обсуждала планы на будущее, время от времени поглядывая на меня и улыбаясь. Я буду жить у них, и через месяц нас распишут.

— Мне нужно идти домой, — сказала я.

Он встал из-за стола, потянул меня в узкий коридор и попытался забрать у меня сумку.

— Они тебя приняли. — Улыбка слизнем расползлась по его раскрасневшемуся лицу.

Я еще крепче прижала сумку к груди и прошептала:

— Это шутка? Мы почти не знаем друг друга. — На кухне стало тихо. Его семья наблюдала за нами. — Мои родители не согласятся.

Он усмехнулся и оперся руками о стенку по обе стороны от меня.

— Ну не согласятся, и что с того. Ты проведешь эту ночь здесь, и им придется. Важно, чего хотим мы.

Я хотела отодвинуться от него, от его предательски теплого и свежего дыхания, но за спиной была только холодная бетонная стена.

— Чего хотим мы?

— Это просто нервы. — Он погладил меня по щеке. — Ты ведь ждала меня, писала мне.

— Тебя забирали в этот долбанный Афганистан. Как я могла сказать…

— Всё, хватит. Ты здесь, и завтра мы с семьей пойдем к твоим родителям и всё им объясним.

— Что объясним? — Мой голос сорвался. — Я не готова к…

— Мы поженимся, и я позабочусь обо всём. Арсен и Инга счастливы.

— Это Арсен сказал? А Ингу ты спрашивал?!

Он нахмурился.

— Да наплевать мне на Ингу!

Он придавил меня своей широкой, натренированной двумя годами армии грудью, обдавая мое тело теплом. Я вжалась в стену и отвернулась.

Наконец, он отодвинулся.

— Мама подготовит для нас мою комнату. Завтра всё будет решено.

— Послушай. — Мне тошнило и кружилась голова. — Ты о… — О? Что за о? Отличный парень? Мужчина? Слова, которые приходили мне на ум, оставляли фальшивый металлический привкус на языке. — Я учусь, у меня даже есть работа…

Это были неправильные слова.

— Я не останусь. — Голос дрожал, но я смотрела ему в глаза. — Я уйду. Сегодня, завтра, через месяц.

— Кто тебя примет после этой ночи? — Он отодвинулся, всё еще опираясь о стену. — Ты не боишься, что о тебе будут говорить? Как на тебя будут смотреть?

Я сжала губы и посмотрела на его мать. Она отвела глаза.

— Я не останусь.

— Ты всё испортила! Ты… — Он поднял дрожащий кулак, ударил им об стену, и его лицо исказилось от боли. Сумка выпала у меня из рук, книги и конспекты разлетелись по липкому серому линолеуму, и я присела, чтобы собрать их. Он перешагнул через меня, и, хлопнув входной дверью, ушел.

Написано в октябре 1989 г.

Опубликовано 20 ноября 2024 г.

Сообщение Албибэк появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

I

Представьте себе девушку. Пусть она будет красивой. Ну вот что для вас красота? Например, одна моя знакомая обожала кудрявых. Она бы и беззубый рот не заметила, если бы он размещался на кучерявой голове. Другой было плевать на волосы. Она обожала большие рты и зубастые улыбки. Третья говорила, что одна ее коллега красивая, как Велма из Скуби-Ду (та с короткой шеей и в огромных очках).

Так вот, представьте, как ваша девушка лежит на спине. Ее тело распластано на полу пустой темной комнаты. Может быть, она мертва?

Теперь выключите свет. И раскачайте комнату так, будто она болтается где-то в невесомости. Кренится то на один бок, то на другой, мотает тело из угла в угол, как куклу.

Девушка приходит в себя, когда ее протащило по полу и стукнуло о стену. Она открывает глаза и ничего не видит. Она исследует наощупь ящик, в котором оказалась. По полу — где-то два на два метра. Ей удается подняться на четвереньки, затем встать в полный рост. Вытянутые руки достают до потолка.

От потолка девушка шагает руками к стене и шарит по ней так уверенно, будто знает, что там есть, что искать. Она нащупывает что-то вроде небольшой заглушки, как от окуляра видеокамеры (такой, на какие снимали в девяностые). Чтобы отковырять заглушку, хватает двух ногтей и трех секунд. В ящик вонзается луч света.

Всё то время, что девушка провела в темноте, она была спокойна. Ощущение постоянной тошноты от плавающего пола казалось ей привычным. Как будто тошнило ее не потому, что она бог знает сколько времени провалялась без сознания в закрытом ящике вне гравитации. Как будто тот ящик был ей домом. Тесным, вызывающим тошноту и болтающимся в пустоте, но домом же. Теперь, когда нужно выглянуть из него, ей страшно. Она задерживает дыхание и медленно на выдохе приближает лицо к свету. Кто там?

Она видит кого-то, женщину. Совершенную, идеал красоты с серо-голубыми глазами и пушистыми волосами. Ну, или что там для вас красота? Красивая женщина, крупный план, самый мощный зум. Ее глаза смотрят прямо в ящик, флиртуют или говорят спасибо или признаются в любви. Девушка из коробки узнает их. И пока она пытается вспомнить, кому принадлежат эти глаза, она не помнит, какого цвета ее собственные.

Затем она видит еще пару глаз, почти таких же серо-голубых, но детских на лице девочки лет семи. Еще видит мужчину, он опирается рукой о дерево и смотрит, смотрит прямо в ее ящик. Так смотрят на самое дорогое, на то, что берегут и боятся потерять. Он тянет руку куда-то вниз и будто хочет ущипнуть за коленку ту, кто смотрит в глазок. Девушка из коробки хочет почувствовать его руки. Но в коробке нет ощущений, там есть только глазок. Через него девушка не узнает ни девочку, ни мужчину, ни женщину, но видит — и никто бы не мог понять этого чувства — совершенно родные тела. Руки, глаза, животы, носы, шеи всех троих принадлежат ей. Принадлежали когда-то.

II

— Ась, мама сегодня приснилась. Позвала прям. Еду ее навестить. Ты как, дочь? Поспала хоть или так и смотрела всю ночь?

Ася не спала, она начала с кассеты «апрель 95-го». Крупный план, самый мощный зум. Мамины глаза смотрят в камеру, флиртуют, или говорят спасибо, или признаются в любви папе Аси за кадром. Он мог бы точно сказать, что означает этот взгляд. Папа Аси любил ее маму и отдал Асе коробку с кассетами в надежде, что Ася простит ее. И Ася старается. Рядом с мамиными серо-голубыми глазами Ася видит еще одни, совсем еще детские, такого же цвета. Это Асины. Они бегают то вправо, то влево, глядят как-то по-дурацки, в никуда. А Асе бы хотелось, чтобы на маму.

Смотри, Ася, смотри на нее. Через 14 лет или чуть больше пяти тысяч суток или сто двадцать тысяч часов твоя мама исчезнет. А ты будешь ее искать, иногда замечать среди пассажиров маршрутки, в очереди на рынке, на берегу океана мокрую. Или вдруг ясно видеть, как она заходит домой, снимает шапку, рассказывает, как там что-то напутали, забрали ее раньше времени. Но мама им объяснила, что совершила ошибку, и уговорила их вернуть ее назад.

Лет десять уже, как Ася перестала искать маму. Ей стыдно признаться, но сейчас Ася бы уже и не узнала ее. И вот теперь, когда Ася всю ночь смотрела, как в апреле 95-го она висит на маминых руках, как в январе 99-го мама надевает на Асю шапку, как в июне 2001-го Ася крутит педали велосипеда прямо в мамины раскинутые руки, она шарила рукой по пустой диванной подушке и думала, нет, чувствовала, что сейчас мама, наконец, вернулась.

Папа повторяет свой вопрос.

— Поспала хоть, Ась?

— Поспала. И, кажется, мне тоже снился сон.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Глазок появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Даша и Марк поженились в прекрасный майский день, наплевав на все суеверия и мам, с круглыми глазами вещавших что-то про «всю жизнь маяться». Погода на свадьбе стояла чудесная, молодожены были влюблены и абсолютно счастливы. Они предвкушали долгую совместную жизнь и вовсе не думали ни о каких трудностях.

В отличие от большинства современных пар, Даша и Марк до свадьбы решили не жить вместе, оставаясь в трепетном предвкушении. Ведь какое это невероятное наслаждение — каждый день, приходя домой, видеть лицо любимого человека.

И, главное, им даже было куда приходить, спасибо родителям Марка. Те подарили молодоженам квартиру, оставшуюся после бабушки, земля ей пухом.

«Ну ничего, что двушка старенькая, зато своя!» — говорили свекры, передавая ключи будущим новоселам. Марк и Даша приняли подарок с восторгом и благодарностью. До свадьбы в квартире Даша не была, потом тоже не успела: сразу после церемонии ребята укатили в медовый месяц к турецким берегам.

В голове Даши рисовалась уютная, ламповая двушка с обоями в цветочек и старым торшером. Она представляла, как отреставрирует бабушкино кресло, как стилизует все эти чудные ретро-вещички, и будут они с Марком там жить припеваючи.

Как это часто бывает, мечты вдребезги разбились о суровую реальность. Вернувшись после отдыха в Мармарисе, ребята впервые решили наведаться в свое уютное (как они надеялись) гнездышко.

— Ну что, жена, добро пожаловать в наш дом! — Марк подхватил смеющуюся Дашу на руки, ногой распахнул отпертую дверь и перенес девушку через порог.

Даша, поставленная на ноги в коридоре, огляделась по сторонам. Контраст их квартиры с пятизвездочным отелем, из которого молодожены только приехали, оказался разительным.

На стенах коридора были наклеены обои, имитирующие кирпич и ползущий по нему ядрено-зеленый плющ. Кое-где нарисованные кирпичи не складывались, находили один на другой, а в некоторых местах вздувались, отставая от стены.

— Ми-и-ленько, — протянула девушка и прошла в комнату.

Увидев зал, Даша с удивлением воззрилась на Марка.

— Прости, а чем занималась твоя бабушка?

— Э-э, да ничем особенным, пенсионеркой была, — с сомнением протянул парень.

— Не ведьмой, нет? Демонов не вызывала?

Вопросы Даши были вполне обоснованны, поскольку комната выглядела чисто филиалом ада или штаб-квартирой местного ковена. Кроваво-красный натяжной потолок эффектно контрастировал с черной шелкографией на стенах. Черный же кожаный диван с подозрительными царапинами на подлокотниках возвышался вдоль дальней от входа стены. Инородно здесь смотрелся только старый желто-коричневый сервант а-ля Made in Czechoslovakia. Плотные шторы закрывали доступ солнечному свету, в углу в большой кадке доживал свои последние дни фикус с грустными листочками.

Вдруг земля под ним заходила ходуном, и оттуда выпрыгнуло что-то черное, кожистое, с раскосыми зелеными глазами и усами размером с полтуловища. Даша взвизгнула.

— Что это?

— А, это Пушок, — спокойно сказал Марк, не разделяя Дашиного экзистенциального ужаса.

— Пушок? — Даша разглядела, наконец, абсолютно лысого кота, перепачканного землей. — Но он лысый!

— Ну да, но у него такой прикольный пушок на теле. Этот пушок надо выдирать постоянно, вот бабушка и придумала ему кличку, — пояснил Марк.

— И почему… Пушок здесь? — Даша хмуро посмотрела на мужа.

— Ну… он прилагается к квартире, — смущенно потупился Марк. — Наследство, так сказать. Он клевый, вы поладите.

И Марк потянулся рукой к коту. Тот издал утробный рык, оскалился и зашипел, выгибая спину. Марк быстро отдернул руку.

— Да уж, милашка просто, — Даша знакомиться с котом не решилась. Инфернальная тварюшка явно ощущала себя здесь куда большей хозяйкой, чем Даша. С ходу ссориться с местным обитателем не хотелось.

Дальнейший осмотр квартиры оптимизма не добавил. Сантехника в ванной строила из себя фонтаны Петергофа, орошая все поверхности из мелких, проржавевших дырочек. Туалет было проще взорвать и построить заново, а при попытке Даши сесть на теперь уже их с Марком супружеское ложе, ножка кровати издала яростный треск и подломилась от непосильной ноши. Говорить о кухне не хотелось вовсе: гарнитур представлял собой одно большое жирное пятно, а при взгляде на плиту можно было легко прикинуть меню бабушки за последний год, не меньше.

— Марк, а вы тут у нее совсем не бывали? — аккуратно уточнила Даша.

— Бывали, но она особо трогать ничего не давала. Очень психовала и расстраивалась, если мама пыталась убираться. В конце концов мы просто смирились, навещали, приносили продукты, а дом не трогали, — пояснил парень смущенно.

— Ясно, — Даша сочувственно похлопала мужа по плечу. — Ну ничего, прорвемся! Тут подкрасим, там приклеим, заменим обои, помоем кота, и всё будет отлично!

Марк с любовью посмотрел на супругу и нежно ее приобнял:

— Конечно, главное же, что стены есть, остальное сделаем.

* * *

«У нас нет стены!» — с ужасом думала Маша через неделю, глядя на зияющий проем возле входной двери. Они с Марком всего лишь решили переклеить обои, пока у ребят ещё оставалась пара недель отпуска. Как оказалось, эти самые обои в коридоре и были главной опорой стены. Стоило потянуть за краешек, и стена осыпалась кусками каких-то тряпок вперемешку с цементом. Теперь, помимо основного выхода из квартиры, у них появился запасный.

— Звездец, — выдохнула Даша.

Марк отправился в строительный магазин, оставив Дашу сторожить квартиру и Пушка, норовившего сделать ноги через новую дверь. С котом Даша всё так же не ладила: тварюшка скалилась и рычала, даже когда девушка насыпала ей корм.

— Не будь засранцем, я же тебя кормлю! — возмущалась Даша каждый раз.

Кстати, засранцем кот был, и еще каким. Причем свои дела он предпочитал делать всегда в новых, неожиданных местах. Услышав в очередной раз яростное «скыр-скыр-скыр», девушка превращалась в Дашу-следопыта и искала котячьи «сокровища» по запаху.

Пушок бесил ее неимоверно, но сердобольный Марк не давал избавиться от животины — ведь это любимец его бабушки. К бабушке у Маши тоже было немало вопросов, особенно после того, как она нашла в комоде истыканную иголками тряпичную куколку.

— Да это просто игольница, — отмахнулся Марк. А Даша не поленилась сходить в ближайшую церковь за святой водой и окропить все углы нехорошей квартиры.

— Ой, здрасьте, — в дырку просунулась голова соседки. — А чего это вы тут делаете?

— Ремонт, — обреченно сказала Даша.

— Это правильно, а то у Людки был жуткий вкус, — одобрила соседка. — А дырка зачем?

— Окно хотим сделать в подъезд, — не зная зачем, пошутила Даша. — Для безопасности. Чтоб видеть, кто к нам приходит.

— Так, а ежели побьют да вломятся? — удивилась соседка.

— А мы решетки поставим. А еще у нас есть сторожевой кот, — и Даша указала на Пушка, сверкающего глазами из глубины коридора.

— Итить-колотить, это шо за тварь такая? — подслеповато прищурилась соседка.

— Это Мефистофель, — хмыкнула Даша. — Кот боевой, одна штука. Когти как лезвия, хватка мёртвая, однажды загрыз овчарку. Чужих в дом точно не пустит.

— Чудище какое, — соседка перекрестилась. — Кормять животину всякой ГМО, а потом эдакие твари вырастают.

— И не говорите, — вздохнула Даша. — Но вы лучше не заходите, а то не дай бог…

И она многозначительно замолчала. Пушок, будто решив подыграть Даше, издал угрожающий мяв. Соседка отшатнулась от дырки в стене, снова перекрестилась и скрылась за своей дверью.

А тут и Марк подоспел, выкатывая из лифта тележку с кирпичами. Ими он собирался заделать дырку в стене, но это оказалось не так просто, как парень надеялся. Имея нулевой опыт в строительстве, он посмотрел какой-то урок на «Ютубе» и с оптимизмом приступил к делу.

— Марк, а она должна быть такой кривой? — осторожно уточнила Даша.

Марк обозрел свое творение. Новая стена, идеально ровная у основания, постепенно накренялась на домочадцев.

— Ничего и не кривая, — пробурчал Марк. — И вообще, сама бы попробовала. Я так-то не строитель!

— Ладно, не ругайся, просто она как будто сейчас рухнет, — Даша с сомнением обозрела творение Марка.

— Ниче не рухнет, высохнет и будет огонь-пожар.

Слова Марка оказались пророческими. Был и огонь, и пожар, и локальный апокалипсис. Каждый день ремонт преподносил молодоженам новые сюрпризы. Сначала в ведре загорелась тряпка, пропитанная маслом для дерева. Кто бы знал (точно не Даша с Марком), что при контакте с кислородом эта хрень может самовоспламениться. Повезло, что ведро было железное, а утробный вой Пушка привлек внимание супругов и позволил вовремя затушить возгорание.

Потом в квартире вдруг стали раздаваться жуткие звуки — нечто среднее между воем ветра и тихим шепотом преисподней. Даша думала, что у нее едет крыша, пока не поняла, что всему виной снятая вытяжка на кухне. Освобожденный от трубы вентканал шумел, выл и болтал голосами соседей.

Следующей проблемой оказались обои. Если в коридоре они отваливались вместе со стенами, то на кухне, как рыбки-прилипалы, не желали расставаться со своими хозяевами. В дело шли специальные растворы, шпатели и даже стамеска с молотком. Под первым слоем обоев обнаружился второй, под ним — шпаклевка и еще один слой позитивной желтенькой краски. За два дня бесконечного колупания этих проклятых стен Даша возненавидела желтый цвет.

После снятия всех обоев предстояло поклеить новые, и это стало настоящим испытанием для любви молодоженов.

— Даша, блин! Левее! Куда, в другое лево! — орал Марк, стоя на стремянке под потолком.

— Какое другое? Ты издеваешься? — негодовала Даша, двигая обоину по намазанной клеем стене.

— Мать твою, уйди, — Марк гневно соскакивал со стремянки и сам начинал яростно теребить кусок, пытаясь состыковать его с предыдущим.

— Ты не видишь, что криво? — возмущалась Даша.

— Да сама тогда делай, раз такая глазастая! — Марк кидал валик в стену и выбегал из комнаты.

Даша, глотая злые слезы, ровняла обоину, которая норовила парусом накрыть ее и вертящегося под ногами Пушка.

— Свали отсюда, тварь из бездны, — вопила Даша на кота, отпихивая его ногой от ведра с клеем. Кот шипел и скалился, но не уходил. И такая история повторялась в каждой комнате.

Даше казалось, что она угодила в чистилище и обречена раз за разом делать ремонт, которому нет конца и края. Она красила, потом мыла, потом клеила и снова мыла, собирала инструменты и опять мыла, и это вошло в какой-то программный цикл.

Марк из «Маркуши» и «Котика» превратился в «Ты слепой?» и «Что ты творишь?», да и муж не особо выбирал выражения. Вместо «Любимки» и «Мышонка» Даша стала «Иди сюда!» и «Где тебя носит?».

Они перестали разговаривать о чем-либо, кроме ремонта. На работе все мысли сводились к тому, как правильно шпаклевать стены и какой тип грунтовки выбрать. Марк невольно освоил профессии сантехника, электрика и каменщика, а Даша, в случае потери работы, вполне могла пойти в маляры или уборщицы, на худой конец.

Вначале им хотелось сделать всё идеально, потом уже просто сделать, без громких эпитетов. Просто жилье, пригодное для жизни, неужели это так сложно?

* * *

Спустя месяц замученные уже не молодожены красили потолок. Черт его знает, почему они решили делать это после поклейки обоев, но фарш невозможно провернуть назад, и приходилось работать с тем, что есть.

Супруги возвели посреди комнаты импровизированные леса, водрузив широкую доску на два яруса табуреток.

— Даша, ровнее, ты видишь потеки? — возмущался Марк.

— На свои посмотри, за тобой придется перекрашивать, ты куски пропускаешь. — огрызалась Даша.

Супруги, как канатоходцы, двигались по доске навстречу друг другу, глядя в потолок и возюкая по нему валиками, когда Пушок решил, что без его участия они опять натворят Люцифер знает чего. Упитанная тушка с разбегу запрыгнула на доску между Дашей и Марком. Доска, не выдержав такой подлости, предсмертно крякнула и сломалась.

С задорными «Еж твою медь» супруги повалились на застеленный пленкой пол. Поверх них повалились ведра с высокоукрывистой матовой краской для потолка.

Производители не соврали — она и правда оказалась укрывистой, залепив глаза, волосы и побелив всю одежду.

Пару минут в комнате царила звенящая тишина, а потом раздалось первое робкое «Хи-хик», быстро превратившееся в гомерический хохот. Кое-как разлепив глаза, Даша и Марк смотрели друг на друга и ржали. Они катались по полу, размазывая краску по пленке, бились в конвульсиях и утирали слезы, проступившие то ли от смеха, то ли от нестандартного макияжа.

С этим смехом уходило всё напряжение, все переживания и взаимные претензии. Отсмеявшись, Марк и Даша лежали на полу, держась за руки и глядя в недокрашенный потолок.

— А красиво, — отметила Даша. — Похоже на облачка.

— Ага, необычно так, — согласился Марк.

— Предлагаю так и оставить. Мы сделали всё, что могли. Давай уже перестанем готовиться к нашей идеальной жизни в идеальной квартире, а начнем жить ту, которая есть. Неидеальный ты, неидеальная я и наша неидеальная квартира… Звучит не так уж плохо, правда? — спросила Даша, глядя на Марка.

— Уверена? Ты сможешь жить в таком незаконченном ремонте? — уточнил Марк.

— Знаешь, Марк, смогу. Если ты будешь рядом. Потому что, видит бог, еще немного, и мы убьем друг друга, а Пушок съест наши бренные останки, — хмыкнула Даша. Ребята вместе приняли душ, поцелуями размазывая по лицу текущую под струями воды краску, вместе отмыли всё, что смогли, от стихийного бедствия по кличке Пушок, расстелили плед прямо посреди зала и устроили пикник по случаю окончания ремонта, еще утром казавшегося бесконечным.

20 ноября 2024 г.

Сообщение «Нехорошая» квартира появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Ты где? Срочно в офис!!» — истерично кричало сообщение от свежеполученного руководителя. Первый рабочий день начался внезапно, в 8:30 — за полчаса до обозначенного в офере времени. Я выкидываю недопитый латте в урну и направляюсь из желто-прохладного парка в стеклянно-ледяной бизнес-центр. Хорошо, что вышла пораньше.

— Анастасия, 8:35! Бегом, бегом, — подгоняет меня вспотевший Павел Петрович с крыльца.

Он тащит меня за руку во внутренний двор. Играет гимн РФ. Я вижу настоящий плац. Сотрудники стройными рядами стоят буквой «П» вокруг флагштоков: флаг компании, флаг города и флаг Зенита. Линейка выглядит впечатляюще — строго белый верх, черный низ. Но, присмотревшись, вижу среди белых рубашек пару футболок и даже одну майку-алкоголичку, после чего не решилась оценивать еще низ.

Мы ныряем в крайнюю шеренгу за секунду до того, как к флагштокам начинает маршировать высоко поднимаемыми блестящими рыбацкими сапогами человек в синем деловом костюме, на лацканах которого ровными наградными рядами висят значки. Узнаю несколько одинаковых логотипов компании, значки ГТО и почетного донора.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здра-дра-тва-бла-бла-бла! — стройно гаркнули мои коллеги.

— Сегодня 4233 трудовой день общества с неограниченной ответственность “N”! Наша цель на сегодня обеспечить возможность постоянного количественного и качественного роста позиций, занимаемых нами в решении задач!

Мои новообретенные коллеги не дышат, не моргают. Восхищенные ноздри построения выровнены как по линейке, усердно округленные глаза грозятся выпасть. Генерал ГТО тем временем продолжает:

— Таким образом, реализация намеченных плановых задач на текущий квартал согласно дорожной карте развития, утвержденной на УК, ИК, ИКК и ТРК влечет за собой процесс модернизации, оптимизации и автоматизации дальнейших направлений развития!!

— Ура, ура, — серьезно и стройно гавкает построение.

— Спасибо, товарищи! Разо-о-йдись!

Двор моментально пришел в движение, сотрудники отрепетированными ручейками потекли в здание. Павел Петрович нетерпеливо подталкивает меня в спину, направляя к ближайшей двери. На ходу он тихонько представляет мне марширующих рядом коллег:

— Светлана Степановна, бизнес-аналитик. Леонид Львович, ИТ-архитектор. Дмитрий Демьянович, тимлид. А вот наш кабинет, Анастасия Васильевна, а вот ваш стол.

Оглядываю кабинет. Трехметровые потолки обрамляет запыленная лепнина. Высокие узкие деревянные окна кое-где заклеены листами А4 — рукотворные занавески. Стены под покраску в достоевском желтушном оттенке, напоминает больницу. В кабинете 6 столов — в два ряда друг напротив друга. Ставлю сумку на тумбочку рядом со своим.

— А сумку надо убрать в ящик, личные вещи на виду запрещены. Кружки на столе запрещены, — тихим ласковым голосом продолжает Павел Петрович, — ежедневники, ручки, бумажки, всё со стола в ящик.

Оглядываю счастливые лица коллектива за стерильными столами. Такое чувство, что даже клавиатуры выровнены под линейку, мониторы не горят. Как будто вчера здесь еще никто не работал.

Неожиданно бодрые коллеги синхронно встали и в ногу направились к двери. Мы вышли в коридор одновременно с другими кабинетами. Люди ловко встали в шахматном порядке. Откуда-то закашлял громкоговоритель:

— Начинаем утреннюю зарядку! Ноги на ширине плеч, руки в стороны. Наклон вперед, р-р-раз— два-а-а-а.

В 8:55, изрядно взмокшие, мы, наконец, вернулись в кабинет. Моя рука потянулась к кнопке включения на компьютере.

— Анастасия Васильевна, обождите, надо же чай попить, познакомиться. Нетворкинг — обязательная часть рабочего процесса.

Согласившись, наблюдаю, как с выверенной точностью муравейника в кабинете накрылся стол: Леонид Львович достал из сейфа чайник, Дмитрий Демьянович вынырнул из-за стола с кружками, гроздью висящими на пальцах, Светлана Степановна зашуршала пакетиками, доставая мелко порезанную докторскую колбасу.

Павел Петрович прибежал из коридора с бумажкой:

— Анастасия Васильевна, внес вас в график коллектива. В четверг ваша очередь: принесите 11 пакетиков чая, обязательно разного, зеленого не больше тридцати четырех процентов. Пирамидками нельзя, это в феврале. А каждую вторую пятницу месяца с вас пирожки. Да, наши женщины нас балуют — расплылся Павел Петрович в улыбке.

Я покосилась на Светлану Степановну. «Женщины» отдела быстро спрятала несчастную мину. Интересно, как давно она балует этот коллектив в одиночку?

Стоило ручейку зажурчать в почти чистые кружки на бумажный пакетик, как дверь кабинета скрипнула, и в кабинет тихо на полусогнутых ногах вошли трое с дымящимися стаканами и пакетиком чипсов.

— Отдел тестирования, важные коллеги, — представляет гостей начальник. — Каждое утро у нас такое вот импровизированное трудовое совещание в виде семейного чаепития.

В течение 15 минут собравшиеся успели благоговейно высоко оценить утреннюю речь директора, а также обсудить предстоящий декрет Лидочки со второго этажа и женитьбу Максима Матвеевича. Скидываемся по восемьдесят два рубля, коллеги. На каждого, им обоим сейчас тяжело.

После теплого прощания тестировщиков я хотела поставить кружку на стол — ай, нельзя же, может в ящик? Но меня уже тянет за рукав к выходу Дмитрий Демьянович, уже Демьянович, несмотря на совершено отроческие прыщи:

— Опаздываем, нас ждут, Анастасия Васильевна, совещание. Кружечку с собой возьмите.

Пригнув головы, мы перебегаем в кабинет напротив. В таком же квадрате с одинаковыми столами, клавиатурами по линейке и черными экранами стоят вдоль стены шестеро молодых парней. Меня представляют:

— Анастасия Васильевна, технический писатель. Знакомьтесь, нетворкинг — обязательная часть рабочего процесса.

На знакомстве обсуждали вдохновляющую речь директора и преимущества работы в офисе с чаем и печенюшками.

— Уф, — тяжело выдыхает Павел Петрович, чуть ли не смахивая пот со лба — ну, теперь можно и покурить.

На перекур шли вместе с 1Сниками, хотя никто не курил. Темой на свежем воздухе снова стали Лидочка и Максим Матвеевич. Пока каждый высказал свое одобрение — настал полдень, время обеда.

Перед обедом запланирован small-talk у кофемашины.

— Это наша ежедневка, Анастасия Васильевна. Тут все последние новости из первых рук, а то на портале только через месяц напишут, и то не факт. Кружечку свою возьмите. Кофе? Какой кофе на работе, что вы, для сердца вредно, в нашей компании пьют только чай. А пакетик вы уже выкинули? Как непредусмотрительно, ай-яй-яй… Леонид Львович, есть у нас эн-зе в сейфе? Вот, держите, с бергамотом — праздничный. Вернете два, ха-ха, с процентами.

На обед все спустились на первый этаж. За стеклянной перегородкой виднелась столовая, и уже не маленькая очередь на раздачу. В столовой комплексный обед, по три блюда на выбор, но никого не спрашивают — всем сыпят одно и то же. Может быть, борщ и котлетки бутафорские? Сели за стол своим отделом и неспеша по очереди повторили в том же порядке: восторг от вдохновляющей речи, декретница-Лидочка и счастливый Максим Матвеевич. На третьем круге я быстро взглянула на часы, на что Павел Петрович горячо зашептал в мое ухо:

— Да, вы правы, Анастасия Васильевна, по договору обед 45 минут, но мы же здесь не в бирюльки играем. Это важное совещание, производственное. И нетворкинг — обязательная часть рабочего процесса. Вам нужно втягиваться в новый трудовой коллектив.

После обеда новый перекур с обсуждением предстоящего корпоратива — с меня, еще беззарплатной, взяли одну тысячу триста пять рублей, и «вино с собой приносите, какое вы сами пьете, плюс бутылочка для коллектива». Потом, по традиции, вспомнили, что Лидочка готовится стать мамой, а Максим Матвеевич — мужем.

Когда стройным косяком мы вернулись в кабинет, Павел Петрович объявил день канцелярии. Коллеги радостно закопошились в тумбочках, в небольшом кабинете поднялся гул. Вскоре раздался тройной стук в открытую дверь, и к нам вкатилась тележка. Снова очередь в порядке незримой иерархии — каждый раз разной, но всегда безукоризненной, то ли порядок людей в каждом случае был закреплен в неведомой мне бумаге, то ли коллеги читали мысли друг друга. Каждый получил одинаковый набор ручек, блокнот и рулетку.

— В ящик, в ящ-щ-щик! — зашипели хором Павел Петрович и Леонид Львович.

Не успела я закрыть ящик с сиротливыми ручками, как громкоговоритель снова хрюкнул.

— Производственная разминка!

Я уже на автомате топала за коллегами. Павел Петрович улыбался, как мартовский кот — видите, как наш генеральный заботится о сотрудниках? Сидячая работа в офисе очень опасна. Я попыталась вспомнить, где я сегодня сидела, кроме парка и столовой. После разминки сотрудники молча остались в коридоре. В абсолютной тишине я, кажется, слышала асинхронное тиканье наручных часов. Когда я мысленно досчитала до 32, громкоговоритель стал передавать мотивационное слово от директора — не путать с вдохновляющим, прошептала Светлана Степановна.

— Спасибо за труд, товарищи! Сегодняшние показатели производительности соответствуют нашим существенным финансовым и административным условиям! Именно такая, интенсивная повседневная практика показывает, что сложившаяся структура организации играет важную роль в системах массового участия!

Очередной перекур прошел уже на автомате. Мы обсудили беременную Лидочку и торопыгу-Максима Матвеевича, я даже смогла поучаствовать в беседе.

К шести, окончательно устав, я потянулась к ящику с сумкой.

— Куда вы, Анастасия Васильевна, в 18:00 у нас никто не уходит. Вы что, столько дел. У нас такие масштабные цели на этот квартал, вы же слушали на построении? — в голосе Павла Петровича слышались ноты обиды и недозревшего разочарования.

В 18:10 пришла бухгалтерия, строить глазки молодым 1Сникам — почему-то в нашем кабинете. Снова чай, конфеты, кофе-машина, канцелярия, встать, сесть, громкоговоритель кашляет. В 20:00 всё закончилось, как по команде. Кабинет дружно встал, достал сумки из тумбочек, и маршем отправился к дверям. Только сейчас я поняла, что в кабинете всё еще не включен ни один компьютер.

— Кстати, Анастасия Васильевна, завтра вторник, надо прийти в красном галстуке, шарфик тоже подойдет. И не опаздывайте — расплылся в счастливой улыбке Павел Петрович. И тихо добавил подошедшему к нему Виктору Владленовичу. — Не приживется. — Конечно, не приживется, — ответил Виктор Владленович, — у нее же имя-отчество на разные буквы, служба маркетинга быстро уволит.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Свободный дресс-код, дружный коллектив появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Женщины, в окружении которых я росла, были квинтэссенцией всего плохого, что может в женщинах быть: злые, склочные, не знающие сочувствия и милосердия. Я становилась предметом их ненависти просто по причине существования, без отягчающих обстоятельств в виде плохого поведения. Одним не нравился мой внешний вид, другим — характер. Со временем слова и действия окружающих женщин превратились в зеркало, в котором я каждый раз видела себя искаженно: недостаточно красивой, недостаточно достойной принятия в женский клуб, где каждая с рождения знает, как должна вести себя настоящая женщина, как говорить, двигаться и жить свою жизнь. Моя внешность, манеры, образ жизни — всё подвергалось критике. Казалось, я живу в мире, где женщины не союзницы, а жестокие конкурентки, которые только и делают, что обесценивают друг друга. И в семье спасения мне не было.

Когда мама между делом вспоминала, как ждала мальчика, каким себе его представляла и как была удивлена, что родилась девочка, я чувствовала, что не оправдала ожиданий, и вообще быть девочкой — это что-то плохое, обременяющее всех вокруг и меня в первую очередь. Мама не была плохой, она хотя бы старалась скрывать свои чувства. А вот бабушка не упускала ни единой возможности показать мне, какое я ничтожество уже по праву рождения.

Бабушка была воплощением всего, что я ненавидела в женщинах, но для других она была идеальной. Красивая, ухоженная, словно существующая вне законов старения, «железная» леди и одновременно душа компании, любимый педагог и настоящий друг. Так чисто, как было у бабушки, бывает разве что в музеях. В атмосфере абсолютной стерильности, среди фарфора и шелка не было места ни пыли, ни проявлениям жизни. За закрытыми дверями, вдали от восторженных глаз, ее любовь к порядку превращалась в террор. Она не выносила ни малейшего отклонения от своих стандартов и могла разразиться скандалом за отпечаток детского пальчика на дверной ручке. Жизнь с ней требовала почти тюремной дисциплины, и я, маленькая девочка, была вынуждена вести себя, как покорная кукла, а не как обычный ребенок.

Приезжая к ней, я руководствовалась правилом 30 секунд: ровно столько бабушка была в хорошем расположении духа, когда встречала меня в предбаннике квартиры в начале каникул и когда провожала обратно. В течение лишь одной минуты я не испытывала боль и унижение. Наша встреча всегда развивалась по одному сценарию. Как только я переступала порог предбанника, бабушка выхватывала у меня чемодан и начинала его потрошить: вываливать всё на пол, брезгливо осматривая вещи. Часть она сразу выбрасывала, обнаружив незначительные следы носки, другую часть несла в стирку. Мне, сначала ребенку, потом подростку, казалось это странным, ведь перед каждой поездкой мама наглаживала до хруста каждую вещичку и аккуратно раскладывала по пакетам, чтобы не помялись. Но бабушке этого было недостаточно.

Распотрошив чемодан, бабушка обзванивала подруг, которые держали магазины одежды, и рассказывала им, в каких страшных обносках приехала внучка. В магазинах разыгрывалась одна и та же сцена: бабушка выбирала одежду и отправляла меня в примерочную, но едва я успевала что-то надеть, дверь в примерочную открывали настежь. В окружении продавщиц, заинтересованных угодить бабушке, чтобы та купила побольше, она причитала: «Ужас, взрослая девка, а фигура? А волосы? И прогиб этот ужасный, ни один наряд не скроет». Это продолжалось несколько часов, пока, наконец, не было куплено достаточно одежды, способной скрыть «тот ужасный прогиб» и оттенить всё остальное безобразие, из которого я состояла. Продавщицы поддакивали, брезгливо оглядывая меня с ног до головы. Поддержки ждать было неоткуда, оставалось лишь довести слезы до дома и расплакаться после отбоя в подушку.

В семье, где у всех женщин были вьющиеся светлые волосы и серо-голубые, почти прозрачные глаза, мои черные волосы и карие глаза вызывали раздражение: «Как чертенок», — говорила бабушка. В 13 лет я впервые покрасила волосы, позже и вовсе перекрасилась в блондинку, лишь бы не слышать больше про «чертенка». Эксперименты с волосами не прошли бесследно, и уже к 18 годам прическа моя напоминала потрепанную швабру, требующую немедленного каре. Пришлось вернуться к естественному цвету и снова подвергаться критике.

В ответ на каждое мое слово я слышала только «Замолчи, ты забалтываешься», каждый поступок вызывал у бабушки раздражение, даже если я часами сидела не шелохнувшись в попытках научиться медитировать и мысленно покинуть общее физическое пространство. В реальном мире я была эмоциональной урной, в собственном представлении — недостойным жизни созданием, принесенным в жертву миру женщин. По мнению бабушки, я всё делала не так и проку от меня не было никакого: то манеры не те, то тон, то взгляд. Существовать мне разрешалось без следов физического контакта с пространством: за неубранную в шкаф книгу или игрушку, за капли воды в раковине, которая должна всегда быть сухой, или за питье из кружки, а не из стакана, полагалось наказание ремнем или полотенцем — как повезет.

Бабушка всё время причитала о моей никчемности, и повторяющаяся изо дня в день критика не могла не сказаться на психике. В 18 лет я получила амнистию на поездки к ней, и мы стали общаться только по телефону. Даже если я не отвечала на звонки, ее голос преследовал меня всегда и везде, особенно когда пришло время стать взрослой и опираться в своих решениях на внутренний стержень, который, в моем случае, не сформировался, а значит, где хочешь, там его и бери, хоть роди.

Когда в качестве опоры и защитника у меня появился первый молодой человек, бабушка то и дело набрасывалась на меня с вопросами: «Встречаетесь? Может еще как муж и жена живете? А что он на тебе не женится, на бестолочи?». Тема «он не женится» преследовала нас все годы отношений: голос бабушки то и дело звучал в голове, провоцируя мучительные размышления «А действительно, почему он не женится? Вдруг поматросит и бросит?». Я накручивала себя, не понимая, что это вполне нормально, если спустя год отношений два 18-летних человека не связали себя узами брака, но голос бабушки был сильнее моего здравого смысла, и в моменты ссор с молодым человеком я транслировала ему бабушкины установки о том, что нам пора жениться, ему, человеку, который сам еще не сформировался, чтобы принимать какие-либо решения. Мы оба были не готовы к браку, а молодой человек — к излишнему давлению, поэтому спустя несколько лет попыток научиться жить друг с другом и с бабушкой в голове, мы всё-таки расстались.

Я решила, что раз уж мне придется жить жизнью женщины, я хотя бы попытаюсь сделать всё, чтобы бы не стать похожей на тех, кто меня окружал, — двуличных, изображающих любовь на публике, но шикающих мне в лицо за закрытыми дверями. Одного стремления избавиться от мизогинии было недостаточно, ведь каждый раз, глядя в зеркало, я видела не себя, а отражение всех тех, кто меня судил. В зеркале бабушки я была никчемной, в зеркале матери — разочарованием, в зеркале подруг и учителей — неправильной, не подходящей для дружбы и общения. Мои волосы, кожа, фигура — всё искажалось чужими мнениями и требованиями, всё, что я видела, — совокупность недостатков без единого проблеска достоинств. Очевидно, что это было чужое отражение, но тогда я еще не понимала, где заканчиваются они и начинаюсь я.

Когда бабушка тяжело заболела, я поехала проститься с ней в надежде услышать, что вся та боль, которую она мне причинила, была проявлением ее любви и заботы, что ее жестокость была лишь способом сделать меня сильной, подготовить к жизни, научить рассчитывать только на себя, как когда-то пришлось ей, оставшейся совсем одной без помощи с маленьким ребенком на руках и зарплатой школьной учительницы. Увы, в тот момент она физически не могла сказать всего, что я хотела услышать, и ограничилась банальным «Я тебя люблю».

Эти слова, прозвучавшие впервые, разрушили заклятье, но лишь наполовину. Признание означало, что она наконец увидела во мне себя, свои привычки, манеры и взгляды на жизнь, которые так долго инсталлировала через боль и унижение. Я не заметила, как моя квартира превратилась в музей чистоты и строгих правил, в какой момент я стала избавляться от вещей с первого катышка, не заметила даже, как позеленели с годами мои карие глаза. Всё это стало частью наследства — бабушкиного характера, со всей ее силой, мудростью и жестокостью. Мне больше нечего было бояться: вместе с бабушкой из жизни ушли и ее осуждения. Во время похорон бабушкин голос в моей голове затих, и я слышала только плач тех, кто пришел с ней проститься. Из этой абсолютной внутренней тишины родился вопрос «А было ли всё это на самом деле, все эти осуждения, наказания, или я по собственной воле всегда носила бабушку с собой в потайном кармашке, руководствовалась ее словами и воплощала в жизнь ее установки, будучи неспособной придумать собственные? Что если их никогда и не было, как нет сейчас, когда она мертва и не способна больше говорить? Получается, это не бабушка украла у меня годы жизни, а моя собственная, внутренняя мизогиния?». Всё то время, что я слушала упреки в свою сторону, где-то глубоко в подсознании развивался зародыш внутреннего критика. Его (или ее) голос звучал едва различимо, чтобы я ничего не заподозрила раньше времени, а напротив, была уверена, что действую по собственной воле, когда выбираю одежду, чтобы понравиться не себе, а другим женщинам, когда мысленно репетирую, как буду вести себя в той или иной ситуации, чтобы не упасть в грязь лицом. Этот внутренний критик уже руководил мной, заставлял сомневаться и ругать себя каждую минуту, но оставался безнаказанным, прячась за бабушкину спину. Только после бабушкиной смерти внутренний критик обнаружил себя, вышел на первый план и сообщил, что да, заклятье пало, но лишь наполовину.

С того момента моя жизнь изменилась, но не потому, что никто больше меня не критиковал. Я так и не научилась находить с женщинами общий язык, не стала для них своей. Вместо попыток влиться в общество женщин, я создала для себя собственное представление о том, какой должна быть женщина, в жизни которой нет ненависти к себе и другим женщинам, нет потребительского отношения к мужчинам, есть только четкое понимание, что никто не в ответе за мои ожидания от жизни.

Моя бабушка преподала мне важный урок: быть женщиной в этом мире — это ежедневная борьба, но эта борьба не должна превращаться в войну с самой собой и с другими женщинами. Женщина может быть сильной, но не жестокой, уверенной в себе, но не обесценивающей других. Теперь мне предстоит решить, какие бабушкины черты стоит взять с собой в новую жизнь, а какие нет. Если у меня получится, то однажды я увижу в зеркале женщину, которой хочу быть, — свободную теперь уже от внутреннего заклятья мизогинии.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Заклятье мизогинии появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

РАЗБУДИ МЕНЯ НА БЕГОВОЙ

Всё тело неприятно гудит, хочется удержать в памяти последние обрывки сна — каштановое облако волос Марии Павловны, нашей класснухи по математике, качается из стороны в сторону, она нас напутствует; серая плитка чужой школы, где мы сдаем ЕГЭ, металлоискатели. Стой, что там дальше? Сон стремительно утекает, словно голова превратилась в дуршлаг. «Пи-пи-ту-ру-ру», — мелодия будильника — она мне снится, или всё же пора?

Я приоткрыла сухие невыспавшиеся глаза. Напротив — рыжие ножки кровати моей соседки по общежитию. Просто сон. ЕГЭ сдан этим летом, я уже поступила в Москву, а в департаменте медиа не будет математики все четыре года. Свобода! Ах, да, будильник. Беспорядочно двигаю ладонью под подушкой в поисках телефона. Кажется, завалился в щель между кроватью и матрасом. Недовольно ворочаюсь, просовываю ладонь, нащупываю кусочек пазла — вчера собирали с Аней у меня на кровати картину «Париж», чтобы украсить нашу комнату на троих. Капли для глаз, тоже сгодятся…

— Ириш, ты выключишь свой будильник уже? — Гюзель выглядывает на меня из-за шкафа, вопросительно поднимая брови. — Если хочешь со мной выйти, то я через двадцать минут выхожу.

Гюзель уже в любимом свитере с родного чебоксарского рынка и подкрасила один глаз. Утром мы по обыкновению дремлем поочередно друг у друга на плече до станции Беговой, потом потоком людей нас разносит в разные стороны, ее — в главный корпус, где проходят пары по государственному муниципальному управлению, меня — в уютный корпус медиакоммуникаций, тоже в центре. Аня заходит с кружкой кофе, уже одетая в юбку с блузкой и, не удивляясь кричащему будильнику, идет за стол краситься, шаркая шлепанцами. Ей ехать дальше всех, в корпус института электроники и математики. Приехала она тоже издалека — из Новосибирска. Я там раньше никогда не была, как и Аня в моем Владимире. Как и многих первокурсников, Москва притянула нас из самых разных городов.

Зимой вставать в 6:30 утра было особенно неприятно, поэтому я полежала еще пять минут. Времени собраться спокойно не было. По традиции, пришлось скакать по комнате, натягивая колготки, засовывая в сумку тетради в обложках с леопардами и китайскими девами. Гюзель наблюдала за суматохой из коридора. Краем глаза я заметила, что она расстегнула зимнюю парку и оттянула голубой шарф, чтобы было не так жарко.

— Ты иди, встретимся в автобусе, — сжалилась я. Гюзель не стала возражать.

В коридоре пахло выпечкой — кто-то из девочек из соседних комнат, кому было ко второй, жарил оладьи и подпевал Рианне.

Через пару минут суматошных сборов я выбежала к лифту, по пути натягивая шапку. Потом вернулась и пропрыгала на одной ноге за забытой картой «Тройка», не снимая сапога. От нашего корпуса общежития до остановки, где студентов подбирал университетский автобус, нужно было пройти минут пять. У меня оставалось всего три. Я бежала, притормаживая в местах, где снег был сильно притоптан, чтобы не поскользнуться. То и дело я глядела на часы в телефоне, чтобы в случае чего придать ускорение на полную, второй рукой придерживала сумку с конспектами. По пути ко мне присоединялись такие же опаздывающие из соседних корпусов общаги, и бежать в компании становилось радостнее, сопричастнее.

Опоздуны погрузились в бесплатный студенческий автобус, потеснив тех, кто пришел вовремя. Я нашла глазами Гюзель — она сидела сзади и заняла для меня место сумкой. Пробраться было сложно, и я махнула рукой в знак того, чтобы она уступила место кому-нибудь.

Автобус отвез нас, сонных студентов, до станции электрички. Там мы снова воссоединились с Гюзель. Нас занесло в поезд, набитый дутыми пуховиками, которые слились в одно большое теплое одеяло. Поезд покачивался, как люлька, и снова клонило в сон.

— Разбудишь меня на Беговой? — спросила я.

— Или ты меня, — усмехнулась Гюзель и предусмотрительно завела будильник через пятнадцать минут. Один раз мы с ней уже проспали.

До Беговой дремали. Последняя пересадка — в метро. Я всегда ехала по фиолетовой ветке до «Китай-города», а затем — финишная прямая: десять минут пешком по самым красивым центральным улицам Москвы. Студенческое тело было в вечном недосыпе, но ноги несли вперед. Духом некогда было падать, да и не хотелось. Интересная жизнь, где для тебя открыты все двери, а впереди еще пара лет до первых собеседований.

ЖИЗНЬ В ОБЛИПКУ

— Мультифору, быстрее, — Аня забежала в комнату. Ее щеки краснели из-под пушистого сибирского платка. Стояла декабрьская суббота. Должно быть, она уже прошла до автобуса, и мороз успел нарумянить щеки, но вернулась на наш десятый этаж. В том предновогоднем модуле мне повезло: пар в субботу не было. Можно было пить какао и украшать общежитие красными фигурками оленей, купленными в Fix Price.

— Мульти-что? — переспросила я.

— Ну, этот, как его, — Аня пощелкала пальцами в попытке нащупать синоним. — Ладно, я сама быстрее найду.

Аня принялась рыться в общем шкафу с открытыми стеллажами, присев на корточки. Длинный платок выбился из-за ворота, и его конец елозил по полу. Через пару секунд она извлекла из папки с документами файл — обычный, прозрачный. В тот день я узнала, что на родине Ани файл называют мультифорой.

Семнадцатилетними школьниками мы свезли из регионов в столицу свои маленькие секреты. Наш словарь обогатился локальными словечками, блюдами и традициями. Я внесла свой вклад рецептом бешбармака — долгое время моя семья жила в Казахстане и увезла с собой рецепт — и словом «облипка». Так моя бабушка называла водолазку с высоким горлом. Позже мы стали использовать выражение «хочу в облипку» в значении «мне нужны объятия и поддержка». Наверное, из ассоциации с тем, что объятия и водолазка — что-то согревающее и близкое к телу.

Так мы и жили большую часть времени: дружно. Грелись чаем, грустили под Звягинцева, смотрели фильмы, пели песни под гитару, и были готовы выслушать о трудностях сессий и отношений.

Иногда, разумеется, случались и притирки. Кроме нашей комнаты в квартире было еще две, по трое жительниц в каждой. Итого — девять девушек, общая кухня и санузел. Мы ругались из-за волос в ванной и праздновали дни рождения, теснясь на кухне и рассказывая трогательные детские истории, спорили об очереди на уборку и готовили хычины, злились из-за забытых в стиральной машине вещей и звали друг друга домой на новогодние каникулы. Если бы опыт жизни в общежитии можно было бы взвесить на весах, как рыбу на рынке, всё то хорошее, что было, перевесило бы бытовые склоки.

Мы все были юные и стремительные, пытались охватить всё и сразу так, что глаза разбегались, а хобби иногда встречались удивительные. Даша увлекалась Достоевским и гоу-гоу, Лера — театральным кружком и пивом, а я однажды выбрала курс по древнегреческому вопреки аргументам о его непрактичности. Все хотели быть организованными и спонтанными, ответственными и беспечными, выспавшимися и гуляющими на кухне до утра. Это было время, когда любому опыту хотелось сказать уверенное «Да!».

НОША

Казалось, что кабинка туалета идет кру́гом — горькие слезы беззвучно и предательски капали. Я боялась, что заходившие в уборную студенты услышат меня; хотелось поехать домой, но в потухшем экране телефона виднелся опухший краснеющий нос. От перенапряжения разболелась и закружилась голова. Я села на закрытую крышку унитаза и глубоко вдохнула, чтобы немного прийти в себя и признать неудачу. События тридцатиминутной давности проносились перед глазами: моя рука, тянущая билет по истории, вопросительный взгляд экзаменаторов поверх очков, когда я сморозила глупость, попытка перетянуть билет с потерей двух баллов, фатальное и сухое «вы не сдали, информацию о пересдаче получите по корпоративной почте». Мысли спорили у меня в голове. Хотелось укорить себя и тут же поддержать:

— У меня еще четыре экзамена, я же их все сдала на отлично, хотя тоже было трудно, почему, ну почему с последним вот так?

— Офигенно крутое оправдание, конечно. Надо было нормально готовить все билеты, вот и всё.

— Чёрт, нужно было достать тот билет справа. Или учить после XIX века.

— Это теперь неважно. В правилах на сайте черным по белому: скидка сгорает, если есть академическая задолженность. Пересдача — это задолженность. Скидка пропала.

Тот день был, помнится, самым досадным за все четыре года бакалавриата. Несданный экзамен по истории означал, что в следующем семестре мне не видать хорошей скидки на обучение. Я училась на платном месте с большим бонусом: его получали те, кто был не стобалльником, но тоже ничего. Скидка назначалась на один семестр, а затем ее необходимо было продлить, заняв высокую позицию в рейтинге среди студентов своей программы. На моем факультете было около ста студентов, и для скидки нужно было войти в первые пятнадцать позиций рейтинга и не иметь пересдач. В общем, платникам в нашем вузе приходилось непросто.

Впереди оставалось самое сложное — позвонить и объявить новость маме. Всегда отзывчивая и позитивная, но строгая в том, что касалось учебы, — я знала, что она ждала моего звонка.

— Ну?! — словно футбольный болельщик, у которого прервался сигнал телевещания, она ждала хороших новостей от тех, кто на поле.

— Я не сдала, это ужас, мне достался билет про Ивана Грозного, я запуталась в датах, там еще препод был такой строгий, — я пустилась в оправдания, боясь услышать мамин вердикт. Чуть подумав, мама совершенно неожиданно произнесла:

— Ну что же теперь, дочь. Приезжай на выходных, купим торт, отметим твой первый неудачный экзамен.

Я снова расклеилась от маминой доброты.

— Как торт, это же значит, что скидка — всё, — неуверенно напомнила я.

— Главное, что ты старалась. В следующем семестре, может, получится, если нет, то потянем.

После телефонного разговора отпустило. Самый важный человек поддержал меня в моем провале. Правда но́шу теперь несла не только я, и от этого она становилось еще тяжелее. Лишь через пару лет я вышла из гонки под названием «рейтинг», поступив на бюджет в тот же вуз, но уже в магистратуру. Прошло время, я училась и на платном, и на бесплатном, но в конце концов важно лишь то, что рядом есть близкий, кто предложит вместе съесть торт в честь «двойки».

ЗА ПРЕДЕЛАМИ МКАДА

Машина резко подалась вправо, объезжая канаву, и вдруг проскользила несколько сантиметров по размокшей грунтовой дороге.

— Не бойтесь, выедем! И не при такой распутице выезжали, — громко сказал веселый водитель из местных, коренастый, маленького роста, и загоготал. Он выглядел задорно от того, что в деревне появились новые лица, и ему представился случай подработать.

Мы хохотали, сидя внутри старого фургончика с местами потресканной выцветшей краской и сваливаясь друг на друга на поворотах. Я украдкой достала телефон и, хихикая, сфотографировала отдельно стоящий в салоне фургона деревянный стул с вышитыми на спинке синицами. На это почетное место водитель посадил нашего профессора. Тот, пытаясь держать лицо, всю дорогу хватался за поручень, чтобы не слететь со скользящего по полу стула.

Свой университет я любила за то, что мы учились не только в четырех стенах. Периодически появлялись объявления о наборе желающих в исследовательские экспедиции в другие регионы, города и деревушки. Эти края на ближнем севере России, куда мы так настойчиво пробирались в фургоне, нечасто видели гостей. Дорога в деревню, в которую пролегал наш путь, расклеилась после затяжных дождей в конце августа. Я высунула голову в окно: наш фургончик осторожно пробирался сквозь зеленый коридор высокой травы. Шмели и мухи норовили залететь в нашу веселую компанию. Я осторожно высунула руку вперед, и полевая трава, кое-где уже пожелтевшая, приятно защекотала ладонь. Прохладный сентябрьский ветер приятно обдал лицо. «Второй курс начался, как быстро всё меняется», —- подумалось мне.

Когда мы добрались до деревни, связь уже не ловила, но мы были подготовленными и приехали с распечатанными вопросами для жителей. Тогда было модным изучать урбанизацию — то, почему люди мигрируют из деревни в город, из маленького города — в региональный центр. Нас же интересовали мотивы людей, которые оставили суету мегаполиса и переехали в поселок городского типа или деревню. За десять дней предстояло собрать несколько десятков интервью с местными жителями о том, что их привлекает в сельской жизни.

Мы вышли из фургончика в предвкушении, как нас воспримут. Вчера, когда мы были на лесоперерабатывающем заводе в ближайшем городе, работник, у которого мы хотели взять интервью, не скрывая недоверия, спросил:

— Так вы из Москвы?

— Мы там учимся, но сами мы из самых разных городов, — моя напарница попыталась сгладить контраст.

— И как там Москва, хорошо живет? — усмехнулся мужчина.

— Хорошо.

— А вот мы здесь — не очень, — он показал рукой на других работников, носящих тяжести на единственном в городе предприятии.

В деревне нас, наоборот, встретили как любимых родственников.

— Пойдемте за стол, мы заварили на всех чай из трав, которые сами собрали. А потом все пройдемте в дом-музей, там покажем вам, как мы живем.

В тот день мы знакомились с местной культурой и водили хороводы, даже профессор. Местные нарядились в сине-красно-белые платья с орнаментами и научили нас движениям, которые передаются из поколения в поколение на их малой родине. А дальше — истории о жизни в деревне, грустные, счастливые, разные, которых не услышишь в пределах МКАДа.

Одна женщина лет шестидесяти рассказывала мне: «Я переехала ради мужа. Я бывший филолог, преподавала тридцать лет в Ленинграде, да больше даже. Есть такой недуг — Альцгеймер, ну, вы, наверное, знаете. У моего мужа его обнаружили пять лет назад, и мы переехали. На свежем воздухе ему лучше. Вы не представляете, какие он картины рисует, несмотря на болезнь. Я вам покажу».

Мужчина лет сорока, которого мы встретили на улице, отказал просьбе об интервью: «Вы не того человека нашли. Я собираюсь переезжать в Кострому, работы в деревне нет, семьи у меня нет, мне нечего терять».

Женщина из зеленого деревянного дома со столетней резьбой на окнах говорила: «Я родилась и выросла здесь. А куда мне ехать, зачем? Солнце светит, и я радуюсь, идет дождь, я тоже радуюсь».

Разные судьбы и разные взгляды с каждой экспедицией пополняли память наших диктофонов. Эти истории, как я думаю по прошествии лет, сформировали открытость новому и другому и желание подсмотреть — хотя бы одним глазком — за жизнью из разных окон.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Разбуди меня на Беговой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Тотем — в некоторых примитивных верованиях: животное (иногда растение или какой-н. предмет), являющееся предметом культа и считающееся обычно родоначальником племени.

Интернет-энциклопедия

Всё началось, когда умерла собака.

Возможно, всё началось, когда умерла собака.

Мое взросление — это список мертвых животных. Даже психотерапию я начинал именно с этой темы. На одной из первых сессий я рассказал психологу — в моей семье жили кошки и собаки, чья жизнь часто заканчивалась слишком рано. Как я перенес всё это? Не знаю.

По правде сказать, мне страшно даже подступаться к этой истории. Но я хочу рассказать еще раз. Не там, в уютном кабинете под оранжевым абажуром и дождем за окном, а здесь, на бумаге. Пусть меня никто не принуждает, не заставляет, никакого слова не ждет.

Всё мое взросление крутилось так или иначе вокруг кошек, собак и птиц. По сути, свои возрасты и рубежи между ними я отмерял их жизнями. К сожалению, они умирали гораздо чаще, чем это было необходимо обычной семье с двумя детьми в девяностые годы.

Почему мое настоящее, моя взрослая жизнь досталось мне такой ценой, ценой травмы?

Поиском ответа я занимался и в психотерапии — не сказать, что я слишком приблизился к нему. Нет, сама терапия была эффективной. Пять лет, два специалиста, несколько групп поддержки дали мне довольно много. Но где-то там, в моей памяти, один за другим следуют мои пушистые друзья, словно спускаясь по спирали в глубину потустороннего. А я вырастаю, но становлюсь каким-то растерянным взрослым. Растерявшим по дороге слезы и умение плакать и кричать.

…

Это случилось неожиданно.

Почему-то в тот день Саша пошел в школу. Наверное, зимние каникулы кончились. И, конечно, в тот день он был именинник: ему исполнилось 10 лет. После уроков он сразу пошел к дедушке, и ничто не предвещало беды. Дедушка жил по соседству, совсем рядом, после школы Саша всегда приходил к нему.

Он поднялся на третий этаж и зашел в квартиру. Было тепло, пахло супом: дед варил щи.

— Саша, заходи! — крикнул дедушка с кухни.

Саша аккуратно снял куртку и шапку, повесил их на крючок. После чего пошел в большую комнату и сел в кресло, накрытое тканью с вышивкой.

Следом за Сашей в гости к дедушке пришла тетя — старшая дочь деда, сестра Сашиного отца. Она скинула пальто, сапоги и быстро прошла на кухню, где кашеварил дед. Они начали тихо разговаривать. Тут ни с того ни с сего тетя и дед начали ожесточенно ругаться по-карельски. Из того, что они говорили, Саша ни слова не разобрал. Почему-то его не учили карельскому языку. Наверное, на нем тогда было позорно разговаривать. Во всяком случае, его родные говорили по-карельски только дома, не на улице.

Внезапно тетя зашла в комнату, где сидел Саша, и сказала:

— Тайга умерла.

Тайга — Сашина собака. Его родители взяли ее, когда он был маленький. И она тоже была маленькая. Щенок лайки. Вечером мама кормила Сашу с ложки кашей и приговаривала: «А ну-ка ешь, а то придет Тайга…»

Потом отец принес ее домой, и сперва она жила в картонной коробке. Ее кормили молочной геркулесовой кашей. Она подросла, и отец стал брать ее собой в лес. Дома она грызла корешки у книг и иногда писала в прихожей, после чего Сашина мама говорила:

— В жизни моей больше не будет никаких животных!

Затем Тайга стала совсем взрослая, и ее периодически выпускали погулять одну, но в ошейнике. Так было и в тот раз: она гуляла сама.

Но тетя сказала:

— Ее сбила машина. Не ходи сегодня на улицу.

Саша тут же оделся и пошел. В свой день рождения он мог ходить там, где ему вздумается. Там, на дороге, лежала его собака. Поодаль, на обочине, сидел и выл большой черный пес.

Взглянув на это издалека, Саша развернулся и пошел домой. Он не смог заплакать. Он только вздыхал.

После этого Саша еще долго рисовал картинки с Тайгой. Над головой у нее он пририсовывал кружочек, как рисуют в разных книжках кружочки над головами у ангелов. Смерть манила его, он стал интересоваться смертью.

…

До того, как Саша пошел в 4 класс, его семья жила в многоэтажке на улице Ленина. Все похоронные процессии шли по улице под окнами этого дома. Саша выглядывал в окошко сразу, как только где-то вдалеке начинал играть траурный марш. По нему он угадывал, что скоро по улице пронесут очередного покойника. Всех их можно было прекрасно разглядеть из окна кухни, покойники каждый раз оказывались как на ладони. Однажды в ярко-красном гробу пронесли девочку в белом платье.

— Мама, почему девочка в белом? — спросил Саша свою маму, которая занималась тут же какими-то домашними делами. Наверное, варила суп в большой скороварке. Мама выглянула в окно и сказала:

— Ее хоронят в свадебном платье, потому что она уже никогда не выйдет замуж.

Уже потом, когда Саша с семьей переехал на другой конец города, туда, где жили бабушка с дедушкой, он случайно попал на другие похороны, снова детские. Хоронили мальчика из соседнего подъезда. Гроб вынесли и поставили на табуретки. Рядом стояла грузовая машина, толпились какие-то тетки. Дул сильный ветер, летнее небо было желто-серым — с минуты на минуту должна была начаться первая летняя гроза.

Саша увидел толпу и из любопытства подошел ближе. Совсем близко ему подходить не хотелось, но тут кто-то подтолкнул его, и он внезапно очутился у самого гроба. В нем лежал мальчик 10–11 лет. Выражение его лица было спокойным, а кожа — белой, слово ее покрыли гуашью, но не сверху, а будто бы изнутри. На нем была белая рубашка и шерстяной свитер. Кто надевает свитер в июне месяце?

Неожиданно на белое лицо ребенка упали крупные капли. В то же время вдалеке над лесом раздался глухой раскат грома. Тут Саша очнулся, проснулся. До него дошло, что он находится не там, где бы ему хотелось. И видит то, с чем ему совсем не хотелось сталкиваться на летних каникулах. Саша побежал.

Саше показалось, что до его подъезда далеко. Очень далеко. Несколько световых лет. Сашины ноги двигались как-то сами по себе, одна обгоняла другую. Голова, руки, торс слепо повиновались ногам, давая унести себя как можно дальше. Он бежал. И бежал. И бежал. И бежал…

В тот момент у Саши отключилась память. Позже он рассказывал, как забежал в свой подъезд и с силой захлопнул за собой его тяжелую дверь. Затем пронесся через несколько пролетов и оказался уже на пятом этаже. Еще миг, и он прижался лбом к холодному стеклу. На улице лютым зверем неистовствовал ветер, небо поливало улицу словно из душа. А Саша не промок, странно! Сидел на корточках у стекла и дрожал.

И тут прямо над его домом словно кто-то ударил в литавры, и всё стало на мгновение белым, как лицо того мальчика. Вот тут-то Саше и стало наконец страшно! Показалось, что молния ударила прямо в стекло над его головой.

Что было дальше, пропало из его памяти напрочь. Он полностью забыл, что было потом, но помнил другое. Вечером того дня он рассказал маме об увиденном днем.

— А-а-а, так это сын той женщины. У него старший брат в Чечне погиб весной, в цинковом гробу хоронили. А этот… Бедный ребенок, он болел тяжело. Отмучился, — сказала мама. Саша обнял ее и горько заплакал.

…

Каждое лето — новый архив или новое кладбище. После того, как ему исполнилось двадцать пять, Саша начал основательно рыться в своем происхождении. Копал он по стороне отца. Возможно, от того, что в жизни не был с ним столь близок, как хотелось бы. Пытался так стать ему ближе.

Занимался он генеалогией в отпусках. Теперь выходило, что каждое Сашино лето — это новое историческое исследование.

Шаг за шагом, ветка за веткой с каждом годом прирастало Сашино родословное дерево Федотами, Архипами, Марьями, Вассами, Домнами… Всё — крестьянами и их жёнами и многими детьми. Генеалогия его обходилась без каких-то выдающихся персоналий.

Для чего Саше самому это было нужно, он не знал. Его отец вообще считал, что подобные поиски смысла совсем не имеют, а кто прошлое помянет — тому и глаз вон. Мать же просто не мешала, а то и интересовалась иногда, что его очень устраивало.

Единственное, о чем он догадывался — дерево на генеалогическом сайте росло ветками, а сам он рос корнями, прирастал к той земле, где вырос, впивался каждым корешком в худородную карельскую землю, пролезал обретенными корнями между скал, оплетал их бараньи лбы…

В архиве, получая очередную переписную или исповедную книгу, сперва он замирал над ней, размышляя о жизнях людей, чью внешность он никогда не увидит, но от которых же произошел. Потом аккуратно перелистывал страницы с жителями карельских деревень. Люди эти давно лежали в позабытых могилах.

После того, как Саша подышал пылью пару лет в национальном архиве, настало время обивать пороги более серьезных и закрытых учреждений. Раньше он проходил мимо их массивных дверей, слегка склонив голову и прибавляя шаг, теперь — робко приближался, сжимая в руках папку с бумагами, на насколько минут застывал возле отлитых из металла часов приема, тщательно их изучал, а спустя еще какое-то время сбегал. Незаметно для всех, даже для себя самого.

Но вот настал день, когда он оказался внутри прохладного и темного холла одного из таких учреждений. Последним среди людей, деловито проходивших мимо него по своим делам, он вдруг узнал друга детства. Когда-то они провели вместе много часов за игровой восьмибитной приставкой.

Саша подошел к знакомому.

— О, привет! — тот удивился, но радость от встречи явно профессионально подавил.

— Привет…

Они пожали друг другу руки. Ладонь старого знакомого оказалась сухой и холодной.

— У нас? Ты чего тут делаешь?

— Да это… мне бы хотелось узнать о репрессированном прадеде, понимаешь… — неловко начал Саша.

— Но, так а чего? Чего хотелось-то?

— Ну был у меня дед, дед был, у того отец… отца у него расстреляли, но он не рассказывал об этом особо, только в девяностые справку в зубы всучили, сперва про смерть от пневмонии, затем о том, что репрессирован.

При слове «репрессирован» друг детства как будто бы оцепенел.

— Так и что, но? Есть информация какая?

— Есть, хочу дело запросить.

— Тебе в архив надо, а значит — туда! — старый знакомый указал на табличку «Приемная», сжал ему еще раз руку. — Ну, обращайся! А я на обед!

С этими словами он побежал к входным дверям. Они с грохотом закрылись. Наступила полная тишина.

…

После того, как мы с Сашей наконец-то добрались до деревни, решили немного послоняться по ней. Деревня стояла над огромным озером — все его острова замечательно просматривались с главной дороги.

Мы зашли в единственный сельский магазин. Саша купил там парного молока, я — сигарет. Потом он попросил отвезти его на кладбище.

Кладбище располагалось традиционно — к северу от жилых домов. С главной дороги я свернул на грунтовку, «Волга» проехала мимо большой кучи мусора (цветы и тряпки), потом чуть дальше, мимо свежих захоронений. Здесь Саша попросил меня остановить машину.

— Молоко будешь?

— Ой, ну не сейчас же… И не здесь.

Он нахмурился и мотнул головой.

— Не знаешь, а вход обычно где? Как-то не часто в таких местах бываю.

— Ну ты сам посмотри, калитка какая по соседству может быть…

Я решил пока остаться в машине, мне не хотелось расставаться с ее теплом.

Саша хлопнул дверцей и пошел к выцветшему кладбищенскому забору. За забором то тут, то там, мокли под ненавязчивым октябрьским дождем ржавые кресты и старые, замшелые памятники.

Калитку он нашел довольно скоро. Отвязал проволоку и зашел на кладбище. Повернулся, махнул мне рукой и стал бродить от могилы к могиле. В своей белой куртке и светлых штанах он выглядел в этом заупокойном антураже необычно. Саша двигался довольно медленно: тропинки между могилами тонули в облетевшей прелой листве, и ему приходилось прорывать себе путь в ней.

Я наблюдал за его поисками из-за стекла. Что привело его сюда? По дороге он пытался рассказать мне про свои генеалогические поиски. Честно сказать, я мало слушал — больше следил за дорогой. Раньше я думал, что такие вещи начинают интересовать людей после пятидесяти, но ведь Саше не было еще тридцати. Это меня удивляло. Но тут каждому свои погремушки, что еще скажешь.

Прошло примерно полчаса, я решил выйти из машины и помочь ему.

— Трифонова, — громко называл я еле читавшуюся фамилию с овальной таблички на старом кресте.

— Этих я помню по переписным книгам, но не то … — отзывался Саша.

— Кярня…

— С этими мы в каком-то дальнем родстве, они в свое время из Финки переехали. — снова комментировал он, решительно вытаскивая ноги из грязных листьев.

…

После двух часов кружения вокруг разных могил мы так и не смогли найти на них его фамилию. Хотя нашли много интересного — и памятник 1600-х годов, и целое семейное захоронение с утопленником (на одном из крестов было написано «Утоп»), и разбитые плиты на могиле священника, попадьи и их тестя, сельского учителя. Саша видел запись в метрической книге, как священник выдал свою совсем еще юную дочь за только приехавшего в деревню очень молодого учителя двухклассной школы.

— Вот дела, — растерянно сказал Саша, когда мы вернулись к машине.

— Найдешь еще. У дальних родственников не спрашивал? — поинтересовался я и закурил.

— Не. Но попробую.

Мы стряхнули с себя кладбищенскую грязь, помыли руки водой из захваченной еще в Петрозаводске бутылки, сели в машину и поехали обратно. На обратном пути неожиданно перестал лить дождь и разошлись угрюмые тучи. Дорогу осветило низкое осеннее солнце.

20 ноября 2024 г.

Сообщение Тотем (фрагмент) появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.