Синий пёс, с жёлтыми, горящими светофором глазами, смотрит из красного альбома по искусству. Внутри всё незнакомо. Розовый мир. То ли дело там, снаружи. Геометрия простых бытовых вещей. В реальном мире. В этой квартире, где он стоит на полке у стеклянного шкафа, закрывая собой керамическую глубокую тарелку и стеклянные фужеры для праздника.

— Какой у нас план? — Коля пришел, увешанный пакетами продуктов, как ёлка, ветки которой провисли под тяжестью особенно редких и больших стеклянных персонажей сказок.

— Оливье, под шубой, холодец… Курицу надо?

— Сама смотри. Я взял, но мне кажется, что не дойдёт!

— Окей. Ну, пару кусочков. На всякий?

— Сойдёт! А, чего опять мы всё делаем? А они что?

— Перестань! Они к чаю принесут!

— Так, до чая не дойдет, как обычно…

— Ну, потом съедим! Главное придумать развлечения. Петарды купил?

— А надо?

— Конечно, надо!

— Может, просто бенгальскими обойдёмся?

— Слушай, раз в год можем мы пульнуть в небо?! — её зрачки расширились.

— Я бы сказал… — снял очки, потёр глаза. — Я уже скоро сам взорвусь, предупреждаю! Третий раз не пойду!

— Ну, как хочешь. Надо ещё мандарины.

Вспотевшая от пара вареной картошки и включенной на максимум батареи, Марина творила на кухне кулинарный супрематизм. Симметричные кубики докторской колбасы, моркови, соленого огурца покрывал майонез. В поте лица заправлялась селёдка, укрывалась свекольной шубой.

— Ко-о-о-оль, достань проверь гирлянду! Мигают колокольчики?

— О-о-о, — только сев за компьютер, — а это обязательно?

— Желательно! Что, голая ёлка должна стоять?

— Мне от этой ёлки. Ты знаешь! Сама потом будешь всё подметать от иголок.

— Конечно, буду! Не нуди! Надо ещё тебе пику вставить. Я сейчас доделаю и буду наряжать.

— Я бы вставил одну пику.

— Переста-а-ань!

После намазанных, натёртых, нашинкованных, фаршированных, перемешанных ритуальных танцев с фарфоровыми красочными блюдцами, стеклянными глубокими чашами и алюминиевыми двух и трёхлитровыми кастрюлями в розовой цветочек, Марина села. На диван. В зале, у голой обмотанной колокольчиками сосны со слегка кривым стволом и лысоватой верхушкой. Она смотрела на неё теми глазами шестилетней Мариши, в бархатном тёмно-синем платьице от Деда Мороза. Она уже спела песню про лесного оленя, станцевала ламбаду под Джо Дассена и получила долгожданную мозаику! На двести пазлов! Целых двести пазлов «Белоснежка и семь гномов».

-— А что мы дарим, кстати?

— Бутылку и гель для душа!

— Ого. Если пить, то чистым!

Оба засмеялись, как тогда, в новогоднюю ночь на третьем курсе, когда Антоха обдал фонтаном шампанского пол стола присутствующих. Случайно! Было чуточку мокро, капельку обидно и сильно смешно. Марина потом долго ворчала из-за пятен на платье. Но больше потому, что хотелось фотографироваться.

— И сделаем пару кадров вначале, ладно?

— Начинается…

— Я прошу тебя! На память!

— Помнить надо вот тут! — Коля тыкнул себе в правый висок и надел наушники.

Было уже без двадцати десять, когда Марина скинула красный хлопковый халатик с кантиком кружева на рукавах и натянула элегантное бирюзовое платье с художественными пятнами. Дизайнерское.

В центре комнаты, у ёлки, стоял накрытый стол. Поля лаванды заслонили собой салатницы, розовые тарелки с бабочками и богемские фужеры.

Любимый стеклянный синьор груша, купленный десять лет назад, в первый их Новый год, неслышно играл на скрипочке в окружении шаров, Пятачка, Карлсона и светящихся огоньков. Вот-вот должны были прийти друзья.

— Я нормально выгляжу?

Коля быстро глянул, не спуская наушники с ушей.

— Отлично!

— Ты собираешься переодеваться?

— А зачем мы это делаем?

— Ко-оль! Ну, хоть день в году можно быть красивым!

— Спасибо. Класс! Я всё понял.

— Ну ё-моё, я имею в виду, нарядным, Коль.

— Ага… Продомофонят — одену рубашку!

Они ждали Светку, которая со всеми финансовый брокер в строгом черном костюме, эксперт по инвестициям. Но с ними верна традициям: пьёт, не понижая. За пятым шотом вспоминает кота Шрёдингера.

— Какого х**а!

Вдруг за окном полыхнуло. Ни петарда и ни салют. Ни ракетница. А… Ракета!

— КО-ОЛЯ-Я-Я!!!

— ТИХО!!! Быстро ложись пол ёлку!!!

— ЧЕГО?!!

— ЛИЦОМ ВНИЗ!!

Новогодний сюрприз. Полыхнуло в соседнем доме напротив. В наряженной к празднику комнате погас свет.

Больше. Ничего. Нет.

Больше. Никого. Нет.

Больше.

Нет.

— Свет!!!! Вы где?!!! Вы едете?? Вы живы??— тушь растеклась на покрасневших щеках. Красные ногти Марины тряслись, как серебряные ложки. Правая ладонь еле держала телефон у уха. У Коли пульсировало виски, подскочило давление. Остро резало в груди слева. Возможно, полетела сотовая связь, мама не брала трубку.

— Мы уже на мосту! Недалеко. Видели вдали чё-то полыхнуло!! Какого чёрта???

— Светик, осторожнее, пожалуйста!!!! Давайте скорее к нам!!

— Мариш, я не…— связь оборвалась.

— А-а-а?? Свет??? СВЕ-Е-Е-Е-ЕТИК?!!!!! СВЕ-Е-ЕТИ-И-И-ИКК!!!!!

КККККК

Заикаясь, запинаясь, захлёбываясь соплями в красной помаде. В смятом платье, спрятавшись под большой украшенной сосной.

— Ты со мной, ты со мной, ты со мной — нервно и испуганно зажевало пластинку. Хваталась за шею Коли. Он в ужасе её прижимал к себе, набирая, набирая номера.

— Ни**а! Не отвечают!!!

— Ты со мной, ты со мной, ты со мной

Ты со мной, ты со мной, ты со мной …

— МАРИ-И-И-ИШ!! — вдруг встряхнул её, как ту прогнувшуюся под тяжестью ветку. — МАРИ-И-И-ИШ, УСПОКОЙСЯ!!! Я ЗДЕСЬ!! ЗВОНИ МАМЕ!

Тут снова бабахнуло где-то слева. И завыло что-то за окном.

Несколько машин заиграли траурный марш.

— МАМА!!! МАМ, ВЫ ДОМА??

— Дома, конечно, что случилось? МАРИШ??

На секунду показалось, что всё приснилось. Матрица. Этого не было. Не было. Окна в доме напротив зияли чёрными квадратами. В комнате замерцал свет.

— НЕТ, НЕТ НИЧЕГО!!

Коля посмотрел на неё одичалыми глазами нарисованного пса в красном альбоме.

— НИЧЕГО, МАМОЧКА!! МЫ ДОМА! С НОВЫМ ГОДОМ, МАМОЧКА!

— Так, рано же ещё??

— С НОВЫМ ГОДОМ!!!

Мозаика бабы Ховы

— «Богатый край, а люди бедные».

— «Жители Бессарабии ищут заработки в чужих странах», — пестрели заголовки газет.

— «Две войны, прошедшие в Европе, заставили уцелевших в живых вернуться на историческую родину».

Плакальщица Ида Роша, покрытая черным платком, с набухшими венами на морщинистых руках, раскачивалась маятником и завывала гобоем посреди поля во время традиционной похоронной процессии. Савва умер при рождении. Братик Гершон не знал об этом и издал громкий, жизнеутверждающий первый крик.

— Мазль тов, Гершон! — обнимала малыша Хова, горько всхлипывая о втором. — Мазль тов!

— Когда ты собираешься делать брит милу? — спросила по телефону двоюродная сестра Таня.

— Табочка, тише! Ни дай бог, тебя прослушивают!

Спустя пару лет автобус до железнодорожного вокзала, до поезда Ховы, нёсся, оставляя в прошлом то болгарские, то молдавские дороги, местами русские. Огибая на скорости знакомые ямы. В восьмидесятые-девяностые сменилось поколение. Но не изменились проблемы.

Молдавию заполнили национал-патриоты. Первым признаком бури стала пропаганда этнических ценностей, имперского режима. Театралы и неформалы не могли договориться. Молдавский клуб Мотевича собирал многотысячную аудиторию, устраивал уличные протесты. На юге, в Буджаке, началась гонка за души земляков, как охота на ведьм. Требовали смены официального языка и самого режима. Ширина и уверенность шагов в Молдавии стали разными, не всегда большими. Вернее было вообще не шагать, а отсиживаться. И Хова с семьёй решили уехать. В поисках лучшей доли, своей воли. Воленс-ноленс.

Осев в Самаре, Хова продолжала оседлые скитания по рынкам девяностых в поиске приличного куска мяса или отреза хорошей ткани. Ковыляла правой кривой ногой, тянула ногу. Длиннющая и тощая, как подвешенная туша, Хова энергично рыскала по рынку, активно торговалась.

— Табочка, я взяла вчера индюшку, — позвонила Тане — буду делать с овощами, как Анечка любит!

Хова энергично порезала филе индюшки, баклажаны, чеснок, помидоры. Потушила с маслом и убрала на фарфоровой тарелке в холодильник.

Муж Лейб Самуилович, Лёва, начал налаживать жизнь на новом месте. Занялся гешефтами: по-тихому продавал квартиры. Вся квартира у них была увешана картинами, гобеленами. В прозрачном гарнитуре в зале серебряная посуда и шкатулки с ювелирными украшениями. Казалось, что жизнь наладилась.

— Хова, как твой гешефтмахер? — близкие знали почти сразу. Хова этого не стеснялась, а даже наоборот. С волками жить, как говорится… Но со временем стала волноваться.

— Ой, Табочка. — вздохнула и махнула здоровенной рукой. Потом села на стул и взялась за голову. — Что-то плох стал. В голове что-то у него! Поедем, наверное, домой.

— Лёва? Хоссподи…— схватилась отекшими руками за лицо. — Когда?

— В Израиле дадут квартиру. Надо бы торопиться. Да, и тревожно уже… — Хова отпила чай и резким движением отрезала кусок халвы. — В любой момент могут нагрянуть! Того и гляди… — откусила и зажевала. — Сколько этих сделок, сам уже еле ходит. Сколько можно! Нихнас яин, яца сод![1]

— Йиhйе бесэдэр[2], Ховочка. Здоровьем надо заняться, конечно. Куда поедете?

— В Хайфу, наверное. Должны дать квартиру! — засмеялась и тряхнула головой.

Муж давно ходил по краю, продал кучу квартир. А, ведь, в те времена все обменивались. Никакой частной собственности. Соседи зашептались.

— А ты так и не работаешь? — Таня покачала головой.

— Табочка! Оно мне надо? И так всё есть. Здоровья нету. — засмеялась. Хова и сама была вся переломанная, какая-то. Плечи широченные, угловатая. Но полна жизни, кипела энергией, как чайник на кухне.

Не то Гершону стало плохо резко, не то всё вместе навалилось. Собрались и уехали!

Внук Яшка умилял своими выходками в новой школе. Однажды притащил в дом ужа и спал с ним за пазухой. Играл в шахматы. Но учился не больно то хорошо.

Уехали в Хайфу все вместе, как репатрианты. Сын с семьёй отдельно жили, а Хове с Лёвой дали квартирку двухкомнатную. Со временем от антиквариата она больше напоминала торговую лавку.

На секунду показалось, что теперь то, не одни. В поле. На воле! Лечиться ещё не успели толком. Только начали обследования, и муж умер. А Гершону стало хуже. Пересел на инвалидное кресло. Опухоль мозга. Оказалась злокачественной. Ной — не ной, долбись головой о стену плача. Отчаянно, крича от досады, от непринятия. Бессарабия, Самара, Израиль. Ребёнок, муж, ребёнок: чёртова судьба, эпоха проклятия.

Хова как будто слегка уменьшилась. Спина ещё больше скривилась. Съехалась со снохой и внуком. Ирочка, как могла, отвлекала Яшку всякими секциями, занятиями. Записала на скрипочку, чтобы он скрипел, как сверчок за печкой. Чтобы рос, как у Христа за пазухой. Чтобы поменьше видел. Как. Папа. Уходит.

Хова уже не плакала. Как будто вся горечь глубоко въелась в её кожу вместе с запахом хумуса и лимона. В снохе с внуком души не чаяла. Спустя несколько лет после смерти Гершона приехала в Самару к Тане.

— Анечка, это тебе. — протянула в сером мешочке белое кольцо из платины с сиреневым камнем.

— Тойба, Тойба! — Хова закопошилась в сумке. — Тебе то забыла передать! — сунула двоюродной сестре мешочек с бусами из натурального камня.

— Хова, ну что ты придумала! — Таня ругалась.

— Ничего-о-о! Бэвакаша! Тода бэвакаша, Табочка.

Грузная, широкая, как пустыня, Таня с большими серыми грустными глазами медленно заковыляла на кухню ставить чайник. Села за стол в зале, поглаживая опухшие колени.

— Поедем завтра на рынок! — предложила Хова. — Я хочу Ирочке привезти что-то дорогое.

Бусы и браслеты с камнями казались мелковаты. Купила Ире люстру! Люстра была такая разлапистая, как растопыренная ладонь. Ажурные края плафонов с позолотой. Довольная, сосредоточенно следила, чтобы донесли коробку аккуратно. Сокрушалась потом Тане по телефону, что Ира ту коробку даже не открыла. Так и лежит там сейчас эта люстра.

Погостив у Тани, собиралась в аэропорт. Усадили её в машину, провожали громкую Хову, казалось, всем домом.

— Домой, домой! — помахала длинной рукой из машины.

Прошло пару часов. Таня с Аней только пообедали. Таня сидела у окна, высунувшись во двор, заполненный летним гвалтом детей. Аня читала рядом в кресле. К дому подъехала чёрная машина, остановилась, и из окна их первого этажа вдруг громыхнуло:

— Майн год!!! О, Майн год!!

— Хова???

Из такси в ужасе выскочила, как из кабинета врача Гершона, Хова, вскинув руки в небо, и завыла, как та плакальщица в Бессарабии.

— Они меня не вы-ы-ыпустили-и-и!! Майн го-о-од! Домо-о-ой хочу-у-у-у!

Головы соседей моментально заполнили распахнутые окна дома, как тараканы. Анин муж поспешил встретить, снова вытащив все чемоданы и коробку с драгоценной люстрой. Она звенела внутри, как сигнализация во время тревоги в школе Яши. Тогда всех вывели уже привычным путем в подвальное бомбоубежище.

— Что случилось-то у Вас?

— Они меня не пускают! Домо-о-ой хочу-у-у-у!

— Не переживайте, тётя Хова. Завтра поедем с вами в аэропорт, разберёмся!

Но Хова только мотала головой, ковыляя до квартиры, громко проклиная сотрудников аэропорта на весь подъезд.

— Домо-о-ой хочу-у-у-у!!

— Хова, Хова, успокой свои стоны! Люди пугаются, — на пороге стояла Таня. — Сейчас я налью тебе бульон с пирожками, объяснишь всё. Разберёмся!

Следующим утром поехали с ней вместе в аэропорт. Вышла какая-то ошибка с документами, но удалось договориться. Кажется, что сам начальник охраны аэропорта был уже готов засунуть гремящую, как люстра, Хову в самолёт навсегда! Даже обвязать скотчем, чтобы, ни дай бог, не выскочила.

Больше она не прилетала.

Спустя десять лет внучка Ани, Ева, получила непонятный подарок по почте. Как раз ко дню рождения.

— Папа, а от кого это?

Пришла такая цветная коробка с какими-то иероглифами.

— Это от бабы Ховы из Израиля. Давай посмотрим, — папа открыл яркую картонную коробку и достал цветные фигурные детальки и тонкую брошюру со схемами.

— Ух, ты-ы-ы-ы! Что это? Это бусы делать?

— Нет, — папа Евы покрутил длинными худыми пальцами тоненькую книжечку. — Кажется, это мозаика такая. Тут много схем, смотри, — протянул дочке. — мозаика от бабы Ховы. Вот, как раз, собирай пока температура спала.

— Классно, — громко чихнула в подтверждение. — Спасибо!

Девочка девяти лет в синей пижаме с пингвином и обмотанной пуховым платком грудью улеглась на постели. Ева засунула руки в мешочек с удивительными фигурками, открыла книжечку схем на чудном языке и листала, листала. Потом отложила на одеяло и начала собирать. Сперва огромный цветок.

— Пап, а кто такая баба Хова?

— Твоя троюродная прабабка. Она приезжала как-то, но тебя ещё не было.

— М-м… — Ева задумалась. Пальцы копошились в фигурных лепестках. Выстраивали свой узор. — Расскажешь о ней?

Настроение

Серая Лада Гранта Кросс кружилась в карусели парковки торгового центра на Авроре. Четыре поворота: Лизе главное найти себе точку и стараться медленно переводить взгляд, чтобы не стошнило. Смена рекламных декораций раскрылась ожиданием на светофоре. Можно отдышаться, отклеиться глазами. Из окна справа от Лизы металлическая проржавевшая лестница вела в пустую белую дверь с опустевшими тёмными окнами справа.

— Помнишь, сколько раньше сюда ходили? Мы с тобой уже встречались вроде даже? Пару раз точно вместе были! — сказала Лиза мужу.

— Да, я вообще обожал это местечко! Мы с Женьком каждые выходные сюда мотались. С дядь Гришей болтали, такой классный мужик был!

Лиза кивнула, улыбаясь.

— А что? Что там было, пап? — оторвалась от фермы в телефоне дочка на заднем сидении.

— Давай телефон, хватит. Мы раньше столько не играли!

— Играли, конечно, Лиз. Ладно, тебе!

— Ну, что?? Там? — почти выпрыгивала из автокресла девочка семи лет с косичкой и модной переводилкой на запястье левой руки.

— Там был магазин игр и дисков, зайка. Это ты сейчас любой трек каждый день слушаешь с Алисой по сто раз. Мультики выбираешь на Яндексе. А раньше такого не было. Это удивительное время!

— Да, Алин, мы ждали, когда уроки кончатся, и бежали в этот магазинчик с дисками!

— Не только в этот.

— Ну, в такие. Ещё на Революционной тоже был. Но здесь мне всегда больше нравился! Тут работал дядь Гена, золотой мужик был!

— Ага, я тоже помню…

— А что он? — нетерпеливо выспрашивала Алина.

— Он был эстет!

— Это как это? Иностранец? — округлила глаза десяточками из автомата игрушек.

— Не-е-ет! — засмеялась мама. — Ну, у него была большая коллекция дисков музыки!

— И игр! — выдал чеширскую улыбку папа.

— Раньше прийти и выбрать, что послушать, посмотреть…

— И поиграть — перебил Миша.

— Да, было любимым занятием. Если были денежки, конечно.

— Мы с Женьком иногда складывались и иностранные новинки брали, потом по очереди тестировали… — папа Миша вырулил, наконец, из пробки налево. — Круто, конечно, было!

— А ты знаешь, что мы с Ленкой мотались к нему всё время за каким-то роком, а он тихо так всё время нам говорил: на ковре-вертолёте, девочки? Потому, что он нас с Наташкой однажды увидел на улице. Мы шли с чипсами и орали, как ненормальные, «Я НА ТЕ-БЕ, как НА-А-А ВОЙ-НЕ-Е, а на войне, как НА-А тебе!»

Миша одобряюще закачал головой в такт.

— Не зря тебя выбрал, не какой-нибудь «Младший лейтенант», как мамка моя.

Оба засмеялись.

— Причем, дядь Гриша, по-моему, вообще случайно начал там работать. Он рассказывал. Его из универа выгнали!

— Да ладно?

— Ага.

Гриша Стрижекозин, действительно, вылетел из аэрокосмического на втором курсе. Быстро и стремительно, как короткая дуэль в фишки на лавке у подъезда. Тогда как раз сотнями хлынули на витрины комплекты «жвачка плюс фишка». Фишкой была такая круглая картонка, маленькая. Как раз умещавшаяся между большим и указательным пальцем. На ней всегда печатали картинки героев разных серий комиксов, боевиков, игр. От Mortal Combat до полуголых девушек какой-то группы. Потные мальчишки терли подростковой слюной их бюстгальтеры, кусая пальцы в ожидании, чья победит в поединке. Кто унесёт обе домой.

— Дай фишку, чувак, выиграю — отдам.

Звонкий хлопок переворачивал всё внутри.

Гришу выперли из университета. Одним щелчком опрокинуло на другую сторону. Срочно надо было что-то решать, а то заберут в армию. Не то, чтобы Гриша был сильно против. Но где-то внутри, чувствовал неприятное послевкусие от этой перспективы, как, если смешать Балтику с водкой.

— Ну, думай, — пришла с рынка мать. — Я больше за тебя хлопотать не стану. Итак, к декану ходила, дважды просила. Хватит. Чего ты кроме этих стрелялок-то можешь, наконец?!

Он подумал и решил попробовать устроиться в прокат дисков на Авроре. Розовый такой магазинчик «Настроение». Заходишь — и, действительно, оно появляется. Яркие и переливающиеся компактные диски казались детям магнитных лент тарелками НЛО, недосягаемым будущим. Музыкальный центр медленно и почти бесшумно открывал тонкий потайной люк, откуда, как в фикшн фильмах, выезжала специальная платформа для диска. Грише и Саньку из соседнего подъезда, Таньке из группы в универе, Кате из второй группы — да всем казалось, что, включив, улетишь в космос. Вообще, так и было.

Первый диск Агаты Кристи с синим котом, огненный Крематорий. Пландерфоника австралийской группы, Ози Озборн. Синяя серия с красными буквами: Metallica, Queen, Pink Floyd. Особое место в шкафу с прозрачными дверцами занимала серия DVD плюс MP3. Лестницей в рай Led Zeppelin выстраивались очереди в магазинах дисков.

Гриша решил перепрыгнуть ступеньки, как сбегая с пятого этажа хрущевки. Каждое утро, сидя за стойкой в магазине, он теперь выбирал фоновую музыку внутри, создавал своё настроение, задавал ритм всем, кто заходил попялиться. Потрогать. Посмаковать состав песен на задней стороне обложки. Поглазеть на дырявое платье Эми Уайнхаус.

Если в подборке сборника было хотя бы три-четыре хита разных звёзд, он немедленно оформлялся, потом передавался друзьям, потом их приятелям и так, пока бумеранг не прилетит обратно в ладонь купившего.

Гриша с упоением раскладывал товар лицом. Расставлял диски по сериям, типам. Отдельно на правой стене красовались компьютерные игры. Сам он обожал бесхитростные шутеры с монтировкой в руках, вроде «Half-life». Да, ещё в черном кожаном плаще: он Бэтмен! Сверхчеловек. Без бытовых проблем, без прыщей во всё лицо, без отсутствия девушки. Главное следить за уровнем жизни. Не задевать горящие стены. В самой тупиковой комнате будут лекарства. Без безнадежной постановки на очередь в районной больнице. Без сомнений о пользе и стоимости препаратов. В конце концов можно даже сохраниться. Без, без, без.

За пару лет Гриша, как Шерлок Холмс, легко находил ту самую вещь покупателю. Видел в них больше, чем они в отражении в зеркало.

— ЭТИХ у нас нету. Но эротика в крайнем правом стеллаже.

И небритый дядька в плаще с тонким ароматом перегара, пошатываясь, направлялся в крайний правый с невозмутимым видом. Как будто ел сваренное вкрутую яйцо ложкой.

Больше всего Гришу поражали некоторые родители.

— Вот, это что такое?

— Это у нас новая, но смотрите, рейтинг тут восемнадцать плюс, — Гриша показывал Serious Sam молодой матери.

— Что за шут говорите?

— Стрелялка. Но, смотрите, с рейтингом тут возрастным!

— Будешь в такую? — десятилетний школьник в форме с бабочкой, очевидно, заработавший все пятерки в четверти, не догадывался, какое мясо его ждёт дома. Мать, пропустив мимо ушей возрастные ограничения, как мясо через мясорубку, вытащила кошелек. — Будет, давайте!

Потом, конечно, вздрюченной лошадью такая мать прискакивала в магазин и с пеной у рта кричала, что подаст в суд за кошмар и бесовское насилие над детьми.

— Берите свои кишки обратно! Верните деньги!

— Но я же вас предупреждал! Это для взрослых ребят, тут восемнадцать плюс, понимаете?? А ключ уже вскрыт. Я не могу вернуть. Возьмите, вон, квест. Пусть проходит.

— Ничего я больше у вас не возьму!! Я вообще пожалуюсь, вас ещё закроют! С кишками вашими!

Но Гриша не переживал. Было даже смешно. Особенно радовали те, кто приходил и долго неспешно топтался от одного стеллажа к другому. От музыки рэгги к фильмам ужасов, а потом и вовсе играм на непонятном языке. Мальчишки, студенты, девушки в туфлях и платьях. Смотрели, смотрели и уходили. С разочарованным, возможно, тем, что бесплатной газировки больше тоже нет, лицом.

Гриша, сам не заметив, стал Дядь Гришей. Без семьи, как мальчишка из одного романа. Без возраста. Да, и почти без денег. Да, и зачем они ему? Все миры он протестировал. Некоторые предпочитал другим. Дома тоже скопил приличную коллекцию своей звуковой атмосферы. Она невидимой плёнкой накрывала весь его мир, сберегала от внешних воздействий. Никаких угрожающих его мирозданию существ.

Никаких наркотических веществ.

— Гриша, Славик умер. Передоз. Завтра похороны, приходи! Михай, Танька, Катька: все наши будут.

Славик снюхался ещё на первом курсе. Когда умер отец. Потом вроде завязал. Но, видимо, ненадолго.

Гриша не пробовал ни разу. Его единственным наркотиком был магазин. Он практически жил в нём. Пару раз, когда Люда заглядывала, пахло несвежим бельём и дошираком. Откуда-то из-под стола выползал раком Гриша, заправляя рубашку в джинсы.

— Ты чего тут спишь?

— Да не, пришёл рано.

Врать он не умел ещё в школе. Школьники вроде Лизы с Мишей не вылезали из «Надежды». И каждый раз, конечно, надеялись, что дядь Гена подгонит какой-то диск на денёк бесплатно, потестить, так сказать. Гена всегда был добряком, а дядь Гена, так и подавно. Какие там продажи! Это же счастье — поболтать о Горшке или переводах Led Zeppelin.

А потом заработал Торрент и Steam. Прошла эпоха. Молодежь скачивала игры, не выходя из дома. Любой мог найти любимые песни онлайн бесплатно. Пиратство цифровых нолей.

— Налей! — в баре напротив громко орал рэп.

Дядь Гриша ещё какое-то время отсиживался в переполненном товарами магазине совсем один. Седой, почти лысый. Худющий, с широкими квадратными плечами, как коробка от Blue ray. Раз-два за день кто-то заглядывал, бродил, как по музею. Неспешно, скрестив руки. И уходил. Ни с чем. Пару раз забегали спросить, нет ли у него модема от Мегафон или Билайн.

Вскоре магазин закрылся. Сейчас на его месте огромный торговый центр с кинотеатром, кафешками и парковкой под облаками. И, кстати, в магазине сувениров и всякой всячины, на третьем этаже, снова появились фишки и жвачки серии «Love is». Теперь это тренд ретро свадеб и вечеринок. Новая волна спроса на тамагочи и тетрисы для озабоченных здоровьем детей родителей.

— Ты представляешь, у них теперь животное не умирает!

— Как не умирает? А, если не покормил вовремя?

— А теперь можно перезагрузить или вообще новое завести.

— А, давай Алинке возьмём тогда? Детской травмы уже не будет.

— А это что такое? — спросила

— Это из моего детства! — ответила мама. — Закажу сейчас на Озон. Тебе понравится.

Дядя Володя

1.

Почему-то дядя Володя всегда заглядывал именно под Новый год. Если вдруг случайно летом, то становилось как будто холодно. Часто он не появлялся, как шишкогриб из Яниной энциклопедии. Его ещё зовут «рогатый заяц». И всегда почему-то был один.

Первый раз дядя Володя запомнился Яне, когда был Буратино. Это было ещё в первой квартире, где она жила за зелененькой занавесочкой, как в коморке у Папы Карло. Она как раз начала ходить в школу и похвасталась новыми книжками. Дядя Володя был другом родителей. Зимним вечером они играли с папой и дядей Володей в ходилку «Золотой ключик» на диване с золотым пледом. Он сидел, как Дуремар на болоте, в вытянутом свитере и штанах, пропуская ход, в ожидании, как выпадут кости. Над ними висел красный ковер почти во всю стену, а на нём выставка рисунков «Предметный разговор».

— Это как бы мой разговор с предметами, — объяснила Яна.

На том ковре под Новый Год большими глазами смотрела в двухтысячные голова женщины. Рядом довольно шагал Чиполлино в окружении кальмара, ядовитых красочных цветов и Рикки Тикки Тави.

— А это Пушкин разбросал черновики, — объяснила Яна.

Мама снимала семейную хронику.

— Володь, бедного Буратино схватили, да? На поле чудес?

— Вот кто меня тут обхитрил и обогнал! — показал Буратино на Яну.

— Это вот Лиса Алиса, а это, — папа Яны сидел посередине, — кот Базилио. В тот год Базилио из папы был отличный. Тоже худощавый, с легким прищуром, длинной черной бородкой, лукаво бросавший кости на игральное поле.

2.

Во второй квартире, в собственной комнате Яну укачивало от корней в квадрате, как от редких поездок на машине. Тянуло затылок от грядущих кубических задач. Удачно написала только сочинение. Тускло светила золотистая пластиковая лампа на столе, обречённо изогнув шею. Вдруг раздался звонок в дверь. Домофонов ещё не было, каждый был сюрпризом, как музыкальная открытка у неё в шкафу.

— Как заиграет? — медленно раскрывала её на Новый Год кончиками двух пальцев.

Металлическая дверь открылась, зашёл высокий и тощий мужчина в тёмном дутом пуховике и вязаной шапке. Он был, как сосиска в тесте из её школьной столовой. И пах чуть сладкими дрожжами.

— Привет, Володь, проходи. — открыла мама, подавая тапочки.

— Здравствуйте, дядя Володя!

— Привет, Ян! Как дела у тебя?

— Да ничего. Вот, математику делаю… Не появилась ещё у Вас книжка с автографом Кира Булычева?

Дядя Володя был книгочей. Он работал на книжном рынке, а дома, по словам Яниного папы, собрал приличную библиотеку. Всегда подолгу стоял у книжных шкафов в комнате родителей Яны, листал в худых вытянутых ладонях и иногда что-то брал домой почитать.

— Да, пока нет. Но я помню про тебя. Если появится, отложу обязательно.

— Ладно, спасибо!

— Яна, ты закончила? Будешь с нами пирог?

— Нет ещё…— вспомнила ещё о двух параграфах. — Пирог буду!

Она выбежала из полумрака математики в авангард маленькой кухни с цветной геометрической расцветкой зелёных штор и прямоугольным изумрудным столиком. Мамина шарлотка пахла счастьем.

— Весь секрет в кефире и корице, — продиктовала Яне под запись десять лет спустя по телефону.

— Ну, как у тебя в университете?

— Ой, не знаю, что сказать… — начал папа. — Ну, несколько курсов очных, как всегда. Юристы, конечно, такие все, — показал козу на правой руке. — У одной, я увидел, машина такая…

— Ну, ты бы ей сказал, мол, подвезите.

— Чего говоришь. — смеются.

— Володь, как мама у тебя? — Подлила чаю мама Вика. Яна взяла второй кусок и ушла в комнату.

— Ходит уже очень плохо. А так, ничего, держится.

Жили они вдвоём. Яне дядя Володя казался, как гамаши в эпоху джинсов, никому не нужным. Сами они к нему в гости никогда не ходили, как будто у него жила мафия или тараканы.

3.

В Новый Год ждали только дядю Володю. Он всегда был один, висящий, как символ года на ёлке. Каждый год мама с упоением выбирала очередной тотем на шаре или в виде фигурки, обязательно стеклянный. Янины родители как-то пытались кое с кем познакомить дядя Володю, но ничего не вышло. Мама аккуратно укладывала слои селёдки под шубой и попросила Яну пропылесосить. Внезапно оказалось, что он придёт с подругой и её дочкой Машей.

— Ты уж будь гостеприимна. Включи ей кассету какую…

— Мам, ну я разберусь уж. А она какая вообще?

— Я понятия не имею, мне отец наш вообще только сказал. Иди, пожалуйста, пылесось.

Дядя Володя, наконец, принёс Яне книжку Кира Булычёва. Внутри, на самой корочке, было синей шариковой ручкой «С наступающим Новым Годом. Желаю счастья». Почерк очень размашистый, буквы разлетелись по планетам. Год в книжке был вообще восьмидесятый. Яниной маме тогда было двенадцать, она впервые отправилась в Болгарию с танцевальным ансамблем «Задумка». Позже папа рассказывал эту историю про длинные мамины ноги в одиннадцатом классе, взлетевшие над сценой.

Яна всем показывала эту надпись, как будто поздравили лично её. А книжка оказалась самой не цепляющей из всей серии и вообще не про Алису.

Тётя Наташа была милой, но косой на один глаз. Её дочка в белом платье с приплюснутым лицом была, как не пропекшийся блин на молоке.

— Как у тебя в школе дела, друзей много? — внезапно и очень тихо, медленно, как на допросе, тётя Наташа присела рядом с Яной.

— Хорошо всё. Немного, но с одной мы, прямо, дружим.

— Ты знаешь, да, — слегка шепелявя, продолжила — если кто-то какие-то гадости тебе говорит, то может навести порчу. Вот. Ты ставь такой, как бы, защитный блок, да? Как бы от всех, да?

Яне показалось, что её учат варить яйца в рассоле. Она вежливо кивала, натянуто улыбалась, а тётя Наташа продолжала.

— И про себя повторяй: что на уме, пусть будет, да не обо мне. Поняла, да?

Слышали, что тётя Наташа входила в какую-то секту пеуновскую. Но за столом об этом нельзя было говорить, как о Том Кого Нельзя Называть из новой подаренной на Новый Год книжки. Пару лет назад в поисках вишнёвого варенья с косточками Яна залезла в верхний ящик коридорного шкафа, а там была новая книжка, очевидно для неё. Обрадовалась и расстроилась одновременно. В Новогоднюю ночь думала, как лучше изобразить удивление, но её раскрыли. Утром папа пошёл на мусорку, а вернулся с видеокассетой по первой части этой серии. Яна тогда, словно попала в Хогвартс.

4.

Через пару месяцев пили вместе чай, играли в карты. Тётя Наташа вдруг стала рассказывать про их главную Светлану. Она была что-то вроде королевы пчелиного улья. Только сама никуда не летала, ей всё приносили уже готовый мёд, а она учила, как его есть. И жужжала постоянно о гармонии и счастье, которое почему-то всегда было тесно связано с имуществом жениха или родственников мужа. Совершенно очевидно, что сама тётя Наташа эти соты в один улей не связывала. Строила исключительно свои интерпретации.

— Понятно, — безучастно кивнул папа Яны. Мама порезала шарлотку и вежливо перевела разговор на тему грядущей свадьбы своей сестры. Больше всего, кажется, её ждала Яна.

— Юлик, когда уже вы поженитесь?! Я так хочу, чтобы у тебя родился малыш!

Юля загадочно улыбнулась.

— В августе! — это был настоящий сюрприз.

— ПРАВДА?!!! — И Яна запрыгала. — Ура-а-а-а!!! У вас будет свадьба!!!

Дядя Володя был очень рад, спрашивал детали, где хотят отмечать. Тётя Наташа, кажется, тоже, но больше говорила про брачный договор.

— Да, у нас это никогда не было принято, Наташ. Игорь — очень порядочный человек, мастеровитый.

— Викочка, это очень хорошо, — вкрадчиво шепелявила. — Но лучше иметь какие-то гарантии, да? Квартира у него есть?

— Да нет, пока они будут жить у наших родителей.

— М-м, вот как…— разочарованно добавила тётя Наташа. Но мама не заметила. Дядя Володя тоже.

— Володь, как у тебя мама?

— Держится.

— Лика Петровна такая молодец. Огород у неё был, но Володе то сколько можно на нём уже корячиться? У него всё-таки грыжа будет. Спину недавно сорвал.

— Д, это…— отмахнулся дядя Володя.

— Нет, Володь, не маши. Надо её продать, и всё. Сколько тебе надрываться? И потом: это же деньги всё-таки.

— Д, я там толком-то не возился. Пару раз просто яблок притащил. Огородик-то мамин, а она, уже, вот, у нас не ходит.

— Ну да, понимаю, — кивнула мама Яны. — У меня папа тоже всю жизнь на даче, туда и обратно пешком, с рюкзаком. Мы, к сожалению, помочь можем не часто.

— Вот, вот…

5.

В старшей школе Яна с родителями переехали в новый дом, дядя Володя не приходил уже лет пять. Совпадением оказалось, что прямо напротив нового подъезда был центр матрицы, пеуновский офис.

— А, что к нам больше дядя Володя то не приходит? Он знает, что мы переехали? — наивно спросила у мамы, жуя гренки на новой просторной маковой кухне.

— Да, они с отцом твоим давно перестали общаться. Он же, ты знаешь, со всеми уже почти раздружился. — грустно включила новую кофе машину.

 — Почему это?

— Ну, из-за политики, конечно. Ты только с ним, ради бога, это не обсуждай! Начнётся ещё скандал.

— А что, он единорос, что ли?

— Да причём тут это… Ян, это, мне надо к уроку готовиться, — глотнула кофе и поправила волосы. — Ты к сессии готовишься вообще? Я ни разу не видела, чтобы ты зубрила.

— Ма-а-а-ам, ты опять! Ну, хватит уже меня пилить!

Гуляя с парнем, Яна прошла мимо офиса Пеуновой и остановилась.

— Представляешь, эта секта прямо напротив нас теперь!

— Да уж. Я слышал, кстати, что на неё уголовное вроде есть, ты знаешь?

В тот год как раз из всех труб лилось о её незаконной деятельности. Куча бывших насекомых, вырвавшихся из кокона, как вылечившиеся от кокаина, стали заявлять в органы. Но другие преданные пеуновцы, как волан де морцы, отбивались. Доставали жала, хотя их было жалко. И, хотя сама пчеломатка срочно улетела без адреса, они продолжали нести цветочный нектар, опьяненные и подневольные её партией «Воля». «В её книгах всё пропитано ложью. Она пишет о том, как остановила ядерное облако, идущее с Балаковской АЭС. Или о том, что она мысленно остановила налёт саранчи на Самарскую область».

Дядя Володя пытался вытащить подругу оттуда. Он вкрадчиво объяснял, что не существует магических знаков и обрядов счастья, нашествия инопланетян и тайных планов уничтожения человечества. Что уйти от неё — это свобода.

— Помнишь, «темницы рухнут, и свобода нас примет радостно у входа».

Дядя Володя закончил самарский филфак ещё в те годы, когда бунтарством было предпочитать Рубинштейна или цитировать Нину Садур.

Но тётя Наташа пила воду только из одного крана, не замечая, что лилась то ржавчина о пришествии инопланетян, тайно остановленных главой их секты, то о проклятии человечества, которое можно снять только верой в Бога и деньгами на организацию политической компании их лидера.

В ответ на занятия дяди Володи с Машей русским, его предложение пожениться, она, конечно, потребовала брачный договор и перепись квартиры матери дяди Володи на неё с дочкой.

— Так посоветовала Светлана Петровна. У всякого счастья должны быть безопасные границы. Я — личность. Я должна в первую очередь любить себя и думать о своём счастье.

Это были основы пеуновской марганцовки. И её стало через край. Стало откровенно рвать, выворачивать. Тётя Наташа ходила к ней за любым советом, как к Богу, не задумываясь. И шептали они там, как в храме. Дядя Володя пытался поставить ей очищающую от вируса капельницу. Но становилось только хуже, и они разошлись. Точнее, она его бросила, как старые тапки на мусорку. Может, кто подберёт.

6.

Той же зимой как-то вечером, мама зашла с работы и взглянула на Яну глазами обезьянки, перед которой танцевал Каа из детского мультика.

-— Привет. Как дела? — раскладывая продукты в холодильник.

-— Нормально. Писали изложение по ОИЯ…

— Ну, и как? — насыпая молотый кофе в рожок.

— Так себе. Сложно. Почему мы на курсах не писали?

— Ну, тебе раньше это было не надо… Ну, что-то написала всё-таки?

— Да, я много постаралась вспомнить! И про то, как коробка пахла и про улицу…

-— Какая коробка?

— Да, там, ну по тексту.

— Ясно. А отец не звонил?

— Нет, но скоро придёт, наверное… Уже шесть.

— Сейчас я ему позвоню. Надо, чтобы он кое-куда заехал.

— Куда? Ты ж из магазина?

— Дядю Володю помнишь?

— Дядю Володю? Как-то ты внезапно… На улице встретились?

— Мне Лика Петровна позвонила. В общем… Он умер, представляешь… Сердце, вроде, — облокотилась на столешницу.

Яна спрятала нос ладонями, как белый медведь, и вытаращила глаза. Молча. Мама медленно закивала, поставив горячий кофе.

— Ведь он ещё молодой, ему сколько?

— Вот так. Как жалко, что мы столько лет не общались! — потёрла накрашенный глаз. — Не выдержал он, наверное, просто…

— Чего?

— Ну, всего. Семьи не сложилось, — взяла, наконец, кофе и села напротив. — Наташа эта совсем тронулась, наверное, добило его это… Он Маше ведь и книжки редкие приносил, очень полюбил её, — махнула рукой. — Как это можно было вообще: требовать от человека квартиру его матери, которая к тому же инвалид! Даже не ходит!

— Да, как в кино…

— Ну, вот, Лика Петровна одна осталась, — отпила, не посахарив. — Завтра похороны.

И мама вдруг беззвучно заплакала, вздрагивая плечами, закрыв нос и рот кулаком, размазывая тушь под глазами.

30.01.2025

[1] Вошло вино, вышла тайна.

[2] Всё будет хорошо.

Сообщение С Новым годом, мамочка появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Дорогая, а куда мы идём? — Дорогая улыбается, морщит лицо. Он спрашивал три минуты назад, и это, в общем, неважно, куда.

— На автобус, милый.

— Что?

Если прожить сорок лет с человеком, потерять его память не страшно. Всё обсудили, так не беда, что больше не клеится разговор. Любовь — это нечто побольше, чем диалоги.

Дорогая действительно не жалела, что муж утрачивал ум. Она так решила. Однажды друг, писатель, сказал ей: «Я не имею права расстраиваться из-за отказов. Если каждый отказ будет ранить меня, от меня ничего не останется, я не смогу писать». Я не имею права расстраиваться из-за каждой потерянной нити в его уме. Моя память теперь на двоих, и руки, и разум, и сохранить их могу только я.

Она стала писать дневники от страха, как легко может забыться вся жизнь. Она писала, сколько могла, всё подряд: как ездили по Золотому Кольцу, как подобрали кота, как смешно познакомились (испугалась, что он маньяк), подробно, как ссорились, и как ругал её ужасный борщ, честно, почти до жестокости, она же старалась. Такой он был муж: до жестокости честный. И такой наивный, что почти глупый. С ним было трудно, она с ним была счастливой. Шесть исписанных блокнотов по сто двадцать страниц. Меленьким почерком, строчка в строчку. Зачем? Чтобы кто-то читал? Чтобы читать самой? Чтобы вспомнить, когда начнет забывать? Чтобы он прочитал и вспомнил? Неясно, но без блокнотов никуда не годится.

Накануне вспоминали медовый месяц, а наутро: «Доброе утро, а вы здесь хозяйка, а не подскажете, где ванная комната?». И ждет: взъерошенный, худой, седой, а глаза — чистые и молодые, голубым так светятся, что почти страшно. Смотрит, извиняясь: беспокою, мол, незнакомую женщину, неудобно. Она показывает ванную, ничего страшного, вот зубная щетка, и держится за его глаза изо всех сил, не отрывается, смотрит жадно: впитать взгляд, чистый молодой взгляд забывшего ее мужа, впитать наивность, нежность, юность, любовь его — не к ней любовь, а ту, в которую она влюбилась: ту, что просто так из него сочится, общую любовь, которая у него не пойми откуда и для всех. Юными они гуляли вместе, он подбирал гусениц и жучков, уносил в траву с дороги, чтобы им счастливее жилось, так и говорил, чтобы им счастливее жилось. Смотри, какая шикарная! Тыкал в лицо Дорогой волосатую гусеницу, гусеничку, он так говорил — гусеничка — ядовитого цвета, она визжала, и они хохотали.

С числом потерь (друзья, работы, здоровье, разлюбленные книги) глаза его тяжелели. Как-то он целое лето не вспоминал о гусеницах, даже под ноги не смотрел: уволили, стыдно, перестал быть кормильцем в семье, новое место не найти, страшно без денег остаться. Действительно было страшно, ее зарплата учительницы не прокормила бы и одного, ну ничего — выправились. В другое лето он так страшно грустил, что не гулял: умер его лучший друг. Было странно, когда друзья стали умирать от старости. Летом четыре года назад он перестал наклоняться (поясница). Уговаривал её поднять красивую гусеничку, чтобы поближе рассмотреть — она ругалась, нет, конечно. Дорогая, она тебя боится в сто раз больше, чем ты её. Щас же, тренируй зрение, смотри так.

Теперь следы истории растворились в глубине глаз и осталась чистая молодость. Считает себя студентом в съемной комнате — вот ваша зубная щетка, и неважно, что это твоя квартира, что мы здесь живем сорок лет, только не съезжайте и прилежно учитесь, доброе утро.

Дождаться бы лета с ним вместе. Кончался ноябрь. Они шли на автобус, в гости к её сестре.

Дурное предчувствие объясняется усталостью и погодой, а не намёком провидения. Самые страшные вещи случаются в уютные дни.

Она сказала ему подождать и отошла к автомату пополнить проездной. Тогда подъехал автобус. Не тот автобус. Она оглянулась, когда он шустро влезал на вторую ступеньку. Двери закрылись, и он уехал. Это был очень уютный день. Никакого плохого предчувствия. Она больше не видела мужа.

*

Вокруг города росли горы. История не знает цифр, которыми можно описать их возраст. Горы были старее мира и добрее мира.

Где-то гораздо выше него раздался грохот: кто-то из гор чихнул. Он вышел из автобуса на остановке горнолыжный курорт такой-то. Он никогда здесь не был, но помнил всё. Бодро обошел кассы, развлекательный центр, будки с кофе, очередь на фуникулёры, вышел на тропку вверх. Ноги старика стали моложе, мягче и гибче, чем час назад на остановке. Ему так нравилось, что он хихикнул.

*

Дорогая беспомощно озиралась — ужас ослепил её — а окружающие и понять не могли, в чем трагедия-то, затем стала звонить в полицию, автобусное депо, объясняла, называла адрес, ждала. Они поднимут записи с камер и найдут. Найдут стоящим в автобусе: он удивленно озирался по сторонам, в окна и на пассажиров: не искал ее, а пытался вспомнить — кого рядом с ним не хватает. Кто-то был, был. Искомая глядела из настоящего в комнатке полицейского в прошлое и не могла подсказать. Милый, я здесь, я, ты ищешь меня, и я — хранительница знания о том, куда ты собирался поехать.

Они увидели, как старик вышел на конечной горнолыжный курорт такой-то, а в горах камер нет.

*

Издалека горы кажутся вертикальными и злыми, но тот, кому предназначено войти в них, найдет исхоженные тропинки, нежные цветы, удобные камни и выступы под направление и размер шага (горы подстраиваются под идущего), россыпь полянок, на которых путнику предложено отдохнуть. Он шел радостно. Он встретил белку и там далеко-далеко лису. Значит, шёл верно. Было солнце, и ветер гонял холодок, и пахло цветами, травой и деревом. Мальчиком он купался в озере, а внутри воды были родники: плывешь по почти горячему, вдруг ледяная струя ударяет в стопу, пугаешься и дёргаешь телом. Он улыбнулся, как от встречи со старым другом. Это было озеро у дома, мама на берегу. Это была деревня? Маленький город? Окраина большого? Кто бы знал, но в общем: какая разница. Выходи губы синие лягушонок из воды не вытащить заболеешь кому говорила дрожишь весь. Женские голоса троились: мама, затем жена, она то же кричала их дочке, а он смеялся, плавай, говорил, сколько хочешь, спортсменкой станешь, затем дочка — внуку, то же озеро, тот же голос.

Кто его дочь? Он остановился. Нахмурился. Потом увидел следующую верхушку горы, такую далекую, что аж голубую, и пошел дальше, радостно.

Он не хотел есть. Он точно знал, куда идет, он не смог бы объяснить, но никто не спрашивал. Птиц было не очень много. Ноги сначала были крепки, и он шел прытко, легко. Затем стали тяжелые, как гранит, он волочил их. Затем они были как вата, некрепкие, не прыткие, неуклюжие, он перестал их чувствовать, но они шли. Когда не чувствуешь ног, в них нет усталости — это хорошо. Идти еще долго было.

Плотная загородь сухих кустов завершила ему тропинку.

— ?

Он напугался и поозирался в поисках помощи. Чьей. Он не вспомнил Дорогую, хотя она плыла по самой поверхности ума. Закрыл глаза и подумал ещё. Попробовал отступить и выбрать другую тропу. Нет, нет. Нет! Нет! Ему органически нужно идти по этой тропинке, значит, через кусты. Он пошел, и было больно, и пострадали куртка, брюки, ладони, лицо. Ему было очень жаль, но выбора не было: он точно знал дорогу, перегорожена она кустами или нет. Скоро он нашел, что становится холоднее. Скоро нашел, что солнце не вечно светится в небе — оно становилось подозрительно розовым. Он заподозрил солнце в завершении дня.

Этой ночью ему снилось, как он, лягушонок, плавает в холодной воде и из-под земли рвутся горячие струйки, щекочут лягушьи пятки. Взрослые кричат, перестань, выходи, замерзнешь, устанешь, а он не выходит, и замерзает, и устает, и в конце, кажется, умирает. Иногда он открывал глаза, убедиться, что еще темно, и прилежно закрывал обратно. Утром он оказался жив.

Горы берегли воздух вокруг его тела всю ночь, потому что он ещё не дошел.

*

Поисковые вертолеты летали, как могли, но небольшого старичка не найти в горах среднего размера. Они не знали, в какую сторону он пошел, и как бы ни строили серьезные лица, не знали, что делать. То есть, знали, что нечего делать. Из уважения к горю мы не будем смотреть на Дорогую — она потеряла мужа.

*

Кости прогрелись и перестали гудеть. Снова стало молодо. Он шёл: дальше от города, дальше от возраста. Он становился легче и правильнее. Встречая горные ручьи, он пил, встречая кусты с ягодами, ел, встречая белок, улыбался.

В районе полудня он зашёл в чащу. Там стояло злое дерево. Оно раскинуло себя до самой земли так, что на разветвлении ствола образовалось что-то вроде трона, а вокруг — шатёр. Он знал, что дерево злое, но не понимал, откуда. Совсем не было солнца. Он осторожно ходил вокруг дерева-трона-шатра и ничего не было слышно. Вдруг.

На троне что-то темно зашевелилось, и тёмное стало куницей. Куница спустилась к нему с верхотуры и в ужасной близи затаращилась на него с ненавистью. Она говорила: уходи, уходи, уходи. Он думал: вот теперь я сошел с ума, раз со мной говорит куница. Она говорила на общем горном языке, который старик теперь понимал, его понимают все, кому горы позволяют провести ночь под небом и выжить. Он ждал чего-то в оторопи. Ноги увели его оттуда, а сердце впечатало страх, такой сильный, как перед дьяволом. Выйдя из царства куницы, он сел на горячий от солнца камень и стал думать: почему она не напала? Почему было демонически страшно? О, это было демонически, демонически страшно. И где он. Затем отдышался и пошёл дальше — туда, куда было нужно.

*

Ещё день ходьбы и ещё ночь, и глазам его открылась опушка.

— Ну наконец, наконец, наконец-то.

И выдохнул. Он шёл сюда. Рядом были горы, а тут горы не было — было место под гору. Он остался тут. Он занял своё место. Он пришел домой.

Он лёг на траву и уснул. Во сне он твердел и рос. За ночь он стал холмом, за неделю оброс камнем и вспучился в гору. Он и теперь растет. Однажды на посёлок в нескольких километрах вниз сошла сель — это он захихикал, когда его гусеничка пощекотала.

Мимо него проходили туристы, над ним пролетали вертолеты, куница степенно догуляла до его подножия. И никто его не замечал, ведь примечательного в нем не было — гора.

30.01.2025

Сообщение Так появляются горы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Последнее, что я успела заметить, пока он был еще жив, — его рука с тем самым металлическим браслетом с буквами… у нас были парные.

По узкой кисти на пальцы и дальше на землю стекали, как ручейки, тонкие струйки крови. В месте, где браслет соприкасался с кожей, ручейки расходились, разрисовывая тыльную сторону ладони частой алой мозаикой. Его белые всегда идеально постриженные ногти теперь выглядели испачканными, что показалось мне возмутительно противоестественным — такого он раньше никогда себе не позволял, ведь он… был идеальным.

Где кровяные ручейки брали начало, было неочевидно — весь остальной Петя находился на дне огромного деревянного ящика из-под стройматериалов, вколоченного в землю под строящимся железнодорожным мостом — только кисть руки свешивалась с края, как будто всё еще не верила, что теперь уже точно… всё.

В тот момент мне было до ужаса важно узнать, откуда течет его кровь, и я стояла как заворожённая, выглядывая из-за угла, и только боялась, что будет слышно, как клацают мои зубы и стукаются друг об друга костлявые коленки.

Однако, узнать правду так и не получилось. Двое мускулистых парней в потных подранных футболках курили, облокотившись о железные сваи, сосредоточенно поглядывая в глубь ящика. Потом самый рослый, чертыхнувшись, выплюнул сигарету и, подхватив истекающую кровью кисть, просто швырнул ее внутрь, ко всему остальному телу Пети. Я будто почувствовала, с какой силой оно дернулось там, в своей погребальной коробке, и по спине пробежала колкая холодная судорога.

Второй убийца, подхватив с земли лежавший рядом бесформенный строительный мешок, принялся с большим усилием его развязывать, а затем в момент вытряхнул весь разнокалиберный пыльный мусор в ящик, прямо на моего Петю.

Бросив взгляд на свое запястье, я наблюдала, как отливающие металлом буквы сложились в короткое «Вот и всё», — а, значит, и его руку стянула та же безнадежная фраза. Сердце мое болезненно сжалось до размера черной пульсирующей точки.

Послышался треск и грохот, и я представила, как все эти палки, набитые гвоздями, и железные скобы из грязного строительного мешка падают прямо ему на голову. Я зажмурилась — так сильно, что даже в ушах зазвенело. А потом будто очнулась — повернулась и бросилась бежать через поле навстречу спасительному темному лесу.

* * *

В первый раз мы встретились с Петей в японском магазине комиксов в паре кварталов от моего дома. Я часто заходила туда после школы, потому что он был довольно далеко, и там невозможно было встретить одноклассников.

В магазинчике всегда было пустынно, до сих пор удивляюсь, как он держался. Хозяин — морщинистый японец с темным лицом и огромными окулярами вместо глаз — никогда не здоровался со мной и не надоедал, и я могла просиживать часами на низком продавленном диване и бесплатно читать книжки.

Петя появился внезапно, ему тоже было лет двенадцать на вид, он любил комиксы, не подшучивал над моим странным именем, и мы сразу подружились. Он выглядел смазливым блондинчиком с белой, как у трупа, прозрачной кожей, а глаза тоже были светлыми — с будто бы подсвеченной серебристой радужкой. Мы торчали в лавке часами и, воображая себя супергероями, разыгрывали сцены из прочитанных комиксов, в которых всегда побеждали зло. Когда я потом пересказывала наши разговоры маме, она со смехом называла его моим «воображаемым другом», — наверное, потому что он никогда не соглашался зайти к нам на ужин.

Я не раз спрашивала его:

— Петя, в какой школе ты учишься? Ни разу не встречала тебя в городе, только в этой гребаной лавке…

Но он только смеялся в ответ. Его смех звучал так звонко и беззаботно, что у меня от удовольствия мурашки бежали по всему телу. В этот момент я думала только об одном: пусть всё пропадает к чертовой матери, школа, родители, весь этот мир — главное, чтобы он никогда не бросал меня.

* * *

Почти с самого детства я отчетливо понимала, что некрасива. Для того, чтобы осознать это особого таланта не требовалось. Достаточно было просто научиться распознавать всю палитру окружающих меня взглядов: скрытно-сочувствующий — со стороны мамы, досадливый — от папы, удивленные — от обычных прохожих. Добавьте к этому идиотское имя, выбранное мамой — Ванда — и полное отсутствие друзей в школе… всё это значило, что я должна была учиться. Учиться, чтобы хоть как-то компенсировать.

Ту пятницу, когда мне только стукнуло тринадцать, я запомнила отчетливо, хотя, по сути, она была просто обычным для меня днем. Я вернулась домой ближе к шести вечера, у меня страшно болела голова. Вытащила из рюкзака тетрадь по математике и с грохотом бросила ее на стол.

За дверью послышались шаги отца, и я сразу принялась усердно выписывать посередине строки: «Домашняя работа». Он без стука распахнул дверь и подошел к моему письменному столу.

— Привет, — он потрепал меня по щеке, — еще уроки делаешь? Как дела в школе?

Я взглянула на него снизу вверх, хотя мне это и было неприятно: его массивная челюсть казалась выдолбленной из коры векового дуба и смотрелась устрашающе.

— Хорошо, папа.

Он вытащил тетрадь из-под моей руки и начал листать с первой страницы.

— Угу, понятно. …А это что? — его брови пришли в движение и стали похожи на двух жирных выгнувшихся червяков, — за что «трояк»?!

Тогда, как всегда в такие моменты, у меня засосало под ложечкой, и стало трудно дышать. Отец тяжело оперся рукой о стол, схватил меня за подбородок и повернул к себе.

— Оформление должно быть идеальным, это понятно?!

Нетерпеливым движением он снова сгреб со стола тетрадь и вырвал две последние исписанные страницы. От этого лязгающего звука у меня потемнело в глазах.

— Перепиши всё: и классную, и домашнюю, ты должна понять, что ничего просто так не дается, нужно бить себя по рукам, когда недостаточно стараешься, ясно?!

Голос его стал жестким и совсем чужим.

— Ясно, — почти не двигая губами, отозвалась я.

К вечеру, когда отец, наконец, скрылся в дверях своей спальни, из-за которых слышался звук включенного телевизора, я выскочила из квартиры, бесшумно затворив за собой дверь.

— …Испугалась?

Петин голос заставил меня вздрогнуть, и я резко обернулась. Он стоял, прислонившись к стене, а лицо его светилось под тусклым отблеском холодного ночного фонаря и казалось сделанным из фарфора. Джинсовая куртка оверсайз свисала с плеч, подчеркивая худобу.

От его появления в такой момент защекотало в горле, и мне потребовалась пара секунд, чтобы вернуть себе способность говорить.

— Нормально. Не больше, чем обычно, — просипела я, а сама тайком вглядывалась в его красивое лицо: «Неужели он пришел специально, чтобы увидеть меня? Откуда он вообще узнал, что мне плохо?»

В ответ на мои незаданные вопросы он оторвался от стены и сделал шаг навстречу, а потом протянул руку и разжал кулак: в его ладони поблескивал серебристый браслет. Я готова была отдать руку на отсечение, что на моих глазах буквы на нем начали меняться местами, пока не сложились в заботливое «С тобой всё хорошо». В голове у меня зашумело, а в груди разлилось мягкое тепло — на Петиной руке я заметила точно такой же браслет, и это значило, что с этого момента мы были соединены, и теперь могли существовать только вместе, на веки вечные.

Позже я заметила, что буквы на наших браслетах всегда менялись в идеальном синхроне.

* * *

Однажды, в день моего рождения, когда мне исполнилось пятнадцать, отец заставил меня всё-таки идти в школу. Обычно свои дни рождения я проводила дома, что было нашим с ним договором, и я могла немного перевести дух, — но в этот раз он взбесился из-за четверки по русскому и изменил нашему негласному контракту.

В этот день вместо поздравлений одноклассницы затащили меня в туалет в подсобном помещении, куда заходила только уборщица.

Когда я сообразила, что вообще происходит, они уже захлопнули за собой дверь и встали вокруг меня плотным кольцом. Их было три: королева нашей школы «Кристина Великая» и две ее ближайшие фрейлины. Они возвышались стенкой напротив меня в укороченных форменных юбках и высоких кожаных сапогах, а я — в школьном платье на размер больше — «на вырост, чтобы не покупать каждый год».

— Ну, что, Ванда-Лаванда, отметим твою днюху? Смотри, здесь совсем не воняет… зато ты, наконец, освободишься от нас, разве не лучший подарок ко дню рождения?

Я скосила глаза вбок, чтобы оглядеться: вокруг грязные жестяные ведра, швабры, с веревки свесилась мокрая половая тряпка, от которой несет тухлятиной, как из болота. Пыльный в паутинных пятнах потолок навис очень низко — на секунду показалось, что он сейчас грохнется на меня и наконец закончит эти мучения.

В этой подсобке я однажды бывала — пару лет назад в качестве наказания за прогул — прогуливала, конечно, не я — учительница заставила весь класс оттирать полы в нашем кабинете. Тогда мы бегали сюда за швабрами и ведрами.

Я вспомнила, что выход здесь только один: и его закрывали сейчас своими спинами Кристинкины прислужницы. За мной унитаз, справа — умывальник и неглубокая ниша с старыми полуразвалившимися коробками.

Меня вдруг замутило, в голове поплыло — а ведь бежать совсем некуда…

Кристина сделала шаг ко мне, и я уловила кривую насмешку на ее лице. Голос ее прозвучал глухо, будто из глубины:

— Давай, не трусь! Уродина! Тебе же самой станет лучше! Ты здесь никому не нужна!

Я скорее почувствовала, чем увидела, как девчонки обступают меня с двух сторон. Фигура слева протянула руки к моей голове, пока правая открывала крышку унитаза за моей спиной, и я вдруг с ужасом сообразила, что они собираются сделать.

Сердце заколотило где-то ближе к горлу, жаркая волна пробежала от груди прямо к корням волос.

Я сжалась в комок, бухнулась на пол и заорала, как сумасшедшая. Всё вокруг наполнилось моим криком, девчонки, вроде бы, кричали на меня в ответ, но я не слышала и не видела вообще ничего — зажмурилась, чтобы сделать вид, что меня здесь нет, и вообще ничего этого нет.

Когда я открыла глаза через фиг знает сколько времени — их рядом уже не было, зато рядом на корточках сидел он. Петя, как всегда, появился из ниоткуда. Обеими руками он сжал мои ладони и взглянул на меня — его серые глаза сразу забрались глубоко, прямо под кожу. А я ведь знала, что он появится — он единственный, кто никогда не предавал меня.

Бросив взгляд на его руки, я зачарованно наблюдала за тем, как буквы складываются в короткую фразу, которая навсегда отпечаталась в моем сердце: «Ты самая красивая».

* * *

Закончив школу на одни пятерки, я поступила в педагогический — отец считал, что это достойная профессия, а мне в целом было по барабану. Училась я всё равно мало — постоянно зависала в больнице, где в меня тоннами закачивали лекарства: у меня часто болела голова, и родители говорили, что лекарства должны помочь. После института я осталась в этой больнице волонтерить. Петя продолжал присутствовать в моей жизни, но появлялся всё реже — как будто что-то мешало ему снова и снова спасать меня.

Однажды я снова встретила его в садике у своей больницы.

Он упал, как снег на голову, и казалось, не сильно изменился — та же прозрачная фарфоровая кожа и серый пробивающий рентгеном взгляд… из нового только свежая удлиненная стрижка и проступающие под белой футболкой мускулы — я отвела взгляд, чтобы сразу не посыпаться.

Петя снова был полон безумных идей, он присел на больничную скамейку и сразу начал выдавать их без разбора, потирая от удовольствия руки, а буквы на его браслете взбудораженно шевелились: «Вместе до конца!»

— Ванда, ты помнишь наши комиксы в японской лавке? Тогда мы были детьми, а сейчас… я, кажется, знаю, как нам воплотить всё это в жизнь! Мы реально можем стать настоящими супергероями! Я знаю одних серьезных ребят, они работают на строительстве моста, и у меня есть одна реально дерзкая идея…

Петя предложил договориться вместе прыгать со строящегося моста. По его версии это было совсем не страшно — под мостом текла река, довольно глубокая. Парни работали допоздна и ночевали там же в сторожке, прямо на берегу, они бы нас точно заметили, поэтому «договориться надо обязательно». К тому же, Петя считал, что они веселые и наверняка оценят тему.

Он аж присвистнул от удовольствия, и по бешеному блеску его глаз я поняла, что не смогу ему отказать. Он был единственным человеком на свете, которому я по-настоящему доверяла.

* * *

В приемном покое тускло горел свет. Минуту назад каталка с укутанной по самую шею девушкой пронеслась по длинному безлюдному коридору в сторону корпуса с палатами для «постоянных» обитателей, и снова стало тихо. Дежурная медсестра невольно обернулась, поймав отрешенный взгляд Ванды — зрачки без всякого выражения были направлены в одну точку. «Видимо, ей успели вколоть успокоительные», — профессионально подметила она про себя.

Посомневавшись секунду, она всё-таки набрала номер, и ей ответили, хотя была глубокая ночь. Медсестра негромко зашептала в трубку, боясь разбудить пациентов — некоторых из них она бы точно мечтала продержать в медикаментозном сне как минимум до конца своей смены:

— Ирина Ивановна? Простите за поздний звонок, но я знаю, что вы волнуетесь… Ванду нашли, всё в порядке… да… Что? А, у реки, недалеко от нового строящегося железнодорожного моста. Она цела, всё хорошо. …Да, вы можете завтра ее навестить. Всё то же, что и раньше — снова не вполне связанно твердила о каком-то Пете, что это он ее уговорил покинуть место работы — это она про нашу больницу… да, как вы и предупреждали… Завтра сможете обсудить с доктором — возможно, стоит действительно пересмотреть дозировки. Буду держать вас в курсе, доброй ночи.

Ванда открыла глаза, вокруг было темно и очень страшно. Петя снова исчез, но она знала, что теперь уже никогда не объявится.

Она подняла свою руку с браслетом к глазам, пытаясь рассмотреть его в темноте — металлические буквы ядовито поблескивали под светом тусклого ночного фонаря, отбрасывавшего в окно длинные, похожие на людей тени. Буквы на браслете всегда складывались в разные слова и фразы, она уже перестала этому удивляться.

Вот сейчас это были горькие — «Нет и не будет». Она вытерла прохладный пот со лба тыльной стороной ладони и зарылась головой во влажную от слез подушку.

30.01.2025

Сообщение Нет и не будет появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Он помнил, что вот-вот — и листва осыпется, снег, второй, потому как первый всегда тает следующим утром, он тоже осыпется на задремавший мир, и что вскоре корка схватится на воде, а как станет плотнее, то будут по ней кататься на коньках и проводить хоккейные матчи, и другие философы будут приходить за мыслью и одиночеством к его водоему.

Философы же вообще делятся на два сезонных типа: летних и зимних. Кабинетные ученые, которые наведывались туманными утрами на его водоем, чтобы закаляться родниковой водой, спорили с ним — в книжной традиции принято говорить о континентальной и аналитической школах, а он слушал вполуха. Не потому, что не понимал букинистических возражений, ему были милы эти дряблокожие интеллектуалы. Заблуждение бывает невероятно умилительным, если оно не имеет отношения к жизни.

По июню и июлю он там и тут встречал единомышленников. В один удачный день — принесли много слив и груш из южной страны навроде Узбекистана — их собралось человек пять, в ряд выставили рычаги удочек и, отойдя от знойного берега в тень смешанного леса, глядели на блеск воды, дрожь водомерок, прыжки рыбы за мошкой и редкий перелет скопы или аиста. Они бросали руки: не покурить, потому как придется кидать бычок, а землю пачкать не хочется.

Так вот: он был летним философом. Он дневал в постели и ночевал у берега. Он приходил в сумеречной темени. В прорехе лесной густоты мерцал бирюзовый огонек: он не знал, был ли это рассвет или свечение промышленных строений, но верил, что так сиять может одно только солнце. Он ставил раскладной стул чуть выше берега и замирал в наблюдении. Волна наносила веточки, листья и обрывки тины. Между ними мелькало неровное, желтоватое дно ила. Посмотри чуть дальше — туман. Было тихо.

Они шли — его стопа падала в ее след — вдоль зеленеющего пруда, отыскивая каждым шагом равновесие между водоемом, тропкой и осыпающимся обрывом, из которого торчали сухие корни сосен. Озеро тянулось длинным-длинным рукавом старого свитера и, поворачивая, образовывало складку земли. На ней, выше обрыва, стоял досочный рыбацкий домик — его круглое окошко под треугольной крышей выглядывало на мутную, сверкающую гладь сквозь березы и сосны. Его, этого дома, не было здесь — воды текли выше, а та, придомовая, земля отдавала сыростью и болотной прелостью. Солнце напекало его скулы и ее открытые плечи.

Он дрогнул, когда луч, однозначно солнечный, вышел над кронами, и можно было вернуться к приготовлениям. Было важно не столько качество подготовки, сколько сам процесс.

Туристы, приезжающие кататься по водной глади на катамаранах и сапах, заглядывались на неподвижную фигуру в кустах рогоза, в тени ветвей. Выдержка и наличие свободного времени — на том они сходились касательного рыбака. Вечером они паковали имитирующие поход принадлежности в багажники и возвращались в город неподалеку; это был порядок вещей, установленный расписанием и часами и поддержанный невнимательностью и спешкой. Неделя пройдет, и поездка на водоем покроется мутью старого стекла и вспомнится так, по случаю, с восклицанием, что и такое было и столь недавно.

Хотя возраст проявлял себя в толстоте, питался он сдержанно. Если сложится утром — овсянка на воде с маслом; в термосе чифирь с лимоном, в лист фольги — бутерброд с докторской колбасой и сыром, в салфетку — помидор или огурец. Этого пропитания ему доставало до вечерних сумерек. По лесной тропинке он время от времени отыскивал землянику и дикую клубнику, а если натыкался на заболоченный участок, то клонился за крошкой-черникой. Случались ливни, и он проводил день в тепле и обаянии дачки. Он жил несовременно и несвоевременно; усилий стоило не обзавестись телефоном и компьютером, чтобы удобнее узнавать рыболовные вопросы. Он много спал или занимался ремонтом. Ремонт — излюбленное занятие в наших землях. Новым утром после дождя лес походил на остывающую баню; дорогой к рыбному месту он натыкался на лисичек и рыжики, срезал их коралловым швейцарским ножиком — обязательный мужской атрибут — и клал в пакет к огурцам.

Ожидание клева — это время, в сущности, вопросительное. Хорошо, если наведается в то же время кто-то из приятелей, можно в компании обговорить важные вопросы устройства жизни и по-дружески помолчать. Но хорошо, если никто и не придет. Он узнавал привычки коренных жителей, которые с годами как-то свыклись, что он приходит к ним всё лето. А некоторые даже стремились к общению, например, утиный выводок. День ото дня он видел одно место и день ото дня оно виделось глубже — илистое дно обретало форму и замысловатость. Он научился видеть, как, скажем, под гниющим бревном обосновалась колония лягушек. По-всякому было хорошо. И иногда в облачный день, когда надо надеть куртку, он всматривался в шевеление крон, и что-то пронзительное шептало ему о важном для жизни сердца.

Цапля вспорхнула из рогозовой поросли. Они замерли и наблюдали ее полет. Птица, пролетев вдоль воды — когти царапали гладь — поднялась выше. Она выражала недовольство, но, кажется, ее не могли услышать. Здесь у озера они втроем были далеки от трасс и железных дорог. Цапля повернула за рыбацкий дом и скрылась из виду.

Он не желал ловить рыбу, чтобы затем приготовить ее или продать на деревенском развале неподалеку. Причинить боль, а то и учинить смерть рыбе казалось злостным нарушением; лес и водоем пускают его в свои угодья лишь при условии ненасилия. Если рыба и попадалась на крючок, то он тянул леску к себе, вытягивал лезвие изо рта и отпускал рыбу в водоем.

Томительным вечером комаров, яблок, очищенных от кожуры ножиком, и нежно-сиреневого заката он встретился со своим многолетним приятелем. В прошлом тысячелетии они имели общий дружеский бизнес по купле-продаже зарубежного товара на родине, а потом их предпринимательские чаяния разошлись. Приятель предупреждал: готовиться к зиме надо летом, и перед окончательно-январским переездом в Александрию или Ереван он прибыл прощаться с милыми землями.

Приятель ожидал от него участия, общения, мнения, а он молчал или отвечал, лишь бы не отвлекали от наблюдения водоема. В конце концов он не выдержал и шикнул на приятеля за его докучливые вопросы и болтовню. Молчание и незнание приветствуются у водоема, а не разговор, ученость. Приятель, вероятно, искренне расположенный к разговору коллег и давних знакомых, обиделся и оставил его одного на берегу; быть может, ожидал, что за ним пойдут или хотя бы окликнут, но он шел по сосновой тропинке в тишине и удалился от берега. Однако же ввечеру он пришел к дачке философа, виновато постучал в окно и, показав пакет с кушаньем, получил разрешение на вход. В жестяных походных чашках (откуда они только взялись посреди современных керамических кружек?) они держали цикорий, заедали его сухарями в сахаре и изюме и делились чем-то вроде размышлений о развитии своих жизней. Хотя говорил по большей части приятель, философ, тем не менее, слушал его с участием и уважением. Когда настал его черед, он показал одну-другую семейную фотографию и помолчал, и приятель не докучал его расспросами.

Лес был объятьем поля, его ширмой, чтобы скрыть стыд и стеснение, ведь зелень поля прибрали и остались сухие обрубки. Да, вот-вот будет сентябрь, он уже, по правде, наступил, но хотя бы календарь позволяет отложить неизбежное. Они оказались на краю климата, когда солнце всё реже топит сливочное масло на веранде, и шли опушкой. Осыпавшиеся иглы и веточки щипали ноги. Паутинки без пауков-обитателей мотались между кустов. Она проходила вперед, вышагивая по знакомым тропам. Но ведь каждое шествие по земле, оно новое, неизвестное. Ее сложно представить в иных обстоятельствах. Он рассеян. Не только краткий сон сказывается, но и уединенность в пространстве. Одиноким он мог быть в городской квартире, где из живого он один, а тут — уединен.

Она клонится ко мху, снимает паточного цвета листок со шляпки и рассказывает о грибе: о том, что это краснокнижное создание, что грибы — это греческая мечта об отсутствии деления на мужчин и женщин и возвращение к цельности, где для понимания другого нет преград. Она говорила, что гриб этого вида полезен для желудка и имеет положительное влияние на кожу. Вероятно, в том предвечернем мгновении, когда шляпка гриба оголилась, а раскидистые ветви сосен покрывали тенью опушку, стоит искать начала его философской жизни. Месяц-другой, и придут в центрально-российские земли холода, год от года более колкие и злобные.

В лесу тихо. Кажется, говорят про птиц вроде дятла или поползня. Между деревьев — как сквозь пальцы, когда тянешь руку к щелке между штор — проходил свет.

Он предчувствовал, что край поблизости, что его лодочка милостью волн не занесена к пропасти. Летние приметы вроде широкого, прозрачного листа, горячего песка, цветущего репейника и раскидистого папоротника, это всё становилось редкостью. Одна за другой эти сваи летнего образа жизни отцветали, опадали, холоднели. Поделать с этим ничего нельзя, таков порядок вещей, изученный и выученный годами наблюдений; и всё же уже в августе на него находила печаль от скорых преображений климата и среды. Странное ощущение вызывали рыжие листья вдоль бордюра, когда он шел в продуктовый магазин — неделю назад не было этой трухи и шелухи. И пускай утро пока наступало неизменно рано и к пробуждению нагревало лес и водоем, вечер стал наваливаться на небо раньше; световой день вступил в отчаянный период, когда он будет истончаться и истончаться.

Договоренности о заутренних выходах к воде было не с кем исполнять: то один, то другой философов знакомый говорил, что возвращается в город. Пора внуков ко школе подготавливать, окна пластиковые решили наконец-то поставить взамен трухлявой деревянной рамы, у студентов занятия хотя и не скоро начнутся, но сделать методическую подготовку кафедра просит заранее. Летние философы возвращали ключи от арендованных дач, натягивали козырьки кепок до бровей, затягивали потрескавшиеся ремни потуже и уезжали обратно: их машины петляли раз-два под сенью сосен и тополей и скрывались в повороте на трассу.

Хотя молчание было желанным в жаркие дни, его не случалось; о нем приятно помечтать в сонной неге, но как оно стало обыденностью, философ ощутил одиночество. Попервой оно долгожданно, но день сменяет день, и он уже ходит сомнамбулой. Осень — это маленькая смерть, и он не ожидал, что обстоятельства толкнут его к ней готовиться. Были мысли о чужом будущем: что к оледенелому водоему в январе приедут отмечать Новый год и коротать морозные ночи.

Листва успела побуреть, пожелтеть, а небо затянуло безразличной серостью; рыбы и земноводные зарылись в ил, где пробудут в теплом сне до следующего сезона. Следующий сезон всегда наступает, зима чередуется летом, и так нам видится время. Никого в дачном поселке не осталось. Все возвратились домой, кроме последнего философа.

Над ними колыхнулась пышная сосновая ветвь, когда он притянулся к ней, а она к нему. Он обхватил ее спину и ощутил пористую, упругую кожу, а она прикасалась к его вискам и подбородку. «Так можно простоять до сумерек». Они отнимаются друг от друга и идут в направлении дома. Цапля вновь пролетает над водоемом, заземляется в рогозе и глядит им вслед.

30.01.2025

Сообщение Последний философ появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Посвящается тем, кто не может вернуться домой

Дорога извивалась, взбираясь на гору. Они уже подъезжали. Из-за низких заборчиков свешивались ветви алычи. Моря видно не было.

— Далеко до него? — спросил Иван, выруливая очередной поворот.

— Пешком минут двадцать спускаться. — Ася достала из дверцы бутылку воды.

— Двадцать — это немного.

— На него со второго этажа хороший вид.

— А моя комната где? — Машка отстегнулась и встала, чтобы смотреть в лобовое стекло, просунув мордашку между креслами. — Я хочу на втором!

— На втором три комнаты. — сказала Ася вдруг осипшим голосом и глотнула воды из бутылки. — Выберешь одну.

— И из всех море видно? — спросил Иван.

Ася покосилась на него и отвернулась к окну.

— Нет.

Это снова прозвучало скрипуче, будто еле протиснулось между ее голосовыми связками.

— Я хочу с морем! — заявила Машка.

— Мы сюда всего на неделю, какая тебе разница? — с непонятной злостью спросила Ася через плечо.

— Сначала на неделю, — поправил Иван, — слышь, Машик? Осмотримся, чего не хватает. Потом вернемся хоть на всё лето. Комнату выберешь, какая понравится больше. Ты же еще не видела, может другие лучше?

— С морем лучше! Всё, я заняла!

— Так, ничего ты не заняла, — Ася медленно, словно настраивая максимально свирепое выражение, повернулась к Машке и сказала с шипением:

— Ну-ка пристегнись.

Иван посмотрел на Асю удивленно.

— Но почему нельзя с морем, мама? Мама!

Ася уселась ровно и сделала несколько жадных глотков, вода полилась по подбородку, закапала платье.

— Малыш, будь уверена, мы тебя устроим в самую лучшую самую детскую комнату! — пообещал Иван.

Машка уселась на место, но не пристегнулась и насупилась. Иван погладил бы ее, если б не вел машину. А Ася сцепила руки на коленях и молчала, отвернувшись.

— Какая-то ты смурная, Ась, — Иван слегка толкнул ее локтем. — Переживаешь из-за тети?

Она пожала плечами, всё также отвернувшись к окну.

— Понимаю, — Иван не знал, какие слова говорят в таких случаях, но подумал, что молчать хуже. — Внезапно, конечно. Но подумай: зато она не мучилась. Мне всё-таки кажется, так всем лучше. И ей тоже.

Ася снова пожала плечами.

— И смотри, тебя не обделила, наоборот даже.

— Она никогда нас не разделяла. Я всегда чувствовала, будто я такой же ее ребенок.

— Так она, получается, о тебе даже больше позаботилась.

Ася резко повернулась к нему и выдавила снова с таким усилием, будто слова ей царапали горло:

— Потому что это мой дом.

— Я имею в виду, что ее дети юридически…

— Теперь и юридически. Я в нем жила. Я. С мамой. Они в нем не жили.

— Ладно, ладно. Я ж разве против. Я только за.

Вдруг сады расступились, между ними мелькнуло голубое.

— Море! — крикнула Машка.

Иван вывернул шею. Но оно уже скрылось за цветущими кустами.

— А это что такое нарядное? — спросил он.

— Магнолия, — ответила Ася.

— Красота! — восхитился Иван. — Места-то какие! И Турции никакой не надо.

Через несколько минут были на месте. Ася положила бутылку в шоппер и отперла ворота. Они так нагрелись на солнце, что она обожгла ладони. За забором нашлось место для парковки. Машка побежала по выложенной плиткой дорожке к дому — за деревьями виднелась его белая стена.

— Смотри-ка, виноград, — Иван снял пару ягод, одну протянул Асе, другую протер о футболку и положил в рот, — Сладкий!

Сад одичал. Ася пошевелила ногой разросшиеся сорняки — в них гнили осыпавшиеся абрикосы и сливы. Она прикрыла глаза — запах разложения стал еще очевиднее. Ася скорее выдохнула, но уже почувствовала тошноту.

При этом море, хоть и до сих пор не желало показаться на глаза, выдавало себя своим йодистым рыбным дыханием. Приторный вкус земли и горький — воды — перемешивались, но не растворялись друг в друге. Земля, набитая могилами, и море — безжизненное и бессмертное. Все здесь.

— Какой воздух, а? — Иван тоже раздувал ноздри, принюхиваясь. — Я б за одним воздухом сюда приезжал!

Послышался звонкий с присвистом лязг и за ним ритмичное громыханье: Машка забралась на ржавые качели, стоящие у крыльца.

— Ты тоже на них качалась, когда маленькая была? — спросила она маму.

— Качалась.

— Мы нормальные тебе поставим, не скрипучие. — Иван осматривался по-хозяйски. — Работы тут, конечно, хватает.

Дом был сложен добротной кирпичной кладкой и оштукатурен. Штукатурка внутри кое-где потрескалась, в углах под потолком висела паутина. Почему-то пахло сухой травой. Кроме этого ничего особо и не поменялось. С каждым шагом по знакомым половицам Асе казалось, что она твердеет внутри, словно в нее залили цемент.

— Ну слушай, всё тут хорошо сохранилось. — оценил Ваня.

— Тетя следила.

— И сколько ты здесь, говоришь, не была?

— Десять лет.

— По мне так сто́ит каждое лето сюда забуриваться.

— И три с половиной месяца, — добавила Ася.

— А то, может, насовсем переберемся, а? — Иван одну за другой открывал двери и бегло осматривал комнаты. — Когда тебя замуж брал, думал, ты у меня неимущая сиротка. А оказывается, урвал богатую наследницу! Это же дом мечты!

Машка побежала наверх. Ася с Иваном поднялись за ней. Идти Асе было трудно: горло, а за ним и живот стянуло до боли. Ася оперлась на перила, почувствовала под ладонью процарапанные буквы и отдернула руку, будто второй раз обожгла.

Втроем они вышли на террасу.

— Море, море! — запрыгала Машка.

От забравшихся на такую высоту оно уже не скрывалось. Отсюда виден был не какой-то скупо отрезанный кусочек, а целиком голубой горизонт, так, что рассмотреть его весь не получалось, не повернув головы.

— Мама, видишь: земля круглая! — Машка дернула Асю за платье.

— А ты что, сомневалась, что ли? — засмеялся Иван.

— Я просто не видела раньше сама, а сейчас вижу, — Машка вытянула руку и поворачиваясь, обрисовала пальчиком полукруг вдоль линии, где небо опиралось на воду.

Вниз по склону лепились один под другим соседские сады. Тут и там торчали острые кисточки кипарисов. Ася облокотилась на перила, достала бутылку и в несколько больших глотков опустошила ее. И опять залила каплями грудь.

В том доме жила Ленка, уехала, говорят, в Москву. А в том — деда Гоша, он корзины плел на продажу. Интересно, жив еще?

Ветерком принесло запах шашлыков и детский смех. Такой родной, такой беззаботный мир.

— Идеально. — Иван осмотрел террасу. — Здесь будем завтракать.

— Покажи комнату с морем! — потребовала Машка.

Ася понимала, что заглянуть туда все равно необходимо. Сердце у нее заколотилось, горло снова мгновенно пересохло. Она смяла пустую бутылку.

— Дай мне, — протянул к бутылке руку Иван. — выброшу.

— Нет!

Иван удивленно отдернул руку.

— Только посмотрим, — сказала Ася Маше сдавленно. — Заходить нельзя.

Дверь не сразу открылась, будто пристыла к косяку. Окно задернуто все той же занавеской. Голый матрас на той же кровати прикрыт тем же покрывалом. Шкаф распахнут, под перекладиной висят несколько пустых деревянных плечиков.

Машка пробежала внутрь и кинулась к окну.

Ася вдруг вся напряглась и ссутулилась. Как гигантская горбатая птица, она бросилась в комнату. Бутылка выпала у нее из рук. В несколько хищных прыжков она настигла Машку и выволокла из комнаты.

— Я тебе что сказала? — прошипела Ася и с силой дернула дочку за плечо, — не входить!

Машка заревела.

— Ася, ты в себе вообще? — Иван отобрал у нее дочь и обнял.

— Больно! — выла она.

Асю трясло. На секунду потемнело в глазах. В ушах стоял гул.

Иван заметил, наконец.

— Тебе плохо? — и коснулся ее плеча.

Она со злобой дернула рукой, как будто ее ошпарило его прикосновение.

— Отвали.

И осторожно, чтобы не упасть, начала спускаться. Ступени плыли перед глазами.

Здесь она вырезала на перилах «мама», когда слушала ее плач, странный, собачий какой-то. Похоже скулила дяди Петина Найда, когда ее сбила машина. Мама выла долго, может, час. Илюшка тогда уже был мертв. Такой маленький, семь ножевых. Там, под окном.

С этих ступеней он — тот, недостойный имени, — столкнул ее. Она ударилась головой, вывихнула лодыжку и выронила нож, которым собиралась убить его за маму, за Илюшку. Жалкая, никчемная, она его даже не поцарапала.

По тем половицам внизу она ползла. Тогда мама уже перестала кричать.

Ей нужно побыть одной. В конце сада была скамейка, надо добраться до нее. А лучше уехать отсюда. Взять машину, оставить их здесь и уехать. Пусть они здесь без нее, раз им так нравится.

Идеально ему. С морем ей, видишь ли, надо.

* * *

Наутро вернули в нераспакованные чемоданы зубные щетки и полотенца. Завтракали всё же на террасе.

Лимонного оттенка солнечный свет еще не грел, но заставлял щуриться. Над зеленым миром внизу плыл убывающий ночной пар. Кипарисы, словно встав на цыпочки, выглядывали из него острыми верхушками. Перекрикивались невидимые птицы.

За этим всем лежала, выдыхая прохладу, сверкающая голубая лента.

Маша, насупившись, ела хлопья. Ася потянулась к ней, чтобы погладить, но та увернулась, бросила ложку и убежала вниз. Заблеяли ржавые качели.

— Прости, Вань.

— Перестань, не за что извиняться. — он подлил ей кофе из френч-пресса. — Жаль, конечно, но что поделаешь.

— Я не смогу. Там в маминой комнате под окном пятно. Там целая лужа крови была.

— Ась, если бы я знал. Ни за что бы не повез тебя сюда.

— Я не хотела вас пугать. Думала, я смогу, думала, Машке здесь будет хорошо. А я не могу.

— И не надо, и зачем.

— Я идиотка. Но у меня тут было лучшее в мире детство, понимаешь? Пока не появился этот…

— И сколько он с вами жил?

— Я не помню… Может несколько месяцев. Они сначала ругались, потом он вдруг маму ударил. Сильно. И мне досталось. И она вынесла его вещи за ворота, когда он вышел куда-то. Но не успела сменить замки. Прости…— у Аси сдавило горло.

Иван пододвинул к ней стакан воды.

— Я понимаю, Ась. У меня у сестры с мужем похожее. И главное, у них дом уцелел, вроде удача такая. А соседей кого насмерть… кто где, короче. Тоже не хотят возвращаться. Некуда.

— Я люблю этот дом, также люблю. Я десять лет представляла, как вернусь. И то счастье, понимаешь, детское, оно никуда не делось. — Ася глотнула воды и вся съежилась, сжала руки в кулаки, зажмурилась. — Это невыносимо, Вань. Стены, запахи. Всё как раньше, как до… понимаешь? От этого еще хуже.

Иван положил свою ладонь на ее сжатую. Ася открыла глаза и посмотрела на море.

— Они здесь навсегда вместе. Счастье и тот ужас.

30.01.2025

Сообщение Дом появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Андрей

В третий эскадрон семнадцатого полка Первой конной армии, стоявший в селе Гурьевка, мы с Колей Морозовым прибыли почти одновременно. Еще не стихли смешки бойцов, глядевших, как я неуклюже сползаю с обозной телеги, когда раздался стук копыт. На улицу выехал рысью ладный красноармеец на рыжем коне.

— Стой! Кто таков? — крикнул один из бойцов.

— Здравствуйте, товарищи! Где мне найти командира эскадрона товарища Мельчука?

— Подь сюда, — отозвался с крыльца штабной избы комэск.

Красноармеец спешился и подошел к нему.

— Я командир Мельчук. Чего тебе?

— Боец Морозов, направлен в ваше распоряжение.

Комэск поджал нижнюю губу, отчего борода его прыгнула вперед, и внимательно оглядел бойца.

— Ты, Морозов, чьих будешь?

— Я… из рабочих!

«Врет!» — было явственно написано на лице бойца Морозова — лице, которое всю жизнь умывали с мылом и вытирали мягким полотенцем.

— Ага… С писарем нашим будешь квартировать, — отрезал Мельчук и махнул рукой в мою сторону.

Большинство домов было уже занято, нам досталась тесная лачуга на окраине села. Я бросил мешок на пол и поковылял в штаб — принимать бумажное хозяйство. Вернувшись к ночи, обнаружил бойца Морозова за столом с книгой. Перед ним стояла миска варёной картошки.

— Добрый вечер. Это вам, — указал боец на картошку и смутился.

— Спасибо. Давайте, наконец, познакомимся. Андрей Семёнов, — сказал я и протянул руку.

— Коля, — протянул он свою. — Коля Морозов.

Мы улеглись спать на узких лавках. Месяц сунул острый подбородок в окно, и я не удержался, спросил.

— Что вы делаете здесь, в Первой конной?

— Я? — удивился Коля. — Воюю за свободу, конечно.

Он деликатно захрапел, а я ещё долго ворочался на своей лавке и думал о разном.

На следующий день эскадрон выдвинулся из Гурьевки. Я ехал в телеге позади отряда. Следом за мной пожилой седоусый солдат гнал несколько холёных лошадей черного цвета.

— Гладкий у тебя конный состав, дядя, — заметил я.

— Ну ишшо бы не гладкий, сынок, — приосанился солдат. — Коней этих командир пуще бойца кормит да бережёт.

— Это почему так?

— Дак они непростые, с Вихровского конезаводу. Наши лошадёнки под князьями ходили, под енаралами.

— Чьи это — наши? Ты что, тоже заводской?

— А то как же, — рассудительно ответил собеседник. — Я вместе с конями служить пошел, потому им догляд нужен.

— Тут же казаков полно, отец. Разве они за конем не доглядят?

— За своим-то можа и да, — пожевал губами солдат, — своего коня казак не обидит, ничо не скажу. А за чужим кто глядеть будет? Куда им без дядь Феди, без меня тоись? Никуда.

Обоз втянулся в село ближе к вечеру. На затоптанном снегу валялись трупы в шинелях. Двое угрюмых бойца ладили на площади виселицу, оставшуюся, видимо, от белых. Вокруг них собралась толпа. Воняло порохом, дерьмом и кровью. Взволнованный Коля подошел, оглядываясь на виселицу.

— Что они делают, Андрей?

— Собираются казнить врагов революции.

— Зачем?

— Зачем-то каждая новая власть приходит и казнит кого-нибудь. Белые, зеленые, коричневые, полосатые какие-нибудь… теперь мы. Бог даст, после нас уже никто сюда не придет.

Коля оглянулся еще раз.

— Послушайте, там связанный старик и две бабы. Какие же из них враги революции?

Я пожал плечами.

— И ничего нельзя сделать?

— Коля, вы хотите повиснуть рядом с ними? Или встать под шашки?

— Нет…

— Вот и правильно. Молчите, Коля. А если вам тяжко на это глядеть — отвернитесь.

Я обнял его за плечи, и мы оба повернулись к пламенеющему закату.

Коля

Коля старался не волноваться перед боем, но получалось пока худо. Зубы у него полязгивали, а пальцы в рукавицах вспотели. Комэск Мельчук держал речь. Коля пытался слушать внимательно, но до него доносилось только «железный наш кулак… тиранят знамя революции… бить их безжалостно…» Наконец, командир крикнул: «Вперёд!», и пестрая конная лавина сдвинулась, увлекая за собой всё живое. Стук копыт слился в монотонный гул, который вскоре удвоился — это белые приблизились.

Коля даже разглядеть их не успел, как вокруг зазвенело, засвистело, зажахало. Он выхватил шашку и только потом заметил, как налетает всадник в чёрной шинели на кауром жеребце. «Руби, дурик!» — послышалось слева. Черношинельный распялил рот в крике, Коля размахнулся и рубанул наотмашь. Всадник скатился на землю. Колю понесло дальше. Он ещё размахивался и рубил, лязг металла мешался с лошадиным хрипом и человечьими криками. Усы и гривы, глаза и шашки, звезды и погоны мелькали перед глазами.

Боец на вороном коне развалил белогвардейца до пояса. Тут же со спины подскочил второй и замахнулся шашкой. Коля ринулся на помощь, но боец увернулся и снес черношинельного наземь. Затем подмигнул Коле и исчез в гуще боя. Когда всё закончилось, Коля мешком сполз с коня, упал на колени и долго блевал.

В очередном занятом селе им с писарем снова отвели жилье на окраине. Коля завел Каштана во двор, расседлал, почистил. Бросил в хату мешок, вышел на улицу и сел на лавку у плетня. Потом стянул рукавицу и начал разглядывать пальцы, задумчиво поворачивая руку перед глазами. Подошел Андрей, неуклюже сел рядом.

— Это был ваш первый бой?

Коля молча кивнул.

Рядом зацокали копыта. Коля поднял глаза и увидел того самого бойца на вороном коне, подмигнувшего. Боец подъехал ближе и улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами.

— Тебя как звать, парень?

— Коля… Морозов.

— А ты духовой, боец Морозов. Слышь, выручать меня нынче кинулся, — повернулся красноармеец к Андрею.

— А как же, ведь тот белый на вас замахивался, — смутился Коля.

— Тю! Я ж на Угольке, — похлопал красноармеец коня по шее. — С ним ни шашка, ни пуля не возьмет.

— Как это? — удивился Коля.

— Погодь, узнаешь, — боец тронул конские бока коленями и вальяжно поехал дальше по улице.

— Пойдемте в дом, Коля, зябко тут, — предложил Андрей.

— Вы идите, я посижу еще.

Внутри у Коли ворочалась тяжелая и холодная глыба, и казалось, что ноги не выдержат, если он встанет, подломятся.

— Пойдемте. Сейчас надо поесть, а лучше — выпить.

— Откуда вы знаете? — удивился Коля.

— Я же не всегда был писарем, — покосился на свою укороченную ногу Андрей.

Он оказался прав. После горячей картошки Коля, кривясь, выпил стакан самогона из выставленной хозяевами четверти. Вскоре в животе потеплело, в висках загрохотало, а глыба полегчала. Коля потянулся к бутыли, чтобы налить ещё, и Андрей перехватил его руку.

— Ложитесь, Коля, вам хватит. Водка кровавое причастие не смывает. Поспите и будет легче.

Действительно, утром Коля проснулся с пересохшим горлом, но в остальном — здоровым бойцом Первой конной. Дни покатились один за другим: марш, рубка, новое занятое село, город или станция, и опять марш. Андрей перезнакомился с красноармейцами, а следом за ним и Коля. Третий эскадрон был сборный: частью из казаков, частью из рабочих и крестьян, даже несколько матросов затесалось. Раньше Коля думал, что с простыми мужиками говорить надо просто, по-народному. Оказалось же, что красноармейцы очень уважают цветистую книжную речь. Признанным эскадронным оратором был командир Мельчук, который заворачивал яростные речи про белогвардейскую гидру, святое пламя революции и нашу победу. С ним Андрей тягаться не мог — или не хотел — зато развлекал бойцов пересказами статей наркомвоенмора Троцкого. А когда он обмолвился, что лично встречал товарища Будённого, и доказал это подробным описанием усов, амуниции и конной сбруи, авторитет хромоногого писаря пускай не взлетел до небес, но точно вознёсся высоко. Прижился в эскадроне и Коля. Его уже не выворачивало после боев, но зубы перед сшибками продолжали стучать.

Лучшие бойцы эскадрона на вороных конях держались не то чтобы особняком, но на некоторой дистанции от остальных. Нет, не то — понял со временем Коля: это остальные держатся от них на почтительном расстоянии. В бою эти всадники летели черными ядрами впереди, врывались в белогвардейский строй и рубились каждый за пятерых. Все они оставались без единой царапины. А вот после боя… После боя хоронили и поминали павших товарищей. Комэск говорил пламенную надгробную речь, над братской могилой давали залп, а потом уже всем наливали. Бойцы вспоминали, как всё было, кто рубанул, кто увернулся, и восторженно пересказывали новые подвиги этих, на вороных. А сами они почему-то помалкивали. И никто не подталкивал их локтем со словами: «Расскажи, Митьша! Как ты его, Сёмка!» Было тут что-то, не совсем Коле понятное.

Андрей

Весной Первую конную перебросили на юго-западный фронт. Пятьдесят два дня занял марш от Майкопа до Умани. Третий эскадрон пропылился, пропотел и завялился на солнце до кирпичного цвета лиц. Мой марш был не конный, а обозный, или правильно будет сказать тележный. Однако от бойцов я ни цветом, ни запахом не отличался.

На юго-западном фронте Первую конную ждали не только большие города, но и маленькие местечки, штетлы. Ждали они нас с оправданным содроганием. Мне повезло въезжать в первое на нашем пути местечко с обозом, когда всё уже закончилось. Пух из распоротых перин уже опустился и прикрыл улицы. Порубленных унесли родные или соседи. Приглушенный вой из домишек взмыл над местечком, как звуковой купол.

На улице мне встретился ошалевший Коля Морозов с прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос. Я глянул на его окровавленную шашку.

— Поросёнка зарубил. Представляешь, Андрей?

— Больше никого?

— Здесь? — Коля огляделся и сглотнул. — Здесь никого. Тебя командир искал, он на площади.

Я хлопнул возницу по плечу, чтобы тот остановился, и выбрался из телеги. Коля спешился.

— Давай провожу.

Мы медленно брели по улице. Под ногами валялись останки жалкого житья. Осколки стекла, старый башмак, разломанный стул, выбитая калитка, ещё одна… Наконец, мы вышли на тесную площадь. Мельчук говорил речь. Обступившие его бойцы внимали. Несколько человек на вороных конях, тех самых, с Вихровского завода, сгрудились отдельной кучкой.

— …наше братство рабочих и крестьян! — гаркнул комэск.

В этот момент один из вороных заржал и взвился свечкой. От него шарахнулись пешие и конные. Я успел увидеть, с каким странным лицом всадник ухватил поводья. Конь развернулся и галопом помчался из местечка.

— Куда это он? — шепотом спросил Коля.

— Знать, времечко пришло, — ответили сзади.

Я обернулся. Там стоял невозмутимый дядя Федя.

— Какое времечко пришло? — не понял я.

— Видал, ускакал чичас казак?

Я кивнул.

— Видать, накуражился он здеся до полного предела, энтот казак, — вздохнул дядя Федя. — Вот и понесла лошаденка.

Вечером мы с Колей напились.

— Зачем они так, Андрей? Мы же за революцию, мы простых людей освобождаем. Ладно бы враги какие были, белополяки. А тут даже не сопротивлялся никто.

У меня не было ответа.

Коля

Коле очень повезло. Даже дважды. Каштана рубанули шашкой наотмашь под самый конец боя, когда каша из людей и лошадей уже не кипит. Она разделяется на отдельные стычки, а тогда есть шанс, что на земле не затопчут. Кровь забила из конской шеи фонтаном, ноги Каштана подогнулись, и он лег набок — медленно и плавно, как показалось Коле. Тот успел соскочить в разбитую копытами траву и увернуться от налетевшего всадника.

Наутро Коля отправился к командиру эскадрона.

— Коня, говоришь, убило?.. — Мельчук задумчиво посмотрел на Колю и двинул ртом так, что борода покосилась вправо, будто стрелка часов. — Ты с зимы у нас, боец Морозов?

— Так точно!

— Ну-ка, айда со мной.

Командир привел Колю в эскадронную конюшню и позвал:

— Дядь Федя! Подь сюда, глянь-ка!

Из полутьмы показался пожилой солдат с пышными белыми усами, одетый в выцветшую гимнастёрку. Он подошёл поближе, прищурился и оглядел Колю.

— Справный парнишка.

— Ну?! — рыкнул комэск.

— Дак можно и дать, — ответил солдат. — Агата, например.

— Вот и выдавай, — припечатал командир, хлопнул Колю по плечу и ушёл.

Коля замер от восторга, когда увидел, какого коня выделил ему дядя Федя. Полностью чёрный, облитый мышцами жеребец прянул ушами, изящно вырезанные ноздри шевельнулись, вбирая запах незнакомого человека.

— Какой красивый… — шепнул Коля.

— То-то и оно, — веско ответил дядя Федя. — Сам вишь, лошадёнка непростая. Соответствуй.

— Я буду! Спасибо!

— С Агатом ознакомься, потом к командиру зайди, он тебе растолкует.

К командиру Коля зашёл, но тот ничего не растолковал. Сказал:

— Ты теперь, Морозов, неуязвимый боец пролетарской революции. Бей гидру в хвост и в гриву, сколько сможешь.

И Коля бил. В первом же бою Агат вырвался вперед наравне с другими вороными и понес, понес седока так, будто копыта оторвались от земли. Была первобытная простота в том, чтобы влететь на всём скаку во вражеский строй и рубить без раздумий. И в этой простоте была своя красота, понял Коля.

Андрей

Командир Мельчук послал меня в ближний городок по бумажной надобности. Дядя Федя, добрая душа, подтянул на одном седле стремя так, чтобы можно было устроить мою укороченную ногу. Коля поехал со мной. Мы неспешно рысили по разбитой проселочной дороге. Роскошный вороной жеребец казался тут неуместным.

Ехали молча — говорить не особо хотелось. Я искоса разглядывал Колю. Конечно, я и без того видел его каждый вечер в том доме, где приходилось ночевать. Я видел, как он выводит со двора Агата или вальяжно подъезжает к штабу после боя. И всё же взгляд цеплялся за фигуру всадника, искал в ней что-то. Что?

Тишину нарушил стук копыт. Я оглянулся, а Коля подобрался и плотнее обхватил бока Агата коленями. Впереди показался десяток всадников, ничуть не похожих на красноармейцев. Дела наши внезапно стали нехороши. Вдвоем против десятерых вооруженных людей никак не выстоять. Агат мог бы уйти, а моя пожилая кобыла Веточка к погоням не приспособлена. Встречные заметили нас и прибавили ходу, облачка пыли из-под конских копыт поднялись выше. Коля казался совершенно спокойным.

— Наган заряжен?

Я кивнул.

— Пока не стреляй.

Всадники приблизились, так что можно было разглядеть и польские шапочки-конфедератки, и поблескивающие сабли. Они могли бы уже расстрелять нас, но за карабины пока не брались. Судя по всему, решили потешиться и порубить нас на кусочки.

— Остановись пока здесь, — сказал Коля, тронул поводья и послал Агата в галоп.

Я не всегда был писарем. Но никогда не видел ни такой скачки, ни такой рубки. Агат рванулся вперед, врезался во встречных, и всё смешалось. Я слышал топот и звонкий яростный лязг. То одна, то другая лошадь выскакивала из схватки без всадника. Вот против Коли семеро, вот пятеро, а вот уже трое. Двое. Я смотрел вперед и не сразу заметил, что через поле ко мне скачет еще один верховой в конфедератке. Я вытащил наган и выпалил в него. Мимо! Мимо! Снова мимо! Я палил, а всадник приближался. Он выдернул саблю из ножен. Наган сухо щелкнул: патроны кончились. Всё, понял я. Конец.

В этот миг чёрное пятно мелькнуло рядом, и разрубленный всадник повалился на землю. Коля проскакал дальше, развернул Агата и двинулся ко мне.

— Всё, — выдохнул он, утер пот со лба и соскочил наземь.

Коля успокаивающе похлопал Агата по шее, вытер шашку пучком травы и вложил в ножны.

— Спасибо, — только и смог я сказать.

— Пустое, — искренне ответил он.

На следующее утро Коля расстрелял пленных. Комэск отправил взвод на разведку в соседнее село. Бойцы вернулись не одни, привели дюжину избитых поляков. Их заперли в амбаре и по очереди водили к командиру. Тот допросил их, как сумел, я записывал. Когда последнего пленного вернули в амбар, Мельчук перечитал показания и хмыкнул, скосив бороду влево. Затем вышел на крыльцо и крикнул:

— Морозов! В расход этих!

Не знаю, почему он выбрал Колю. Может быть, тот попался командиру на глаза?

— Есть! — услышал я колин ответ.

Я видел в окно, как он зашел в амбар и вышел через несколько минут, убирая пистолет в кобуру.

И что я мог ему сказать теперь, после вчерашнего?

Коля

Копыта Агата стучали, как сердце. Он скакал, и в этом бешеном полете смерть сливалась с бессмертием. Коля рубил, не помня в бою ни себя, ни кого другого. Он давно уже перестал считать, сколько их было — белых, махновцев, поляков — попавших под его шашку. Невозможно сосчитать иглы на елке. Поэтому Коля просто рубил. Он почувствовал, что строй противника поддается, проминается. Еще чуть-чуть нажать, и те побегут. Так и вышло, побежали. Опять победила Первая конная!

Гоняться за отступающими Коля не любил, да и не было в этом нужды. Без него догонят и добьют. Он осадил жеребца и начал выбираться с поля боя. Распаленный Агат дрожал и прядал ушами. Коля перехватил поводья правой рукой, а левой тронул горячую конскую шею.

— Тихо, тихо, мой хороший, — проговорил он, — поехали домой.

Агат заржал, будто понял и согласился. А может, и вправду понял? Таких умных лошадей Коля никогда еще не встречал. До села, где стоял эскадрон, езды было от силы полчаса. Коля развернул вороного в ту сторону и отпустил поводья. Агат мерно перебирал ногами. Коля едва не задремал на плавной рыси, потом встряхнулся и рассеянно огляделся по сторонам. Села не видно, значит, далеко от поля боя они не уехали. Однако вскоре Коля понял, что не узнает местность. Перед глазами простиралась бесконечная выжженная солнцем равнина, полная следов прошедшей бойни. Вперемешку лежали человеческие и конские скелеты, вздувшиеся трупы людей и ободранные лошадиные туши. Воздух над равниной загустел от удушливого запаха. Рои мух взмывали с лежащих тел темными покрывалами. Коля хотел остановить Агата, но тот скакал вперед.

— Ты что, Агат? Куда ты? — спросил Коля и натянул поводья.

Конь не послушался. Он прибавил ходу и понес Колю за горизонт, туда, где закатывалось багровое солнце.

Андрей

Коля не вернулся из боя. Я не сразу понял, что его нет, мельком оглядев собравшихся бойцов. Потом сообразил, что не хватает кого-то привычного. Не хватало Коли. Я протолкался туда, где стояли бойцы на вороных.

— А где Морозов? — спросил я ближайшего из них.

— Раз нету, значит ускакал, — равнодушно ответили мне.

— Куда ускакал? — оторопел я.

— Да кто ж знает… — пожал плечами красноармеец.

За локоть меня тронул меня тронул дядя Федя.

— Далёко он ускакал, сынок, не найдешь уж.

— Вы что такое говорите? Может, он где-то раненый лежит.

— Знамо, не лежит, — покачал головой дядя Федя.

Я кинулся в конюшню, дрожащими руками заседлал Веточку и вывел наружу.

— Куда Морозов поехал?

Мне указали направление, махнув рукой. Я взгромоздился в седло и дал кобыле шенкелей.

Когда занялся рассвет, я нашел Колю. И не только его. Сначала я увидел в поле группу всадников. Осторожно подъехал и понял, что верховые не двигаются, замерев друг против друга. Веточка замотала головой, заржала и хотела отвернуть от всадников. Те не шевельнулись, ни один. Кобыла упиралась. Я с трудом спешился, стреножил ее и пошел. По лицу пронесся ветер, но конские гривы не шелохнулись. Ни одна голова не повернулась в мою сторону. Наконец, я приблизился. Хотел заговорить и понял, что не слышу здесь дыхания, ни людского, ни конского. Я протянул руку и тронул холодный лошадиный круп. Коснулся сапога всадника — такого же холодного на ощупь, холодного и твердого, как камень.

Это и был камень. Вокруг меня стояли изваяния, красного и белого цвета. Я поворачивался и рассматривал их. Каменные кони склонили головы к траве или подняли к небу, некоторые взвились на дыбы. Каменные всадники держали поводья. Я узнал бойца из нашего эскадрона, который когда-то ускакал из села. А потом я увидел Колю. Ставший из вороного красным Агат распластался в галопе, будто очень торопился сюда. Коля в недоумении оглядывался назад. Правильно, пора возвращаться. Я шагнул к нему и хлопнул по колену.

— Поехали отсюда. Командир ждет.

Никто не отозвался. Я попытался дернуть Колю за ногу. Ничего не получилось.

— Коля! Коля! Слезай! — кричал я и колотил холодный камень.

Но только стрекот кузнечиков был мне ответом.

30.01.2025

Сообщение На Дону и в Замостье появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Костя устроился сторожем в усадьбу Рябушинских четыре года назад, когда ее с концами закрыли для посетителей. То есть не усадьбу, а ФГБУ «Санаторий “Астафьево”», хотя и от санатория там мало что осталось. Санаторий сходил с усадьбы вместе со вспученной краской. Санатории пахнут яблочным компотом, соляной пещерой и хлоркой. У Рябушинских же пахло плесенью, и теперь, в ноябре, от сырости и холода хотелось взвыть.

Костя заканчивал вечерний обход. Он суетливо пошарил фонариком по колоннам Синей спальни, больше похожей на актовый зал, чем на опочивальню княгини. Лет двести назад стены обили шелком ее любимого, кобальтового, цвета. Никакого шелка здесь не было и подавно, но комнату все-таки выкрасили в синий.

После Костя насквозь прошел покои князя, стараясь держаться подальше от хрустальной люстры-торта — та свисала с потолка тревожно низко. На полу не лежало ковра, и голый мутный паркет бесстыже отстукивал Костины шаги. Эту спальню, обшитую дубовой панелью, Костя любил больше всех. В ней был уют старого шкафа, в котором он прятался ребенком, зарываясь в мамино пальто с атласной подкладкой.

В конце широкого коридора Костя уперся в парадную лестницу с грустными львами и спустился на первый этаж, в столовую. В углу, как наказанные, стояли сваленные грудой обеденные стулья. Он повернул запястье к себе — без десяти девять. У Кости оставалось пять минут.

Он срезал дорогу к черному выходу через гостиную. Архитектор-итальянец, выписанный для соседской зависти первым Рябушинским, построил комнату с секретом: если что-нибудь шептать в одном углу, то человек в противоположном всё услышит, а в центре — нет. Обычно тут Костя тихо декламировал «Скажи-ка дядя ведь не даром» — других стихов он не помнил, а хотелось именно декламировать, но сегодня времени уже не хватало. Он вышел наружу, к черному ноябрьскому пруду, и спрятался за трансформаторной будкой, метрах в пятидесяти от песчаного пляжа. Было без двух минут девять.

В девять ноль три к воде вышла Люба, Костина сменщица.

Она опустила сумку на землю и потерла спину. Затем посмотрела на часы и начала торопливо раздеваться, пока не осталась в одном белье. Ночь была лунная, и Любино грузное тело казалось неестественно белым и рыхлым, почти трупным. Светлый лифчик некрасиво передавливал спину. Люба на секунду застыла, потом сняла и лифчик, и трусы. Она обернулась в сторону Кости, но его не заметила. Правая Любина грудь свисала сильно ниже левой.

Люба подняла волосы крабиком чуть выше, осторожно попробовала пальцами воду и над чем-то задумалась, после чего заколка отправилась к снятым вещам, на песок. Светлые волосы рассыпались почти до пояса.

Люба плавно вошла в пруд, замявшись только раз, когда черной водой ей отрезало живот. На глубине около пупка она оттолкнулась от песчаного дна и поплыла лягушечкой, медленно и величаво, всё больше сливаясь с темным прудом.

Костя закурил. Он знал, что Люба не будет оборачиваться, но на всякий случай держал руку с сигаретой за липовым стволом. На земле, в корнях, блеснула алюминиевая пивная банка — он часто гонял из-за будки подростков. Они приходили сюда за тем же, что и Костя — смотреть Княгиню.

Байка про Марью Рябушинскую ходила и в его детстве. Вроде княгиня утопилась, не выдержав измен мужа, а теперь плавает по ночам в пруду и затаскивает живых под воду. Еще говорили, что на утопленницу смотреть нельзя — помешаешься от красоты головой. В этой части Костя особенно сомневался: настоящая Рябушинская умерла в шестьдесят шесть, предварительно родив семерых.

Люба доплыла до насыпного острова и выкарабкалась на берег. Потом, не торопясь, отжала волосы и прошла к центру беседки, из купола которой торчала пика-шишечка, отчего вся конструкция походила на огромную женскую грудь.

Костя всю жизнь прожил рядом с усадьбой Рябушинских, но ни разу не был на острове. Даже тогда, когда бабушка выбила путевки в санаторий, и он три недели плавал в пруду и лежал в ваннах с сосновой солью. Костя поднял с земли пивную банку, бросил в нее бычок и положил в карман куртки. Кипельно белый призрак вышел из беседки и двинулся обратно к воде. Косте тоже пора было уходить. Он никогда не дожидался, пока Люба вернется на берег, будто если он подсмотрит, то княгиня не превратится назад в Любу.

Через пятнадцать минут Костя высветил фонариком скосившуюся налево, в противовес пакету, фигуру.

Когда они поравнялись, Люба грохнула пакет на землю и подперла поясницу руками. Она всегда жаловалась на спину.

— Ну привет, привет. Обход закончил?

— Привет. Да закончил, считай, только за левое крыло не ходил.

— Хрен с твоим крылом, лучше помоги мне сумку донести, — из Любиного рта вырывались маленькие облачка пара. Она щурилась. — И хватит мне в глаза светить, ей богу.

Костя выключил фонарик, на мгновение всё съело вязкой чернотой. Он подхватил пакет.

— Ты как со стройки, Люб, либо цемент таскаешь?

— Поесть, мне тут почти два дня куковать. Это ты на хлебе с консервами сидишь. Там еще банка меда литровая, нам на чай с тобой.

— Спасибо, Люб. — В лунном свете усадьба казалась сахарной и хрупкой, словно огромная заветренная меренга.

Они зашли в подсобку, Костя включил свет. Концы Любиных волос были совершенно мокрые. Но он про это не спросил, а просто поставил чайник. Костя никогда ничего не спрашивал.

30.01.2025

Сообщение Княгиня появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

1.

От квартиры до почтовых ящиков — пять этажей вниз. От почтовый ящиков до двери подъезда — восемь шагов. От крыльца подъезда — к яблоне, от яблони — вперёд, и никуда не сворачивать. В кармане у Али карта: Даша нарисовала специально для Али. Сегодня Аля не достаёт карту, идёт по памяти, наизусть.

Пешком спускается на первый: лифтов Аля опасается. Считает ступеньки. Проходит мимо почтовых ящиков, нажимает кнопку у двери. Кнопка холодная и гладкая. Резкое «пиу-пиу» слышно даже сквозь Алины наушники с тишиной. Замок щёлкает. Аля вздрагивает, но толкает дверь.

Всё началось в сентябре: в тот день Алю и остальных собрали в актовом зале. Всех рассадили по местам: кто на колясках — вперёд. Аля села с краю в третьем ряду, как обычно. По субботам в интернат приезжали гости, привозили с собой музыку или театр, парики и костюмы, незнакомые запахи и много шума, пряники и бело-розовый зефир к чаю. Больше всего Але нравился чужой воздух, который всегда приезжал вместе с гостями. Он наполнял коридоры, гулял туда-сюда по лестницам, но быстро куда-то девался, смешивался с окружающим миром. Чтобы застать его ещё свежим, чужим, Аля выходила из актового зала прямо посреди концерта или спектакля и стояла в коридоре, стараясь не шевелиться. Очень внимательно.

2.

Между крыльцом и яблоней — от ста пятнадцати до трёхсот шагов. Смотря с кем идти: у Даши шаги короткие и быстрые, у Оли из соседней комнаты — долгие и нерешительные. А когда они выходят из дома все вместе, путешествие к яблоне получается самым длинным. Всё потому, что новенькая Катя ездит на коляске. Один только бордюр объехать и ступеньки обойти — плюс сто лишних шагов.

Добраться до яблони у Али получилось не сразу: сначала она вообще отказалась выходить из квартиры, потом — дошла до почтовых ящиков и решила вернуться, в третий раз удалось нажать кнопку и толкнуть дверь подъезда. Однажды по пути к яблоне Аля потерялась: отвлеклась на детскую площадку — дальше не помнит. Как раз после того случая Даша вырвала страницу из блокнота, где они пишут меню на день, и нарисовала для Али карту.

В ту осеннюю субботу, когда Аля и Даша познакомились, всё шло не по плану. Гости были одеты как обычно, но почему-то носили клоунские носы. «Цирк», — подумала Аля, но было не смешно. Клоуны играли на стеклянных бокалах, танцевали без музыки, разговаривали без слов. Было красиво и почему-то хотелось плакать. Аля вышла из зала слишком поздно — чужой воздух успел смешаться с окружающим миром. Аля думала вернуться, и вдруг дверь той комнаты, которую несмешные клоуны называли гримёркой, открылась. С носом на носу из комнаты вышла Даша и говорит: «Камешек или жёлудь?» «Чего?» — не поняла Аля. Даша протянула ей два кулачка на выбор: «Камешек или жёлудь?» Никто никогда не задавал Але таких вопросов. «Камешек», — сказала Аля и указала на правую руку. Даша раскрыла ладонь: «Угадала!» В зал они зашли вместе.

3.

Даша и другие несмешные клоуны приезжали не только по субботам. Носов на носах они уже не носили, а вместо пряников и бело-розового зефира привозили то полные рюкзаки камней и листьев — это называлось «природные материалы для творчества», то ноутбук и микрофон — это называлось «записываем подкаст».

Иногда Аля и остальные «выходили с территории». Даша с друзьями отвозила их в парк с ёжиками или музей с картинами и вазами. В такие дни чужой воздух никуда не девался. Он ехал с ними на автобусе, сопровождал во время экскурсий, наполнял Алю до краёв, казался теперь не таким уж и чужим.

А однажды Даша приехала в интернат одна, долго сидела в кабинете директора, потом разговаривала с воспитательницей. Они позвали Алю и стали объяснять про квартиру на пятом этаже. Если честно, Аля никогда не бывала в квартирах. Сначала она жила в деревне у бабушки, так давно, что не помнит. Дальше Алю определили в дом ребёнка, оттуда перевели сюда, в дом-интернат для детей с инвалидностью. Аля уже не «дети». Весной она уедет в интернат для взрослых. «Стардом» — так ребята его называют. Аля думала об этом, и ей было смешно и страшно одновременно. Смешно — что переезд в стардом наступает в восемнадцать, а страшно — всё остальное.

4.

От яблони — вперёд и никуда не сворачивать. Аля идёт по тропинке. В квартире на пятом этаже она узнала удивительную вещь: «Почти у всего на свете съестного есть рецепты». У яблок, например, есть рецепт варенья, пирога, пирожков и шарлотки, яблоки можно запечь или добавить в салат. У яблок на яблоне во дворе рецептов нет, они мелкие, пыльные и кислые. А в «Пятёрочке» в соседнем доме яблоки всегда идеальные. Аля идёт в «Пятёрочку».

В апреле Але исполнилось восемнадцать. День рождения выпал на субботу.  Девочки надули воздушные шары, Даша купила торт. Сначала они пошли в кино, потом гуляли, а вечером, когда Аля задула свечи, пили чай с тортом и большим смыслом. Дом Али больше не детский. На целый год он — тренировочная квартира на пятом этаже. Аля переехала сюда вместе с Олей. Потом появилась Катя. Несмешная клоунесса Даша стала называться ассистенткой. «А что там делают?» — спросила Аля в тот день, когда они везли из интерната в квартиру все её вещи. «Да много чего, — ответила Даша. — Там учатся жить».

Аля кипятила воду и заваривала чай. Составляла меню, а перед этим решала, что будет на ужин. Аля резала овощи для салата и мыла тарелки. Не снимая наушников с тишиной, включала и выключала пылесос, нажимала кнопки на микроволновке, училась выходить в подъезд, спускаться вниз и — пиу-пиу — открывать дверь. Ничего этого Аля раньше не умела. Оказалось, это и есть «жить».

5.

Сложнее всего Але давались путешествия в «Пятёрочку». Пока Оля, Катя и ассистентка Даша складывали в тележку то и сё строго по списку, пока стояли в очереди, пока считали бумажки и монеты, Але было слишком громко, светло и страшно. Три раза она забывала дома список покупок. Один раз терялась по пути и два раза внутри магазина, а однажды даже расплакалась посреди молочного отдела. Точнее, Аля завыла: чужой воздух переполнил Алю. Незнакомые запахи, люди и звуки заполнили всё вокруг. Аля думала, что после этого её уже больше никогда не возьмут в «Пятёрочку», но всё вышло по-другому: Даша взяла её за руку и не отпускала до самого пятого этажа. Каждый вечер теперь они вдвоём ходили в «Пятёрочку» то за батоном и шоколадкой, то за молоком и овсяным печеньем. Оказалось, у Али отличная память — списки ей ни к чему. А ещё она неплохо управляется с деньгами, складывает и вычитает.

Прозрачные двери открываются автоматически, Аля делает шаг. «Сегодня важный день, — сказала ей Даша. —  Я не пойду с тобой, но буду стоять у окна и смотреть, как ты идёшь». Аля берёт корзинку для покупок.

«Молоко, яйца, мука, сахар, четыре зелёных яблока». Сначала Аля идёт в молочный.

«Яйца, мука, сахар, четыре зелёных яблока». Почему-то найти яйца всегда сложнее всего.

«Мука, сахар, четыре зелёных яблока». Раньше Аля не знала такого слова — «бакалея».

«Четыре зелёных яблока».

Четыре зелёных яблока. Пятнадцать шагов к кассе. Три человека в очереди. Здравствуйте. Карта или наличные? Аля считает деньги. Пакет не нужен. Аля складывает покупки в рюкзак. Аля говорит: «Спасибо».

Домой Алю провожает чужой воздух. Даша стоит у окна. Девочки ждут Алю на кухне. На ужин будет шарлотка.

30.01.2025

Сообщение Чужой воздух появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

На деревенской улице, как на сковородке — жарко, душно и пыльно. По безлюдной дороге, поднимая с асфальта пыль, мчались на велосипеде братья: младший Андрюша и старший Тима.

— Горка, горка! — радовался младший, — Тима, готов?

— Нет! — испугался старший, — дай хоть прийти в себя…

Андрюша уже не слушал. Вцепившись в руль, мальчик рванул вниз. Велосипед стремительно полетел по дороге — младший брат смеялся, а старший вцепился в сидение. Солнце, главная цель мальчишек, было уже совсем близко — только вытянуть руку и взять…

* * *

На лето братьев отправляли в деревню родители. Среди старых дубов, дачных участков и полей проходили каникулы ребят — они бегали купаться на речку, помогали бабушке собирать малину, играли в прятки в полях. Иногда они присоединялись к деревенским ребятам, но редко — Андрюша был ещё маленьким, и друзей на даче у него не было; Тимофей же больше любил читать книжки в одиночестве.

Самым лучшим другом младшенького был дедушка. С постоянно улыбающимся, задорным стариком Андрюша и на рыбалку ездил, и загорал, и шашлыки жарил. А по вечерам, когда все уже готовились ко сну, дедушка приходил к внуку и рассказывал ему самые удивительные истории, будто бы произошедшие с ним в жизни. Тима тоже слушал дедушкины рассказы, только безучастно, а к середине истории и вовсе спал.

А Андрюша в каждое слово с замиранием сердца вслушивался. Мальчик-то ведь не знал, что дедушка и с утюгами боролся, и на ласточках в школу гонял. Бабушку он и вовсе очаровал, достав с солнца шишку.

— Знаешь ли ты, что солнце сделано из шишек? Не смейся — это правда! Мне об этом рассказывал мой папа — великий астронавт Пуговкин! Помню, я был чуть старше тебя, когда встретил бабушку. Она такая красивая была — сразу влюбился! А как её пригласить погулять, не знал. Вспомнил тогда историю про солнце из шишек, сел на велосипед и поехал с горки, оттуда — вылетел на небо, схватился за одну из солнечных шишек и утащил с собой. Шишку эту я бабушке подарил, за что она за меня замуж вышла.

Андрюша после дедушкиной истории часто представлял, какие же на солнце шишки растут. И почему они не падают? А вот если одна отколется и на землю упадёт? Что будет? Мальчик ответ на вопрос не знал, но думал, что из-за шишки станет очень жарко.

Этим летом Андрюше исполнилось семь. Он окончательно решил для себя, что найдёт друзей. Всю неделю после своего дня рождения мальчик упрашивал старшего брата познакомить его с той небольшой группой деревенских ребят. Тиму долго упрашивать не пришлось — младший брат только полил за него грядки в огороде, как тот сразу же согласился.

Тима пообещал взять Андрюшу с собой после обеда. Мальчик обрадовался и всё время до встречи потратил на выбор игрушки, которую он возьмёт с собой. За этим занятием его и застал дедушка.

— Что это мы тут делаем? — спросил старик, забравшись на чердак.

— Дедушка, я сегодня встречу друзей, а мне нечего с собой взять!

— Ну, как нечего… У меня для тебя есть одна вещь…

Андрюша наблюдал, как дедушка подошёл к старому деревянному сундуку и достал из него вязаную шапочку, из которой будто торчала «шерстяная» антенна. Дедушка отдал её внуку.

— Эту шапочку мне ещё давным-давно связала моя бабушка. Но эта шапочка не обычная, она приносит удачу! И тебе тоже принесёт, — объяснил старик.

— Спасибо большое, — мальчик обнял своего любимого дедушку, — я её потом верну, обещаю!

— А, брось, — махнул старик, — теперь она — твоя.

В положенное время Андрюша, широко улыбаясь, стоял напротив старшего брата и красовался дедушкиной шапкой. Как мечом, антенной мальчик пытался тыкнуть Тиму. Брат шутку не оценил и хотел уже отобрать злосчастный прибор у младшего, но бабушка вовремя остановила их обоих.

— Андрюша, не донимай Тимофея, — ласково сказала она, — бегите, вас уже, наверное, ждут друзья.

Обгоняя брата, мальчик в магической шляпе шёл по деревенским улочкам — ему не терпелось увидеть своих новых друзей. Он всё шел и шёл по прямой, из-за чего Тиме приходилось брать младшего за руку и вести в нужную сторону.

С деревенскими ребятами они встретились возле большого высокого дуба, под которым банда построила большой шалаш. Кроме Андрюши и Тимы, было человек шесть, но только троих младший мальчик запомнил: дерзкого Даню в кепке и с пластырем на носу, полненькую стеснявшуюся Настю, которая при виде Андрюши покраснела и подпрыгнула на месте, и Катю…

Катя поразила Андрюшу наповал. Девочка была высокой, как Тима, и очень красивой, со светлыми прямыми волосами. Глядя на неё, мальчику хотелось только одного — улыбаться. Всё в её смехе, улыбке, походке Андрюше казалось безупречным и девчачьим: она была словно принцесса, которую нужно оберегать.

Настя оказалась младшей сестрой Кати. Увидев Андрюшу, она сразу захотела с ним подружиться. Она всячески вилась вокруг мальчика и сильно печалилась, когда тот не обращал на неё внимание.

После первой встречи мальчик бегал к друзьям каждый день — с Тимой и без. А старший брат и не возражал — у него было больше свободного времени на себя. Поначалу в компании Андрюша стеснялся и молчал, слушая остальных, а затем решил и сам заговорить. Но мальчик никак не мог втиснуться в разговор деревенских ребят.

Тогда он вспомнил дедушкины истории о крокодилах, ласточках, утюгах. Андрюша выразительно пересказывал своим новым друзьям о похождениях его родственника, да так, что деревенские слушали с открытыми ртами. Наконец, его заметили — ребята разговаривали с ним, смеялись с детских шуток и даже звали его с собой на речку.

Казалось, Катя тоже стала неравнодушна к мальчику — она обнимала его, гладила по волосам, разговаривала с ним и звонко смеялась, когда он говорил что-то смешное.

Однажды она даже пригласила Тиму и Андрюшу в гости. В дружественной обстановке они попили чай, попробовали бабушкино варенье. Настя и Катя показали мальчишкам их пушистую серую кошку Багиру. Животное от гостей в восторге не осталось и потому, чтобы избежать тисканий, забралось на крышу, где и уснуло. А ребята испугались, весь дом перерыли — нет любимой Багиры ни в кухне, ни на печке.

Только вечером нашлась пропавшая кошка — Андрюша её нашёл, выходя на крыльцо. Мальчик тогда был на седьмом небе от счастья — девочки его тогда обнимали да обнимали. Особенно Катя; Андрюша бы мог уже покляться, что стал её рыцарем, если бы не задира Даня.

Задиристый мальчик, между делом, питал неприязнь не только к мальчику, но и к его старшему брату. Даня постоянно боролся с ними за внимание Кати: Тима предложит сходить за малиной — задира подговорит всех остаться в шалаше, Андрюша пошутит — Даня или оскорбит, или обидит младшего.

Ни дня не проходило, чтобы старший не подшутил или не посмеялся над мальчиком. Все его рассказы Даня считал глупыми выдумками, называя Андрюшу вруном.

— Но это не выдумки! — противостоял старшему Андрюша, — это всё правда!

— Ага, так мы тебе и поверили!

И на всё это смотрела Катя. Когда мальчик понимал это, он хотел провалиться сквозь землю. Никакой он не врун, он просто рассказывает истории дедушки, а тот бы точно не стал врать внуку! Почему тогда Даня его обижает, ещё и при Кате?

Последней каплей стал рассказ о шишковом солнце. Услышав историю, Даня очень долго смеялся, а затем сказал:

— Шишковое солнце! Какие глупые выдумки.

— Я не вру! — обиделся Андрюша, — всё так и было, мне дедушка рассказывал.

— Ага-ага, — передразнивал старший, — дурак твой дедушка.

— Сам ты дурак! А солнце и правда построили из шишек.

— И чем докажешь?

— А я до него долечу! Долечу и сорву самую солнечную шишку. И тогда… Тогда…

Взгляд мальчика зацепился за Катю, ради которой он был готов на всё. Теперь в его голове загорелась идея — поймать шишку, утереть нос задире и тем самым заслужить любовь девочки.

— Тогда Катя меня в щёчку поцелует! Спорим?

— Ого! Ну, спорим-спорим.

Даня, конечно, над словами мальчика посмеялся, но руку Андрюше пожал — уж больно смешно тот нахмурился. Не теряя ни минуты, мальчик выбежал из шалаша.

— Андрей, — послышался за спиной голос Насти, — ты не слушай его, он глупый! А ты очень храбрый и рассказы мне твои нравятся.

— Спасибо, — как бы отмахнулся мальчик, — мне пора.

Андрюша побежал домой. Его мысли были забиты будущими победами и поцелуем Кати. А все сложности, которые могли попасться на пути, он тут же отметал. А как он попадёт на небо? С горки скатиться! А до солнца если не долетит? Долетит — по облакам доскачет, если понадобится!

Только одна проблема пугала мальчика: на его детском велосипеде никуда не уехать. Вот у Тимы велосипед взрослый, ему ведь уже 11 лет, а старшие братья, как бабушка говорила, должны делиться с младшими.

— А его тоже Катя поцелует, если мы вместе солнечную шишку достанем, — придумал мальчик, чтобы завлечь брата в авантюру.

Дома Андрюша, пока бабушка и дедушка уходили в магазин, рассказал всё старшему брату. Тима, конечно, нахмурился и участвовать в сей опасной авантюре отказался.

— Но почему? — чуть ли не заплакал Андрюша.

— Потому, — ответил старший брат, — нет никакого шишкового солнца. Дедушка его просто выдумал.

— Неправда! Оно есть, и я это докажу!

— И как же?

— А я на велосипеде с горки скачусь и на солнце шишку схвачу.

— Это же опасно, — испугался Тима, — ты можешь пораниться!

Как бы Андрюша ни пытался уговорить брата, а тот был непреклонен. Не действовали ни мольбы, ни смехотворные угрозы, ни конфеты — даже поцелуй Кати, хоть и заставил старшего покраснеть, а решение не поменял. Наконец, младший сдался и махнул рукой.

— Ну и ладно! Я на своём велосипеде доберусь, а ты тут и оставайся! Меня Даня обижать больше не будет зато.

Андрюша пошёл в сарай, чтобы забрать велосипед. Тима же задумался: именно из-за обидных слов Дани он мало появлялся в шалаше, а ему бы очень хотелось снова общаться с друзьями и той же Катей. А если братик прав и солнце это существует? Тогда он сможет вернуться в компанию и перестать терпеть выходки задиры.

— Подожди, — догнал Андрюшу старший брат, — так и быть, вместе поедем за шишкой. Только оба наденем защиту, понял?

— Спасибо! — радостно крикнул младший, обнимая Тиму.

Быстро братья надели шлемы и нарукавники — в защите Андрюша выглядел как рыцарь в доспехах. Только подошли они к велосипеду, как развязался спор — кто поведёт стального коня к солнцу.

— Я старше, я и поведу, — говорил Тима.

— А ты дорогу не знаешь, — отвечал Андрюша, — а ещё и быстро ехать боишься!

Победил всё-таки младшенький — он и направление знал, и разгоняться на велосипеде умел. Так и уселись, Андрюша у руля, Тима — за братом, и выехали на пыльную солнечную тропинку.

В их деревне горки были только в одном месте — на старой улице, кончающейся лесной опушкой. Давно уже не ездили здесь машины и не ходили люди. Рядком стояли заброшенные деревянные дома, в которых, по словам бабушки, жили бездомные собаки. Тиме и Андрюше было запрещено ходить сюда без взрослых, но ради солнечной шишки они запрет этот нарушили.

Братья поднялись на горку — Андрюша ещё приспосабливался ко взрослому велосипеду, а ехать вдвоём наверх было трудно. Но они это сделали. Лёгкий ветерок встряхнул мальчишек и чуть не сдул шапку-антенну с младшенького.

— Тима, готов? — спросил Андрюша, поправив головной убор.

— Подожди! Давай на счёт…

Старшего брата мальчик не дослушал; схватившись за руль, Андрюша закрутил педалями. Велосипед полетел вниз под смехи младшего брата и крики старшего. Поднялась пыль с дороги — братья жмурились, чтобы песок не попал в глаза. Младший продолжал крутить — велосипед поднялся на горку поменьше и устремился ввысь. Андрюша вытянул руку к солнцу — всего чуть-чуть, и мальчик достанет до заветной шишки.

Велосипед под напором ветра сдвинулся в сторону — братья вместе со стальным товарищем улетели в кусты. Благодаря защите на руках и ногах ни Тима, ни Андрюша не поранились. Велосипед тоже не пострадал — он улетел прямо в куст малины.

— Надо ещё раз, ещё! — достав велосипед из зарослей, кричал Андрюша.

Младший вновь побежал на горку. Его брат, отряхнув коленки, побежал следом за ним. Тиме постоянно пришлось гнаться за младшим — только велосипед падал, как Андрюша тут же хватал его и снова бежал на возвышение.

Как бы сильно мальчишки ни старались, а до солнца достать не получалось — ни с первой попытки, ни с пятой. Они снова падали вниз, а младшенький даже пальцами до шишки не дотронулся. Всё мальчишки перепробовали — и дождаться, пока ветер утихнет, и сильнее крутить педали. Шишковое солнце всё так же недостижимо светило на небосводе.

— Не получается, — опечалился Тима, — видимо, не судьба.

— Ещё не всё! — воспротивился Андрюша, — мы ещё даже не старались. Вот сейчас точно получится.

Мальчик снова сел на велосипед, а вот старший брат остался стоять в стороне.

— Тима, ты чего? Садись давай.

Старшенький улыбнулся — энтузиазм Андрюши заражал его действовать, снова попробовать и наконец забраться на солнце. Только Тима уже знал, что ничего не получится — солнце от них далеко-далеко и шишек там никаких нет. Нужно было бросить всё и вернуться, а лучезарная, искренняя улыбка младшего брата не давала ему сбежать, поджав хвост.

Наконец, Тима сел позади Андрюши.

— Поехали, — сказал он.

Вновь младшенький зашевелил педали — велосипед тронулся с места. Андрюша активнее двигал ногами — сейчас уж точно взлетит. Под напором братьев стальной товарищ заскрипел, заныл. Казалось, вот-вот, и он распадётся на куски! Но братья уже подъезжали ко второй горке — рывок, и они в небе…

Перед взлётом Тима спрыгнул с велосипеда — от второго толчка велосипед полетел ещё выше к солнцу. Андрюша протянул ладонь и сжал её — солнце будто всё уместилось в его маленькой ладошке.

Падение — мальчик приземлился на пышную, усыпанную шишками поляну возле высокой сосны. Быстро придя в себя, Андрюша проверил руку — в ней лежала большая светлая шишка. Мгновенно засияли глаза Андрюши. Получилось, наконец-то получилось! Только брата нет рядом.

— Тима! Тима, ты где? — вскочил младший.

— Тут я, тут, — вышел к брату Тима, — чего ты кричишь?

— Сработало! Я поймал шишку!

Андрюша тут же показал брату шишку — на свету она выглядела ещё ярче, будто светилась.

— Теперь Даня точно проиграет, — обрадовался младший, — пойдём, покажем её ребятам!

Смеясь от радости, Андрюша побежал к шалашу. Периодически он поглядывал на пойманную с неба шишку, а вот про велосипед забыл. Его пришлось поднимать Тиме. Как тот ни пытался докричаться до брата, а младший уже убежал далеко и не слышал его.

— Ну, Дюха, — нахмурился Тима, — велосипед чуть не потерял.

Неожиданно до мальчика донёсся едва слышный писк, будто рядом какое животное плакало. Старший осмотрелся — никого, а звук откуда-то идёт. Тима прислушался — писк повторился возле кустов малины. Мальчик подошёл к колючим кустам, в которых явно кто-то сидел. Осторожно он залез руками в куст и достал оттуда кошку.

Найденное животное ничуть не испугалось мальчика, наоборот, оно нагло разлеглось на руках Тимы и уснуло. Он оглядел кошку — серая, пушистая, с оранжевым бантиком на шее.

— Багира! — удивился Тима и понёс кошку с собой.

* * *

В шалаше в окружении ребят плакала Катя — с утра её кошка сбежала из дома, а за весь день животное никто не нашёл. Настя тоже сильно переживала за Багиру, но не плакала, а пыталась поддержать сестру. Даже Даня ходил искать питомца сестёр, но вернулся только с новым пластырем на локте.

Царила тишина, которую деревенские нарушать не хотели. Только один маленький мальчик, бежавший с шишкой в руке к шалашу, случайно прервал деревенский траур.

— Нашёл, нашёл! — крикнул Андрюша, — есть на небе шишки!

Все только молча посмотрели на мальчика, а Даня даже скорчил злобную мину. Андрюша не обратил внимания — он подошёл к Кате и показал ей солнечную шишку.

— Катя, это тебе!

— Не нужна мне твоя глупая шишка! — гневно ответила девочка.

— Но я же…

— Отстань! — перебила Катя, — уйди! Я больше не хочу с тобой дружить!

Грубые слова Кати, как меч, пронзили сердце мальчика. Выронив шишку, Андрюша со слезами выбежал из шалаша. Задира Даня, хмыкнув, раздавил шишку.

— Ну, дурак.

— Никакой он не дурак! — вмешалась Настя, — это ты дурак! А он самый добрый и самый храбрый.

Девочка собрала с земли части шишки и побежала за Андрюшей. Она обязательно вернёт ему шишку и обнимет. Только бы успеть!

— Андрей! — крикнула Настя, настигнув его.

Мальчик обернулся и шмыгнул носом. Он хотел было уже убежать, но девочка подошла уже совсем близко. Пути отступать не было.

— Чего тебе? — грубо спросил Андрюша.

— Вот, ты обронил, — протянула шишку девочка.

— Оставь себе, она мне не нужна.

— Нет, это же твой боевой талисман!

— А? — удивился мальчик.

— Ты самый крутой! Ты всё лето такие истории рассказывал, я и смеялась, и плакала. А ещё ты очень добрый, а Катька просто глупая.

Раскрасневшись, Настя поддалась вперёд и поцеловала Андрюшу в щёку. Мальчик опешил, медленно поднёс руку к поцелованному месту и долго смотрел на девочку. А Настя всё стояла рядом и будто бы сама была готова разреветься.

Андрюша протянул руку и забрал у неё шишку.

— А там таких шишек много… — тихо сказал мальчик.

— Да?

— Очень! Хочешь, я и тебе достану!

Настя улыбнулась.

— Хочу!

Мальчик схватил Настю за руку. Не желая терять ни минуты, он побежал в сторону старой деревенской улицы, таща за собой подругу. Настя, рассмеявшись, побежала за ним и вскоре даже освободила руку и встала рядом с Андрюшей.

Вскоре они прибежали к поляне с разбросанными шишками. Девочка даже удивилась — откуда их так много — а мальчик сказал, что из-за велосипеда его старшего брата множество солнечных шишек упало к ним в деревню. Вместе Андрюша и Настя опустили руки и принялись искать самую красивую, самую солнечную шишку.

Солнце садилось, когда из общей кучи ребята достали большую, будто узорчатую шишку, светлую по краям и тёмную в центре. Вместе с ней они и побрели домой. Андрюша вновь рассказывал подруге истории дедушки, а она внимательно его слушала.

Возле дома девочки их уже ждали Тима, Катя и Багира, живая и невредимая. Настя радостно подбежала к питомцу и погладила по голове.

— Андрюша, прости меня, — извинилась Катя, — я совсем не хотела тебя обидеть. Я очень хочу с тобой дружить!

Мальчик протянул ей мизинчик. Связавшись мизинчиками, Андрюша и Катя помирились.

— Ну, пришелец, — подозвал брата Тёма, — нас дома ждут.

— Пойдём!

На прощание мальчик обнял Катю, а Насте отдал ту самую найденную солнечную шишку. Девочка бережно обняла её. Вечерело. По деревенской дороге, поднимая пыль с земли, бежал и смеялся Андрюша, а за ним неторопливо плёлся старший брат Тёма.

30.01.2025

Сообщение Достать до шишкового солнца появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Завтра будет воскресенье

Две приятельницы-однокурсницы идут по городу, несколько переулков где-то возле Малой Никитской, то один, то другой. Может быть, чашечка кофе, может быть, бокал просекко или примитиво. То под такой вывеской, то под новой. Не слишком заметны изменения в портретах промелькнувших лет, или всё радикально переменилось — пока им не известно, как заново начинают; а разговор — он длится, длится.

Ещё суетливый, деловитый, пока они настраиваются на особый регистр беседы, как кошки или собаки кружат на месте, пока не почувствуют — правильный угол, правильный момент, и только потом устраиваются.

5 лет спустя

— Ни о ком больше вообще ничего не знаю. А ты?

— Я с Валей вижусь часто.

— И когда время находишь только.

— Они же недалеко относительно, до Павшино мне пару остановок.

— И как она?

— Сложно. Костику опять менять работу, не приживается там, где много чего «плохо лежит». А Валя с мальчиками, младший совсем малипуська. Хотя они же в большой общине, да ещё и в семье…

— Костя — это муж? Он кто вообще?

— Кто он. Человек по имени Константин. Как познакомились, в церкви, его старший брат там пастор, так и не расставались. Валя его спасла. Правда, она с этим не согласится. Костик говорит: «Знаешь, меня Бог спас». Валя говорит: «Костика Бог спас». И я знаю, битва была не на жизнь, а на смерть. Битва за жизнь. С кем? Тем, кто в церкви, пояснения не нужны, чьё войско нападало. Я, знаешь, когда слышу, как они говорят об этом, у меня нет никаких сомнений, что это сейчас не про байки, хотя могла бы так страшная сказка звучать. Такой Шарль Перро подмосковного постразвального разлива, только под христианским, прости господи, соусом. Костик был наркоманом. Он почти погиб, совсем не сказочно. Не знаю, как ему это удавалось, но он вставал и шёл к ней — Бог его поднимал из огненной, физически осязаемой, проникающей огненной…

— Геенны, я поняла.

— Не знаю, как именно он это видел… Говорит — видел бесов «лицом к лицу». А она как подключена к чему-то. Сидим, едим сосиски в тесте между парами, какие-то дурацкие шутки шутим про наших полусумасшедших преподов, вдруг: «Всё, я поехала домой». До мобильников, помнишь же, ещё года три, стационарных телефонов нет. А её будто по рации вызывают.

— Ничего такого ты мне никогда не рассказывала. Лучшая подруга называется.

— Так потом это изменилось потихоньку. Да и чем дальше, тем сложнее ей было. Я у неё часто спрашивала, что её удерживает на психфаке. Впрочем, всё вторично было в свете того, что у них реально в жизни происходило. В театральной студии руководитель знаешь, как её называл? Маленькая мама. Вот Маленькая мама послушает какие-нибудь истории из жизни психоаналитиков наших доморощенных, а потом едет на электричке в зимний лес, забирать главного своего человека, от которого в этот момент в реальности только имя, и, если повезёт, он за ним, как за ниточкой, возвратится. Он возвращается. А потом снова уходит, и нельзя положиться на то, что однажды вернулся. Наоборот.

— Жуть какая.

13 или 14 лет спустя

— Как там Валя, у неё, небось, уже третий на подходе?

— На подходе четвёртый. Девчоночка, так что теперь две равные команды.

— Смешно.

— Да здорово ведь, что ты. Старший уже выше Вали. Им община буханку, минивэн в смысле, подарила, а за рулём — Валя. Можешь себе представить? Наша маленькая Валя по всей области, да и в соседние бывает, мотается в здоровенной машине, там даже ручка передач длиннющая, как в автобусе. Мне только вообразить хватает, уже вестибулярка вопит. Довольна, развозят детей по школам, потом катаются по точкам — Костик что-то риэлтерское делает, она его возит, не вникала, вечером собирают обратно ребят. И так вся пятидневка. А на выходных у неё «воскреска» для малышей. Да и приходит к ней такая юная молодежь, как понимаю, наивная совсем, тоже околоцерковная. Посоветоваться, да просто рядом побыть.

— Так они работают вообще?

— Не так, как мы с тобой, уж точно. Они просто живут. Сегодня везут на стройку строителей, завтра рассыпают по порциям для друзей водоросли полезные какие-то и чуточку зарабатывают. Риэлторство, опять же. Я даже думала, не смогу ли организовать какой-то заказик, поучаствовать, так сказать, в этой формуле «Бог посылает работу». А главное, летом они вывозят детей на природу. Бывает, даже пару смен успевают. Палатки, рыбалка. Родителей тоже берут, если они себя хорошо ведут.

— Это как?

— Поставить такой лагерь и его обихаживать: клещи, комары, костры, дежурства на картошке и мытьё посуды — полный пакет не каждый взрослый вытянет.

— Не понимаю, ты откуда всё это знаешь? Она тебе звонит по графику? Сериал какой-то.

— Иногда я пишу ей. Редко. Под Рождество или в католическую Пасху.

Около 20 лет спустя

— Ну, как Валя?

— О! Я болела за обе команды — представляешь, девять месяцев, УЗИ же они не делают, просто ждут «малыша». Ой, помню, моего братика всю беременность считали девочкой, какой был переполох в итоге… В общем, у них в девчачьей команде перевес… Так что пятеро, впрочем, может информация и устарела, это сразу после первой ковидной волны было пятеро.

— Совсем её не понимала. Юбки у неё классные, вообще-то, были. Но взгляд такой странный. То ли она тебя не видит, то ли ждёт какого-то отчёта.

— Ёжишься чему? Да, она необычная, согласна. Вот какие-то мысли, что когда человек… уверенный что ли, тотально, в базовых настройках, его глаза, его взгляд как бетон, как гранит, как обсидиан, в конце концов. Блестит, непрогляден, плотен — не пушинки с одуванчика. Одуванчиками божьими да пигалицами часто таких называют, когда толком не приглядываются. Ну правильно: юбка в пол, какие-то якобы бесформенные кофты, косметики не носит — вот и карикатура всем знакомая. Я бы вообще подумала, если бы такое можно было посметь думать — такие глаза у матери, да, только у медведицы, или даже рептилии на кладке. Если меня не испепелит на месте, Боже, за такие ассоциации с маленькой женщиной-христианкой. Разбери её на атомы — не поколеблется.

— Ты что, по ним диссер пишешь? Шпаришь, как по написанному, прям раздражает.

— Да говорила же, пишу ей изредка.

— Ну да, под Рождество и всякие замороченные праздники. Зачем только это тебе? Думаешь, зачтётся, что ли? Мы уже годами не видимся, шла и думала, узнаю ли тебя… Подруга.

— Она каждый раз говорит, мы тебя ждём. Да и я уж пару лет не писала… Может быть, я всё ещё жду какой-то страшной развязки и хочу убедиться, что её не будет. Через годик, может быть, и решусь написать. Старшему-то, наверное, альтернативную службу, уверены были, что дадут. Как-то об этом думать неуютно. И потом обычно, когда мы встречаемся, быстро Костик доходит до проповедничества, покружит-покружит для вида, а пока кружит — включается, входит в раж.

— А Валя?

— Валя слушает, каждое слово, каждый промежуточек между словами. Очень внимательно, даже за рулём. Так же, как в нашу первую встречу с ними двумя. Я смотрю на них и думаю о причастии.

Хлеб и вино Джуди

Пощупала заплесневелый камушек, упрятанный в пакетик возле входной двери. Взяла чистый новенький — выходной — пакет и выдвинулась на охоту. Только не дичь будет у неё в ягдташе висеть, эх, не дичь — хлеб. А как же, вот соберётся рано или поздно, дойдёт до паркового пруда. Вредно уткам, говорят, хлеб давать, так разве это хлеб. Не успеешь донести до дома, уже позеленело да подсохло. Или подмокло. Вредно… мало ли, чего говорят! Даже если и вредно, пусть так. Закрутила бордового крепдешина бант под воротничок. Замурлыкала: «Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно…»

По дороге к магазину нужно преодолеть двадцать шесть поворотов, особенно крутых вокруг детских площадок, с малышами, их разноцветным пластиковым реквизитом и, главное, с мамочками. Мамочки если и смотрели на старушку, то с неловкостью. Любой, самый качественный пакет в её руке казался им атрибутом зажизненной реальности, а это впечатление можно переносить весьма ограниченное время. Существенно меньшее, чем те минуты, в которые пакет со старушкой находится в поле зрения. Приходится к этому впечатлению адаптироваться — отворачиваться или, чтобы не бросалось в глаза стыдное, придумывать повод для перегруппировки приятельниц в пространстве. Зажизненная реальность, между тем, вполне для Джуди материальная, со всеми необходимыми физическими признаками — и атмосферным давлением, и весом собственного тела, и его динамическими характеристиками — выдерживала свою внутреннюю границу легко. Даже стойкости или усилия особенного для этого не требовалось.

Джуди шла и хулиганила: старалась наступать на каждую третью порцию снега, тихо опускавшегося в мокрое чёрное, пока ещё хрустит, пока не утёк в небытие. Заодно старалась припомнить, как же так получилось, что она — Джуди.

«Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино…» Нет, понятно, что это имя как-то появилось по поводу, а не без него, но как именно — чёрт его знает. Жаль, вместе с хлебобулочным изделием, а она возьмёт ещё не пробованное, не положить в корзинку с «полки» памяти конкретный томик с воспоминанием под нужный запрос. Жаль, было бы удобно. Впрочем, девчонки на кассе справляются и без этих подробностей — «Пакет? Наша карта? У кого есть карта, бабушке скидку пробить?»

Стопа подвернулась. Джуди уцепилась за пухлый красный бок «Жука». Изящно отступила от скользкого места, отметила событие уверенным громким шёпотом: «Там, под океаном, ты трезвый или пьяный, не видно всё равно… х-эй, …!» — и вернулась к мыслям о заранее плесневеющем хлебе. До социального дна, как бы ни нервничали при виде Джуди мамочки спального подмосковного района с застройкой эконом-класса, было неимоверно далеко. Джуди-юди. «Юди — это не только про то самое, но и про чудесное. Чудо-юдоопять же».

Уже и касса. Сегодня стажёрка, рыжебровая-черноглазая, шустрая. Джуди достаёт булку из корзинки. С легкой вибрацией укладывает её на ленту — там в грязной, холодной полости кассового аппарата лента оборачивается вкруг себя, принимая и отдавая по крошкам пищу обитателям нашего заспанного мирка — а юная быстрая рука подхватывает упаковку, прикладывает к датчикам-мониторчикам, прописывает в базах и реестрах. Строчка привычных слов, и девушка передаёт покупку в руки Джуди.

Джуди берёт хлеб обеими руками, сжимает упругое его тельце. Вскидывает левую бровь юнцам, вечно стоящим за ней в очереди, и, мурлыча про того, кого успела позабыть, да про того, кого ей теперь любить по нраву, выступает в дорогу. Домой.

Геометрия

Овал

-а, м. (нем. Oval, фр. ovale < лат. ōvālis яйцеобразный < ōvum яйцо).

Очертание чего-н., напоминающее по форме яйцо в продольном разрезе. Красивый о. лица.

Овальный — в форме овала.

Толковый словарь иностранных слов Л. П. Крысина.

Я не знаю, есть ли ему поминальный камень. И, если уже есть, какая фотография в него вмонтирована.

Мои глаза скользят по узеньким овальчикам, выстроенным веером, чёрно-белым под всё ещё блестящим тридцатипятилетним глянцем. Детские личики, пушистые волосики, и взгляд у нас всех слегка исподлобья — наверное, фотограф посчитал, что так, когда камера высоко, моделям-первоклашкам легче раскрыть глазки.

Когда мы виделись с Андреем в последний раз, глаза его тоже распахнулись. Замерли.

— Как это может быть? В смысле? Как это могло случиться с тобой?

А я удивилась этой реакции чуть ли не больше, чем он — моему краткому упоминанию о разводе. — В смысле «как это может быть». Вот так.

Как с тобой это могло случиться; и ударение не на «это», а на «с тобой».

К овалу стремятся формы плодов и семян. ©

Треугольник

-а, м. 1. Геометрическая фигура — многоугольник с тремя углами, а также всякий предмет, устройство такой формы…

Толковый словарь русского языка. С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова.

Эти трое, шестиклассники, приходят в игротеку, которой управляет мама Андрея. Бывает, возятся с малышами на продлёнке, счастливчиками — в такой-то роскоши, уволакивающей в коренную детскую безмятежность. Но чаще отрабатывают ритм. Лёгкий и круглый, скорый, рассыпчатый пластиковый — пинг-понг на троих.

Обеим девочкам, они тёзки-подружки, хочется скорее с ним в пару — мальчик ловчее управляется с мячиком. Тогда обе смотрят напарнику в глаза, ловят резонанс — на той стороне мяч надёжно встречается и ласково, прямо под руку, отбивается. Тогда этот звонкий бессловесный диалог не обрывается в самом начале, на неудачной фразе. Второй шанс, третий шанс, снова шанс, шанс-шанс, чтобы начался танец. И тогда получается длинная красивая цепочка. Считают, каждая ждёт, что именно с ней выйдет самая долгая, победная.

Ладная, как один из трогательных ангелов Кановы, вершит их дела. Решает, идут ли они в игротеку, что будут делать, распределяет роли и ходит в серединке. Умеет и щелкать щелбаны, чему андрюшкин лоб служит демонстрационным стендом. Андрей смеется и шутит. Оставшаяся девочка всегда и всё видит, это обязательный элемент игры, улыбается и кивает сразу, как только это требуется её любимой подружке. Видит двоих, очаровательных и связанных, как выражение в уравнении. Она с другой стороны, за знаком равенства — неизвестное.

Трое в пустом коридоре, игротеку заперли — устали, проголодались. Быстро проститься до завтра, отработанный финал. Сегодня Андрей не двигается вслед за предводительницей-ангелочком и молчит — она оборачивается, морщит лоб и глядит на него, а другая на неё. Руки в карманах брюк, в одном только что спрятал ключ. Рассмотреть его лицо не помогает — он смотрит в пол, в пятно на линолеуме, ярко красные уши тоже — для него обычное состояние.

— Тебе записка, — голос, совсем другой, шепчет из кармана, из шороха бумаги и ткани, на ладошке поднимается вместе с пухлым конвертом из тетрадного листа в клеточку. На конверте имя — кому — нарисованное крупно и старательно, с завитушкой в прописной букве, и подпись — от Андрея. Ангел поёт свой боевой, радостный звук, и кажется, слышен в тишине пустой школы взмах его нежных юных крыл за спиной. — Такая счастливая улыбка у этой девочки, что больно её видеть. Ангел протягивает ручку к конверту.

— Тебе, — конверт придержал пальцами и ангелу его, чужой, не забрать, — возьми, пожалуйста.

— Ей? Тебе?

— Ей.

— Мне.

Ладонь жаркая и пухлый конверт переносит тепло в руку девочки. Неизвестный аргумент уравнения оказывается корнем.

В христианской культуре треугольник приобрел совершенно иные значения. Он по-прежнему символизирует божество, но функция этого божества другая — всеведение. ©

Квадрат

муж. равносторонний и прямоугольный четыреугольник; народ называет его круглым четыреугольником или клеткою…

Толковый словарь В.И. Даля.

Он показывает мне галерею в смартфоне. — Вот мы.

Листаем электронную страницу в разноцветную клеточку. Там он, она и двое их мальчишек. И все рыжие и взъерошенные, дети — Андрей с женой в квадрате — будто дождик летом падал под солнцем и всю огненную силу с лучей перенёс в пятнышки на щёки, и плечи, и даже пальцы.

Тянут удочки на безымянном озерце где-то на юге, под Тулой. Я не запоминаю названий, только улыбаюсь. Хвастаются зеленовато-мшистыми боками рыбин в локоть длиной. Жарят их на сажисто-коричневом и улыбчивом — его много и часто используют — мангале. Полируют рейки для ажурного дачного забора. Устраивают клумбы в кадушках, заполняя их, как корзинки с ярким вязанием. Клюкву с морошкой в кулёчках дарят родственникам. Откуда им, северным ягодам, тут браться, но ведь находят из года в год, судя по росту мальчишек от фото к фото и по ширине отцовского пузика. Последнее его, кажется, страшно забавляет.

Внушительно же. А когда на Харлее такая фигура проносится мимо, поднимая пыль и ветер, да пальцы в перстнях с черепами — чистый ангел. Мы шутим, что ряса ему пошла бы. Андрюшка, тебе пошло бы быть священником, ты — добрый.

И круг и квадрат являются символами Дхармы, порядка вещей в Космосе, и в мире людей. ©

Круг

К-148 [возвратиться / вернуться…] на круги своя …высок. Стать таким, каким был раньше, что сравнивается с перемещением по окружности или спирали, предполагающим возвращение в предшествующее или аналогичное местоположение.

Академический словарь русской фразеологии. М, 2020.

Я тоже написала стих и раньше, чем получила в подарок, тот, что был в пухлом конверте Андрея. Написала, когда мы ещё второклашками были. Из-за него.

В стихотворении, с настоящими рифмами, записанном аккуратно, в столбик, на листочке в клеточку, обращалась я к девочке, которая нравилась Андрею. У неё почти чёрные волосы колечками на плечах, ресницы взлетают и губы яркие, как у принцессы. Пророчила ей страстную андрюшкину любовь по-детски прямо. И нецензурно.

Листочек пришлось прятать тщательно. Очень может быть, что это первое и главное, что я узнала про любовь. В конвертик свернуть, отодвинуть диван, чтобы добраться до самого нижнего ящика секретера. Конверт в ящик, ящик на латунный — яркий, тяжёленький — ключик, ключик на шкаф. Исчез стих бесследно в глубинах то ли сердца, то ли обстоятельств.

Одну строчку помню. Короткая и беспощадно ясная.

Летит ветер на юг, потом направляется к северу, кружится, кружится и возвращается на свои круги.

Еккл 1:6

30.01.2025

Сообщение Хлеб и вино появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.