Почему вообще появление кофе стало таким событием, да ещё и поводом для культурной интеграции? Кофе считалось предметом роскоши, достать его было тяжело, а потребность в нём оставалась: «До середины 1930-х кофе, как и другие деликатесные товары, продавался только в Торгсинах в обмен на золото и валюту. В 1913 году в Россию ввезли 12 564 тонн кофе — по 72 грамма на душу населения. А в 1938 году — 1170 тонн, или по 7 граммов на человека»⁴. Кофе снова стал доступнее только в 60-х при Никите Хрущеве. Тогда же стали закупаться первые кофеварки «Омния», которые производила Венгрия по итальянской лицензии.

Вернёмся к Поэтам Малой Садовой. Известно, что они выступали в Педагогическом институте и в ЛВХПУ им. В.И. Мухиной (ныне СПГХПА им. Штиглица), а также подготовили самиздатский альманах «Fioretti» весной 1965 года под началом А. Чурилина. В альманахе было представлено 16 молодых авторов, в частности, Леонид Аронзон и Александр Альтшулер. Из «малосадовцев» выделилась в дальнейшем авангардистская группа («художественное сословие») Хеленуктов, заслуживающая отдельного разговора. Скажем только, что С. Савицкий пишет, что они «разделяли культ поэзии графоманов или «высокого косноязычия», царивший на Малой Садовой»⁵. 

Можно ли назвать «малосадовцев» поэтическим объединением со строго обозначенной программой и художественным методом? Авторы «Самиздата Ленинграда» отмечают: «Поэтическим объединением, в строгом смысле слова, «малосадовцев» и назвать нельзя. Всех их (за немногим исключением) сближала возможность обсуждения философских, религиозных и эстетических вопросов. Это единство поэтов Малой Садовой сохранилось на долгие годы»⁶.

С. Савицкий определяет «малосадовцев» как «круг поэтов, художников и богемы, существовавший в окрестностях кафетерия на улице Малая Садовая в течение 1960-х годов». Он также относит к ним группу Хеленуктов, Испанское правительство (религиозно-философский кружок Александра Уманского; Уманский, увлекающийся индуизмом и буддизмом, интересен тем, что пытался угнать самолёт ради встречи с тибетскими гуру) и круг Леонида Аронзона, что тоже немного размывает представление о «малосадовцах» как строго оформленной поэтической группе. Среди характерных черт их поэзии Савицкий выделяет неомодернизм и религиозно-философскую направленность⁷.

В 1973 году кофейный аппарат на Садовой убрали, и многие посетители «Кулинарии» перекочевали в известный «Сайгон», хотя, по словам В. Кривулина, «в начале семидесятых некоторые посетители «Сайгона», которым уже обрыдло там стоять (в их числе был и я) стали перемещаться, например, в ресторан Дома актера — там были белые скатерти, дешевый кофе, можно было прийти, образно говоря, в белом пиджаке и сидеть, курить…»¹.

Ада Насуева

31.03.2023

Литература:

¹ Кривулин В. Невский до и после великой кофейной революции // Пчела. № 6. 1996. https://web.archive.org/web/20101223092955/http://pchela.ru/podshiv/6/coffee.htm

² «Малая Садовая» // Пчела. № 6. 1996. https://web.archive.org/web/20101223090558/http://pchela.ru/podshiv/6/littlesadov.htm

³ Марголис А. Д. Поэты Малой Садовой // Энциклопедия Санкт-Петербурга.  http://www.encspb.ru/object/2805578855?lc=ru

⁴ Маленький двойной переворот / Журнал «Огонёк». – URL: https://www.kommersant.ru/doc/2254593 (дата обращения: 30.03.2023).

⁵ Савицкий С. Хеленукты в театре повседневности // НЛО. № 30. 1998. С. 244.

⁶ Малая Садовая (Поэты Малой Садовой) // Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 495.

⁷ Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М., 2002. С. 143.

Сообщение Поэты Малой Садовой появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Женщина и Россия: Альманах женщинам и о женщинах» — первое в России феминистское периодическое издание. Существует, правда, всего один выпуск: широкий общественный резонанс привлёк внимание КГБ, активистки подвергались травле, а летом 1980-го г. Т. Горичева, Ю. Вознесенская, Т. Мамонова и Н. Малаховская покинули страну. Второй выпуск на свет так и не вышел. В том же году журнал издали в Париже — сначала на русском, потом на французском и других языках³.

Закрытие альманаха не привело к прекращению продвижения идей феминизма в диссидентской среде: на смену альманаху «Женщина и Россия» начал готовиться журнал «Мария». Есть несколько точек зрения насчёт его возникновения. Причина не только в закрытии альманаха и травле со стороны властей: нажим КГБ ускорил уже назревавшее разделение мнений внутри самой редколлегии. Вознесенская об этом этапе пишет следующее: 

«В конце 1979 — начале 1980 года, во время олимпийско-афганского кризиса, произошло первое разделение внутри группировки, сложившейся вокруг журнала „Женщина и Россия“. Татьяна Мамонова и ее ближайшие единомышленницы, из которых наиболее известна Наталия Мальцева, продолжали оставаться приверженцами западной модели феминизма. Остальные редакторы и авторы альманаха искали свой особый путь, исходя из полной непохожести российского самосознания и российской ситуации. Эти женщины в основном были православными христианками и не мыслили себе никакой деятельности вне Церкви. Все они стояли на антимарксистских позициях.

Отказавшись под давлением КГБ от продолжения выпуска альманаха, Татьяна Мамонова ускорила разделение первой женской группировки: уже в декабре 1979 года на смену альманаху „Женщина и Россия“ начинает готовиться новый альманах „Мария“. Оставшиеся в редакционном портфеле материалы Т. Мамонова издала уже на Западе отдельным сборником “Россиянка“. Дальнейшую работу она продолжала в подполье, решив переждать некоторое время, чтобы в будущем быть готовой к возобновлению выхода альманаха, если будет такая возможность. Ей активно помогала Наталия Мальцева (ее очерки подписаны псевдонимом Вера Голубева)».

Несмотря на то, что феминистки были объединены общей идеей, разумеется, полного единомыслия в среде быть не могло: это вообще не было свойственно диссидентскому движению. Видно было это и читателям альманаха. М. Нечаев пишет: «<…> разделить горе, высказать наболевшее — это одна из целей, ради которой создавался альманах. И в этом наболевшем, в этом крике, различаются оттенки, взгляды и подходы к проблеме женщины почти противоположные. Татьяна Мамонова выражает традиционно феминистский взгляд на современное общество как на общество патриархальное, созданное мужчинами и для мужчин. <…> наиболее зрелым и выстраданным мне представляется подход к проблеме у Татьяны Горичевой, ищущей пути не в отрицании, а в утверждении христианских ценностей любви и морали. Ее статья „Радуйся, слез Евиных избавление!“ особняком стоит в альманахе, потому что в ней жизнь и духовный путь женщины осмысливаются с других позиций. Страдание, против которого так единодушно восстают авторы альманаха, больше не унижает, жизнь приобретает другую ценность и другую ответственность»². Размышлять о том, чей взгляд наиболее зрелый и выстраданный среди участниц движения, не будем. Важно обратить внимание, насколько разнородным казалось движение со стороны читателю альманаха. Кажется, именно это и ценно в любом свободномыслящем обществе.

Журнал «Мария» (№ 1–6, май 1980 — март 1982) был создан при одноимённом независимом женском клубе, работу над созданием которого вели Ю. Вознесенская, С. Соколова и Т. Горичева. Датой возникновения клуба считается 1 марта 1980 года, создан он был для обеспечения новой формы консолидации единомышленников, так как периодические издания, ввиду бдительности КГБ, были не самым надёжным способом совместной деятельности. Клуб сразу обозначил свои политические и религиозные позиции: «После месяца подготовки клуб заявил о себе 1 марта 1980 года. Первым документом клуба было “Обращение к матерям” по поводу агрессии в Афганистане. Первым мероприятием — дискуссия о марксизме. Таким образом, клуб сразу же обозначил свою политическую направленность и чётко обосновал свою духовную ориентацию на Церковь. Г. Григорьева, одна из основательниц журнала, определяла его концепцию как «активное осознание своего положения современной женщины христианки»⁴.  После того, как клуб определил себя окончательно как религиозный, произошел очередной небольшой идейный «раскол»: участницы, которые хотели уделять больше внимания социальной или общелитературной проблематике, вышли из клуба. Возникли идеи новых журналов: «Далекие и близкие» Софьи Соколовой (группа журнала не прекращала при этом взаимодействовать с клубом), журнал «Надежда», посвящённый участию женщин в культурной жизни страны¹. Завершение работы журнала связывают со вторичным задержанием Н. Лазаревой в марте 1982 г.: участники движения и их близкие подвергались обыскам и допросам, в официальной периодике (например, в «Советской женщине») появлялись разгромные статьи. Многие участницы движения, как уже было сказано, покинули страну.

В заключение добавим, что на первых порах социалистическая революция вселила надежду на перемены во всех, кого волновал половой вопрос и проблемы равноправия: «В марксистской теории отношения между полами рассматривались как следствие экономических отношений так называемого буржуазного общества. Женщины являются еще одним элементом товарного обмена, а брак — в первую очередь сделкой, а не свободным союзом, плодом любви двух людей. Соответственно, большевикам было важно перепридумать, как же в новой реальности, которую они создают, будут выглядеть отношения»⁵. Нельзя не упомянуть журнал «Коммунистка» Инессы Арманд и Александры Коллонтай, который в полной мере можно назвать профеминистским: в выпусках поднимались вопросы устранения неравенства между полами, необходимости участия женщин в политической жизни, свободной любви, сексуальности, брака и развода и т.д. Просуществовал журнал до 1930 г., когда Женотдел ЦК РКП(б) был упразднён. О.Д. Минаева приводит в своей статье текст объявления:

«В 1930 г. были закрыты и Женотдел ЦК, и местные женотделы. В журнале было опубликовано объявление такого содержания: „В связи с реорганизацией партаппарата журнал «Коммунистка» как орган Отдела работниц и крестьянок ЦК <…> ликвидируется. Все функции и задачи по обслуживанию кадров, работающих среди широких масс работниц и крестьянок и руководителей делегатских собраний, возлагаются на общую партийную печать. Специальное внимание вопросам работы среди работниц и крестьянок будет уделять журнал «Спутник агитатора» для города и деревни“. Указанный журнал выходил непродолжительное время и никак тему женского равноправия не освещал. Общее руководство работой с женской аудиторией в последующие годы осуществляли агитационно-пропагандистские отделы»⁶.

Стоит отдельно сказать о том, какой ценой участницы движения продвигали свои идеи. Юлия Вознесенская подробно описывает, какой характер носила «травля» феминисток в СССР: «Репрессии властей носят откровенно подлый и циничный характер: с самого начала „психологи“ застенков учли, что перед ними женщины. Поэтому они редко запугивали их самих — женская сила и способность к самопожертвованию им хорошо известны. Нет, они били в самое уязвимое место — начали угрожать их детям». От «антиматеринского террора» пострадали Наталья Мальцева («Женщина и Россия»), Кари Унксова, Галина Григорьева, Татьяна Беляева, Софья Соколова (её сына держали месяц в психиатрической больнице тюремного типа), мать диссидента Владимира Борисова Елена Павловна. Наталия Лазарева, художник журнала «Мария», была арестована в сентябре 1981 г. на 10 месяцев за миротворческую акцию — воззвание женщинам мира по поводу ввода войск в Афганистан. Вторичное её задержание, как было выше упомянуто, привело уже к окончательному закрытию «Марии». Кроме давления со стороны КГБ и официальной прессы, участницы феминистского движения сталкивались с неоднозначной реакцией и в среде диссидентов. С одной стороны, М. Гессен пишет, что круг диссидентов, за исключением А. Сахарова, не считал феминисток своими. Ю. Вознесенская признаёт, что её смущала идея Т. Мамоновой продвигать феминизм западного толка в СССР — «это казалось несерьезным в трагических условиях нашей страны». С другой стороны, она пишет о неоднозначной реакции у женской части «подпольного движения»: «Выход альманаха в самиздате был подобен взрыву. Если в среде Второй культуры он был встречен с большим сочувствием, читался нарасхват, то в диссидентских кругах его приветствовали в основном мужчины, женщины же встречали недоуменно и даже насмешливо. Психологически это объясняется очень просто: вырвавшись за пределы рутинного сознания, наши демократки зачастую отбрасывали при этом и свою женскую природу, перестраивая себя по образу и подобию мужчины в этакого несгибаемого революционера, лишенного даже и морального права на личную жизнь — очередной парадокс очередной революции!»⁷.

Ада Насуева

08.03.2023

Литература:

1. Вознесенская Ю. Женское движение в России // «Посев». №4. 1981.

2. Нечаев М. Голоса русских женщин. Континент. № 26. 1980. С. 426–433.

3. Женщина и Россия: Альманах женщинам о женщинах// Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 404–405.

4. Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 495.

5. СССР и США: марши нудистов, свободная любовь и золотой век порнографии.

6. Минаева О.Д. Руководящий партийный журнал «Коммунистка» (1920–1930): историко-типологический анализ // История отечественных СМИ. № 2 (4). С. 124–138.

7. Гессен М. Лица феминистской национальности.

8. Мария // Самиздат Ленинграда. 1950-е — 980-е. Литературная энциклопедия / под ред. Д. Северюхина. С. 425–426.

9. Архив журнала «Мария» (VPN).

10. Архив альманаха «Женщина и Россия» (VPN).

11. Отъезд Т. Горичевой // Журнал «37». № 20. 1980. С. 200. 

Сообщение Феминизм и самиздат появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Дмитрий Панченко (17 марта 1956) в 1973–78 учился на историческом факультете ЛГУ, на кафедре Древней Греции и Рима. Увлекшись древней историей в пятом классе, уже в седьмом Панченко посещал мифологический семинар А.И. Зайцева, который, по его словам, произвел на него неизгладимое впечатление. Перед поступлением в университет посещал семинары Э.Д. Фролова, который позволял ему участвовать в дискуссиях и обсуждениях наравне со студентами. Создание журнала было очевидным последствием установок Панченко: «Где-то к середине учебы в университете я не просто понимал, что не люблю эту так называемую советскую власть, но я считал правильным культивировать в себе какое-то противостояние ей. <…> Когда после университета я стал уже „вольным человеком‟, в моем окружении было много людей, которые были связаны с так называемой Второй культурой»¹. 

Журнал вырос из литературно-исторической мистификации, своеобразной культурологической игры: «вымышленный английский археолог сэр Генри Чизмен нашел папирус с текстом трагедии „Клопы‟ — комично переиначенного мифа о Прокрустовом ложе. Автором был назван Метродор Лемносский, чье имя дало название журналу»². Этим издатели не ограничились — мистификация литературно-историческая послужила отправной точкой для дальнейшей мистификации научной: «анализ текста трагедии со структуралистский позиций и комментарий к тексту, статьи по «метродороведению» и кимикологии (дисциплина, изучающая клопов) составили содержание первых номеров»². В дальнейшем такая своеобразная постмодернистская игра стала соединяться с научными изысканиями, которые вполне гармонично продолжали содержание первых номеров и состояли из материалов по критике того самого структурализма.

Почему предметом критики в «Метродоре» стал именно структурализм? Да и только ли его критиковали подпольные учёные? Георгий Левинтон вообще утверждает, что журнал был посвящен «поношению структурализма», добавляя: «<…> впрочем, не только его:

студенты-подпольщики ругали все, что под руку попадало: кроме нас, главным образом Аверинцева и Фрейденберг»³. Хотя ругали подпольщики всё же выборочно, цель была определённая: «С какого-то момента журнал стал специализироваться на нонконформистской критике либеральной оппозиции, можно сказать — на критике того, что в гуманитарных науках было относительно независимым, как сочинения Лосева или тартуско-московский структурализм»¹.  Аверинцев и Фрейденберг были не случайно попавшими под горячую руку объектами критики, а вполне логичной «мишенью»: «Фрейденберг была связана в сознании этих начинающих ученых с Лотманом, Топоровым, Аверинцевым и Лосевым — представителями новой (прежде всего структуралистской) ортодоксии в филологии, которая воспринималась многими как форма оппозиции режиму и потому не подлежала критике. Стремясь изменить эту недемократическую ситуацию, студенты организовали небольшие конференции, в ходе которых подвергали сомнению методологическую неприкасаемость структурализма и семиотики (Топоров и до некоторой степени Лотман считали Фрейденберг предшественницей sui generis этого направления); материалы дискуссий (кроме одной, в которой обсуждался Аверинцев и которая не была записана) опубликованы в самиздатовском журнале «Метродор»⁴.

Стоит сказать, что критика структурализма не была основной целью «Метродора». Сам Панченко, создавая журнал, стремился найти не площадку для критики определённых исследователей, а организовать сообщество, члены которого бы были объединены увлечением античной литературой: «Я мечтал о живом, заинтересованном и умном разговоре о Софокле, Сократе, Аристофане, Катулле, Таците… Из этого почти ничего не вышло (и так это остается до сих пор), но вышло что-то другое»¹. 

В трёх последних выпусках «Метродора» (всего их было 10) опубликованы материалы дискуссий, посвященные творчеству Фрейденберг, Лосева, деятельности московско-тартуской школы. При этом Панченко позднее подчёркивал, что это была не критика отдельных личностей и их частных ошибок — тем более, что творчество и Фрейденберг, и Лосева, и структуралистов очевидно не сводится к этим ошибкам. Причину обращения к ним Панченко сформулировал следующим образом: «Я сформулировал это, когда вместе с Гавриловым и Жмудем готовил в 1985 г. машинописный сборник в честь Зайцева, и это, мне кажется, остается принципиальным и по сегодняшний день: мы — свидетели впечатляющего угасания воли к правде. В эпоху застоя очень четко обозначилось: правда, истина становились не нужны. Люди свободомыслящие, свободные от советского официоза предпочитали играть в какие-то игры. Я тоже любил игры, но для меня важно было различать игру и поиск научной истины. Он для меня всегда был бесконечно серьезным. <…> Мы уловили важный деструктивный тренд и пытались ему противостоять»¹. 

Наиболее интересным кажется отношение к этим дискуссиям С. Зенкина, который видел в антиструктуралистской критике провокационную природу, попытку «вынудить своих оппонентов занять более радикальные, более последовательные позиции, пройти до конца избранный ими путь познания»⁵. 

Кажется, главное в «Метродоре» — именно провокативность, выражающаяся неким академическим вызовом (по аналогии с вызовом эстетическим), а не сам факт критики структурализма. В конце концов, не обязательно было создавать журнал только для того, чтобы он служил ареной для выражения недовольства определённым направлением. Интересен «Метродор» самим своим методом. Некоторые учёные отмечают, что «Метродор» не только противопоставляли академический подход в науке, которого придерживались сами, к подходу концептуальному, но и подвергали анализу собственные теоретико-методологические установки⁶. 

В 1982 вышел последний номер журнала. Под нажимом КГБ «Метродор» пришлось закрыть. Однако, по словам Панченко, журнал не был «политически опасен»: нежелателен был сам факт независимого журнала. КГБ и раньше знал о существовании журнала, но не торопился его закрывать: «Журнал не был политическим, и куда им было спешить? К тому же на обложке журнала предупредительно значилось, что он издается „с разрешения Высшаго Начальства‟. Какая там была политика? Журнал в каком-то смысле возник как разросшийся комментарий к якобы новонайденной трагедии „Клопы‟ некоего Метродора Лемносского. Дело там происходило вокруг прокрустова ложа, насельниками которого и были клопы. Один из фрагментов трагедии гласил: „Но как Прокруста опознаю я?‟ — „Прокруста ты узнаешь по бровям его‟. Всякий, понятно, был волен вспомнить о бровях Брежнева. Еще у нас периодически фигурировала Северная Корея, но все оставалось в рамках спокойного юмористического контекста. Там был дух свободы, но не дух конфронтации»¹. 

Ада Насуева

03.02.2023

Литература: 

1. Панченко Д.В. «Я сожалею, что в молодости был не так любопытен и не так любознателен, как сейчас» / беседовал С.Е. Эрлих // Историческая экспертиза. 2021. №1. С. 180. 

2. Самиздат Ленинграда. 1950-е–1980-е. Литературная энциклопедия / Под общей редакцией Д. Северюхина. Авторы-составители: В. Долинин, Б. Иванов, Б. Останин, Д. Северюхин. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 428. 

3. Левинтон Г. Заметки о критике и политике. или Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений (Ю.М. Лотман и его критики).

4. История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / Под ред. Е. Добренко, Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 330–331. 

5. Поселягин. Н. В. Академическая и концептуальная наука в критике позднесоветского самиздатского журнала «Метродор». XLV Международная филологическая научная конференция.14-21 марта 2016. Тезисы докладов. СПб., 2016. С. 51. 

6. Жмудь Л. Студенты-историки между официозом и «либеральной наукой» // Звезда. 1988. № 8. С. 204–210. 

7. Журнал «Метродор» и нонконформистская критика структуралистского литературоведения: [Материалы А.К. Гаврилова, Д.В. Панченко, С.А. Тахтаджяна] / Предисл. Д. Панченко; послесл. С. Зенкина // НЛО. 1995. № 15. С. 76–122. 

8. Лурье Л. Андроповский зажим // Звезда. 2000. № 4. С. 232–233.

9. Метродор Лемносский. Клопы (пьеса в 2-х действиях) // Часы. 1978. №13. 

Сообщение Самиздатский журнал «Метродор» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

О характере А. Гинзбурга сохранился ряд воспоминаний современников. О. Целков отмечал: «Идеалист. Такие в XIX веке шли в народ сеять „разумное, доброе, вечное‟. А народ их потом ближайшему уряднику сдавал»². Мысль о создании альманаха пришла к журналисту на фоне всеобщего увлечения стихами в конце 50-х – начале 60-х гг. Сам Гинзбург так вспоминал об этом: «Сама идея, что это может быть интересно, родилась в очень странном месте. Прошу прощения, но она родилась в туалете общежития Литературного института где-то около Тимирязевской академии. <…> Вы же знаете, что у нас с туалетной бумагой было не очень. И всякие свои черновики, нашлепанные на машинке, они просто рвали пополам и клали в ящичек для туалетной бумаги. Я сижу в этом туалете и вытаскиваю один за другим эти листочки. И я подумал, что в общем-то — масса интересного! А я в это время работал в „Московском комсомольце‟ под началом Толи Гладилина. Я знал много стихов; я знал не только то, что печаталось, но и то, что читалось в это время. Я подумал — что нам стоит, в конце концов, все это самим собрать и самим сделать?!»³.

Название альманаха, по словам Арины Гинзбург, было заимствовано из рассказа А.П. Чехова «Архиерей», в котором упоминается пёс по кличке Синтаксис. В дальнейшем это название осмысливалось в метафорическом ключе: именно Гинзбург «увидел, что поэты и стихи интересны не только сами по себе, но в их соединении, связке, синтаксисе»⁴.

О процессе подготовки номеров говорил сам Гинзбург: «Периодичность для нас не была важна. Для подготовки сборника нам надо было два с половиной – три месяца. Система у меня была такая: я делал примерно четыре закладки сам и потом их раздавал, получив обещание, что сборник будет дальше перепечатан. Обратно мы получали из этого один экземпляр. Потом мы старались, чтобы пошла третья волна. Когда начиналась третья волна, мы считали, что сборник мы выпустили»⁵. Журнал распространялся в пределах около двадцати человек, но сами номера имели иногда до трехсот копий.

Несмотря на положение самиздатского альманаха, и учёные, и современники Гинзбурга подчёркивали, что стихотворения в «Синтаксисе» не имели идеологической направленности, а журнал публиковал поэтов из разных школ. Журнал с аналогичным названием — «Синтаксис: публицистика, критика, полемика» — издавался в Париже под редакцией А. Синявского и М. Розановой (1978–2001): «Самиздатовский „Синтаксис‟ вошел в историю как предтеча печатного „Синтаксиса‟, созданного Розановой и Синявским для противостояния консервативной части позднесоветской эмиграции. Но идея назвать журнал именно так, подчеркнув важность порядка слов, а не выбора лексики, принадлежит Алику Гинзбургу, на которого Синявские всегда уважительно ссылались»⁶.

Ада Насуева

21.12.2022

Литература:

¹ Электронная версия трёх номеров журнала.

² Орлов В.И. Александр Гинзбург: русский роман. М.: Русский путь, 2017. с. 72.

³ Там же, с. 61–62.

⁴ Там же, с. 66.

⁵ Там же, с. 66.

⁶ Синтаксис против пунктуации // Новая газета. 2019.  № 120. 

Сообщение Самиздатский поэтический журнал «Синтаксис» появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Время летит, цивилизация растёт, человечество прогрессирует, но самым лучшим русскоязычным литературным критиком остаётся Виссарион Белинский. Появись он сейчас, скорее всего, даже его, неистового Виссариона, заткнули бы за пояс. А может, и он бы подстроился под современную культуру «общения» интеллигенции? Но кажется мне, Белинский находится вне каких-то туда и сюда фланирующих по эпохам правил человеческого общения, в наше время скакнувших в сторону безграничной свободы и безграничного духа так, право, внезапно, что начинает казаться, будто это какая-то далеко зашедшая шутка. Если так, то уже не смешно даже мне, а я люблю смеяться над ерундой, к великому своему прискорбию.

Всё бы хорошо, только и дух бывает духом падшим, а свобода — самодурной.

нет, Господи! в глазах завеса,
и я не превращусь в судью.

Поэтому перейду сразу к хорошему: критике М. Н. Айзенберга, которая меня сначала обрадовала, а потом — косвенным образом — заставила грустить. Всё действительно хорошее вызывает в конечном итоге необъяснимую грусть.

* * *

«Точка сопротивления» — статья Айзенберга о конкретизме, точнее говоря, о том, что он только в первом абзаце упомянул как конкретизм, далее к этому термину особенно не прикрепляясь. Для достраивания диалога ведь термин, как правило, не нужен, но из некоторой литературоведческой чистоплотности и грамотности (хотя, что удивительно, Айзенберг литературоведом не является, что ему нисколько не мешает сделать критическую статью не просто отпиской о насущном, а действительно тонким аналитическим опытом) он этот термин упоминает. Кстати сказать, в этом можно видеть и некую дань уважения тем, кто только хочет войти в историю вопроса, для чего необходимы некоторые формальные берега, от которых уже можно оттолкнуться в содержательные дали. Перенимая обычай, скажу, что конкретистами, согласно статье, называют «представителей Лианозовской группы: И. Холина, Г. Сапгира, Вс. Некрасова, реже Я. Сатуновского и М. Соковнина».

Далее Айзенберг пишет: «Любое однозначное определение “припечатывает” реального автора и делает разговор о нем увлекательно беспредметным»[1]. Мне нравится это «увлекательно беспредметным», так как чувствовалось оно и мною не раз и не два, но определения для этого чувства подходящего не находилось. Литературу невозможно разложить на составляющие, а если разложить даже, пропустить её всю через центрифугу, то что толку нам будет в этих продуктах противоестественной сепарации. Качественный анализ в конечном итоге служит для последующего синтеза, не более. Но я снова отвлекаюсь.

Так вот, Айзенберг в этом отношении хороший балансировщик: он избегает впадения в бесстрастный анализ частностей, при этом не переходит в бессодержательную сентиментальность, которая приводит в итоге к тому, что читатель остаётся по прочтении с совершенно пустой головой. Балансировка эта возможна только при диалоге с анализируемым текстом, в процессе которого он, этот текст, сам начинает направлять твою мысль, разбуженную им же. Это очень, как мне кажется, редкая, не каждому даже литературоведу дарованная способность диалога. Не говоря уже о критике, целью которой стало в последнее время всё что угодно, но только не диалог.

Роскошь человеческого общения — неужели и правда ты роскошь? А если общение ещё и опосредованно, то следует говорить о чуде.

Что же выказывает этот диалог? Способность к пониманию. Даже не это — желание понимания. Приведу только один отрывок из статьи — в нём автор даёт характеристику стихотворению Всеволода Некрасова, — который прекрасно показывает, насколько возможно развить свой слух к чужому слову.

Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть  
Свобода есть 
Свобода есть свобода

«Прислушайтесь, как на последнем слове что-то взрывается внутри, и одновременно с этим внезапно и твердо напрягаются мускулы. Это реакции уже не на слово “свобода” (которое сейчас неясно что обозначает), а на одноименное понятие. Слово и понятие внезапно и точно совпали, став чем-то вроде чувственного импульса»[2].

Два письма Лосева, опубликованные Айзенбергом, также представляют особый интерес. Интерес этот объясняется тем, что у нас есть возможность услышать слова самого автора о своём критике, уловить характер их общения. Приведём лишь пару отрывков, которые можно считать фактами, подтверждающими то, что моё впечатление о критическом даре Айзенберга оказалось не случайностью одной статьи. Лосев пишет: «Никто еще, даже из хваливших, не отмечал особенно дорогие мне стихи: “Сердцебиение”, “Подражание”, первые два из Стрэнда, “Джентрификация”, ода Бродскому, “Воскресенье. Тепло…”, “Памяти Ю. М.” — а Вы именно эти вещи отметили»[3]. Мы видим здесь не только внимание к чужому слову, но и в некотором роде внимание к личному голосу автора (не лирического героя), погружение в его сознание, совпадение горизонтов восприятия двух субъектов коммуникации, если воспользоваться дополнительной терминологией.

Сам Айзенберг так комментирует этот опыт: «Заочная переписка и была, как ни странно, этапом наиболее близкого контакта, а личное общение как-то не задалось. Возможно, я казался Л. В. кем-то вроде идеального читателя. Образ такого читателя всегда зыблется и немного сияет изнутри. Но при встрече никакого сияния, как видно, не обнаружилось»[4]. На самом деле это даже показательно — своего рода свидетельство беспристрастности двух лиц в процессе литературного общения. Это понимание на уровне художественного слова даже сложнее обрести, чем понимание на уровне слова, условно говоря, «бытового». Большое видится на расстоянье.

Очередное доказательство умения говорить со стихотворным текстом, как и с человеком, который за ним стоит, на одном языке. Умение, необходимое каждому человеку, а литератору в особенности, которое в последнее время странным образом обесценилось. Что в контексте литературы как явления звучит пугающим оксюмороном вроде «живого мертвеца». Впрочем, сам Айзенберг выразился как нельзя лучше по этому поводу: «Да, мне интересны тексты (стихи). Но стихи — не изделие. Стихи — это высказывание, это разговор. И, конечно же, мне важно знать, с кем я сейчас говорю. Но я не вижу никакой возможности это узнать, если мой собеседник — “лицо без речей”»[5].

Я не хотела здесь расписывать достоинства статей Айзенберга, тем паче анализировать то, что само по себе есть не что иное, как попытка анализа. Это было бы той самой ловушкой рекурсии, которую я вынесла в заглавие, дескать, поглядите, какой я умный человек. Те, кому захочется её прочитать, прекрасно сами оценят ее аналитические качества. Волнует другое: что лежит в основе диалога, почему он так труден, куда он ушёл?

Ю.М. Лотман в одной из своих бесед рассуждал, что отличает культурного человека от не совсем, так скажем, культурного. То, что непонятное не пугает его, не приводит в ярость, а заинтересовывает, заставляет разобраться, в конечном итоге – вступить в диалог. Заходя в комнату к людям, которые говорят на непонятном языке, интеллигентному человеку захочется разобраться в этом языке, чтобы понять, о чём говорят эти люди, — возможно, эти речи заключают в себе какую-то ценность. Человек некультурный вопросами ценности задаваться не будет, он сразу решит для себя, что раз язык ему непонятен, то важности в нем никакой и нет; идя дальше, можно предположить, что человек этот в конечном счёте обозлится и впадёт в ярость, потому что иностранцы эти, скорее всего, непременно говорят о нём какие-то непристойности. А он и не знает. И место диалога и культуры занимают палка и дикость.

Был соблазн и у меня привести конкретные примеры тех, которые не нашли в себе достаточного терпения вникнуть в незнакомые речи, не набрасываться с палкой на людей, которые, скорее всего, и о существовании-то кого-то за дверью не подозревают, но, как было сказано, «не превращусь в судью», хоть от искушения выказать причину своей грусти, никому совершенно не нужной, конечно, не удержусь. Грустно, что статьи, подобные, например, «Точке сопротивления» вообще вызывают удивление такой силы, что это кажется скорее счастливой случайностью, доброй находкой, а не вполне закономерной, общепринятой данностью. Мандельштам, рассуждая о собеседнике, писал, что без диалога нет и лирики. Сейчас мы всё ближе к тому, чтобы лишиться и того, и другого. Далёкий, только ты не оплошай.

Ада Насуева

15.09.2022

Список литературы:

1. Айзенберг М. Два письма Лосева // Звезда. 2014. №6. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2014/6/dva-pisma-loseva.html
2. Айзенберг М. Стихи — это разговор // Критическая масса. 2005. № 3. URL: https://magazines.gorky.media/km/2005/3/stihi-eto-razgovor.html (15.09.2022)
3. Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2. URL: https://magazines.gorky.media/arion/1995/2/tochka-soprotivleniya.html (дата обращения: 15. 09. 2022).

[1] Айзенберг М. Точка сопротивления // Арион. 1995. №2.

URL: https://magazines.gorky.media/arion/1995/2/tochka-soprotivleniya.html (дата обращения: 15. 09. 2022).

[2] Там же.

[3] Айзенберг М. Два письма Лосева // Звезда. 2014. №6. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2014/6/dva-pisma-loseva.html

[4] Там же.

[5] Айзенберг М. Стихи — это разговор // Критическая масса. 2005. № 3. URL: https://magazines.gorky.media/km/2005/3/stihi-eto-razgovor.html (15.09.2022)

Сообщение М.Н. Айзенберг: ловушка рекурсии появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

«Это как кубики, говорю я детям. Человек выбирает их свободно и строит, что хочет, но Господу все они известны. И всякий раз возникает новая их комбинация…». Николай Иванович, ответственный за гражданскую оборону Центральной городской библиотеки, любит порой делиться со своими детьми сложными мыслями, как говорится, «о природе событий». Имена детей: Пётр, Павел и Анна. Они дети не столько Николая Ивановича, сколько его фантазии. Делает ли это их хуже обычных детей, делает ли это их вообще детьми необычными? Нет, «потому что фантазия — это тоже реальность. Реальность человеческого духа, а значит — и полноправная часть опыта».

Таких героев, как Николай Иванович, обычно называют ненадёжными рассказчиками. Он, герой в целом второстепенный, окончательно потерявший связь между реальностью и вымыслом, вплотную подходит к формулировке магистральной проблемы романа, из которой вычленяются другие, более очевидные: проблема соотношения реальности и вымысла, мечты и данности, памяти и забвения. Это и не проблема даже, не вопрос, а утверждение: Бог сохраняет всё. Осознание и понимание этого факта героями и является почвой для дальнейших рассуждений: «Если отвлечься от мимотекущего времени и сосредоточиться на вечности, то события — всегда. Лежат, словно на складе, — серые, или, скорее, лишенные цвета, в ожидании своего часа. Когда же приходит некий человек и делает свой выбор, они наливаются жизнью и цветом. Только так можно примирить свободу человеческого выбора и всеведение Господа. При таком положении дел одно другому не мешает»¹. «Окончательно потерявший связь между реальностью и вымыслом» Николай Иванович — возможно, не самое удачное определение. В контексте наших рассуждений он как раз-таки нащупал между ними связь, своеобразный коридор, который люди в своём уме обычно выпускают из виду. Глаз наш устроен таким образом, что видит событие только в момент соприкосновения с ним, событие воплощённое и окрашенное, а не покоящееся и бесцветное —то есть видит цвет, а не форму. Границы наших возможностей и принято считать нормальностью.

Как именно происходит воплощение события, приобретение им цвета? В том и дело, что происходит оно через нас, но словно не через нашу волю. Выражаясь философски, люди суть играющие в кубики дети Николая Ивановича… Звучит, прямо скажем, претенциозно, но выразить мысль иначе не представляется возможным: душа просит цветущей сложности. Хотя детям в некотором смысле проще: кубики, как правило, перед ними, в своём, как говорится, полном материальном воплощении, выбери подходящий, протяни руку — вот и вся твоя забота. Ясное дело, что какой-то из кубиков может заваляться где-то в тёмном углу, а он-то как раз и нужен, а его-то как раз и не видно. Человек тоже волен выбирать, но последствия своего выбора он никогда не знает. Подобное явление уподоблю кубикам в мешке, из которого нам необходимо вслепую их вытащить. Оставшиеся в мешке кубики-поступки, не выбранные нами, с заложенными внутри них последствиями и есть то, что мы относим к категории нереального. Но если чего-то нет или не было у нас в руках, не значит, что его нет вообще, нет в этом складе: Бог сохраняет всё.

Можно сказать, что для Бога нет вымысла и реальности, есть только воплощённые и невоплощённые события. Событие в цвете, во плоти — наша жизнь. То, что покоится у Бога, — тоже наша жизнь, оставшаяся навсегда в области «когда-то возможного». Но и она ведь наша? Как тогда понять, какая из них более реальна, не в бытовом, материальном смысле, а в смысле абсолютном? Мы никогда не можем быть уверены, погружая руку в мешок, что вытянем нужный нам кубик. Может, нужный, лучше всего для нашей игры подходящий остался нетронутым не по нашей, собственно, вине. Но разве только это движение руки нас определяет, коль скоро мы не знали о том, что в ней окажется? Об этом рассуждает и Чагин: «У меня возникло странное ощущение, <…> что события жизни человека не являются чем-то от него неотделимым. Я не могу толком выразить, но есть ведь случайные поступки? События, которые душе, ну, что ли не соответствуют? И тогда душа просит иных событий. И начинает вспоминать то, что с ней никогда не было»². Соответствовало ли предательство душе Чагина? Разумеется, нет. Если в первой части романа у читателя ещё закрадываются сомнения относительно честности главного героя, то по мере его раскрытия такие сомнения улетучиваются. Наша привычная установка, что человек — это сумма его поступков, оказывается по зрелом размышлении лишь упрощённой и удобной методикой оценки личности. И Водолазкин убедительно это доказывает. Доказывает это сам текст. Буду честна: этой методикой пользовалась и я, хотя внутреннее противоречие всегда было. По прочтении это противоречие снялось, хотя проще от этого не стало. Человек действительно нечто большее, чем сумма его поступков, несмотря на то, что ответственность за них остается. А сумма чего тогда? Обратимся к автору текста: «Я выскажу спорную мысль, но о человеке, среди прочего, нужно судить по его мечтам, по его вымыслу, потому что вымысел — это тоже опыт. Если судить о человеке только по делам или высказываниям, то нужно понимать, что он не всегда в этом реализуется, потому что на действии лежит проклятие бытия»³. Почти дословно эта мысль передается словами Чагина: «Ведь замысел человека — это самое точное его, человека, отражение. А на результате лежит проклятие реальности…»⁴.

Постепенное понимание этого обуславливает своеобразную метаморфозу Чагина: из хроникёра-бытописателя — автора дневника — он постепенно становится творцом — автором собственной поэмы. Дневник же поручает сжечь, так как «хотел другого итога». Этот другой итог и отразился в его поэме «Одиссей»: «В конце говорится о том, что они все-таки соединились и живут в доме на берегу Залива. Я был уверен, что это мечты наяву. Вернее, мечта настолько сильна, что стала для него явью. Но только для него…»⁵. Можно было сказать, что Чагин перешёл от летописания, от «называния и перечисления» к творчеству, от реальности — к вымыслу. Но невозможно отказаться от того, что потеряло свою самодостаточность: «Не всякая выдумка — ложь, и не всякая правда — реальность»⁶. Для Чагина его поэма была не менее правдива, чем дневник, а дневник — не менее фикционален, чем поэма.

«Любое творчество — это своего рода оправдание»⁷. Возможно, руководствуясь этим, Чагин и начал писать своё новое жизнеописание. Но ещё и потому, что слово, творчество может выступать детерминантом действительности, теургом: в начале было Слово. Николай Иванович, с которого мы и начали, тоже рассуждает подобным образом: «<…> если человек верит в красоту своей жизни, значит, он до нее дорастает, понимаете? И нет уже разницы между должным и сущим, и мысль человека, его фантазия становится истиной. Надо только искренне мыслить»⁸.

Стереть разницу между должным и сущим — только так возможно примириться с тем, что большая и, возможно, лучшая часть нашей жизни не проживается. Не проживается не по чьей-то вине, а просто потому, что что-то неизбежно остаётся в тени: из-за случайности, из-за недальновидности, из-за неопытности, но главное — просто потому, что сам факт выбора ограничивает возможности. Что-то невозвратимо исчезает. Осознание того, что наша жизнь не очерчивается только сущим, помогает «оплотить» оставшиеся нереализованными тени.

«Чагина» можно считать новой частью романа-реки, который, не планируя этого изначально, создаёт Евгений Водолазкин. Основной вопрос его кроется в определении уровня человеческой свободы в бытии, нашего места в нём: насколько мы вольны и насколько ограничены в окружающем пространстве-времени, что для нас память и что забвение, где границы реальности и вымысла. Имеет ли вообще всё это те очертания, в которых мы привыкли это видеть? Есть ли возможность вырваться за пределы тех установок, которые нам заданы изначально? И если заданы, то кем? Чаще всего — только нами.

«Чагин» вышел осенью 2022 года, и судя по всему, в него не успели в достаточной мере вчитаться. Часто случается так, что за кажущейся простотой стиля и интересным сюжетом читающий автоматически (знакомый всем автоматизм восприятия) упускает из вида то, зачем книга писалась. Выше — только заметки на полях, фиксация первого впечатления, анализ же «Чагина» требует более внимательного и более детального рассмотрения. Но кто-то считает иначе, это и ясно — последнее слово за читателем. Но всё же выскажусь. Человек устроен так, что перегруженный текст часто воспринимается как элитарный, а простота стиля вкупе с иронией заставляет скользить по страницам даже опытных читателей. Иначе невозможно объяснить отзывы некоторых авторитетных критиков о романе. Например: «»Чагин»— по всем формальным признакам действительно хороший роман. Проблема в том, что это роман в футляре — настолько герметичный, что о нем даже трудно что-то внятное рассказать. Прочитал его, отложил — и словно не было с тобой ничего». И далее: «Словом, дело не в содержании текста, не в какой-то там актуальности, которая ни один роман еще не делала лучше, чем он есть, — дело в его внутреннем устройстве»⁹. Откровенно говоря, на протяжении всей статьи претензии критика так и остаются туманными: то «Чагин» далёк от жизни, хотя актуальность ни один роман лучше не делала, то проблема в его внутреннем устройстве, хотя «Чагин» хороший роман «по всем формальным признакам». Словом, возникает ощущение, что критику просто хотелось прочитать совершенно другую книгу с другой темой и другого автора. Неясно, что для критика «живое» и «дышащее» и что мертво и бездыханно в этом тексте. Вывод, что новый роман похож на страуса, конечно, оригинален, но не совсем обоснован. Может, критика возмутило как раз то, на что стоит больше всего обратить внимание, — проблема вымысла, мечты и их соотношения с тем, что мы привыкли называть данностью. Но мы читаем не Чернышевского или Герцена, хотя они тоже особого рода оторванные от почвы романтики, а Водолазкина: тут нет цели вынести социальные проблемы на всеобщее обозрение и найти пути их решения, нет и точных ответов на все вопросы, даже вопросов, в сущности, нет — есть только то, что принято называть исканиями. Романы Водолазкина отзываются не на одно событие, не на отдельную политическую проблему: это не остросоциальная литература, не журналистика, не сатира. Если и возникает такая надобность быстрого реагирования, эффективнее написать статью или эссе. Художественная литература, даже если и берёт за основу сюжета частное явление, отзывается на всё сразу, так что при внимательном прочтении в ней можно найти больше социального, чем в журналистской хронике. Мы уже это видели в том же самом «Авиаторе». Хотя это изначально странная затея — предъявлять подобный запрос к тексту с очевидным неомодернистским уклоном. То есть запрос такой возможен, но есть и более продуктивные варианты его удовлетворения.

Прямо противоположного мнения придерживается Галина Юзефович: у неё текст, наоборот, слишком «живой», но ждали от него большего: «Человеческое измерение в новом романе Евгения Водолазкина превалирует, перетягивая на себя внимание читателя и отчетливо доминируя над всем остальным. И в этом, как уже говорилось выше, заключена и сила романа, и его слабость. Создать, оживить и выпустить в мир живого, человечного, вызывающего сострадание и симпатию героя — умение для писателя, спору нет, важнейшее, но при всем том базовое. Со времен «Лавра» Водолазкин приучил нас ждать от каждого следующего своего романа чего-то выходящего за рамки обязательной программы. В этот раз нашим ожиданиям сбыться не суждено»¹⁰.

Разумеется, есть и хорошие отзывы. Под «хорошим» подразумевается тот отзыв, автор которого вне зависимости от отношения к роману, стремится понять писателя и выразить цель написанного, ценность «текста в себе», а не свои требования к нему — во втором случае статья начинает говорить нам не о тексте, а о нереализованных желаниях отдельного критика. Статья же Т. Соловьевой, о которой идёт речь, апеллирует к «чистому» тексту, что делает ее ценной в филологическом смысле: «Основной его конфликт и главная трагедия — не в каких бы то ни было событиях. Это конфликт между тем, как сложилась жизнь, и как мечталось». И главное: «»Чагин» Евгения Водолазкина — совершенно отдельный и самостоятельный роман, который, однако, крепко держится смыслово и тематически за другие его книги. <…> Как получается, что темы, «разъятые, как труп», в каждой новой книге звучат по-новому, наверное, можно разобраться. Но не хочется: пусть в этом остаётся загадка и волшебство большой литературы <…>»¹¹.

Мне же кажется, что Водолазкин в «Чагине» вышел за рамки даже своей обязательной программы: он рассуждает теперь не только о времени и памяти — он переходит в области божественного замысла, по сути, открывает нам двери того самого божьего склада. Бог-кладовщик, возможно, один из самых незаметных героев книги, но Его роль стоит учитывать — роль вынесенного за скобки всеведущего «созерцающего ума». Герой Водолазкина всегда уникален, но всегда — человечен, даже слишком человечен. Перешагнуть пороги привычного восприятия действительности может даже ответственный по гражданской обороне сотрудник библиотеки, по чьей вине уж точно не только один Вельский попал в лагеря. Это, согласитесь, милосердно.

Примечания:

1. Евгений Водолазкин. Чагин. — М., 2022. С. 236.
2. Там же, С. 320.
3. Евгений Водолазкин. «Мир переходит от приемлемых эпох к временам полного абсурда» / беседовала Д. Ефремова // Известия. 20 октября 2022. URL: https://iz.ru/1411926/daria-efremova/mir-perekhodit-ot-priemlemykh-epokh-k-vremenam-polnogo-absurda (дата обращения: 11.02.23).
4. Водолазкин Е.Г. Чагин. — М., 2022. С. 306.
5. Там же, С. 348.
6. Там же, С. 337.
7. Там же, С. 108.
8. Там же, С 252.
9. Андрей Мягков. Мнемонист в футляре // URL: https://gorky.media/reviews/mnemonist-v-futlyare/ (дата обращения: 11.02.23).
10. Галина Юзефович. URL: https://meduza.io/feature/2022/11/05/chagin-roman-evgeniya-vodolazkina-o-cheloveke-s-absolyutnoy-pamyatyu-kotorogo-verbuet-kgb (дата обращения: 11.02.23).
11. Татьяна Соловьева. Воображение о прошлом // URL: https://unost.org/authors/voobrazhenie-o-proshlom/ (дата обращения: 11.02.23).

Насуева Ада

11.02.2023

Сообщение Игра в кубики появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Эти 5 рассказов — совершенно разные и непохожие. Вступительное слово к текстам предоставил один из преподавателей курса, редактор и писатель Степан Гаврилов:

Конечно, ни один текст не может существовать вне контекста: времени, эпохи, интеллектуальных течений. Но что, если тексты существуют — действительно существуют! — в едином пространстве? Некоторые коннекции не оставляют читателям выбор: часто есть огромный соблазн помыслить разные художественные реальности буквально на земле, здесь.

Прочтите эти рассказы, нанесите их на карту. Оцените, как переключаются масштабы, оптика, голоса. Следите, как петляет время. Как сама психическая реальность разворачивает себя в этих произведениях. Представьте, что героини и герои существуют одновременно, здесь и сейчас.

Вот героини Яны Демьяновой — витальные, мощные. Мы застанем их в Сандуновских банях, в столице. Баня тут нужна не просто так, баня, помним мы, — это архетип материнской утробы, и это не случайно для темы рассказа. Героинь, кстати, — трое. Героев-мужчин тоже. Похоже на сказку? Нет, ничего сказочного в рассказе будто не происходит, но… После рассказа Яны нам надо немного выдохнуть, успокоится. Никаких ответов ведь мы не получаем, никакой морали, это точно не сказка. Но уж до того сильна в этом тексте хтоническая, народно-магическая энергия.

Для успокоения будем двигаться за город, лучше на север. В мир загородных дач. Мы точно были здесь, здесь живут герои Саши Соколова… и, кого ещё? Не припомнишь всех. Толком мы ничего не поймём про этот мир, ухватить его сложно, он похож на воспоминание, на летний мираж. Тут дверные крючки, сыроежки, водопроводчики, генералы и узоры из строительной пены — равны. Это круговорот вещей. Это мир истории Татьяны Ильиной.

Кое-как выбравшись и отсюда, мы оказываемся в Петербурге. Вроде бы, тут спокойнее. Прямо на Московском вокзале мы встречаем новых героев. Они молодые и почти беззаботные — это мир рассказа Silly Kewpie. Следите за руками, буквально. Где-то к первой трети текста мы всё ещё спокойны, это просто лёгкая романтическая история о молодости, ревности, неопытности. Но вот мы просыпаемся утром, и — что это такое в нашей руке? Что это такое-то, а!? Уже после всего пережитого мы оглянемся: и удивимся, как тонко и беспощадно Silly Kewpie заманила нас в эту западню. Это «петербургский текст», вариантов у нас не было с самого начала.

Мир рассказа Ксении Жужговой локально не обозначен, но мы без всякого колебания можем условиться: это здесь же, в Питере. Этот рассказ больше походит на сжатый до предела роман: здесь во время короткого взгляда в окно происходят события, охватывающие не менее 10 лет. Будут трагедии, да. Будет и спасение: может быть, оно в этом времени, оно свёрнуто, скукожено. «А пока только утро, и ворона за окном прорывает тишину…»

Наконец, героиня Йохевед Дабакаровой может существовать в любом городе на этой планете — поэтому мы остаемся тут же. Мы тянем за тонкий волосок — и вытягиваем целую проблему, которой столько же лет, сколько и человечеству. Слышите, как говорит с нами рассказчица? Предложения дробные, детали точные, зубы сжатые. Всё, что она описывает — в этом много слёз. Но, кажется, теперь, вместе с проблемой, героиня обрела и голос, и больше она не будет молчать.

После прочтения — чувствуете? Плотный эффект образуется от внезапного переключения между этими локусами, временами, интонациями, деталями, мифологиями и голосами. Неужели все они существуют в одном пространстве, на этой земле? Неужели в этом мире столько всего, о чем мы не знали и даже не задумывались?

Степан Гаврилов

04.11.2025

Сообщение Вступительное слово появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Каждое утро Катя просыпалась от криков вороны. Одна и та же это была ворона или разные — разве их отличишь? Но звучали они всегда одинаково мерзко и резко, будто молодая электрогитара отправляла очередной дисторшн прямиком в Катино окно. А так как этаж последний, то звук ещё и отражался от крыш, словно птица орёт в оцинкованное ведро. И будь у Кати выбор, она, наверно, тоже бы стала свободной вороной и так же бы каркала в открытые майские окна, чтобы какая-нибудь рок-певица увековечила это явление московских вороньих побудок. Да и жизнь Кате в её четырнадцать больше напоминала не сладкий белый сахар, а очень даже чёрное воронье крыло. Коммунальная квартира, ссоры соседей, скандалы родителей, туалет по очереди, девятый класс, экзамены, папа опять не пришёл ночевать, и мама всю ночь плакала, в семье больше не слышны смех и «доброе утро», а только звуки ударов по лицу и «вся в отца». Такой вот семейный гранж.

Комната, в которой жили Катя и её родители, Вера и Паша, была совсем мала. С большим удивлением сюда вмещались кровать, раскладное кресло, большой шкаф, письменный стол, который также служил обеденным, микроволновка, телевизор, холодильник, коробки и сумки с сезонной одеждой и обувью, и ещё разное важное для обеспечения уюта и быта. Кто-то придумал и сказал, что кухня — душа дома, когда тёплые вечера и такие же разговоры, чайный свет абажура, сервиз с розочками, варенье и рафинад. Такой душой приятно обладать и даже можно собою гордиться — образцовое жилище. Но кухню этой коммунальной квартиры душой никто не считал. Даже дверной звонок был большей душой — крикливый, со своим отдельным голосом для каждой семьи. Или, например, тяжелая, вся истрёпанная кожзамная входная дверь могла бы быть душой этой квартиры. Но никак не кухня, которая здесь место для сражений, стратегий, тактик и трех духовок:

— Лена, не ставьте, пожалуйста, больше свою чашку на этот стол. От неё остаются тёмные круги.

— Я не ставила, возможно, мой гость.

— Тогда, пожалуйста, попросите вашего гостя не ставить.

— Я-то попрошу! Попрошу! Может быть. Но тогда вы, Вера, скажите соседке Оле, чтобы она не трогала вот эту пепельницу! Это воровство уже! Пепельница моя, а Оля всё время…

— Вот вы сами Оле и скажите, пожалуйста.

— Но вы же подруги? Я работаю днём, как все нормальные люди, а Оля в это время спит. А я сплю ночью, представляете? Ночью! Как раз, когда эта … Оля работает!

— Я тоже по ночам не пересекаюсь с Олей. — Вера старалась говорить скучающе, в надежде на то, что соседка отстанет.

— Но Паша, ваш муж, пересекается. Они, кажется, хорошо ладят, не так ли? Пусть он и передаст Ольге всё, что я сказала, — Лена не могла сдержать победную ухмылку, ведь ей снова удалось утянуть разговор о пепельницах и посуде в межличностный конфликт. — Ваш Паша ведь приезжает домой, если вообще приезжает, именно ночью!

— Откуда же вам это знать, Лена, ведь вы ночью спите.

Как часто Вера была готова высказать Лене многое и покрепче, но приходилось сдерживаться, ведь вот-вот предстоит очередная попытка расселения их квартиры. Какая это была по счёту попытка? Шестая, восьмая? Одиннадцатая? Никто уже не считал. И каждый раз Лена срывала сделку. Как в сказке, когда из-за одной столбовой дворянки все остаются жить в разбитом корыте. Поэтому капризную Лену злить нельзя, Лену надо ещё немного потерпеть. Веру утешала мысль о том, что когда-нибудь, после завершения процедуры расселения, держа в руках заветные ключи от новой квартиры, отдельной, такой желанной, можно будет опрокинуть на Лену всё, что скопилось в резервуарах соседского терпения за столько лет. А пока надо подождать.

Вера умела ждать, Паша научил. Сколько она провела ночей без сна, перебирая возможные версии, где на этот раз ночует её муж? Вера уговаривала себя, что он «просто задержался на работе» или «наверно, сложный заказ попался». Позвонить Паше невозможно — просто некуда, поэтому связь односторонняя и только через друзей, у которых есть эти маленькие пищащие штучки для сообщений — пейджеры. Вера приходила на работу и, дозвонившись оператору, начитывала текст сообщения:

«Для номера три-нуля-семь: Лёша, это Вера, скажи Паше, пусть позвонит мне на работу. Это срочно, Катя заболела».

Оператор беспристрастно говорил, что сообщение принято и отправлено. Вместо «Катя заболела» иногда было «родители волнуются» или «милиция приходила». А вместо Лёши, мог быть и друг Дима или Антон — кто угодно, лишь бы кто-то передал Паше, что у него вообще-то семья, и нельзя пропадать на неделю без вести. Вера умеет ждать, вот и сейчас она слушает Лену и смотрит на неё уставшим и задумчивым взглядом. Внутри Веры боль, а снаружи — только пыльная тень от замученной личной и бытовой неустроенностью женщины. Вера считает неуступчивую Лену единственным препятствием к своей новой счастливой жизни. Но Вера ещё не знает, что скоро Лена уже не сорвёт ни одной сделки, и что расселение состоится, но без участия и согласия склочной соседки. И что сегодня вечером, когда Вера с Катей после долгих раздумий — ждать Пашу или нет — уедут на «майские» в деревню, Паша вдруг всё-таки вернётся домой пораньше (чуть-чуть не дождались). Соседки Оли не будет дома, у неё «ночная смена», и в квартире останется только Лена. Её-то и встретит Паша на кухне, Лена решила отметить весенние праздники дома и щедро разольёт себе и Паше по рюмкам, ведь скучно пить одной. И жизнь развернёт перед жильцами этой квартиры самый неожиданный для них сценарий. Лену найдут мёртвой — девять ножевых, но суд не признает аффект Паши, адвокат зря старался. Катя увидит папу ещё нескоро, и за десять лет его заключения научится собирать тюремные передачки и писать письма, много писем. А пока только утро, и ворона за окном прорывает тишину, и папа опять не пришёл ночевать, и мама всю ночь плакала. Вера лежит на кровати, отвернувшись лицом к стене, но Катя знает, что мама не спит. Кате хотелось сейчас, чтобы открылась дверь, и папа зашёл бы в эту тесную комнату, сказал маме что-то ласковое, возможно, даже принёс бы пакет сладостей, которые мама так любит. И мама бы его обязательно простила, и они бы все вместе, втроём, позавтракали и поехали в деревню, далеко-далеко, гулять в лесу, сидеть у костра и запекать картошку. Катя слышала, что папа обещал маме эту поездку. Папа обещал, но Катя в свои четырнадцать уже знала, что обещаний бывает недостаточно, чтобы что-то сбылось:

— Мам, папа же едет с нами в деревню?

— Катя, дай доспать, рано же ещё.

— Хотел же с нами вместе ехать, мы же дождемся?

— Он сказал, что попозже к нам туда приедет. Дай доспать.

— Давай дождемся, мам. А то опять не приедет. Как в прошлый раз.

— Нет. Сказал, что приедет. Бабушке и дедушке обещал. Они его ждут очень.

— А вдруг не приедет?

— Кать, не каркай.

04.11.2025

Сообщение Окно появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Ты пока не сказала, я ничего даже не видела… — подруга сощурилась, приближая лицо к моей шее. — Ты про вот эти?

Да, про вот эти. Я пожала плечами. Подруга тоже.

— Волосы как волосы, — сказала она.

Волосы: тёмные, вьющиеся на кончиках, редкие. Вы принимаете какие-то гормоны? Нет. Они просто так растут? Да, на шее. Заметно, если очень близко подойти.

Я прихожу, кладу сумку на стул и встаю в дверях. Не знаю, что дальше делать.

Разувайтесь. Ложитесь. Ложитесь повыше, не бойтесь. Дайте я на вас посмотрю…

Мы с папой поругались по этому поводу. Он сказал:

— Некрасиво. Надо убрать.

Я посмотрела и так, и сяк. Не то чтобы вау, но ничего некрасивого.

Я сказала:

— Нет, спасибо.

Он подумал, постучал пальцами по столу и сказал, что оплатит процедуру. Я всё равно отказалась. Мы оба начинали распаляться. Что родственники скажут, когда увидят? А что, некрасиво? Ну нужно же их почистить! А они не грязные, вообще-то!

Ну правда, я же не Йетти. Понимаю, если бы их было много, если бы они были похожи на бороду или на шерсть. Но нет, ничего такого. У меня на предплечьях их растёт больше, только, почему-то, там они никого не напрягают.

Я сдалась, когда пришла сестра.

— Если хочет продолжать так ходить, то пусть ходит, — сказала она.

Я записалась в студию, и весь вечер мне было противно.

— Вам воск? — спрашивает женщина в униформе. Сертификаты улыбаются со стен.

— Да.

Женщина так щурится, что ответ кажется мне неправильным.

— Лучше не надо, — как будто по секрету говорит она. — Возьмите шугаринг или фитосмолу. Натуральные компоненты. Фитосмола волоски истончает, они потом всё хуже и хуже растут… А шугаринг можно молочный.

Я спрашиваю, в чём разница.

Она улыбается.

— Будет не так больно.

— Твоя прабабушка Чини тоже волосы удаляла. И бабуле, и всем остальным. Знаешь, как?

Я дёрнула бровью. Настроения на этот разговор у меня не было, но папа продолжал.

— Ниткой! Вот так брала нитку между пальцами — и дёрг! дёрг! дёрг! А уж слёз было, слёз…

Комочек сахара тёплый и вкусно пахнет. Женщина поудобнее устраивает мою голову. Она сама похожа на сахарную пасту: мягкая, но с крепкими пальцами.

Она размазывает сахар по моей шее под подбородком на три движения. Раз, два, три.

А потом дёргает по направлению роста волос, остро и быстро, вырывая волоски вместе с корнями.

— Лучше лицо не трогайте… Ой, слёзки потекли? Ну ничего, ничего. Это забудется. Без боли не бывает красоты.

Индустрия красоты зарабатывает на женщинах миллиарды долларов в месяц. Ловушка капитализма: если женщину убедить, что без процедур она некрасива, то она сама принесёт вам деньги.

А если вдруг решит, что красива и так, то вы эти деньги потеряете.

— Женщиной быть очень дорого, — вздохнёт вечером подруга семьи. — Я отдаю за ресницы три триста раз в две недели. Это шесть шестьсот в месяц, а ещё ногти — минимум две тысячи, лазер — три… Я боюсь заходить в «Золотое яблоко». Мне страшно видеть, сколько я трачу.

А когда мне было тринадцать, моя тётя учила меня брить ноги.

— И часто так делать? — спросила я. — Раз в месяц?

Тётя очень долго смеялась.

— Моя хорошая… раз в три дня.

Я думаю об этом всё время процедуры. От боли меня пробивает на смех, кожа жжётся и чешется, и мне кажется, что с каждым новым сахарным рывком полости от волосяных луковиц начинают, захлёбываясь, кричать. Над моей шеей, как над танахическим Египтом, поднялся плач.

Женщины делали так поколениями, думаю я. Это древняя практика. Они варили сахар, проверяли в прохладной воде, скатывается ли он в шарики, а потом наносили на кожу: нежно и методично, напевая под нос и срывая — по направлению роста волос.

Моя тётя — с бритвой.

Моя бабушка — с ниткой.

И многие миллионы до них. А уж слёз было, слёз…

— Ну ничего, — говорит женщина. — Зато потом лицо сразу визуально постройнеет…

Мне вдруг становится отчаянно жаль мои волосы. Они маленькие, беззащитные. Они мои. А я их — под воск. Как предательница собственного тела.

— Тут вот пушковые волосики. Убираем? На цену не повлияет…

Нет, пожалуйста. Пожалуйста. Оставьте мне хотя бы их.

Если они выросли, может, они зачем-то нужны?

Вечером я встречусь с подругой в кафе — она посмотрит на мою шею и сожмёт губы в полоску.

— Что там? — спрошу я.

Она молча откроет фронтальную камеру и вручит мне телефон.

А потом я приду домой и покажу это папе: россыпь болезненно-красных точек там, где когда-то были волосы. Незаметные, пока не подойдёшь очень близко.

Папа улыбнётся и хлопнет меня по плечу.

— Вот! Теперь чисто, красиво.

Шея ещё сутки будет болеть, а утром на каждой из красных точек выступит крошечный гнойный пузырь. И я буду обрабатывать её обеззараживающей смесью.

Как рану.

— Всё, всё, закончили, — говорит женщина. — Посмотрите.

И я встаю, одёргиваю юбку и иду к зеркалу. В нём я — с белыми сахарными пятнами на коже. Их ещё предстоит стереть.

А в промежутках между ними — ничего необычного. Всё та же я. Только нет волос на шее — тёмных, редких, беззащитных. Уничтоженных. И я всматриваюсь в зеркало, пытаясь найти красоту, которую мне так отчаянно обещали, но ничего не изменилось.

— Приходите ещё, — говорит женщина, похожая на сахар.

— Обязательно приду, — отвечаю ей я.

04.11.2025

Сообщение Без боли не бывает красоты появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Безусловно, была и положительная сторона. В чем-то все трое были хороши. Точнее, во многом, но выбрать всё же нужно было одного. Кандидата. Пока Аллочка — по паспарту Алла Борисовна — нет, не Пугачева, конечно, а всего лишь Иванцова — даже в своей голове не решалась называть их как-то иначе.

Алла Борисовна, по всем современным критериям, была крайне успешная женщина. К сорока двум годам она обладала подтянутым овалом лица, двумя квартирами в центре Москвы — одна для сдачи, другая для себя — крепкой жизненной хваткой, большим количеством женского ума и чудесной коллекцией старинных кулинарных книг с автографами великих авторов. О, она обожает готовить! Ее беффстроганов с картофельным гратеном под трюфелями — это что-то! А шарлотка из антоновки! Но вернемся к Алле, то есть, к Аллочке, потому что никто и никогда не обращается к ней как-то иначе, несмотря на то, что она успешный предприниматель очень даже федерального масштаба и имеет под своим руководством сто сорок человек. Рассказываю. Когда-то, лет двадцать назад, Аллочка под залог квартиры, в которой проживала, заняла у местный бандюков денег и поставила всё на… Здесь версии разнятся. Некоторые считают, что она поставила на женский здравый смысл. Тому, кто не верит в его существование, ближе версия о том, что ее ставка была на мужскую функциональность. Лично я думаю, что наша Аллочка просто всегда верно оценивала жадность обоих полов. Короче, она открыла магазин по сдаче дешевых свадебных платьев в аренду. «Не будь дурой — не трать три тысячи баксов на платье, которое ты наденешь один раз в жизни. Сиять можно и за 300! Заходи — докажу!» — гласил слоган на ее фасаде. Да, вот именно так черным по белому и было написано. Раньше, конечно, креатива в рекламе намного больше было, сейчас его и правда не до фига.

В общем, ее свадебный салон стал золотой жилой. Как оказалось, в Аллочкином городе нашлось немалое количество рачительных невест. Ну, или их родителей, которым, как правило, приходилось оплачивать этот день рождения новой ячейки общества. Уже через год она открыла второй магазин, а через пять лет магазинов стало семь, и каждая вторая невеста Челябинской области одевалась у Аллочки.

Дальше в ее жизни появился один человек — Степан Борисович. Мизогонистическая свинья и жмот. Но бизнесмен от Бога. Он всё ей просчитал, помог с легальным кредитом в банке у друзей и даже с челябинскими бандитами порешал вопросы, так что Аллочку полюбовно отпустили в Москву — расширяться.

— Масштабируйся или умри, — поучал он ее, раскуривая свою вонючую сигару. — Кто не идет вперед, тот движется назад: стоять на месте смерти подобно.

Вся эта мудрость жизни и помощь были, конечно, не просто так — за долю малую. Точнее, за половину Аллкиного бизнеса. А это уже тридцать шесть салонов по аренде готового свадебного платья и вечерних нарядов по всей стране. Говорю же, жмот.

Итак, наша Аллочка, богатая, красивая и успешная женщина в самом расцвете лет, не обременённая ни бывшими мужьями, ни детьми, сидела в своем офисе и… грустила. Ну, может, не совсем густила, но точно была не весела. При всех своих бизнес-успехах Аллочка была не хороша в стратегиях. А тут был нужен именно стратегический подход. Более того, дело касалось мужского пола, а Аллочка, в силу своей многолетней работы с невестами, не очень его понимала. То есть, как мужиков обработать, она знала отлично, но вот как они работают… тут ее стопорило.

Аллочка, откинувшись в глубоком директорском кресле, забросила ноги на стол и рассуждала вслух:

— Нет, этот орешек мне не по зубам… Тут нужно проводить сравнительный анализ, учитывать личностные и всякие другие характеристики… Не мое это всё! Вскоре она пришла к выводу, что ей, кажется, не обойтись без помощи кого-то, кто хорошо знает мат часть.

Имея обширную женскую базу подруг — бизнес способствовал, знаете ли, — она начала листать записную книжку в телефоне. Перебрав с десяток разной степени приемлемости вариантов, она остановилась на двух подругах из самого ближнего круга.

Волею судеб обе подруги оказались свободны вечером, и было решено встречаться в Сандуновских банях. В отдельном кабинете, естественно.

— По пятьдесят грамм? Для хорошего пара? — раздался громкий грубоватый голос из-за ширмы, оттуда вскоре выплыла глыба оголенной женской плоти.

Это Марго, давнишняя Аллочкина приятельница по бассейну. Тот случай, когда совместные заплывы превратились в совместные посиделки в ресторанчике рядом, которые, в свою очередь, выросли в крепкую дружбу. По какому-то необъяснимому стечение обстоятельств Марго работала финансовым директором большой строительной компании, хотя ей на роду было написано одно — профессиональный баскетбол. Ну, или олимпийская сборная по плаванию, на худой конец. Под два метра ростом, она обладала всеми качествами спортсменки в указанных видах спорта: упрямая, как баран, косая сажень в плечах и амбициозная до жути. Кроме того, Марго обладала невероятно громким голосом. Так что, пожалуй, карьерный трек где-то в спортивном тренерстве тоже был бы весьма логичен.

— Во-первых, можно не светить своей… Марь Иваной у меня под носом. Во-вторых, баня — это про очищение и про спокойный отдых, может, не будешь как-то сразу набираться?

Алиса, вторая подруга Аллочки, была во всех отношениях натурой тонкой. В ее сорок с небольшим она постоянно слышала вопрос, не балерина ли она? У вас такая фигура! У вас такая грация! Алиса всегда без стеснения врала — да, я артистка балета. И ей всегда верили. Реальное же ее занятие было сложно охарактеризовать одним словом. Что-то между коучем, специалистом по дыхательным практикам, поваром здоровой кухни и пилатес-инструктором.

— О, день прошел, число сменилось, ни черта не изменилось, — Марго шлепнулась на лавку рядом с Алисой, намеренно смущая ее своей наготой. — Ты тоже здесь? Привет, Алис.

— Привет, Марго, — Алиса демонстративно продвинулась дальше по лавке.

— Как дела? Сегодня ты у нас кто? Специалист по тантрическому сексу или, дай угадаю, учишь баб дышать маткой через рот?

— Ха, — Алиса попыталась вложить в свою усмешку всё возможное равнодушие. — Поздравляю, ты смогла-таки в своей инфантильности и грубости опуститься еще ниже. Хотя мне казалось, что ниже уже не бывает. Я, кстати, сейчас пишу книгу про неосознанные эмоции. Там целая глава про непроработанную агрессию, возможно, тебе будет полезно почитать.

— То есть, ты сегодня писатель?! — закатилась смехом Марго. — Ой, умора, Алиска книжку пишет! Слышала, кстати, недавно одну историю про писателей от нашего чересчур интеллектуального пиарщика. Хочешь, расскажу? — при слове «интеллектуальный» Марго нарисовала пальцами кавычки в воздухе, что сделало характеристику коллеги довольно запутанной. Хотя, возможно, Марго просто не знала значения этого жеста. Не дожидаясь ответа, она продолжила. — Шолохов, ну, тот, который «Тихий Дон», в какой-то момент начала получать много писем со всей страны, в том числе и от начинающих писателей с просьбой помочь. Вот один такой пишет: так мол и так, хочу стать пЕсателем. Прошу помочь советом, уважаемый Михаил Александрович. И знаешь, что ему Шолохов написал в ответ?

— Ну? — Аллочка, присевшая рядом на лавку, кажется тоже уже заинтересовалась историей.

— В пЕзду таких пЕсателей! — гогот Марго эхом разнесся по этажам старинных бань.

— Ну нет, знаете! — Алиса вскочила с лавки. — Я на такое не подписывалась! Она двинулась к дверям кабинета.

— Девочки! Ну умоляю, ну не сегодня! — Аллочка поднялась, преграждая подруге путь. — Ну вопрос жизни и смерти, нужен ваш совет!

Алиса, насупившись, уселась на краешек табуретки:

— У тебя двадцать минут, потом я уезжаю. Предупреждать нужно было, кто с нами будет.

Аллочка примирительно подняла обе руки:

— Итак, есть три кандидата на очень важную задачу. Сложности две, первая: все кандидаты — мужчины. И вторая: договор будет сложно расторгнуть. Скажем так, единожды подписавшись, сотрудничать нужно будет не один год, из сделки не выйдешь.

— О, разговор про мужиков? И на трезвую голову? Ну давайте хоть по бокальчику просечки раздавим? Для куража и для точности формулировок, — Марго потянулась к ламинированной барной карте.

— Если Маргарита начинает пить, я встаю и ухожу!

— Марго, ну правда, подожди чуть-чуть, а? Я ускорюсь. Короче, я выбираю из трех, вы их всех знаете.

— Так для чего? Для чего выбираешь-то?

— Да, должность обозначь? Я смогу сразу фин. последствия просчитать, если речь про слияние с кем-то, ну, и по своим каналам в налоговой пробью. — Марго внимательно изучала барное меню, ее взгляд задержался на разделе фирменных наливок.

— Нет, тут всё сложнее, и я пока не буду должность называть. Мне нужно составить непредвзятый портрет. Может, кстати, кто-то кратко фиксировать всё, что мы сейчас обсудим. Это всегда полезно.

— Ну среди нас вроде есть писатели, вот пусть они и записывают, — Марго ехидно хихикнула. Алиса же, как ни странно, пропустив реплику мимо ушей, взяла со стола фирменный банный карандаш с маленьким красным самоваром на конце и, перевернув какую-то рекламную брошюру, приготовилась писать.

— Итак, всем вам известный Степан Борисович, мой давнишний партнер по бизнесу.

— Ну, норм мужик, да. Так и пиши, — Марго одной рукой указала на листок, другой закинув в рот баранку из стоявшей рядом на столе хрустальной вазочки.

— Норм мужик? — взвилась Алиса. От негодования она даже на секунду привстала с табурета. — Этот козел, когда собеседовал меня на должность домашнего повара несколько лет назад, посмел спрашивать, не собираюсь ли я беременеть! «Не хочу ли я последний вагон запрыгнуть, а то поезд то тю-тю», кажется, так он выразился тогда.

— И что? Всё правильно он спросил! На фига ему повар, который через два месяца уйдет в декрет? Я б тоже так спросила, — выдавила Марго с набитым ртом.

— Не сомневаюсь!

— Девочки, ну не начинайте опять! Давайте определим сильные и слабые стороны у Степана. По общечеловеческой шкале, так сказать. Алис, пиши. Из сильных — он деятельный, надежный, хорошо разбирается в людях…

— Ага, знает всех бандюков в городе и очень эффективно решает вопросики. Это тоже зафиксируй, — вставила Марго, продолжая громко чавкать.

— О, это, безусловно, его сильная человеческая сторона! — Алиса оторвалась от своей бумажки и с вызовом посмотрела на Марго. — Как насчет неотёсанное быдло с потными ладонями и лысиной в сорок лет? Защелаченный организм, что вы хотите! — она склонилась над листком бумаги и опять что-то усердно застрочила.

— Ну, что же, со Степаном как-то разобрались, переходим ко второму кандидату. Сережик. Тот, что у меня на подхвате по хозяйственным делам.

— Сережик, который тебе пианино в одиночку на третий этаж припер? — в голосе Марго зазвучала мечтательность.

— Да, тот самый.

— Сережик, который прошлым летом на спор отжался у вас на корпоративном пикнике сто с чем-то там раз? Кажется, бациллы мечтательности витали в воздухе, потому что теперь и Алисины глаза томно заблестели.

— Да, да этот. Сережик Спина.

Кличка Спина была дана Сергею не случайно, ибо именно эта часть тела у него была великолепна: гранитный монолит мускул и мышц. Квинтэссенция мужской силы и выносливости. Многообещающая спина, дарующая женщинам гарантию на качественную и надежную поддержку во всех позах и положениях, на поверхностях как вертикальных, так и горизонтальных. Спина была хороша, вот только открывать рот Сережику было нельзя.

— Тупой, как бревно! Столько даже я не выпью! — хохотнула Марго, подводя итог. — Кстати, можно уже наконец? — она приложила тыльную часть ладони к горлу в характерном жесте.

— Сейчас, остался последний. Алис, успеваешь записывать? Третий мой кандидат — это Даниэль. Которого вы все незаслуженно записали в геи, но на самом деле он совсем не гей — а очень даже наоборот.

— Гей наоборот? — Алиса подняла лицо от своих записей. — Так и писать?

Аллочка проигнорировала ее вопрос:

— Он просто тонкой натуры человек. И шьет, как Бог! Вы не представляете, сколько раз он меня спасал, когда нужно было разрулить сложный подгон платья под очередную разъевшуюся невесту.

— Данька классный, да. Но не должен нормальный мужик уметь различать гладкокрашенный шифон от жаккарда. Ну это же стыдно — так разбираться в тряпках! — расправившись со всеми баранками из хрустальной вазочки, Марго переключилась за малиновое варенье.

— То есть, тебе не стыдно разбираться в твоих фин. моделях, а ему стыдно знать, как шить и как кроить? Марго, просто признай, что люди с высоким эмоциональным интеллектом — не твоего поля ягода.

— Да призна́ю я всё, что хотите! Но давайте уже к делу, а! Чего мы тут кота за яйца второй час. Что за должность, Аллочка, ну колись уже!

И тут Аллочка зарыдала. Горько и навзрыд. Так плачут сильные женщины, столкнувшиеся с непосильной задачей. Так плачут все женщины, когда они глубоко несчастны.

— Должность на отца моего будущего ребенка, — выдавила она сквозь слезы. В этом году мне нужно родить ребенка, и поскольку шансы на то, что я встречу кого-то нового в ближайшее время, не очень-то велики, мне нужно выбрать из этих трех. С ними у меня уже было, их я хоть как-то знаю…

— Тебе нужно родить? Ребенка? До конца года? — Алиса, забыв про образ отстраненной одухотворенности, уставилась на подругу с открытым ртом.

— Ты со всеми ними спала? — Марго тоже от удивления выкатила глаза, ложка с вареньем застыла у нее в руках.

— Да и да, — Аллочка продолжала громко рыдать.

— Маргарита, закажи, пожалуйста, нам что-то выпить. Кажется, я готова! — Алиса ошарашенно перевела глаза на Марго.

Не утруждаясь даже высунуть голову из кабинки, та проорала, чтобы принесли бутылку просекко на льду и три по пятьдесят.

— Ну, рассказывай, как ты дошла до жизни такой, подруга.

Аллочка, кое-как справившись с приступами слез, начала:

— Сейчас меня не прерывайте только. Всю жизнь я соблюдаю предсказания старой гадалки. Эта цыганка Клара, она жила в нашем доме в Челябинске. Она всё мне предсказала, понимаете, всё! Что вокруг меня всегда будет белый цвет — и вот у меня свадебный салон. Что я перееду в большой город с миллионном огней и многоэтажными домами — и вот я оказалась в Москве. Она даже предсказала, что я в огне не сгорю, когда все погибнут — ну это же про ту аварию в десятом году, когда мы на машине съехали с моста, и никто не выжил, кроме меня. И вот, по ее словам, в этом году у меня должен родиться ребенок. Я его не хочу, я не создана для материнства, но я не могу не выполнить предсказания, понимаете? — Аллочка смотрела на подруг затравленным взглядом.

— Нет. Ни хрена не понимаю. Если ты не хочешь рожать детей, то не рожай. В чем проблема-то? У меня их трое, и я тебе так скажу, иногда от того, чтобы их убить, меня останавливает только одно — понимание, что я сама их очень хотела, — Марго подсела ближе к подруге.

— Нет, — взревела Аллочка, как раненый зверь. — Так нельзя! Нельзя нарушать предсказания. Иначе я умру, или что-то страшное случится, я знаю точно, — рыдания возобновились с удвоенной силой.

— Кто это сказал? С чего ты взяла эту глупость?

— Я знаю, я просто знаю. Я знаю, — повторяла Аллочка сквозь слезы. Ее лицо распухло и пошло красными пятнами, всё ее тело дрожало, казалось, она уже никогда не остановит этот поток отчаяния, вырывающийся всё новыми и новым слезами.

Марго и Алиса переглянулись.

— Так, минутку. Как именно она тебе сказала про ребенка? — Марго положила руку на Аллочкино плечо. — Дословно как это звучало?

— Ну, что-то вроде на третьем году после сороковки ты должна будешь подарить миру свое порождение. Потомок будет праздничный и нарядный, как и вся твоя жизнь до этого.

— Ну и с чего ты взяла, что речь про ребенка? Это же вообще про другое! — Марго с силой затрясла Аллочкино плечо, одновременно выпучивая глаза на Алису.

— Господи, ну конечно, не про детей! — подхватила та. — Это же чистой воды предсказание, что в следующем году ты должна будешь наконец-то открыть свое собственное ателье по пошиву платья. Сколько ты уже мечтаешь о своем бренде.

— Именно! Ты все уши нам прожужжала, как хочешь работать дизайнером, и как ты… — Марго запнулась, подыскивая нужное слово. — Как тебе надоело толкать чужие фасоны.

— Да? Вы так думаете? — Аллочка оторвала руки от лица, в ее взгляде была почти мольба.

— Ну конечно! — обе подруги в унисон активно закивали головами.

— Ну, может вы и правы… Ведь моим порождением, о котором говорила Клара, может стать и мое собственное дизайн ателье. Это же можно будет назвать моим детищем, да?

— Ну конечно! — Марго с Алисой опять явили собой небывалое единство.

–Уф! — Аллочка уже улыбалась. — Уф! Спасибо вам! Я не знаю, почему я сразу этого не поняла. Взяв обеих подруг за руку, она крепко сжала им ладони.

Дальше начались приятные разговоры про то, где лучше всего будет открывать флагманский салон имени Аллочки Иванцовой, и кого из наших актрис придется одеть за бесплатно ради рекламы, и…

— Девочки, а вы париться вообще собираетесь? У меня парилка остывает! — толстое румяное лицо банщицы заглянуло в кабинку.

— Забирай этих двух, Семеновна! Я догоню, — Марго подтолкнула подруг к дверям. — Эй, есть кто живой? — крикнула она опять кому-то невидимому. Мне мои приветственные пятьдесят еще долго ждать?

В предвкушении запотевшей стопки Марго прошлась по кабинке. В рассеянной задумчивости она взяла листок, где Алиса вела запись.

— Еще бы! — усмехнулась Марго, закатывая глаза. — Другого я не ожидала. Даже законспектировать нормально не может!

Никаких записей на листке не было. Вместо этого он весь был покрыт какими-то дурацкими рисунками листочков, цветочков, торчавших из них заячьих ушей, мускулистой мужской спины и чего-то, отдаленно напоминающего эрегированный мужской член.

Правда, в самому низу была нацарапано несколько слов. Медленно разбирая неаккуратный Алисин почерк, Марго прочла вслух.

Рассказ.

Начать можно так:

Безусловно, была и положительная сторона. В чем-то все трое были хороши.

04.11.2025

Сообщение Ребра Адамовы появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.