Как-то утром она заметила, что его пострадавший ноготь на большом пальце правой ноги стал нормальным. Обычно ноготь торчал из-под одеяла буро-коричневым, слоистым и похожим на древесную кору. Ее это не пугало, но, когда они только начали засыпать вместе, он торопливо всё объяснил: как по неосторожности уронил на большой палец железную балку, как не понимал всей серьезности и не хотел ехать в больницу, но было уж очень больно. Как врачи собирали раздавленный палец по кусочкам. Собрали хорошо, красиво, как новенький — только вот ноготь не собрался, остался как напоминание о юношеской беспечности.

Но сегодня ноготь был гладкий, розовый и нормальных размеров. Она даже подумала, что спросонья перепутала ногу, и приподняла одеяло, чтобы посмотреть на другую. Нет, другой ноготь был такой же обычный.

— У тебя палец зажил?

Он поднял ногу, поглядел, пожал плечами.

— Кажется да. Прикольно.

— Интересно. Как это он?

— Не знаю. Я не видел.

Мохнатый прикроватный коврик приятно щекотал ступни и уговаривал остаться, но надо было начинать день. По пути в душ она захватила с пола спальни его вчерашний носок, и второй — из коридора. Потом заварила утренний чай и захватнически присвоила его большую черную кружку — кто первый встал, того и кружка. Спали они долго, как и всегда в выходные: зимнее солнце светило как могло, но вот-вот должно было скрыться за соседней многоэтажкой. Одна ее нога мерзла на холодной плитке, другая радостно липла к кусочку теплого пола. Посудомойка вежливо предлагала чистые тарелки, гигантские настенные часы с давно севшей батарейкой показывали, как обычно, 14:21. В луче света, делящем кухню надвое, уютно покачивались пылинки. Но внутри тянуло и дергало что-то неудобное, и она всё думала о поломанном слоистом ногте, который знала уже семь лет и которого почему-то сегодня не было на месте.

Вместе с чаем она вернулась под одеяло. Он по привычке листал тикток: говорил, это помогает проснуться. Разные голоса друг за другом рассказывали про Титаник: его длину, ширину, количество пассажиров, поминутную гибель. Самообучающаяся лента вторую неделю как поместила его (и ее за компанию) в титаниковый пузырь, и она иногда представляла, как дрейфует на двери по ледовитому океану, а рядом под грустную музыку тонет его телефон.

— Слушай, давай съездим куда-нибудь? Может, в Питер или в Екб?

Он молчал. Она пошевелилась чуть активней обычного и отхлебнула чаю.

— Не знаю, — отозвался он после третьего тиктока. — Но вообще было бы здорово куда-нибудь поехать.

— Может, хотя бы за город? Как в прошлый раз, снимем домик, пойдем гулять в лес. Возьмем тебе борща с салом в их ресторане.

— Да, было бы здорово.

Она стала наблюдать. Цепляла взглядом, когда он бродил из спальни в кухню и обратно. Подглядывала, как он дремлет в электричке по пути в офис. Пялилась исподтишка, пока он долго-долго выбирал, какой фильм включить вечером.

Пару раз сами собой исчезали и возвращались его веснушки. Однажды на его маленьком курносом носу почему-то появилась горбинка, но через пару часов пропала. Можно было списать всё на усталость от ежедневной работы за компьютером, но она знала, что не устала, что компьютер тут ни при чем, и постоянно давила накатывающие и застревающие в горле вопросы. Она открывала рот, чтобы поговорить об этом, но слова падали камнями куда-то в желудок, и она оставалась по-рыбьему молчаливой.

Под ее взглядом он съеживался, втягивал голову и старался поскорее скрыться: дома — уйти в другую комнату, на работе — скорее разойтись по своим этажам. Чаще жаловался на усталость, на бытовые неудобства, на плохую погоду. Когда-то давно, на первом свидании, он неловко спросил: «Почему ты всё время на меня смотришь?» Теперь ей казалось, он задает этот вопрос снова, только без слов — колким взглядом, насупленными бровями, паузами в предложениях.

Он возвращался радостный, когда они проводили день порознь. После работы топал энергично от электрички до подъезда, будто соревнуясь в воображаемом чемпионате по пешей ходьбе.

— Тыковка! Я дома, — широко-широко улыбался он, расставляя руки для объятий. Она понеслась к нему, радостная, и осеклась за мгновение.

— Ты что… волосы покрасил?

— Эм, нет?

Сомнительно, подумала она. Его чудесные, любимые светлые волосы с серебристым отливом были просто темно-русыми. Что это вообще за оттенок? Это у нее были волосы такого цвета, которые приходилось красить, чтобы не умереть с тоски, а у него откуда? Абсолютно невозможно.

— Слушай. Это странно. Но с тобой что-то не так, — начала она, планируя долгий обстоятельный рассказ о том, почему пальцы не могут сами по себе менять форму, а волосы — цвет. Но его щеки вспыхнули пунцовым, и он грубо отпихнул ногой только что снятый кроссовок.

— Только зашел, а со мной уже что-то не так. Может, хотя бы привет скажешь?

Не дожидаясь ответа, он хлопнул дверью ванной и сидел там двадцать минут. Вышел смущенный, насупленный.

— Всё нормально с моими волосами, что тебе не нравится?

Она посмотрела еще раз — волосы были светлые и в блике от коридорной лампочки отливали серебром. Стены в коридоре равнодушно белели, подвешенный за провод роутер моргал лампочками, в углу толпились его зонты-трости — обычный вечер, как и всегда, ничего особенного. Ей стало стыдно, и она заплакала.

Весна всё не приходила, редкие потепления сменялись новыми снегопадами, за окном рябила картинка из старого телевизора, не поймавшего сигнал. Они прятались от непогоды в гостиной. Из всех их комнат, полупустых и полузаваленных, пораженных хаосом накопительства пополам со студенческим безденежьем, гостиная была самой стабильной и понятной. Когда-то давно он собрал для нее книжный шкаф. Книги в шкафу она расставляла не по цветам или алфавиту, а как чувствовала. Часть полок заняли игрушки, фигурки, открытки, их давняя награда за победу в квизе. Шкаф стоял довольный, гордо копил пыль. Она подарила ему желтое кресло с высокой спинкой и виниловый проигрыватель, чтобы было уютно и не скучно, пока она читает. Она пряталась в уголке дивана с книгой, он пил в своем кресле кофе — воскресенье за воскресеньем.

— Выглядишь такой увлеченной.

— Правда? — расцвела она и подняла на него глаза.

Он вздрогнул.

— У тебя глаза зеленые.

— Зеленоватые? Ну, они бывают слегка зелеными иногда. Может, от стены отражается. — Стена в гостиной была насыщенно-зеленого цвета. Она выбрала цвет, он покрасил. Командная работа.

— Нет, не зеленоватые. Зеленые. Вообще зеленые.

Она наморщила лоб и пошла в ванну. Глаза точно были зелеными.

— Милый, у нас что-то не так.

Она ощутила, как тревога отступила от горла и осыпалась песком по ногам, как само собой расплылось лицо в широкой улыбке. Она не сумасшедшая. Они оба сумасшедшие.

Она придумала вести дневники изменений. Записывать обоим, если видят что-то странное, а вечером после работы — делиться друг с другом. Она хохотала, когда он рассказывал, как сегодня у нее уменьшились уши или родимое пятно перебежало с бедра на плечо. Он хмурился, узнав про свой новый голос или о том, как стал на добрых пятнадцать сантиметров ниже. Они пробовали поймать изменения на фото, записать видео — но снимки были обычными. Во вторник они отправились есть тако в маленькое кафе, где на входе дразнился ящик с ананасами, и обсуждали в полумраке мультивселенные всех их версий. Между ними весело и тепло подрагивала свеча-таблетка, сладкий аромат ананасов переплетался с мясным дыханием гриля.

— Но в Питере всё-таки вкуснее, правда? 

— Наверное. Не знаю, мне и там, и тут нравится.

— Давай поедем в Питер? Зацепим вторник и съедим всё тако.

— Было бы здорово.

После кафе они решили прогуляться. На улице было уже темно, дул неприятный, какой-то сырой ветер. Она хотела взять его за руку, но после того, как рассказала ему, как в один из дней его рука была загорелой и волосатой — он прятал ее в карман и говорил, что идти за руку неудобно. Дважды она попросила его идти медленней, не успевала. На третий раз просто не стала догонять. Он шел и шел, пока не споткнулся о красный сигнал светофора, и только тогда обернулся проверить, где она. Она злилась, сжимала зубы и думала, что его низкорослая версия не смогла бы бежать так быстро.

Иногда она уходила погулять одна и долго бродила по четким квадратам вокруг новостроек, неотличимых друг от друга. Потом решилась заглянуть чуть дальше, в пролесок. Там сладко пахло сосновой смолой, и запах этот утешил ее ненадолго. Она шла, шла по тропинкам, пока не упиралась в огромный полосатый шлагбаум. Дальше было нельзя. Она подходила к шлагбауму снова и снова, и поворачивала назад, в их маленький дом посреди огромного мира.

По вечерам после работы он всегда мыл руки и брался за ужин. Она по привычке сидела на табуретке и рассматривала его спину. Спина была знакомая, длинная. Неширокие плечи становились будто бы больше размахом, пока он уверенно орудовал своим шеф-ножом. Или это было еще одно изменение в копилку?

— Ты когда готовишь, у тебя будто бы плечи шире, — ей хотелось быть игривой и ласковой.

Но он скрючился сильнее обычного.

— Можно хотя бы сегодня без этого? Каждый день слушаю, что со мной не так. Я устал! Ты могла хотя бы раз приготовить мне ужин? — ответ ему был не нужен, и дальнейший разговор тоже.

Она подтянула колени и попыталась влезть на табурет целиком. Кухня вдруг затряслась и показалась ей слишком большой, словно стены разъезжались в разные стороны, а потолок вот-вот должен был рухнуть прямо ей на голову.

Перед сном он так и не заговорил, но обнял ее виновато, впервые за много недель. Притянул к себе рукой, другой погладил между лопаток, ласково, извиняясь. Третьей убрал волосы из-за уха. Она замерла в ужасе, не в силах пошевелиться. Три руки еще немного подвигались, а потом он отвернулся, то ли поняв, что продолжения не последует, то ли с чувством выполненного долга. Она плакала молча, вдыхала едва-едва, чтобы не всхлипывать. Он равномерно похрапывал.

Они больше не обсуждали, что происходит, но становилось хуже. Иногда она просыпалась и видела в кровати незнакомую половину. Иногда он смотрел сквозь нее, как будто не узнает. Когда перед сном они переплетались ногами, она не могла понять, были это его ноги, или чьи-то чужие. Она ждала, пока он царапнет ее своим древесным ногтем и ворочалась до рассвета, если этого не происходило.

Они не ходили за тако, не ходили за кофе. Не собирались вместе на работу: он вдруг начал рано вставать и торопился успеть на электричку, где было меньше людей. Они будто жили во временном смещении друг от друга: у него день был в разгаре, а у нее то ли только начинался, то ли уже заканчивался. Она не могла ухватиться даже за краешек жизни, пролетающей мимо, а у него как будто в запасе была еще тысяча жизней. Он не смотрел больше, как она читала, а она видела только, как он по-прежнему час за часом листает тиктоки. Сменяющие друг друга поминутно голоса сливались в раздражающий, невыносимый шум. Титаник тонул и возвращался из глубины снова, чтобы утонуть еще раз.

Она не могла больше думать о поездках, планах на будущее, о друзьях и работе — мысли комкались, растворялись. Вместо них, как загипнотизированная, она вела наблюдения за его меняющимся лицом и телом. Круглосуточная слежка под орущую сирену. Мысленная доска ее желаний превратилась в доску расследования, и вместо картинок с пальмами, шампанским и туфлями на ней висели фото с мерзкими подробностями преступлений, соединенные толстой шерстяной ниткой кричаще-красного цвета.

Однажды утром она проснулась и обнаружила вместо него какого-то абсолютно другого человека. Ей не было страшно, и она понимала, что это все еще он, но изменений стало так много, что было сложно даже вспомнить, каким он был раньше. Она бросила взгляд на большой палец его правой ноги — ноготь был квадратный и абсолютно гладкий.

Она молча выпила воскресный чай, взяла сумку и уехала в Питер.

20.10.2025

Сообщение Титаник появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Когда мы говорим про современный литературный процесс, мы чаще всего подразумеваем произведения, которые пишутся нашими современниками и доходят до читателя вскоре после написания. Такая ситуация предполагает, что автор и читатель находятся в едином смысловом поле, контексте эпохи. У них может быть разный жизненный бэкграунд и уровень образования, но они оба, как и объединяющий их текст, находятся в общей точке на временно́й шкале. Однако это лишь видимая сторона Луны, самая очевидная, но не единственная, если принять во внимание книги, которые, будучи написанными когда-то давно, впервые издаются (или впервые переводятся и издаются) спустя много лет. С одной стороны, они — литературный документ совсем другой эпохи, с другой — их не было в читательском сознании все эти годы (а то и десятилетия), возникли они только теперь — в совсем иных обстоятельствах, и обросли совсем иными литературными связями. В этой ситуации утрачивается обычный писательский гандикап перед читателем — когда он вроде бы понимает про мир своего произведения больше, лучше, точнее. Теперь читатель, уже просто по факту времени, имеет некоторое преимущество, потому что может заглянуть за пределы книги, понимая, как развивались история и литература. И речь здесь идёт в большей степени не о тех произведениях, которые в той или иной стране не издавались по идеологическим, например, причинам: в этом случае книга, даже неизданная официально, может существовать в массовом (или относительно массовом) сознании, дополнять контекст, даже не будучи толком прочитанной. Речь о другом — о книгах, которых вовсе не было на литературной карте: пропущенных, потерянных, неизданных. Задержка эта может быть относительно недолгой, как вышло с «Каменной мессой» Гюнтера Грасса. Изначально она писалась как вставная новелла в книгу воспоминаний «Луковица памяти» (нем. издание 2006 год), но впоследствии Грасс от идеи включать её в и без того объёмный том отказался, и она, полностью готовая и даже проиллюстрированная автором, лежала в ящиках его стола. И вышла только спустя семь лет после смерти писателя (в 2022 на немецком и в конце 2024 на русском). Поскольку Гюнтер Грасс тщательно выстраивал гипертекстуальные связи между всеми своими произведениями, которые полны сквозных героев, повторяющихся мотивов, узнаваемых отсылок, эта небольшая книжечка стала лишь одной из недостающих фигур в масштабном его литературном полотне. Впрочем, для русскоязычного читателя полотно это до сих пор остаётся довольно ажурным: слишком много работ нобелевского лауреата пока остаются непереведёнными.

В других случаях временной разрыв между написанием и обнародованием оказывается значительно длиннее — так вышло со считавшимся утраченным романом Эдуарда Лимонова «Москва майская». Дописанный во второй половине 1980-х в Париже и неизданный сразу (волею Марии Васильевны Розановой, которой Лимонов подчинился), спустя почти сорок лет он был обнаружен в архиве Стэнфордского университета. И это тот случай, когда компендиум читательских знаний даже об авторе романа добавляет этому разного рода символической ценности. Лимонов мастерски и последовательно, на протяжении всей жизни, творил литературный миф о себе. Доподлинно известно, что, например, параллельно с «настоящим» дневником в отдельные моменты жизни он вёл дневники литературные, предназначавшиеся для публикации. И в этом смысле московский период жизни поэта, та самая лакуна между харьковской и нью-йоркской трилогиями, должна была быть заполнена. Автор говорил о том, что планировал московский цикл, но после «неудачи» с «Москвой майской» от идеи отказался. Писатель работает над романом спустя почти двадцать лет после описываемых в нём событий. Перед нами рассказчик, абсолютно уверенный в собственной «надёжности», даже когда память его очевидно подводит. Возникает довольно интересный эффект матрёшки: мы имеем дело с героем, чрезвычайно близким автору, образца 1968–69 годов, которого автор конструирует уже будучи совсем другим — пережившим и московский период, и уход Елены, с которой в «Москве майской» он даже ещё не знаком, и Нью-Йорк, переехавший во Францию и уже написавший посвященное Наталье Медведевой «Укрощение тигра в Париже». Он старательно вспоминает, имитирует себя неискушённым, но сквозь этот взгляд неофита то и дело прорывается трогательная интонация «Я же говорил!». Надо сказать, что имитация эта довольно успешная, потому что некоторые герои «Москвы майской» будут неоднократно упомянуты в более поздних книгах Лимонова вплоть до «Книг мёртвых» — и там он будет значительно к ним безжалостней. И вот так появляется третья точка на этой шкале времени — та, где находится сегодняшний читатель, в руки которому попал роман, которого не было. И роман этот про другое время, когда живы и автор, и его герои, но читательскому сверхзрению (“vision over visibility”) доступна дальнейшая, послекнижная судьба и смогистов, и художников московского андеграунда, и самого Лимонова (стал ли он поэтом номер один, закрепился и в московской творческой богеме, как долго просуществовал его гражданский брак с Анной Рубинштейн).

В последнее время поиск неизвестных шедевров признанных классиков стал своеобразным издательским трендом. Тут можно вспомнить хотя бы «Увидимся в августе» Габриэля Гарсиа Маркеса, «Это безумие» Теодора Драйзера, но не только. Несколько показательных в этом смысле книг выпустили «Подписные издания» совместно с Яндекс Книгами. Началось всё с издания романа «Под маской, или Сила женщины» Луизы Мэй Олкотт, потом — «Тайна моря» Брэма Стокера, «Другой дом» Генри Джеймса, «Дочь самурая» Эцу Инагаки Сугимото. В этом году серия продолжилась «Убежищем» Эдит Уортон и «Наследниками» Джозефа Конрада и Форда Мэдокса Форда.

И вот уже «Наследники», написанные в 1901 году, образуют странную рифму с новинкой Марии Закрученко «Bookship. Последний книжный магазин во Вселенной».

Главный герой «Наследников», начинающий писатель Артур Этчингем-Грейнджер, встречает загадочную женщину, утверждающую, что она пришла из таинственного «Четвертого измерения». Она заявляет, что её народ призван «унаследовать Землю» и разрушить привычный мировой уклад, снованный на традициях, идеалах и этике, чтобы возвести новый, прагматичный и беспощадный мир. И, простите за пусть и расплывчатый и неконкретный, но спойлер, ей это во многом удаётся. Роман Закрученко (которая при работе над своим романом не могла быть знакома с текстом Конрада и Форда) становится таким своеобразным смысловым продолжением их художественной картины мира: сто с лишним лет спустя мы получаем описанный ею мир после Расселения, когда Космос освоен и подчинён строгой логике, но выход за пределы этой логике карается очень строго.

Вторжение «Четвёртого измерения» в привычную жизнь становится глобальной метафорой — по сути, это тот самый «чёрный лебедь», про которого Нассим Николас Талеб напишет только в 2007. Сюжет вокруг газеты «Час», в которой работает Артур Этчингем-Грейнджер, напоминает о роли СМИ в формировании общественного мнения и способах манипуляции фактами. Это погружает нас в контекст, опять-таки значительно более поздний с точки зрения времени написания романа, но не для его сегодняшнего читателя, — контекст фильмов «Хвост виляет собакой» и «Телесеть». Наконец, когда Артур осознаёт себя пешкой в большой игре, современный читатель проводит неизбежную параллель с современностью и с точки зрения политической ситуации, и с точки зрения культуры корпораций.

Повесть Эдит Уортон «Убежище» написана почти одновременно с «Наследниками» — в 1903 году. Она поднимает другую, но не менее актуальную сегодня проблему авторства и морального долга. Выбор, перед которым оказывается Дик во второй части повести, — можно ли присвоить конкурсные чертежи Пола, пусть и с его собственного предсмертного разрешения, для того, чтобы выстроить собственную карьеру, вписывается в целый ряд произведений о природе авторства: здесь «Пьер Менар» Хорхе Луиса Борхеса, «Обладать» Антонии Байетт, «Шесть персонажей в поисках автора» Луиджи Пиранделло, «Тревога влияния» Гарольда Блума и др.

Одна из новинок на эту тему — «Книга гусыни» Июнь Ли, в которой, как и у Уортон, буквальной «кражи» продукта интеллектуальной собственности не происходит, напротив, роль творца фактически навязывается герою подлинным автором. Но последствия у этих поступков оказываются совершенно разными, что, во многом, определяется возрастом героев — в одном случае незрелый и зависимый от подруги ум может только подчиниться и принять правила игры, в другом — человек оказывается способным совершить очень непростой выбор.

Сколько бы мы ни пытались очистить литературу от экстралитературной шелухи, смотреть на произведение как на вещь в себе, мы неизбежно терпим в этом поражение. Это не значит, что литература становится (или должна становиться) прямым высказыванием — в этом её отличие от публицистики. Но полностью игнорировать контекст, в котором произведение существует, невозможно. И потому время его издания оказывается важным фактором, во многом определяющим его восприятие аудиторией.

01.09.2025

Сообщение В закромах, или мода на старые новинки появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Комментирует Владимир Бекмеметьев[1]:

Взгляд с конца. Жизнь — это поезд? В стихотворении Дениса Сорокотягина мы как будто наблюдаем полевую работу с этой метафорой, довольно распространенной, хрестоматийной, однако автор уходит от банальности, текст притягивает пространственным углублением, но это не буквальное освоение топоса (поезда).

На всякий случай вспомним, что, например, для Маркса и советских коммунистов поезд — символ светлого будущего, «локомотив истории», «локомотив новой жизни», но существует и другой пласт исследования рельсового пространства, пусть не совсем жизнеуподобительный, но, как кажется, важный: Стефан Грабинский, о чём гласит название сборника  рассказов, посвященного происшествиям на железной дороге, «Демон движений», видит в поезде нечто пугающее, катастрофическое, призрачно-пограничное, образ межпределья и краха; в стихотворении Давида Бурлюка 1913 года «Крики паровоза», несмотря на футуристическую принадлежность автора, поезд ощущается как инфернальное существо: «Громадные копыта (колеса) вышиты кровью». Денис Сорокотягин препарирует образ поезда, как видится, не столь однозначно — это пространство безразличия, отчуждения, техническая природа метафоры будто совсем не имеет значения: ни удивления, ни тревоги — лишь данность.

Поезд не просто средство передвижения, это ещё и коммуникационная сеть, скрадывающая окружающее, это и социальное пространство общения, наполняющееся по мере движения истории собственной спецификой: стихотворение начинается будто как сценка, подсмотренная автором («я был свидетелем» — уверение в правдоподобности), но ребёнок здесь выступает как дикарь, не вполне понимающий и принимающий правила социальной игры, ритуала, его родители отстранены от происходящего, они погружены в своеобразные подпространства коммуникации — здесь это гаджеты, бастионы разобщённости («сидел папа в телефоне/ а в другой сидела мама/ и тоже в телефоне»), ребенок тоже отстранён, но это отстранение заинтересованного толка — он желает донести до родителей «какую-то поразившую его сознание». Мысль? Далее акцент ставится именно на неразборчивости, неопределимости мыслимого. «Кучка потерянных мыслей» растёт и являет собой апофеоз детства, выражение, которое можно трактовать многозначно: это и предельность события, и его возвеличение, обожение, героизация. Мысли материализуются, как бы обращаясь в силу, равную поезду и всему тому миру, что придумывают взрослые, но мыслебытование недолговечно, происходит смешивание «с нормальной такой взрослой пылью» — обмирщение, нормализация, а далее даже трансформация мысли в гетерогенное материи, в выделение от чиха, в слизь.

Поезд не просто… Нет, поезд — это оболочка, натянутая на образ детства, извергающийся событийностью, интенсивной жизнью сознания. Субъект стихотворения будто погружен в некоторый кокон, хранящий темпоральную неразрывность сокровенного детского, тогда как окружающие его обречены на инволюцию, обречены стать посторонними, даже и папа и мама оказываются чужими, «чьими-то». Они сходят с поезда. Куда? В отчужденное социальное бытование? Или в инопорядок, в смерть?

26.08.2025

[1] Владимир Бекмеметьев — поэт, прозаик, художник. Родился в 1991 году в г. Кизеле Пермской области. Окончил философско-социологический факультет ПГНИУ. Тексты публиковались в журналах «Воздух», «Вещь», «Здесь», «Контекст», «Русский Пионер», «Дактиль», литературном альманахе «Переделкино»; интернет-изданиях «полутона», Stenograme, «Артикуляция», «Флаги», «изъян», rosamundi. Лонг-лист «Премии Русского Гулливера» (2014). Лонг-лист «Премии им. Евгения Туренко» (2016). Лонг-лист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019). Автор книги стихов «Недужный падеж» (Екб.: «Полифем», 2017). Главный редактор журнала «Хижа». Живёт в Перми.

Сообщение Метро. Поезд появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— На стол, — хрипло прорычал я визору.

Тут же рядом с пачкой сигарет появилось лицо моего бывшего командира.

— Здравствуй, Пономарев. Отдыхаешь?

— Так точно, товарищ полковник… — я замялся, заметив генеральские погоны. Лихо он за три года вверх ушел. — Генерал.

Закончил я еще более сипло, закашлявшись. И тут же понял, что отвечал зря. Запись была сделана на Земле. Так что мне нужно лишь смотреть и кивать.

— Я к тебе по делу, — продолжил генерал. — Нужен пилот из опытных. Ты на Марсе сейчас, поэтому будешь ближе всех. Готов снова взяться за службу?

Запись застыла, ожидая ответа. Значит, программируемая голограмма.

— Готов. — Ответил я без раздумий.

Пенсия не по мне, это я понял сразу — едва выйдя на нее. До пенсии я двадцать лет служил пилотом малых космических кораблей. Сперва был испытателем. Затем отличился на некоторых боевых заданиях. Последние три года перед пенсией я не летал официально. Служил инструктором на симуляторах, натаскивал молодежь. Зато неофициально штурвал все три года из рук не отпускал, можно сказать. Много было… интересного. Того, о чем рассказать не смогу никому и никогда.

— Завтра за тобой прибудет транспорт, доставит на Луну. Детали все обсудим там. Официально ты остаешься на пенсии. А неофициально… посмотрим, куда служба выведет.

Визор окончил трансляцию. Я взял пачку. Недовольно скомкал ее и выбросил. Собраться успею с утра, сейчас стоит посмотреть последние события в нашем секторе. Постараться понять, что загорелось так, что дергают пилота с боевым опытом, которого на службе быть никак не должно.

* * *

Едва оказавшись на базе, расположенной на Луне, я был препровожден к товарищу генералу. Сперва искренне поздравил с повышением, он сразу налил — отмыть. Но мне было неспокойно. Не терпелось узнать детали задания. Заметив мое состояние, генерал усмехнулся.

— Расслабься, Пономарев. Дело секретное, документы сразу после подпишешь, но не боевое. Просто важность и ответственность такая, что доверить я могу только кому-то из свои. Настоящих. Кто ни разу не подвел меня.

Он ненадолго замолк. Потом выпил свои сто грамм и поморщился. Было видно, что ему ситуация не нравится.

— Работать придется с учеными. Они тебе основные цели и объяснят. А мы с тобой потом побеседуем отдельно, о том, что сделать нужно всенепременно. Ну, ты сам знаешь.

Он не продолжал. Знал, что я всё и так понял. Было пару таких вылетов уже, когда заявленная цель была одна, но генерал, который тогда был еще полковником, ставил задачу совсем другую. Редко это было приятно, но, несомненно, необходимо. Я не того полета птица, чтобы рассуждать о таких приказах.

— Вас понял, товарищ генерал. Вы меня знаете. Сделаю, как на учениях, — я выпил сам и тоже поморщился. Горькая попалась.

* * *

После подписи бумаг о неразглашении пошли бесконечные инструктажи. Проводили их чаще всего научные воротилы и их ассистенты. И добивались они лишь одного — у меня начинала болеть голова.

— Нами показано, — говорил один из них, — что часть темной материи является антиматерией, скрытой от нас сильным гравитационным искажением. Мы исследовали границу гравитационной аномалии вблизи галактики Андромеды. То, что там было обнаружено…

Ну кто поймет эту заумную ерундистику?

— Все знают о реликтовом излучении! — Вещал второй на следующем инструктаже. — Недавно излучение, получаемое вблизи Андромеды, ближайшей к нам галактики, показало невообразимое! Отличный от общего фона сигнал, оказавшийся сильной модуляцией, дающий код на примитивном языке Морзе.

— Морзянка, что ли? — переспросил я. — Это не язык, а способ кодировки сообщений.

— Вам лучше знать, — пренебрежительно ответил маститый ученый. — Так вот, реликтовое излучение модулировалось для того, чтобы передать нам сигнал на языке Морзе!

— Модулировалось, в смысле, изменялось? Кем? — переспросил я его.

— Это нам не известно, — он беспомощно раскинул в стороны свои хлипкие ручонки.

Вот чудило. Про свое древнее излучение всё знает, а азбуку Морзе с языком путает. И самого важного выяснить не додумался.

— Без всякого сомнения, изменение реликтового излучения связано с наличием дополнительного возмущения на границе гравитационной аномалии. Было показано, что именно хокинговское излучение вносит коррекцию в температуру реликтового излучения! — распинался третий.

— Температуру? — не понял я.

Как у излучения, какое бы древнее оно ни было, может быть температура?

— Разрешите мне, Эммануил Гедеонович, — вмешался его ассистент, или как там их зовут. — Может быть, у меня получится объяснить… эм… образнее?

— Хорошо, Саша. — Светило науки явно махнуло на меня рукой.

— Глеб, разрешите называть Вас по имени?

Я кивнул. Этот хлипик нравился мне пока больше остальных. У него в речи по крайней мере не было снисходительности.

— Так вот… Вы же знаете, что атомы в любом теле совершают колебания? — я вновь кивнул. Что-то такое я помню из школы. — Хорошо. У этих колебаний есть некоторая энергия. Если представить связь энергии и амплитуды колебаний, то получится прямая линия с некоторым наклоном. Более теплые тела производят больше энергии. Реликтовое излучение очень малоэнергичное, поэтому его часто описывают температурой тела, которое могло бы производить колебания, которые будут давать аналогичную энергию.

— И какая это температура? — Поинтересовался я.

— Чуть меньше трех Кельвинов. Это…

— Я знаю отличие шкалы Кельвина и Цельсия. Три Кельвина — это до черта мало.

— Ну да. Мало. В этом и весь смысл. Сначала исследователи думали, что реликтовое излучение — лишь следствие засорения принимающих антенн фекалиями птиц.

— Что? — рассмеялся я.

— Хватит, Саша, — светило науки покачал головой. — Вряд ли это интересно.

О, как он был не прав. Я сразу заприметил Шурика. Он заметно отличался от остальной научной братии тем, что мог говорить на нормальном языке и не имел налета высокомерия. То есть, мог разговаривать с обычным пилотом не как с необразованным говном, а как с человеком. Поэтому я быстро попросил генерала, чтобы инструктажи мне далее проводил только Шурик и его светило, если без него совсем никак. А после мы с Шуриком, взяв какие-нибудь спиртосодержащие жидкости, уединялись, и он мне пересказывал все заново нормальным языком. И эти встречи, на самом деле, давали мне больше всего информации о задаче.

— Понимаешь, Глеб… Ах, как бы тебе объяснить, — Шурик очень художественно размахивал руками, но я его не прерывал, потягивая джин. — Мы нашли пузырь, где всё другое. Состоящее из антиматерии. А значит, при наличии там разумной жизни, все у этих пришельцев совсем не так как у нас. Можно сказать, это антилюди!

— Враги? — спросил я немного меланхолично. Это объяснило бы мое участие в задании.

— Не знаю… — Шурик поморщился. — Они должны быть абсолютно другие. Нельзя мерить их привычными нам категориями. У них может быть совсем другая мораль, по-иному организовано общество. Другая биохимия и внешний вид. Мы мало что можем предположить, кроме того, что они состоят не из материи, а из антиматерии. А на антиматерию только гравитация действует привычно. Из-за этого, мы сперва их сектора и приняли за темную материю. Понимаешь?

— Темная? Это как негр, что ли?

Шурик хихикнул и налил себе еще порцию джина.

— Нет. Темная — это та материя, которая не реагирует на электромагнитное излучение. То есть, если мы посветим на нее фонариком, то ничего не будет. Фотоны просто впитаются. И антилюди эти нам фонариком посветить не могут. Но гравитационные силы не пропадают. Мы чувствуем притяжение их звезд, а они наших.

— Как чувствуем? — этот момент я не совсем понял.

— Как гравитационные линзы. Ну смотри, если объект очень тяжелый, то он искривляет пучок света… — он выжидательно посмотрел на меня, будто я должен это признать. Я не был уверен, что действительно должен это делать.

— Ну так еще Эйнштейн сказал! Он с помощью эффекта гравитационной линзы общую теорию относительности доказал! — веско добавил Шурик. На это я кивнул. Что я дурак, с Эйнштейном спорить?

— Так вот, свет отклоняется… И рядом с темной материей он тоже отклоняется! Мы видим, что он отклоняется, но не видим излучения электромагнитного — то есть света от звезд. И тогда говорим, что в этом галактическом секторе много темной материи. Или энергии… Но о темной энергии тебе пока рано. Да и не связана она пока с этими пришельцами.

Он выпил джина. Я тоже. Мировой парень этот Шурик!

* * *

— Свершился прорыв, коллеги. Нам удалось создать достаточно узкий поток частиц для модуляции хокинговского излучения на той стороне! Теперь связь двусторонняя! — научный руководитель Шурика светился от счастья. Но его речь я понимал со второго на пятое. Переглянулся с Шуриком. Тот даже не подмигнул. Мы уже читали взгляды друг друга идеально.

«После этого всего встречаемся!» — говорил мой взгляд.

«Возьму у профессора текилы», — безмолвно отвечал Шурик.

«Не надо, генерал подогнал восемнадцатилетнего шотландца», — ответил я. Британскую зерновую отраву мы оба любили, поэтому просто незаметно кивнули друг другу, не отрывая светило науки от новой речи.

— Глеб, мы нашли, как с ними разговаривать, представляешь? — Шурик, даже не притронувшись к виски, был как пьяный. Это говорило о многом.

— Представляю. Теперь наговоритесь, — я был более сдержан, пока тянул темно-янтарный дымный, как копоть сражения, напиток из неизменной армейской кружки. — Ты мне расскажи об этом Хокинге. Что за едрень с излучением?

— Излучение Хокинга? Ну, тут всё не просто. Если без деталей, то Хокинг доказал на основе уравнений Эйнштейна, что черные дыры не идеально закрыты. Сначала все думали, что черная дыра как кракен, что попадет в ее щупальца, то есть горизонт событий, то сгинет там навсегда. Гравитационное притяжение такое сильное, что ничего обратно не сможет вылететь. Но вот только есть нюанс. Ух… Сложно всё.

— Ты глотни, подумай. Я тебя не тороплю.

Спустя пару минут и не один глоток Шурик наконец начал:

— Дирак — был такой очень-очень крутой ученый — показал, что из ничего может рождаться пара частица-античастица. Точнее не из ничего, а из фотона. Тогда процесс равносилен аннигиляции частиц, обращенным во времени… Ну, не важно. В общем, если летит фотон — частица света — и никого не трогает, то она может превратиться в пару частиц. Точнее, частицу и античастицу. Те, правда, почти сразу аннигилируют.

— Что? Ты говоришь, не важно, но уже дважды используешь термин. Не хорошо, Шурик. Я даже вот с форсажем не справляюсь! — я помотал кружкой с виски.

— Ну… Ты военный. Не хотел тебе этого говорить. Сразу начнешь теории не те строить. В общем, антивещество с веществом при контакте аннигилирует. То есть, взрывается…

— Погоди, Шурик! — я сразу нашел проблему. — Значит, тот, другой, из антиматерии может взорваться? Мы их поведем на встречу с важными шишками — министрами там, или самим президентом — а тут трах-бабах и одни головешки?

— Стой! Не так… — он вздохнул глубоко-глубоко. — Ты мужик хороший, но некоторые вещи… В общем, антиматерия аннигилирует сразу. Не дойдет он до наших шишек никак! О «Царь-бомбе» слышал?

— Конечно. О ней всем курсантам рассказывают!

— Ну так вот, взрыв «Царь-бомбы» дает мощность чуть большую, чем аннигиляция килограмма материи с антиматерией. А в этом их после будет килограмм восемьдесят минимум, если они хоть немного на нас похожи. Понимаешь?

Я подумал.

— Понял. Они у нас не выживут ни секунды. А мы у них?

— Также, — мрачно припечатал Шурик.

Я это долго переваривал. Честно говоря, я думал, что меня отправят лететь к ним. Чтобы кого-то доставить или что-то забрать. На кой еще сдался на такой миссии пилот? Но, видимо, нет.

— Понял. Давай тогда дальше про Хокинга.

Шурик немного успокоился. Хлебнул из своего бокала. Продолжил:

— Ну, так вот. Хокинг задался вопросом, может ли фотон на границе черной дыры превратиться в пару частица-античастица. Он предположил, что может. Но тогда возможна ситуация, что частицу черная дыра съела, а античастицу — нет. Или наоборот. Вот та частица или античастица, что оказались вне черной дыры, и представляет собой излучение Хокинга.

— Понятно… — протянул я. И, чтобы закрепить эффект понимания, хлебнул еще из кружки.

— Мы на границе с гравитационной аномалией, скрывающей тех — которые из антиматерии — делаем также. Создаем мощное излучение, чтобы увеличить вероятность образования пар частица-античастица. Чтобы в итоге излучение Хокинга за границей аномалии сложилось с реликтовым и дало сигнал на азбуке Морзе для этих антилюдей.

— Понял. А они до этого делали также? — переспросил я.

— Ну да. Просто мы разобрались в этом только сейчас. А так, они от самого большого взрыва нам сигналят, скорее всего. Жаль, что технологии, позволяющие отследить и понять их сообщения, мы придумали только сейчас. Да и пока колонии наши до края Андромеды добрались. Долго это всё…

Шурик стал каким-то грустным. И больше мне ни о чем толковом в этот вечер не рассказал. Только пил вдвое больше, чем обычно. В итоге я не удивился, когда на следующий день он опоздал на очередной инструктаж.

После этого инструктажа я, как обычно, зашел к генералу.

— Ну, здравствуй, Пономарев. Как раз хотел с тобой поговорить. Общую картину понял?

Я кивнул.

— Есть пришельцы из антиматерии. Мы установили с ними контакт с помощью морзянки. Теперь нужен будет пилот для более близкого контакта.

Генерал кивнул.

— Хорошо. Боялся, что из научной лабутени ты меньше сообразишь. Ситуация проста, Пономарев, ученые хотят просто контакта. Но вот мы опасаемся. Про ангиляцию, или как там зовется, понял?

— Аннигиляцию, товарищ генерал. Понял. Сначала сам опасался данного сценария. Но, как я понял, террорист добраться до цели в правительстве не сможет…

— Ни хрена ты не понял, Пономарев. Мы боимся не разовых акций, а полномасштабного вторжения. Они нам мусор свой могут сбрасывать, а у нас он тут взорвется. Поэтому, во время контакта ты должен прежде всего выяснить их намерения, оценить техническое развитие. Понять степень угрозы. А также обороноспособность, если получится. В общем, как хочешь, но выуди у них всё про возможную угрозу нашей реальности!

— Понял, товарищ генерал! — Я отдал честь и вышел. А что тут еще скажешь. Задание и правда чрезвычайно важное. Тут уж не до научных бредней. У них ведь — антилюдей — тоже должны быть военные. И дураки они будут, если не рассматривают возможность захвата огромной, хоть и чуждой им, части галактического сектора. Мы же рассматриваем. Не зря генерал не только про угрозы приказал выяснить, но и про обороноспособность.

* * *

— Мы продвинулись в переговорах. К счастью, наши языки почти идентичны, если не считать направление письма. Прямой контакт будет осуществляться вблизи гравитационной аномалии. Придется использовать весь запас нашей материи с отрицательной плотностью энергии. Мы создадим окно, через которое сможем принимать напрямую электромагнитное излучение. У Вас будет, по нашим расчетам, примерно пять минут на контакт… — мерно гудело светило мрачному мне и восторженно-счастливому Шурику.

* * *

Позже вечером Шурик с воодушевлением объяснял мне:

— Ты фантастику о телепортации через кротовые норы читал?

— Ну да. Было дело. — Я покивал, потягивая кальвадос.

— Так вот, всё, что там пишут, как правило, чушь! Чтобы реально создать червоточину для перемещения, нужно иметь весьма необычную черную дыру.

— В каком смысле необычную?

— Обычно черные дыры сферические. Но для кротовой норы такая не прокатит. Нужна или в форме кольца, то есть тора, или цилиндра полого. В общем, чтобы была внутри дырка. Вот для этого в центр черной дыры и помешается особое вещество с отрицательной плотностью. Оно создает почти что антигравитацию. Не дает дыре схлопнуться. Ведь черная дыра будет всегда стремиться к сферической форме, как капля воды.

— Не совсем понял…

— Ну… Представь себе дыру как кольцо из резины. Очень-очень узкое. Ты через него не пролезешь, а нужно. Иначе на другом конце вселенной не очутиться. Поэтому ты его растягиваешь и вставляешь подпорки. Вот вещество с отрицательной плотностью и есть аналог таких подпорок.

Я почесал голову. Потом кивнул.

— Ну, тогда понятно. И много у нас такого вещества?

— Шиш да маленько. Штука очень редкая, и произвести сложно. На кротовую нору точно не хватит, чтобы через нее звездолеты отправлять. Но нам нужно сейчас немного. Чтобы только обычные волны электромагнитные пролезли через границу гравитационной аномалии. Эта граница, она почти как плоская черная дыра, которая, как стена, отделяет нас от антилюдей. Поэтому мы и хотим со своей стороны немного использовать вещества с отрицательной плотностью, они также со своей немного используют. Будет маленькое-маленькое окошко, только чтобы обычная связь без искажений поддержать. На поддержание такого окошечка нам вещества с отрицательной плотностью хватит минут на пять, по нашим расчетам. И открывать такое окно для контакта нужно обязательно одновременно с двух сторон.

— Значит, будем по видеосвязи общаться? — пошутил я. В такой поворот не верилось, иначе зачем им опытный пилот?

— Ну да, так и есть. — Шурик выпил.

Я нахмурился.

* * *

На следующий день пошел к генералу. Он меня выслушал молча, потом спокойно сказал.

— Понимаю, что тебе такое здание не по вкусу. Но мне тут нужен проверенный и верный человек. Сам уже понял масштаб важности. А у меня кроме вас — пилотов — других таких нет. И ты один из лучших, если не самый лучший. Решишь вдруг после вернуться за штурвал, я буду только рад.

Это меня устроило, и я кивнул. Снова летать на малых кораблях, сопровождать крейсеры, вести разведку планет вблизи колоний. Это то, чего мне так не хватало эти три года на пенсии!

* * *

Позже вечером мы опять пили с Шуриком.

— Понимаешь, Глеб, что самое паршивое. Никто об этом особо не думает, но для них там — в антимире — время течет наоборот. И, боюсь, что эта возможность контакта единственная.

— Как так? — не понял я. — Накопим вещества этого вашего, антигравитационного, и опять свяжемся.

— Не антигравитационного, а с отрицательной плотностью. Это немного разные вещи. Но я другого боюсь. Как бы тебе объяснить… Мы как два поезда, которые мчатся навстречу друг другу. Так как время движется у нас в мирах в разных направлениях.

— И что? — не выдержал я.

— А то! — Шурик поднял многозначительно палец. Он последнее время пил больше, чем следует. — Вот смотри. Мы их раньше услышать не могли. Не хватало технологий и космической экспансии последних двух веков. То есть, в нашем поезде свет в окнах не горел. Шторки задернуты. Они нам мигают, а мы не видим. И они ответа увидеть не могут. Для нас это прошлое, но для них-то будущее.

— Как? — удивился я.

— Время течет для антиматерии наоборот. Я уже говорил. Для них мы приняли сигнал не месяц назад, а спустя месяц после контакта… Понимаешь? Они о нем говорят, как о свершившемся факте. Хотя связь никакущая с этой морзянкой. Часть сообщений мы расшифровать так и не смогли.

Я неуверенно кивнул.

— Но что, если они сами до гравитационной аномалии добрались совсем недавно? Только вот их недавно — это наше совсем скоро.

Я удивленно моргнул. А Шурик, не замечая моего замешательства, продолжал:

— И у них дальше света в окошках поезда уже не будет. Тоже будут подняты шторки. Мы им будем сигналить, но они нас не услышат. Потому что они будут еще недостаточно развиты. Как мы были год назад недостаточно развиты.

Он помолчал. Я его боялся потревожить. Уж очень он выглядел обеспокоенным.

— Боюсь я, что и у них, и у нас окна горят только с головы поезда. Несемся мы друг другу навстречу, и только сейчас окна совпали так, что и нас зажжено и у них. Одно единственное окошко совпало. И мы можем друг друга увидеть. А пройдет еще секунда, и или у них темно, или у нас. И больше окон зажженных уже не будет. Поезда несутся дальше друг другу навстречу…

Он помолчал, мрачно выпивая. А на следующий день меня уже отправили на край галактики Андромеды. Больше мы с Шуриком переговорить не успели.

* * *

Перелет был долгий, даже на гиперсвете. Но не настолько, чтобы погружаться в криосон. В итоге я всё время рассматривал инструкции, данные генералом и другими должностными лицами. Какие вопросы лучше задать. О чем имею право сказать им, о чем нет. Какой линии придерживаться в возможных спорных вопросах.

Прилетев на место контакта, я был готов почти ко всему. Слова Шурика о важности этого момента не шли из головы, но приказ важнее. Я знал, что постараюсь выяснить всё, что только могу, об их развитии и военном потенциале. Оценю вероятность вторжения. Всё, как приказал генерал.

И вот минута до контакта. Десять секунд. Я покрылся потом под военного образца кителем. Наконец время. И темнота на экране.

Прошла минута.

— Почему-то связь задерживается. Ждите, — произнес мне голос в наушник.

Наконец, когда прошло почти две с половиной минуты, экран передо мной ожил. Он показывал кого-то, кто повернулся направо от себя. Но вот, спустя мгновение, он повернул голову. Это был я. Мое точно отражение, как в зеркале. Только донельзя удивленное. От удивления я и сам открыл рот. Мое отражение рот закрыло, сосредоточившись. Мы всё еще смотрели друг на друга, когда меня отвлек голос:

— Какого черта тут творится! Почему связь всё еще не установлена?

Я повернул голову влево и увидел генерала. Краем глаза заметил, что экран мигнул и погас. На этом контакт был завершен. По отчету ученых, материи с отрицательной плотностью хватило только на сто пятьдесят две секунды вместо расчетных трехсот четырех. Поэтому связь длилась всего две секунды. И сколько ни делали потом попыток повторно связаться с антилюдьми, ответы были невнятные. Будто контакта еще не было. Ученые лишь пожимали плечами и строили теории. Но я знал, что произошло. Шурик был прав.

21.08.2025

Сообщение Антилюди появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Предисловие

В 2017 году мне довелось ненадолго оказаться в ярославской психиатрической больнице «загородный сад». Через какое-то время жизни там я начал вести не то чтобы дневник — обрывочные записи обо всём, что происходит вокруг. Выйдя, я забыл про них, и лишь недавно вспомнил снова.

Я не единственный человек в мире, лежавший в психушке. Я пробыл там очень недолго и почти не включался в больничную жизнь. Я не всегда вёл себя разумно. Со мной не происходило ничего по-настоящему страшного. Тем не менее, оставить эти записи в виде разрозненных почеркушек было бы обидно. Редактура есть, но я старался cохранить текст таким, каким написал его там. Вырезанные куски есть: в основном отвлечённые размышления слишком юного меня о жизни. Дописанные постфактум фрагменты есть: какие-то нужны для понимания контекста, какие-то я изначально хотел записать, но вместо этого запомнил. Все они выделены. Структуры нет, ведь при написании у меня не было единого виденья текста. Морали нет, по той же причине.

Прибытие

Я надел данную мне одежду — широкую грязно-белую рубашку и такие же штаны. Разумеется, никаких молний или пуговиц, просто сшитые куски ткани. На груди полустёртым маркером накарябана римская I — первое отделение. На штанине тоже: это было нужно, чтобы одежда не потерялась при стирке. Из своего остались только трусы и два пакета с вещами. Я чувствовал себя неполноценно. Родители стояли рядом, смотрели с жалостью. Идти со мной дальше они не могли.

Море кроватей. Такой была моя первая мысль после прохода за дверь отделения. Санитар подвёл меня к месту где-то в середине комнаты. Я без возражений поставил свои вещи и лёг, хотя был ещё день.

В конце палаты стонал неизлечимый больной на вязках.

Был понедельник. Круглова, психиатр, направившая меня сюда, сказала, что пролежать здесь придётся неделю.

Только потом я узнал, что говорить так — стандартная практика.

Тумбочки

Помните анекдот про психушку: идёт псих по психбольнице с топором и хихикает. Подходит врач:

— Ты чего смеешься?

— Васька проснется, а голова в тумбочке! Вот смеху-то будет!

Я не боюсь такого развития событий. Потому что у нас нет тумбочек. Все личные вещи нужно было либо хранить под матрасом, либо сдать медсестре. Условия скотские, и те, кто хотел сохранить в себе человека, просто прятали его под матрас. Санитары и врачи никак этому не мешали. У них не было цели выдавить из пациентов всё человеческое; у них была цель добиться от пациента результата D и выписать его.

Я пришёл сюда с двумя пакетами — родители дали мне много вещей. Выгрузить всё было нереально, поэтому я просто поставил оба пакета под кровать у стены. Два дня они не вызывали ни у кого вопросов. На третий день во время обхода санитары сказали, что у меня слишком вещей, и я должен буду их сдать.

Самое необходимое — средства личной гигиены, например, — уже лежали под матрасом. Всумках осталась толькоодежда. С этим я и пошёл на сдачу. Медсестра заглянула внутрь и сказала:

— Да там одежда только. Спрячь под матрас.

Вернувшись в палату, я засунул в пакеты часть самых необходимых вещей, забросил их в изголовье и прикрыл подушкой. Больше меня не беспокоили.

Первое отделение

Первое отделение, в которое меня поселили, вмещало чуть больше 80 человек. Оно состояло из огромного зала с колоннами, четырьмя рядами кроватей и телевизором, по историческим причинам называвшегося коридором, четырёх палат, туалета, примыкавшей к нему душевой, столовой и пары подсобных помещений, двери в которые чаще всего были закрыты. Кроме того, были кабинеты, ординаторская и комната для свиданий, находившаяся в шлюзе между внешним миром и миром первого отделения, за почти всегда закрытыми дверями.

Убирались в отделении сами больные, получая за это 6 сигарет в день. Проносить свои сигареты строго запрещалось, дабы не подрывать хрупкую экономику этого мирка. Если родственники пытались передать пачку, она изымалась, и добавлялась к запасу, из которого и выплачивались 6 сигарет.

Двери в первом отделении делились на два типа. Первый — широкие двустворчатые панели, покрашенные белой краской. Они никогда не закрывались, и висели на косяках лишь потому, что снять их было бы сложнее. Вторым типом дверей были запертые. Исключение составляли лишь двери столовой и туалета. Первая исправно закрывалась, хотя и мимикрировала под первый тип. Вторую можно было лишь прикрыть, создавая себе пародию на приличия.Впрочем, на этот случай в ней было пробито окошко 25 на 25, закрытое ударостойким пластиком. Похвальная забота о больных, учитывая, что во всех окнах стекло обычное.

Разделения по тяжести болезни не было. В четвёртой лежал мужчина, который просто боролся с бессонницей; в первую одного пациента привезла полиция, только в палате сняв с него наручники.

Возможно, в других отделениях всё было по-другому, я не могу ручаться за это. Однако я точно знаю, что в первом отделении психиатрической больницы «загородный сад» внутренний мир пациентов никому не был интересен. Методы лечения местных обитателей были либо полностью изучены уже давно, либо вовсе не существовали, поэтому больные без потерь превращались в винтики бюрократической системы. В случае A дайте таблетки B и C. В случае результата D сделайте E, в случае результата F дайте пилюлю G. И следите, чтобы пауки в банке не слишком грызлись друг с другом. Так было при обоих главных врачах, которых я застал.

Новый главврач

Илья Сергеевич не был вредным человеком. Но и полезным тоже.

Обычный такой лысеющий мужчина в возрасте с лоснящимся лицом и готовыми расплыться в улыбке губами. Он вежливо улыбался мне, слегка увеличивая длину улыбки в ответ на мои шутки, но не отвечал на прямые вопросы.

— Когда примерно я выйду? — говорил я.

— Не беспокойся, лишний день не продержим — отвечал Илья Сергеевич.

Наверняка с этой же улыбкой он снимал халат, надевал пальто и шёл вдоль по залитой лучами позднего летнего солнца улице, не думая о тех, кто не может так же спокойно идти всё вперёд и вперёд, и на кого этот свет падает, уже будучи нарубленным на отдельные ромбы.

Илья Сергеевич грамотно выполнял все обязанности врача — делал обходы, проводил обследования, выписывал лекарства — однако врачом он не был. Его личность никак не отражалась на его пациентах. Ни вредный, ни полезный, плацебо.

Первого главврача я запомнил плохо. Приятная женщина, но через неделю после моего прибытия исчезла. Кажется, ушла в отпуск.

Система

Система не стремится уничтожить в тебе человеческое. Она изначально не считает тебя человеком.

Она рассчитана на старичков, впавших в глубокий маразм, на человека с тянущимся через весь череп хирургическим шрамом, грубо смазанным зелёнкой, на костлявого юношу с глазами навыкате, слушающего лишь свои мысли — на всех тех, чья жизнь уже кончилась, но о ком надо заботиться, потому что у них есть руки, ноги и что-то похожее на голову. Если не хочешь выйти отсюда, шагнув ближе к духовной смерти, нужно немного выбиваться из строя; на один шаг, на одну чистую рубашку, на один брусок мыла, на один дневник.

Не только я это понимаю. Каждый хоть немного разумный человек хранит под матрасом кучу пакетов с одеждой, едой, зубную щётку… Один парень поднимает кровать. Он слегка отодвигает её от стены, затем ложится под низ и начинает тягать её, как штангу. Иногда просит кого-нибудь на ней лежать. Ещё один мужик каждый день моет в раковине ноги, подолгу соскребая с них грязь.

Книги здесь — вещь ценная. Не такая, как сигареты или сладости, но тоже имеющая спрос. Они переходят из рук в руки, могут неделями не возвращаться к хозяину. Сейчас я, лёжа на четырёх драгоценных стопках бумаги, испытываю лёгкие угрызения совести. Гоню их: я здесь не для того, чтобы вливаться в общество. Не для того, чтобы быть своим. Я просто хочу выйти отсюда. Сольюсь с простынёй, буду улыбаться врачам и медсёстрам, никому не отдам вещей, которые делают меня человеком, и выйду с диагнозом. Всё будет хорошо.

А что вообще значит «быть человеком»? Я сохраняю внешние признаки человека, бережно за ними слежу — но при этом, как собака, охраняю нужное для этого барахло, стараясь не делиться даже с теми, кто мне помогает. Тем, кто тоже не хочет сдохнуть здесь. Я прохожу мимо, когда Самоубийца ржёт над Пятнистым — прыщавым слабоумным, перемазанным зелёнкой. Я отворачиваюсь, когда Армянин заваривает чифирь. Человек нашёлся.

Религия

Психушка — самое религиозное место, в которое я попадал.

У ведущей на волю двери висит плакат, календарь за 2017 год. И в самой его середине зияла дыра, из которой, как подсознательное из глубин разума, как ксеноморф из грудной клетки, выглядывал церковный календарь за 2013 год. Его когда-то явно пытались снять, но вместе со скотчем чуть не содрали со стены краску. Пытались скорректировать устаревшие даты шариковой ручкой, но бросили это занятие. В конце концов какой-то пациент из стремления к порядку сорвал со стены обрывки актуального календаря, и безумие официально вступило в свои права.

В столовой за нами с одной стороны следит новенький Иисус, а с другой, мягко — выцветшая богородица. У многих из-под матраса выглядывает библия или псалмы. Лёха размашисто крестится перед тем, как выпить воду, которой я с ним делюсь.

Наша жизнь находится в чужих руках, и всем хочется верить в то, что хотя бы некоторые из них заботятся о том, что несут. И чем тяжелее человеку думать, тем больше хочется верить.

Я не верю в Бога. Я верю в науку, даже когда плохо понимаю, что она говорит. Вот только руки этой богини такие же стерильно-равнодушные, как и руки Ильи Сергеевича, как и руки санитаров, как и руки бюрократической системы «загородного сада».

Поэтому в первые три дня, лёжа в первой палате (туда кладут всех новоприбывших, пока не поймут, чего от них можно ждать) я — даже не молился — просил Бога, тут же смеясь над самим собой. Потом меня перевели в четвёртую палату. Местный аппарат для кварцевания был более продвинутой модели, и в выключенном состоянии работал как электронные часы. И когда я видел на них красивое число, я просил. Сначала я просил о том, чтобы выйти поскорее. Потом — чтобы выйти поскорее с правильным диагнозом. Потом — просто чтобы всё происходящее со мной имело смысл. А потом я пообвыкся здесь. Только после начала карантина я вновь попытался обратиться к высшим силам, но увидел на табло аппарата лишь пустоту. Он сломался в конце прошлой недели.

Стрижка

В психиатрической больнице гигиена — это либо что-то из-под матраса, либо оказанное с усталым, въевшимся недоверием одолжение. Например, чтобы подстричь больным ногти, в каждый второй банный день приносили десяток старых железных ножниц длиной с мою ладонь с закруглёнными, затуплёнными концами. Адекватным пациентам даже доверяли управляться с ними самим — конечно, не покидая поля зрения санитаров.

Стрижка происходила по тому же принципу: раз в месяц в отделение приходил человек с машинкой, и в предбаннике душевой стриг всех под ноль. Если волосы короткие, подходить к нему было не обязательно, если длинные…

Я люблю свои волосы. Наследственность подарила мне чёрную, густую, мягкую шевелюру, которую грех не отращивать. И я отращивал, всю жизнь до последнего избегая похода в парикмахерскую. Когда я попал в психушку, моя грива уже вполне разрослась. Стрижка случилась в первую же неделю.

Это был день свиданий — не помню, какой из. Я ещё не освоился там, и потому, когда больных стали зазывать стричься, не пошёл. С чистой совесть: зачем, если меня выпишут на следующей неделе? А после, когда сидящая у входа медсестра на всё отделение выкрикнула мою фамилию, с такой же чистой совестью пошёл в комнату для свиданий, на встречу с матерью. Сразу по возвращении меня и сцапали.

— Так вот где ты прятался! — восторжествовала медсестра. — Быстро иди стричься!

Может, поторчи я в комнате для свиданий ещё, то и правда спрятался бы: очередь желающих почти иссякла. Стул стоял посреди белой кафельной комнаты, как электрический. Человек с машинкой убирал волосы, санитар у стены наблюдал за порядком. К нему я и обратился:

— Может, не надо? Меня же через неделю выписывают…

Медработник посмотрел с сочувствием и сказал парикмахеру, указывая на свой ёжик:

— Подстриги, как меня.

Так я сохранил не волосы, но хотя бы причёску. Отец, увидев меня в вечерние часы посещения, пошутил: «уже обрили?»

Родители

Сотовые в отделении не разрешались; был только один мобильный, пронесённый контрабандой. Хранился он в четвёртой палате. Помню, как мужчина, забравшись под чужую кровать (чтобы санитар, мельком глянув с порога, его не заметил), долго обсуждал с кем-то грядущий суд над собой.

Следить за числами было трудно. Даже спросив у санитаров, какой сегодня день месяца, на следующее утро я забывал, когда именно задал вопрос.

А вот дни недели я не путал никогда, ведь каждый чем-то выделялся: день бритья — день свиданий — банный день — день свиданий — день бритья — день свиданий — воскресенье.

В день свиданий родственники могли навести больных два раза: утром и вечером. Мои родители приходили оба раза, посменно. Каждый день свиданий. Больше никто так не делал. Без родителей я бы не бултыхался достаточно долго, чтобы выплыть. Те, к кому никто не приходил, путали дни недели.

Было лето, поэтому отец ходил в белой рубашке. Когда он навещал меня, я постоянно боялся, что из-за этой белой рубашки его примут за пациента, затащат в отделение, и потом он ничего не сможет доказать. Глупая мысль, неистребимая.

Заняться в дурдоме было нечем, на чтение редкой книги у меня уходило больше одного дня. Будучи вшивыми интеллигентами, родители использовали это как повод впихнуть в меня как можно больше хорошей литературы — за что их можно только благодарить. Ещё в начале моего заключения отец среди прочих книг принёс сборник Довлатова, в котором я впервые прочёл повесть «Зона». Она пришлась к месту и сильно повлияла на моё восприятие окружающего мира.

Политика

Довлатов был прав в том, что зона — это маленькое государство. Первое отделение загородного сада — тоже государство, и его столицей выступала четвёртая палата: самая удалённая от стола медсестёр, отведённая для наиболее тихих пациентов, да ещё и окном выходящая на фасад женского отделения. Пока народ либо спал, либо прилипал к экрану телевизора, именно там немногочисленная элита (разумеется, побывавшая в тюрьме, или хотя бы делавшая вид) вершила крупные экономические дела.

Лидером элиты был Армянин. Пожилой, с суровым взглядом и набитыми на пальцах перстнями, он внушал. Кому-то он внушал уважение, кому-то — отвращение, кому-то — смех, но пройти мимо этой фигуры могли только местные пациенты из самых безнадёжных. Армянин был убеждён, что единственный справедливый закон — воровской, а все остальные просто не заслуживают внимания. При этом он обладал хорошим чувством юмора и самоиронией, что в сочетании со своеобразными представлениями о морали рождало потрясающие монологи, ни один из которых я не записал.

Близки к нему по статусу были несколько дедов с бандитскими замашками, однако они почти не вставали с постелей и ни на что не влияли. Вероятно, поэтому их статус оставался стабилен.

В более шатком положении находились Лёха, Япончик, Ростик и ещё пара человек.

Я знаю всё это, потому что большую часть срока пролежал в четвёртой палате, где вся компания собиралась за парой кружек чифиря (буквально парой: личные кружки были редкостью, приходилось брать больничные, стоящие у бака с водой, и возвращать вечером).

Лёха

Лёха (так он называл себя сам, так его звал и я) был самым близким мне человеком в этом мире. Родители не в счёт: они принадлежали к другому миру, внешнему, оставшемуся где-то за перегороженным и заросшим внутренним двором, видневшимся из окон.

Возможно, дело было в том, что он лежал на соседней койке и оказался вторым человеком, заговорившим со мной (первым был дед Кузьмич), возможно — в том, что он тоже был мягким, незлобливым человеком, и тоже мимикрировал. Только не под простынь, как я, а под местного авторитета.

Он сидел в этой больнице каждый год, только 2016 год пропустил. Я так и не узнал, какой у него был диагноз.

Лёха стремился к миру и порядку. Когда мы лежали в первой палате,он стремился улаживать конфликты, и даже к Юродивому относился по-человечески, укладывая мятущегося парня в кровать. Говорил мягко и по-свойски абсолютно со всеми, старался помочь каждому.

Япончик

Ничего японского или даже азиатского в нём не было. Это был толстый, мясистый мужик лет пятидесяти с овальным лицом и прилизанными волосами, скрывавшими плешь. Он смотрел на всех исподлобья, с вечной смесью презрения и вызова. Кличка Япончика пошла не от национальности, а от вполне русского слова «жопан».

Не сомневаюсь, что у него есть множество положительных качеств, но уверен, что очень мало людей видело их проявления. Япончик со всему шёл на конфликт, любой разговор сводил к оскорблению (когда не начинал с него), не скупился на обвинения. При этом, если в чём-то обвиняли самого Япончика, он становился в позу оскорблённой невинности. Хамоватой оскорблённой невинности.

Хотя мы и сидели за одним столом на завтраке, обеде и ужине, знакомство наше состоялось относительно поздно — когда дежурные положили на наш стол пять кусков хлеба вместо шести.

Придя предпоследним (последним пришёл один старик, но ему Лёха уже пододвинул и тарелку, и кружку, и хлеб), Япончик обнаружил, что хлеба ему не досталось. Сначала он обвинил Лёху в воровстве, а затем взял мой кусок, и положил его себе. Удивился ли я? Ещё как.

— Эй, это мой хлеб!

В ответ Япончик, с таким видом, будто делал одолжение дураку, положил передо мной хлеб ещё не пришедшего дедка и продолжил браниться с Лёхой. Рассудив, что общаться с подобными типами хочется как можно меньше, я принялся за еду. В тот день мы обменялись репликами лишь ещё один раз.

— Это моя пайка? — спрашивал он Лёху, указывая на тарелку, чашку, надкусанный хлеб и т.д.

Душой стоя на стороне Лёхи, я решил вмешаться.

— Ну, вообще-то, это мой хлеб, а ты мне дал…

— Это моя пайка?! — повторил Японец грозно, почти патетически.

И в этот момент я увидел (метафорически, я же не псих) перед собой стену, сложенную из крупных, плотно подогнанных друг к другу серых камней. Стену украшал барельеф: глядящее исподлобья овальное лицо с волосами, зачёсанными, чтобы скрыть плешь. Ни внутренние, ни внешние потрясения не могли поколебать эту стену. Можно было добиться от Японца своего, но нельзя было убедить его, что он не прав.

— Да, это твоя пайка. — Тихо, устало сказал я.

А ещё Япончик заботился о том самом дедке с нашего стола. Без него тот целыми днями лежал, не двигаясь. Только Япончик, по всей видимости, его старый знакомый, мог развлечь и расшевелить старика. Упрёками, поддёвками, вызовом — но расшевелить. Забота Япончика была настолько своеобразной, что сначала показалась мне обычным его хамством — но нет. Он искренне радовался, когда дед вставал, хотя и скрывал это за напускной насмешкой.

Ростик

Несмотря на диагноз «шизофрения», Ростик был разумным человеком. Даже внешне он был приятным и располагающим: молодой блондин, подкачанный, с вечной улыбкой на лице. Парень старался поддерживать порядок в своей палате, никогда не отказывал просящим помощи, был смешлив и отходчив. У него со всеми складывались хорошие отношения, в том числе и с персоналом больницы: санитары всегда могли на него положиться.

Но внутри его головы кипела гремучая смесь православия, ислама и окружающей действительности.

Увидев грязь на ногах какого-то старика, он внезапно стал говорить, что тот рождает ногами порох. Один раз он назвал меня пророком Мухаммедом, в другой — сказал, что я прекрасен, как ангел. Его поведение было так нелепо, что могло бы сойти за шутку, если бы он не говорил свои озарения с таким искренним восхищением. Если бы он не стал есть этот порох. Если бы, назвав меня Мухаммедом, он не помассировал бы мне ступни и не облизал бы потом ладони. Если бы он, сказав «мне надо пообщаться с Богом!» не накрылся бы простынёй и не начал бы фанатично дрочить.

Короче, разумный и надёжный Ростик был самым отбитым психом, которого я знал. Многие здесь совершали странные поступки, но только при разговоре с Ростиком я не мог предположить, чего он хочет, что он думает, как он поступит.

А ещё у него дёргались отдельные мышцы лица и тела.

Контрабанда

Накануне банного дня мы сдавали постельное бельё. Под «сдавали» имеется ввиду «сваливали в четыре бесформенные кучи около туалета». Поэтому, если одна из простыней оказывалась порванной, то персонал больницы не смог бы определить, кому она принадлежала, даже если бы вдруг пожелал.

Этим и пользовался Армянин.

Связав оторванные с краёв простыней полоски в одну верёвку, он привязывал к ней пакет и спускал его из окна. Пакет возвращался, набитый сигаретами и чаем.

У Армянина были слабые глаза, поэтому подсчитывать и сортировать сигареты он доверял мне. В такие моменты я чувствовал себя Хантером С. Томпсоном, едущим в машине Никсона.

Безумие

Сегодня в комнате для свиданий одна мамаша объясняла своему сыну, что в чипсы добавляют специальный наркотик, который заставляет хотеть их ещё и ещё. Во время просмотра «Парка юрского периода», когда на экране появилась куча помёта подошедший санитар гаркнул «кто насрал!?» Все заржали. В выпуске новостей какой-то мужчина возмущался: «тут же дети ходят! Маленькие, блядь!»

Довлатов был прав. Мир абсурден. Между лежащими здесь и ходящими на воле иногда сложно провести черту, а иногда вообще не стоит этого делать. Хотите возразить — посмотрите самые популярные в психбольнице телеканалы: «Рен-тв» и «Муз-тв».

* * *

К записке о правоте Довлатова. Я проходил мимо сидящих рядом санитара (того, что пошутил про «кто насрал») и мужика по прозвищу Мороз. Санитар упрекал Мороза в том, что последний обещал выйти и показать ему, санитару, «места», а вместо этого напился и опять попал в клинику.

Кузьмич

Я, как обычно, снова читал, ко мне, как обычно, снова подошёл дед Кузьмич. Первый человек, с которым я когда-то заговорил в отделении, на вид — тощий божий одуванчик.

— Студент, какая страница?

— Седьмая. — мрачно ответил я, предчувствуя тягостный разговор.

— Студент, давай махнёмся карандашами.

В кулаке он держал мою ручку.

У меня было ещё две ручки, но я не хотел давать ему то, что мне самому необходимо. Я и так положил ему в рот палец — точнее, сникерс — в первый день, и теперь тщился вытянуть руку из его тихой, но прожорливой пасти.

— Нет.

— У меня паста кончилась, — он поднёс ручку ближе. Действительно, стержень был пуст, только несколько пятен чернил ещё держались за его поверхность. — Я рисую.

— Мне самому ручка нужна.

— Вот ты, студент, книжки читаешь. Просвещаешься. А мне что, нельзя просвещаться? Потом дашь? Я верну.

— Потом не будет. Мне ручка всё время нужна.

Он ушёл, обиженный.

А один из его рисунков у меня сохранился. Кузьмич сначала подарил его мне, а потом пытался получить благодарность — зубную «пасточку». «Пасточку» я Кузьмичу перестал давать, как только понял, что он её ест. Я не сразу оценил его культурное значение, но всё же сохранил листок, а после написания этих строк — выменял ещё несколько на тетрадные листки.

Параноик

Параноиком в медицинском смысле этого слова он не был. Возможно, вы встречали подобных людей на улице. В таком случае, их мрачно-торжественно-возмущённые интонации уже зазвучали в вашей голове.

Параноик был лысеющим мужичком лет за 50, каким-то зажатым, слегка крысоподобным. Когда параноика тревожила какая-то мысль, он начинал гонять её в голове по кругу, без какого-либо развития. И проговаривать.

За несколько проведённых в четвёртой палате дней я узнал о проблемах Параноика всё. О его сестре, о том, что она ни во что Параноика не ставит, о его орущей беспородной кошке, которую надо запереть на балконе, да, на балконе!

Стоило ему замолчать, как Рыжий — здоровый лоб, любивший задевать, провоцировать тяжелобольных — задавал наводящий вопрос, и всё начиналось сначала.

Данилов

В отделении ему, одному из немногих, не придумали прозвища, но про себя я называл этого парня то Юродивым, то Богословом. Тощий, нескладный юноша лет двадцати ходил меж больными, и, заглядывая в глаза, с придыханием спрашивал что-то вроде:

— А Бог мысли читает? Не читает? Точно? Так в библии написано?

Все остальные отвечали Данилову что-то в духе «пшёл в койку», и только я при первой встрече внятно ответил на его вопрос. С этого момента он сделал меня своим консультантом по богословию. Ни с новым, ни с ветхим заветом я был не знаком, однако это не мешало мне отвечать на большинство его вопросов. Я боялся обидеть человека даже тогда, когда это стоило бы сделать.

Сам Юродивый библию не читал, да и сомневаюсь, что смог бы. Он был удивлён, когда узнал, что библия и священное писание — это одно и то же. Данилов не мог думать ни о чём, кроме как о Боге и о своих предполагаемых грехах перед ним. Он признавал только три ответа: да, нет, не знаю — все другие ответы, уточнения, версии ему приходилось долго обдумывать, что, впрочем, ни к чему не приводило.

Я не смог ответить лишь на один его вопрос.

— А Бог знает, что человек может смотреть на картинки и читать надписи?

— Бог всё знает. И это тоже.

— Так в библии написано? Что человек может смотреть?..

— Именно так не написано. Написано, что Бог всё знает.

— Так в детской библии написано?

Молчание.

— Иди отсюда.

На шестнадцатый день нашего знакомства он задал мне несколько вопросов… Обо мне. Похоже, теперь в его мыслях появилась вторая тема.

В первом отделении пациентов часто переводили с места на место: кому-то начинали больше доверять, кому-то становилось хуже, кого-то выселяли, чтобы освободить место. Но — именно «переводили» и «выселяли». И мысли не было, что больной может выбрать себе место. Поэтому мы весьма удивились, когда Данилов пришёл жить в четвёртую палату. Он постелил свой матрас на оставшееся после вынесенной в коридор кровати пустое место и улёгся, подтянув ноги к животу.

Все даже как-то растерялись при виде такой наглости. Первым пришёл в себя парень, тягавший кровать. Он подошёл к Богослову, и стал методично его попинывать. Тот не пошевелился. Тогда он стал вырывать из-под больного матрас.

— Не в деньгах счастье! Я и без матраса буду счастлив! — Несколько раз прокричал Юродивый, и, словно пытаясь доказать кому-то свои слова, скрутил верх матраса, свернувшись между матрасом и стеной. — Не в деньгах счастье!

— А в их количестве. — Ответил с другого конца комнаты Рыжий. Палата засмеялась.

Ещё несколько раз хворого пытались выставить, подходя и легко пиная по заднице, но безуспешно.

— Хватит, сейчас доведёте его. Опять орать будет, — сказал интеллигентный сухой мужчина в толстых очках, которого я всегда видел либо со сканвордом, либо с книгой, либо с чифирём.

— Это он к тебе в палату пришёл! — Гаденько улыбался самоубийца за ужином. Мне нечего было ответить.

Весь день Богослов пролежал на полу, и продолжал лежать, когда в дверях появились два моих однопалатника. Они несли ржавый металлический остов кровати, покрашенный в белый.

Данилов сразу понял, что от него требуется. Он положил свой многострадальный матрас на ржавые пружины и забрался на него сам. Однако этого было мало.

— Где простынь?!

— Да наплевать…

— Не наплевать, ёпт, а порядок должен быть! Кровать должна быть заправлена!

В этих словах слышался камень, как в «Карфаген должен быть разрушен».

— Без простыни! — кричал Юродивый, но Рыжий его не слушал. Подзатыльниками он согнал больного с кровати, а затем постелил простынь и заправил ему пододеяльник.

Данилов забрался под одеяло и уснул. Проснулся он, когда посмотреть на это пришёл санитар.

— Тебе здесь лучше, Данилов?

— Спокойнее.

— Спокойнее? Ну, давай, спи.

* * *

К сожалению, история на этом не кончилась.

— Вот! Никакой водки тут нет! Показываю, Господи! — Поднимал он на вытянутых руках передачку, преданно глядя на аппарат для кварцевания. Его слегка шепелявый голос был полон смеси страха и обожания.

Это рядовое для Богослова выступление происходило на следующий день. Ещё через день его выселили обратно в коридор.

Вязки

К основанию каждой из кроватей в первом отделении было приварено шесть металлических ушек: две у ног, две посередине, и две в районе плеч. Именно к ним привязывали особо неугомонных: за щиколотки, за запястья и за подмышки. Держали так недолго: пару часов, пока обездвиженный пациент не перебесится. Ещё в первой палате я слышал байку про больного, которого положили на вязки как раз перед завтраком. Санитары решили не оставлять его голодным, и накормить с ложечки, благо давали кашу. В результате еда попала бедняге не в то горло, и он задохнулся, не в силах даже приподняться.

Капуста

Еду нам готовили не на кухне. Вернее, не на местной кухне. Здесь её только раскладывали по тарелкам (мискам из матового пластика), сервировали, а приходила она из другого места. И в этом другом месте нас тоже не считали за людей.

Задача: есть сумасшедший дом, многие обитатели которого живут, не приходя в сознание. Вы должны их накормить, но у вас есть лишь макароны и сосиски. Как подать психбольным сосиски, чтобы никто не подавился и не умер?

Правильно. Их нужно перетереть на тёрке.

Впрочем, пресные макароны с сосисочной стружкой были терпимыми. Водянистый суп с отдельными волокнами варёной курицы — ожидаемым. Но на девятнадцатый день повара превзошли сами себя.

Близился ужин. Ничто не предвещало беды. По палатам разносили тарелки (в столовой не помещалась и половина отделения), и, заглянув в них, я увидел тушёную капусту с мясом. Она здесь далеко не самая лучшая, но вполне сносная. К тому же — мясо!

Я ел в столовой, и поэтому ждал в толпе у её дверей. Дежурные закончили разносить еду, и последний из них зычно крикнул:

— Первое отделение, заходим!

Дойдя до своего стола, я взял из кучи ложек ближайшую, уселся, подвинул к себе тарелку, отказался от предложенного Лёхой второго куска хлеба, зачерпнул капустно-мясной жижи и попробовал.

Невыносимая горечь с отчётливым фармацевтическим привкусом. Как будто взял в рот брусок мыла, политый йодом.

С удивлением я посмотрел в тарелку. Вот же вполне аппетитно выглядящая капуста. Вот относительно крупные куски мяса. Может, этот вкус мне только померещился? Не веря себе, я зачерпнул ещё одну ложку. Нет, язык меня не подвёл.

Никогда до этого я не мог подумать, что капусту можно приготовить ТАК.

Есть это было невозможно, но это был ужин. Ничего другого нам не должны были дать в ближайшие четырнадцать часов. Лёха стал предлагать свою порцию другим пациентам, но впервые не нашлось никого, кто хотел бы добавки. Больные, переругиваясь, эвакуировались из столовой. На столе для грязной посуды стояла пирамида полных мисок. Решив, что не позволю больнице угробить моё здоровье, я оставил свою там же и ушёл.

Всю порцию — и то под давлением медсестры — смог съесть только нелепый слабоумный по кличке «Цветочек». Позже его вырвало.

Прогулка

На прогулку нас выводили три раза, все — за одну неделю. Я попадал в список два раза, но получилось воспользоваться своим правом у меня лишь единожды.

Я думал, что мы выйдем через главный вход, но вместо этого санитар вывел группу через дверь с противоположной стороны, около туалета. Мы спустились по лестнице и оказались во внутреннем дворике.

Это был пустырь, свободная от зарослей часть которого примерно равнялась коридору по площади. Слева росли переходящие в деревья кусты, из-за которых кокетливо выглядывал железный забор. Справа располагался ряд вкопанных в землю покрышек, отделявший более-менее поросшую травой часть двора от простиравшейся до забора из бетонных плит «выжженной земли» — полосы шириной метра три, засыпанной сухими ветками. Сзади меня была больница. А передо мной, за ещё одним рядом покрышек, стояли заросли сорняков, такие густые, что, казалось, стоит пройти через эти джунгли, продраться через все препятствия — и выйдешь не к другому бетонному забору, а к неизведанной, справедливой земле. Только вот никакой тропинки не было, а стоило бы начать её прокладывать — меня бы остановили, если не следящий за нами санитар, то другие больные.

Посередине двора, как символ несвободы, лежал дохлый голубь.

Санитар сел на лавочку возле железного забора, предоставив нас самим себе. Кто-то принялся гулять вокруг голубиной тушки, кто-то погрузился в разговор с санитаром или с товарищами. Пара человек принялись отжиматься от забора. А Лёха стал собирать с «выжженной земли» ветки и сваливать их в кучу.

— Костёр разведём, шашлыков нажарим! — весело крикнул он Воробушку — слегка отсталому, но доброму парню чуть младше меня.

— А из чего шашлыки? — с улыбкой спросил он.

— А из тебя! — ответил ему кто-то третий.

— Не, Воробушек тощий, — отверг Лёха предложение. — Одни хрящи.

— Тогда из, — Япончик назвал какого-то толстого парня, имя которого я не записал.

— А там одно сало.

— Тогда давай из тебя сделаем!

— А во мне, — вздохнул Лёха, — нихуя хорошего.

* * *

Посмотрев на «загородный сад» снаружи, я ужаснулся. При поступлении облик здания меня не заботил, поэтому лишь теперь я оценил его во всей красе.

Это был двухэтажный дом из красного кирпича, построенный, судя по обрамлению окон, лет сто назад. Некоторые оконные проёмы были полностью или частично заложены кирпичом, все, разумеется, зарешёчены.

Окно второго этажа прямо над дверью было разбито, его осколки держались только на прутьях. Пока я смотрел, маленький кусок стекла сорвался и упал прямо на дорожку. Не знай я, сколько человек обитает в этом здании, решил бы, что оно заброшено.

Только крыша выделялась. Новенький пластик блестел на солнце. Вероятно, её уже нельзя было не поменять.

Лекарства

Я ничего не писал о них, пока был в больнице. Боялся, что санитары могут забрать и прочитать мой дневник. Однако, этого не случилось.

Лекарства выдавались утром и вечером, в столовой. Больные становились в очередь, другой больной, которому администрация доверяла, выдавал предписанные препараты. Не помню, чтобы он сверялся с нашими карточками — кажется, он знал всех наизусть. Нужно было, не отходя от стола, засунуть в рот таблетки, а затем взять один из стоящих рядом маленьких пластиковых стаканчиков с водой и запить.

Лекарства мне выписали сразу же. Всем новоприбывшим здесь сразу назначают успокоительные — на всякий случай. В первые несколько дней я был так растерян, что действительно пил их, но затем решил во что бы то ни стало перестать.

 Это оказалось не трудно. Всем, кому действительно необходимо было дать какой-либо препарат, его просто вкалывали в мед кабинете; приём таблеток же, фактически, оставался на совести пациентов. Никто не узнавал, проглотил ты лекарство, не требовал, например, сказать что-нибудь после приёма; вполне реально оказалось постоянно прятать пилюлю под язык или за губу. Дойдя до палаты, я как можно незаметнее вынимал слегка растворившиеся в слюне кругляшки, а потом либо щелчком отправлял их в открытое окно, либо смывал в раковину, притворяясь, что сморкаюсь. Никто не замечал, а заметь — вряд ли бы донёс. Хоть я ни разу не слышал о том, что кто-то манкирует лечением, но в день, когда у нас брали анализы, больные испуганно шептались о том, что проверять будут наличие лекарств в крови.

Карантин

Понедельник.

Воробушка перевели в изолятор. Только из-за этого я и узнал, что таковой здесь есть. Это небольшая одиночная комната со своим туалетом. Туда носят еду, и, когда там кто-то есть, не запирают дверь — но ни входить внутрь, ни выходить наружу не нужно и не желательно. Потому что туда помещают только тех больных, которые в дополнение к безумию подхватили какую-либо заразную болезнь. Воробушка посадили из-за ветрянки. Вот только не знаю, поможет ли это.

Одного больного, которого хотели отправить домой, не выпустили из-за температуры. К концу дня начали ходить слухи о карантине. Если его введут, я не смогу возвращать вещи (прочитанные книги), но это ладно. Гораздо страшнее, что никого не выпустят до конца карантина. Врач сказал моей маме, что, если моё состояние останется стабильным, я выйду в эту пятницу.

Я лёг сюда, рассчитывая пролежать одну неделю.

К счастью, пока карантин — слухи. Завтра узнаю точно.

* * *

Вторник. Утро.

Зашёл улыбающийся санитар, сказал, что вопрос с карантином решат сегодня до 10 часов. Ещё бы они не решили — сегодня день свиданий, начало — в 10!

* * *

Ровно 10 часов.

Цветочка повели на свидание к матери. Значит, мои молитвы были услышаны богом всех атеистов — Богом-которого-нет!

Так я думал.

Пока через десять минут не увидел Цветочка, спящего в своей кровати.

«Может, мама его не особо любит? Обняла, дала передачку и ушла?»

А затем подошёл Мороз.

— Нормально всё? Нормально?

— Да.

— А свидания с родственниками запретили, да!

— Карантин ввели всё-таки?

— Да, до первого сентября!

Если бы он просто сказал «да», я бы отказался верить, решил бы, что он путает что-то. Но Мороз сказал конкретную дату. Это был приговор.

А я даже не знаю, какое сегодня число!

* * *

Едва я это написал, как меня вызвали. Оказалось, что, хотя видеться и нельзя, передавать наружу вещи можно. Насчёт выписки — ещё не знаю.

При том, что, когда я хотел взять у Воробушка книгу, которую ему одалживал, и подошёл с этим вопросом к санитару, она ответила, что не раньше, чем через неделю.

Больное место с больными людьми!

А книгу мне Воробушек вернул сам в тот же день, самовольно выйдя из изолятора. Я к этому отнёсся нормально, потому что переболел ветрянкой в детстве.

* * *

Вроде бы людей всё ещё выписывают. До сих пор я кое-как мог понять логику введённого карантина. Но если они и правда могут выпускать больных навсегда, но не могут — на время, я сдаюсь. Я не понимаю ни целей карантина, ни средств, которыми они достигаются.

Спрошу у врача на обходе завтра. Самый авторитетный источник.

* * *

Услышал, как Рыжий говорил Параноику:

— Пиздец, — от него редко можно было услышать предложение без мата, — думки всякие, пиздец в башке, завтра домой, пиздец в башке.

— Пиздец в башке — согласился Параноик.

Значит, выписывают. На обходе всё равно спрошу.

* * *

Спросил. Илья Сергеевич сказал, что в пятницу выпишут. Но мне рано говорить «ура» — до пятницы ещё два дня, включая текущий.

* * *

За эти два дня ничего не поменялось.

В назначенный день я скатал матрас прямо вместе с бельём и под присмотром санитара отнёс на склад. Затем сгрёб все разложенные на железном остове вещи в пакет и стал ждать.

Четвёртая палата радовалась за меня. Кто-то — уже и не вспомню, кто — сказал, что мне не место здесь, и пожелал не возвращаться.

Армянин тихо спросил, смогу ли я помочь ему с контрабандой, спрятать сигареты в пенёк под окном. Я отказался — не хотел связываться с любой, даже самой мелкой преступностью, и ещё меньше хотел приближаться к больнице. Он понял.

Наконец санитар крикнул моё имя.

Дверь шлюза хлопнула за спиной, родители отдали мою одежду. Никогда в жизни не надевал кроссовки так быстро.

Я провёл в больнице двадцать пять дней. По местным меркам это очень мало.

Эпилог

Выйдя на волю, я не стригся два года. Не специально — просто идея сходить к парикмахеру вызывала у меня неприятие.

Ровно через год, в августе 2018-го, я шёл в банк и встретил Армянина. Он стоял у дверей магазина и выпрашивал мелочь, сбивчиво говорил, что я хороший человек. Не уверен, узнал ли он меня, и понял ли, что я узнал его. Всю дорогу до банка я не мог перестать тихо материться.

02.06.2025

Сообщение Записки из-под матраса появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

В школе олимпийского резерва девочкам до четырнадцати лет были запрещены купальники, только плавки. Нам было по двенадцать, у многих уже начинала формироваться грудь, девочки стеснялись и, выходя из душевых, прикрывались руками. Прийти в купальнике — значило вылететь из спортшколы.

У меня груди еще не было. И во мне одновременно разрастались противоречивые чувства: зависть, сопереживание их стыду и чувство облегчения. Мне пока стыдиться нечего. Никто не говорил нам, что ходить с голой грудью стыдно, более того, всех нас пытались убедить, что стыдиться нечего. Но это лишь обостряло ядовитое ощущение, от которого щеки покрывались пятнами и хотелось уменьшиться до точки. Так мы узнавали, что быть взрослой — равно быть уязвимой.

Я редко вспоминаю это время. Спустя годы описываемые события кажутся дикостью. Но тогда мы не знали другой нормы. Стыд был разлит в воздухе. Несколько лет назад я даже хотела проверить, было ли такое правило на самом деле, или это была жестокая тренерская шутка. Но что это сейчас изменит? Ведь все это с нами уже случилось. Каждое занятие мы травились собственными чувствами. Тогда формировались наши отношения с собой. Мы выдерживали и взгляды друг друга, и взгляды тренеров, и взгляды пацанов, плавающих на других дорожках. Некоторых девочек провожали в раздевалку свистом. Это не делало нас добрее и эмпатичнее. Уже тогда каждая из нас вырабатывала свою стратегию выживания. Девочки-подростки бывают очень жестоки. Не могу вспомнить как так вышло, но в результате конфликта в команде, мы еще с одной девочкой стояли, кто дольше выдержит, под струей ледяной воды. Зимой вода в Питере и правда ледяная. А напор в душевых был такой, что, если включить на полную, заливало на несколько метров вокруг. И вот так мы стояли друг напротив друга. Голые. А сверху, прямо нам на головы и детские, хоть и спортивные, плечи лилась и лилась под улюлюканье команды ледяная вода. Я простояла несколько минут и победила. Меня в детстве лечили от аллергии ежедневными обливаниями ледяной водой, и потому я даже не заболела. А девочка больше не пришла.

В мае мне исполнилось тринадцать. А в конце учебного года я вылетела из команды. Ледяной душ и голые девичьи груди — вот всё, что осталось мне на память от Школы Олимпийского резерва, помимо широких плеч и привычки «держать удар» и в спорте, и в жизни.

Летом мама разрешила взять ее старый раздельный купальник. Он явно был родом из 70-х, когда в моде была «остроносая» форма лифа. Класть мне в нее всё еще было особенно нечего, поэтому приходилось набивать ватой. Я очень хотела быть похожей на маму, но уже знала, что «пошла не в ту породу». Мама была тонкая и до родов, очевидно, обладала красивой грудью с чуть вздернутыми вверх сосками. Я хорошо помню мамину грудь в моем детстве, тоже красивой, но уже другой, претерпевшей изменения материнства. А в тринадцать мне так хотелось походить на ту, юную маму, какой я ее видела на чёрно-белых фотографиях.

Гуляя в этом набитом ватой лифчике, я испытывала странные чувства. С одной стороны, я изо всех сил старалась соединиться со всем женским миром через демонстрацию своей взрослости. А с другой — испытывала трудно переносимую неловкость, ощущение неуместности происходящего и страх, что меня в любой момент раскроют. Как будто обнаружение кем-то моей ненастоящей груди лишало меня права чувствовать себя девушкой.

Дело осложнялось тем, что у моей лучшей подруги тех лет, еще по сути ребенка, буквально за несколько месяцев сформировался полноценный четвертый размер. Ее мама не считала это поводом купить бюстгальтер, поэтому грудь продолжала жить своей свободной жизнью под спортивной летней майкой, не давая мне спать по ночам. Удивительно, что я не помню, как звали девочку, но помню ее запах и ложбинку между грудями. Я ей как-то очень по-особенному завидовала. Мы тогда придумали игру. Включали на магнитофоне кассету с мелодичной музыкой, одна из нас ложилась, часто укладывая голову на колени подруги, а вторая, медленно и едва касаясь, водила пальцами по лицу лежащей. Это были едва различимые прикосновения, будто пальцы наощупь изучали все детали лица до мелочей. Овал, надбровные дуги, нос, губы, ямочка на подбородке, мочки ушей, и вновь еле слышное движение пальцев по овалу. Лежа на коленях у подруги, я улетала в доселе неведомые дали. Я не знала, как они называются, я не знала, что вообще с этим делать, а только чувствовала, что мне обязательно нужно там бывать. Я представляла себе, что это у меня, а не у нее четвертый размер и очень красивый импортный лифчик. А значит, всё у меня будет отлично.

24.04.2025

Сообщение Лифчик появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Ворота заскрежетали, как кости в дробилке. Фауст поморщился. Зверь в загоне как будто стал больше. Он был здоровый, как бык, и тяжело дышал. «Этого не может быть», — подумал Фауст. Ведь это не из-за того, что он на нее пялился. Девица была симпатичной, но и всё тут. Почему так бывает, когда боишься, что нечто пойдет не так, оно так и идет: криво, косо и вразнос. Он присмотрелся еще раз, зверь тяжело ворочался и бил копытом. Давно пора было чистить стойло, но этого гиганта испугались бы даже матадоры Хемингуэя. Мышцы ходили под черной, туго натянутой кожей. Фауст представил себе, что под его лоснящейся черной фактурой ползают скарабеи, как в ужастиках, которые смотрели иные клиенты перед сном. Столько лет живут на свете, а никак не возьмут в толк, что нельзя смотреть, как свежует Ганнибал Лектор свои жертвы, и есть жирное на ночь без последствий.

Нострадамус писал, что черный бык — это агрессия, страх и ненависть. С чего бы хорошенькой девочке — метр шестьдесят пять, двадцать три года, сорок пять килограммов, стул нормальный, глаза голубые, а рот бантиком — встречаться во снах с эдаким чудищем. И ведь каждую ночь он ей снится, уже шесть недель кряду. Фауст сверился с картой: да, так и есть, всё верно. Тот факт, что он помнит всю информацию без дополнительной сверки, лишь подтверждает, что он увлекся этой девчонкой. Фауст поплелся по темному коридору, в вольерах с обеих сторон ворочались сны: темные, страшные, радужные, синие, зеленые и в пятнышко. Они парили, дребезжали, мяукали, квакали и шумели, как море в грозу. Фауст надел наушники и включил «Трагическую симфонию» Густава Малера. Композитор, подходя к своему шестому творению, был полон мрака. Фауст встал у телефонной будки, трижды мигнул свет.

— Алло, это офис? Говорит авгур 356, я заметил небольшие отклонения у экспоната, хотел бы получить консультацию. Как срочно?

Фауст исподлобья посмотрел на беснующегося в загоне черного быка.

— Как вам сказать. Ну денек еще потерпит, а потом потребность исчезнет, как и все наши вольеры. Субординация? Дисциплина? Я ничего не нарушаю. Уж и пошутить нельзя, совсем свихнулись там наверху. И к тому же какие тут шуточки! Фауст утер с лица зеленые сопли черного, как мазут, животного.

Авгуру 356 не хотелось подниматься в офис, он прекрасно понимал, что выйти на слепящий свет из темного подземелья не так-то просто. Фауст постоял еще у вольера с экспонатом, нажал на экране несколько цифр и посмотрел на спящую девушку. Миловидная, даже красивая, на такую посмотришь, захочешь найти изъян и не найдешь. Вот какая красавица! Посмотрела быка, а теперь спит без сновидений, что с ней сделаешь? Быстрая фаза сна миновала.

Еще один сонник, если ему память не изменят, присноупомятянутой Ванги, утверждает, что сон о черном быке символизирует сильного мужчину, заступника и искусителя. Фауст напряг мышцы, а потом расслабил. «Чего это я, в самом деле, совсем скис. Не к добру это», — подумал он, играя грудными мышцами.

Офис располагался наверху, эти серые стерильные кабинеты с ворохом бумаг Фауст откровенно недолюбливал. Он никак не мог взять в толк, зачем столько целлюлозы, когда всё оцифровано, когда компьютеры, пускай не последних серий и не первых моделей, а как в фильмах 80-х — желтый пластик, дуры размером с валун.

Начальник их — Гней Помпей — был большим любителем старины. Офисные сотрудники подшучивали, хорошо, что их босса не зовут Красс, вот тогда дело было пахло бы совсем дурно. Фауст не мог понять, чем Помпей лучше Красса: одному голову отрезали коварные друзья, другого распотрошили с куда большей жестокостью враги. Впрочем, Помпея, если читать Плутарха, было всегда неизменно жалко. Во-первых, его любимая дочь Юлия сумела внушить любовь Цезарю. Видать, было в Помпее что-то человеческое, что и подружило этих олигархов. А, в-третьих, Магна, то есть Великого, предали, он доверился и был обманут подлыми египтянами. Красс же пал жертвой воинского просчета: он недооценил соперника. Это, и впрямь, если вдуматься, всегда выглядит гаже.

Фауст посмотрел на раздолбанный, пошедший трещинами планшет. Вот он узнает, услугами какой конторы по ремонту техники пользуется Гней, поотрывает им руки. Конечно, Фауст не собирался никому ничего отрывать, разве что во сне. На многое он был не способен, в конце концов, он авгур, и даже не оракул и уж тем более, не солнцеликий бог Аполлон. Многие из них давно покинули мрачную обитель, пещеру, дельфийскую дыру, и живут с людьми припеваючи. Фауст вошел в кабинет, где стояло десять одинаковых столов, за которыми сидели в пиджачках и галстучках оракулы. Он попытался за трещиной экрана разглядеть нужную цифру и пока разводил пальцы, воткнулся в стол Фриды.

— Чего у тебя? — спросила она.

— Ты номер 466? — щурясь и пытаясь соскрести трещину, спросил Фауст.

Фрида сунула ему под нос табличку.

— Дальше.

— А дальше вот чего, — Фауст сел на стул и убрал папки, которые загораживали от него оракула.

Не любил он эту Фриду, она всегда была заносчивой всезнайкой, а теперь, когда стала оракулом, и вовсе зазведилась. Если ему приходилось иметь с ней дело, она обращалась с ним как маленьким мальчиком. Не любил он ее, а всё потому, что раньше очень любил. Они даже почти поженились, но Фрида быстро пошла на повышение, а он так и остался авгуром. Ухаживать за скотиной — дело противное, но сидеть весь день в бумажках — удовольствие ниже конюшен, пусть и авгиевых. Фауст боднул коленом стол.

Фрида делала вид, что едва помнила его имя, а он не мог на нее смотреть без трепета второго века.

— Вот что, у меня черный бык растет, как на стероидах, — кашлянув для внушения, сказал Фауст. Фрида оторвалась от экрана, который заливал ее лицо светом, похожим на зеленый чай без бергамота, и спросила:

— Насколько велик?

— Уже в потолок упирается.

— Что же ты так долго? — Фрида отъехала на стульчике и, описав круг, вытащила из нижнего ящика папку.

Фауст хотел оправдаться и вымучивал из себя слова, но Фрида, сделав пометку, бросила карандаш и спросила:

— Кто наша клиентка?

— С чего ты взяла, что это женщина?

— Я ошиблась?

— Нет, — с вызовом сказал Фауст, но Фрида уже не слушала. Она отобрала его планшет и залюбовалась спящей девушкой. Она вернулась к своему техногенному динозавру, забила пальцами по клавиатуре, морщась, как будто нажимала на перевернутые кнопки.

— Студентка, комсомолка, спортсменка? — ядовито спросила она.

— Так теперь не говорят, — Фауст чувствовал себя неудобно, серые стены через невидимые щупальцы словно высасывали из него кровь.

— А как теперь говорят?

— Коуч, зожница и фитоняша.

— Да уж, — сказала Фрида и подозрительно ткнулась в кулак. — Фауст, это так убого. Блондинка, ты серьезно? Голубые глаза? 45 кг веса и нормальный стул?

— А ты чего хотела — раздраженный кишечник и парик?

— Немного декаданса, знаешь ли, не помешало бы.

— Отстань, делать-то чего, смотри, какой буйвол, того и гляди вырвется, он же всех отутюжит!

— И тебя первого? — Фрида выгнула бровь и как учительница посмотрела на Фауста. Авгуру показалось, что такой расклад оракула номер 466 устроил бы.

Фрида пожирала его глазами.

— Ладно, доложу начальству. Но мне даже не твой бык не нравится, а твой пыл. Ты слишком долго был авгуром, я думаю, без твоих протуберанцев не обошлось.

— Так, — сказал Фауст, положив руки на колени. — Протуберанцы — это научный тэрмин?

— Нет, научный термин, тень. Ты, Фауст, перестал сублимировать, ты вожделеешь эту женщину! Так научнее?

Оракулы оторвали головы от компьютеров и уставились на Фриду с Фаустом. Фрида кричала, а Фауст развернул плечи и стал еще крупнее.

— Иди к Магну, там разберемся, чье это либидо тучи собирает над островом блаженных.

— И прекрасно! — воскликнула Фрида и выехала на стуле в проход.

— Иди-иди, — сказал Фауст, сделал оскорбительный жест, а потом положил ногу на ногу. Он огляделся: все эти спирохеты в галстуках кололи его глазами.

Фрида с уважением на него оглянулась, поднялась и засеменила к начальству. Она была всё такой же мелкой, всё такой же толстой была ее коса, всё такой же круглой была ее попа. Фауст смотрел ей в спину ровно три секунды, потом отвернулся, подумал о сублимации и принялся рисовать быка на стикерах. Быки зажмуривали глаза, высовывали языки и раздували ноздри. Экран компьютера Фриды усеяли матадоры, насквозь проткнутые быками.

Фрида вошла в кабинет, где Гней Помпей толковал с оракулами. Стены переговорной были стеклянными, и Фауст наконец смог разглядеть аполлона. Гней был крупным мужиком с мордой Александра Македонского. Нос, как и у единственного сохранившего оригинала, был отбит. Кто-то хорошенечко вмазала аполлону на заре юности. Гней стоял у доски с картой-рулоном, который он постоянно дергал, а тот постоянно раскручивался.

* * *

Они сели на станции «Серп и Молот». Экспресс был серо-голубой, а на его щеках красовались собачки. Фауст решил, что это такса, и ему на ум пришло забавный стих про таксу и бульдога. Такса была хитрой, умной и заставила старого чертягу с приплюснутой мордой двадцать раз обойти вокруг столба — смотать цепь, чтобы заполучить кость. Фрида с сочным звуком листала страницы, как будто отдирала кожу от апельсина. Фауст воткнулся в окно.

Мутное стекло с разводами были отличной рамкой открывавшемуся виду. Покосившиеся заборы, островерхие домики, злые собаки с добрыми глазами и горы мусора. Фауст и забыл, как выглядит реальность. Он уже лет десять изучал верхний мир через сновидения. Глаза быстро устали. Сны не бывают скучными, хотя, это, конечно, в какую фазу включать. Фазу медленного сна, когда человек спит крепко и не видит ровно ничего, Фауст никогда не смотрел, да и никто не смотрел, кроме аналитиков. Они говорили, что там ничего интересного нет. Их статистика не интересовала авгуров, как и людей не интересовало таяние ледников и повышение уровня моря. Фауст занялся подсчетом берез.

Березы Фауст любил беззаветно, они всегда напоминали ему невест. Невесты, он знал, — существа красивые, уверенные, что в этом мире живет только любовь и нежность. Фрида не была такой невестой, она была исключением, но невестой Фрида была ему куда приятнее, чем хмурая девушка в кожаной куртке и очках со складкой у переносицы, что сидела напротив. Она всегда всё знала, ни в чем не сомневалась, и это страшно бесило Фауста.

— Не сверли меня, — сказала Фрида так громко, что старушка, сидящая у прохода, вздрогнула.

— Не будь такой мнительной, ты же у нас Лариса Райснер, верно?

— С ума сошел! Я тебе дам Ларису, я Тэффи, понял?

Тэффи Фауст любил, и уж, конечно, Фрида не была Надеждой. Никакой император, будучи в своем уме, не приказал бы изобразить ее на конфетах. Да и эта история, которую Фауст любил про Тэффи больше всего, никак не накладывалась на Фриду. Тэффи высмеивала каких-то дам в эмиграции, которые воздели на головы чудные с перьями шляпы, а потом, спустя неделю, забыла о своих смехуечках, и сама пришла вот в такой же шляпе. Нет, Фрида была революционеркой, это было ясно. Она была идейной, и именно на этом и погорел Фауст.

— Ладно-ладно, а я тогда кто?

— Ты будешь черным быком, — сказала Фрида, облизывая палец и направляя свои глаза, как два ружейных дула, на Фауста. —Ты ведь этого хотел?

— Мороженое: клубничное, пломбир, фисташковое, эскимо! Сухарики, чипсы и газировка. Пирожки горячие!

— Черноголовка? — спросила старушка у продавщицы.

— Никола, — отрезала женщина в тулупе. Руки погрузились в коричневой короб и извлекли запотевшую бутылку. Фауст залюбовался натруженными, с проступившими венами руками и вязанным драным свитером, который тут же напомнил ему фильм-прорыв нулевых. То, самое время, когда старые вещи внезапно стали ламповыми.

— Ты не можешь меня заставить, — сказал он, поворачиваясь к Фриде.

— Клубничное, — сказал оракул, протягивая сотенную. — Еще как могу, наша студентка, комсомолка, спортсменка сегодня идет к гадалке.

Фауст с подозрением посмотрел на Фриду. Она вонзила свои безупречные пираньи зубы в розовую замершую субстанцию.

— Так теперь тоже не говорят.

— А как теперь говорят?

— Энергопрактик, например.

— Нет, будь уверен, сегодня она пойдет к гадалке.

Фрида накинула на голову черный, идущий красными маками платок, и стала совершенно не отличима от ромейского народа.

— Тьфу, — плюнул Фауст. — Лариса Райснер!

— Тэффи, — поправила его Фрида и придвинула очки к переносице, оправа была единственным, что выбивалось из образа.

Она всё еще листала толстый гроссбух, из которого постоянно лезли листы. Листы летели в проход, старушка их подбирала, Фрида совала их обратно, а Фауст бормотал «благодарствуйте».

— Алена Свирдова, звучит, как сибирская язва, нет?

— Только на твой слух.

— Так-так, на твой, как игра на арфе?

— Что-то в этом роде, — буркнул Фауст.

— Хватит огрызаться, это же ты отменил свадьбу! — сказала Фрида, внезапно придвигаясь к нему и обхватывая его ноги своими коленями.

— Какой смысл мне было на тебе жениться, ведь ты стала оракулом? — сказал Фауст, раздвигая ноги так, чтобы колени Фриды соскользнули.

— Ты бы тоже мог, если бы захотел, — Фрида отъехала к окну и в свою очередь стала считать гаражи. Красочная летопись на подъезде к Москве повествовала о протесте молодости. Буйство красок становилось всё ярче, чтобы потом перед последним километром померкнуть в серых мазках дворников.

— Прекрати, тошно тебя слушать, — Фауст отвернулся к старушке. Она пила своего Николу и подслушивала.

— А твоя девица презанятная, — спустя минуту сказала Фрида. — Смотри, в детстве каталась на коньках, в юности бросила, увлеклась теннисом, вот откуда 45 килограммов. У нее мать балерина, это, конечно, многое объясняет, тебе просто необходимо восхищаться своей возлюбленной!

— Ты Помпею то же сказала?

— Не делай из меня стукачку, он же Аполлон, дельфийский бог, он и сам всё понял.

— Если он и Аполлон, то только Бельведерский. Это ты ему всё разболтала.

— Брось! Твоя красотка работает в косметическом салоне, деньги гребет лопатой, и ей стыдно, что она ездит на Гоа только потому, что спекулирует на разбитых мечтах и отчаявшихся надеждах. Ей тошно вставать по утрам, и она занимается благотворительностью. В свободное от инъекций и лазера время, разумеется.

— Я знал, что внутри она очень добрая, — сказал Фауст, и его снова заинтересовали березки.

— Ты же понимаешь, что это она взрастила монстра? Мы усыпили этого акселератора и еще одного усыпим, если потребуется, но, если так дальше пойдет, придется его и ее пристукнуть, нельзя столько агрессии впускать в этом мир, баланс слишком шаток. Красоты почти не осталось! Всё искусственное, всё ложь, всё пустота. Ты хоть почитываешь Льва Николаевича, как заведовал Гней Помпей?

— Ты? Ты что, и правда, хочешь свернуть ей шею, как какой-то курице? Это шеф так сказал?

— Он, — сказала Фрида, выпячивая вперед накрашенные губы.

— Перестань паясничать, сил нет на тебя смотреть, и очки сними, дура! — выругался Фауст и старушка поперхнулась лимонадом.

Фрида торжественно поднялась.

— Вытаскивай билет, я вижу звезду Ярика.

* * *

Девушка нервничала, и Фауст, прятавшийся за перегородкой — японской ширмой — это хорошо видел. У нее тряслись руки, она пережимала сумочку, и даже платок, которым она только что вытерла чистый фарфоровый лобик, весь мокрый, валялся на полу. Японцы, подумал Фауст, — жестокая нация. Художники и поэты разных мастей перетащили самые смутные образы, самые яркие тени и самое бледные лучи из страны восходящего солнца, когда пресытились реализмом голландцев.

Фрида покровительственно похлопала ладонью по столу. Фауст отметил, как вульгарно на ней смотрятся фальшивые рубины. Хотя, зная Фриду, рубины могли быть и настоящими.

— Ну, садись, моя красавица, — сказала Фрида и улыбнулась. Фауст готов был поклясться, что во рту Фриды сверкнул золотой зуб.

Они заняли офис какого-то барыги-перекупщика и на скорую руку украсили его всем, что нашли в ломбарде. Чего тут только не было, даже золотая больничная утка.

— Вы точно экстрасенс? — выдавила Алена.

— Ты любишь русский рок, в 20 году у тебя умерла бабушка, а в прошлом месяце ты зарегистрировалась как ИП, — Фрида выдала информацию из соцсетей и ни разу не поперхнулась. Алена проглотила наживку и тоже ни разу не кашлянула.

— Довольно, — девушка упала на краешек стула и с теплотой посмотрела на Фриду. — Как мне вас называть?

— Не надо зря сотрясать воздух, мы, огнепоклонницы, служители эфира самого низшего ранга по небесной иерархии. Разумеется, здесь, на земле, мы первее всех царей и императоров, будь покойна.

— Покойна, —повторила девушка. Фауст боялся, что она вот-вот упадет со стула.

— Это всего лишь фигура речи, — примиряюще сказала Фрида.

Она похлопала девушку по руке, перевернула ладонь, как черепаху, и принялась что-то бормотать про бугор Юпитера.

— Стрелец в седьмом доме, да! — громко сказала она. — Вас часто мучают кошмары?

Девушка кивнула, обхватила щеки руками, страдальчески, по-бабьи, и посмотрела на японскую ширму.

Фауст смотрел в глазок, и ему казалось, что Алена смотрит ему в глаза.

Фрида водрузила руки на гадательный шар, и ее красные ногти эффектно бороздили его просторы. Они сияли, как маяки в темную, страшную ночь.

— Черный бык? — произнесла Фрида, точно совершив выстрел.

Фрида выпрямилась, в ее позвоночный столб загнали иглу.

— Как вы узнали? — спросила девушка, закрывая ладонями лоб, опасаясь, что Фрида просвечивает его невидимыми лучами.

— Догадалась, — усмехнулась Фрида. — Вот что, лапушка, сегодня ты познакомишься с мужчиной и расскажешь ему, что случилось шесть недель назад.

Алена подскочила, бросила зажатые в кулаке 500 рублей и выбежала за дверь.

— Чего стоишь, дурак, догоняй! Я уже почти всё за тебя сделала, — сказала Фрида, падая на стул. С ее верхней приподнятой маленькой губы, покрытой черными усиками, стекали крупные капли пота.

* * *

— Я убила, убила его, — рыдала Алена в объятиях Фауста. Он принюхивался к ее волосам и думал, как это странно, когда духи пахнут огурчиками (на самом деле яблоком и тмином), а волосы из-за шампуня — экзотическими плодами.

— Ну что ты, душенька, — сказал он. — Со всеми бывает, чего так убиваться? Он был негодяем и полез к тебе под юбку. Ты же совсем девчонка, ты не могла знать, что нож так глубоко уйдет под ребра. Я готов оплакивать твою поруганную молодость, — сказал Фауст, театрально сморкаясь.

Алена отстранилась и вытерла глаза. На ресницы налипла талая тушь, а помада изуродовала румянец. Всё кончено, подумал Фауст и поежился. Ветер здесь слишком холодный, ноги вымокли, а люди под низким небом казались ему глупыми. Фауст заскучал и поднял ворот.

— Идем ко мне, — предложила Алена.

— Мне нужно сделать звонок, — сказал Фауст. Он отошел на пару шагов, подмигнул Алене, как мог весело и задорно, чтобы и она не утратила запал.

— Алло, офис? Это авгур 356. Как далеко мне заходить? — мобильник был такой тонкий, что больше походил на пластину льда.

— Алло, авгур 356. Это оракул 466. Вам дан карт-бланш, делайте, что хотите, — игриво ответила Фрида.

— Это приказ? — спросил Фауст, чувствуя, как подступает зевота.

— Девушка всё равно умрет, — сказала Фрида.

— Но почему? — Фауст вскинул глаза на Алену.

Она стояла у подъезда в каком-то розовом, почти жемчужного внутрираковишного цвета пальто и нюхала сирень. Пышные цветы крошились, вырывались из своей пиримидальной сути и летели по весеннему легкому ветру. Алена игриво вздернула ножку, а ее волосы, завитые в тугие кольца, пружинили. У Фауста защемило, то ли сердце, то ли невралгия.

— Это всего лишь статистика, Фауст, это не мое решение, — мягко сказала Фрида. — Поднимись с девушкой, проведи с ней ночь и возвращайся, тебе придется убить быка.

— Это из-за меня? — спросил Фауст после долгого молчания. Алена смотрела теперь на него, она сорвала цветок сирени и заткнула его за ухо. — Из-за моих, — он сделал паузу, почувствовав на глазах пелену, которую мог бы идентифицировать как слезы. Он сморгнул. — Это мои протуберанцы, моя тень?

— Теперь это неважно, — сказала Фрида. — Поторопись, — и отключилась.

* * *

Бык тяжело хрипел. Замок лязгнул, и Фауст вошел в загон. Животное затравленно смотрело на него. Петля, тот аркан, который Фауст накинул, пережимал его шею, вислые кожные складки наползали на тоненький стальной шнурок. Фауст видел белки его глаз, зрачки уходили под лоб и всплывали обратно. Бык натужно хрипел, копыта вздымались и тяжело опускались, он как будто карабкался по воздуху, и он всё еще был страшен.

Массивная черная фигура бросала на Фауста такую тень, что он терялся, он хотел потонуть и раствориться в этом болоте. В руке авгур сжимал резиновую дубинку, на ощупь она была неприятной, именно ей он должен был нанести удар, всего один, чтобы оглушить, а потом пустить ток — шокер отягощал карман, чтобы завершить дело. Нельзя, нельзя пробуждаться посреди фазы быстрого сна, можно ведь впасть в сонный паралич. Нож — широкий, не какой-нибудь детский, перочинный или складной, которым дети десятилетия назад играли во дворах, отсекая от круга часть земли. А еще, еще Фауст вспомнил, что когда-то вот так из шкуры одного быка нарезали ленты, чтобы обвести часть своей земли, мерзлой исландской земли, чтобы потом поставить там дом. Подъемный кран шумел, и металлический аркан задирал шею быка всё выше и выше. Хрип становился протяжней, и Фауст отбросил резиновую дубинку. Раздался треск, затрещал громкоговоритель.

— Фауст, не дури!

Фауст вытащил нож, лезвие было широким и ровным. Бык заревел и попятился, он откуда-то из глубины своей животной души, в которую не верил ни один конфессиональный труд, знал, что этот металлический отрез несет смерть.

— Фауст, — предупредила Фрида. — Он живой, ему будет больно, ты же видишь, как ему страшно.

Фауст поднял руку и черканул вниз, красная струя ударила ему в грудь и лицо. Он стоял под этим теплым дождем и не закрывал глаз. Кто-то подтащил таз, и кровь, булькая и пенясь, наполнила его до краев. Фауст упал на колено и прошептал:

— Фрида, ты слышишь? Говорит оракул 356.

— Слышу, — ответила Фрида.

— Выходи за меня замуж, — сказал Фауст и нажал кнопку подъемника. Туша тяжело рухнула на земляной пол.

* * *

Закряхтело радио внутренней связи: желтая кормушка с маленькими отверстиями, откуда высовывался невидимый проповедник:

«Народ франков! Вы пришли из-за Альп, вы избраны Богом и возлюблены им, что показано многими вашими свершениями. Вы выделяетесь из всех других народов по положению земель своих и по вере католической, а также по почитанию святой церкви; к вам обращается речь моя!»

Фрида приволокла стул из-за ближайшей парты и встала возле окна. Окно было глухим, а на шторе были нарисованы горы и подступающие к ним джунгли. Фауст смотрел на розы щек Фриды и на выбившуюся прядь. Он, как и другие оракулы, предпочитал сидеть на задах.

«Мы хотим, чтобы вы ведали, какая печальная причина привела нас в ваши края, кхкрхыыы…… От пределов иерусалимских и из града Константинополя пришло к нам важное известие….. народ, упорный и мятежный, неустроенный сердцем……. вторгся в земли этих… опустошил их мечом, грабежами, огнем….»

Радио смолкло, и возникла тишина, которая бывает, когда все чего-то ждут, а оно всё никак не наступает.

— Соберитесь, товарищи, — сказала Фрида и постучала указкой по доске.

— О, Зевес, моя девочка, — благоговейно сказал оракул Ингвар, повернулся к Фаусту и так широко улыбнулся, что оракулу Фаусту захотелось ему дать в бубен.

— После ликвидации Черного быка, — сказала Фрида, — аномалий мы не обнаружили. Однако аналитики забеспокоились…

— А где Гней? — спросил Фауст.

— Оракул 356, не выкрикивайте с места. У вас нет таких полномочий, чтобы перебивать старшего. Но раз вы новичок, я, так и быть, отвечу вам. Гней Помпей в творческом отпуске.

— Это как? Как это? — со всех сторон посыпались вопросы. Оракулы вытянули лица и придвинулись вперед.

— А вот так, — ответила Фрида. — Это уже не в первый раз. Просто я не освещала. Говорят, что у людей весеннее обострение тоже случается. Голыми начинают расхаживать. Не в этом дело. Дело в том, что аналитики заметили аномалию другого рода. Мерцающий рост. Растет не какое-то одно сновидение, а группа сновидений, и в этой группе они растут попеременно. Локализуется это безобразие в одной точке. Аналитики назвали возбудителя этой мутации спайдер. Какой-то человек явно вносит эту светомузыку. Но зарегистрировать мы его не можем. Очевидно, нашего спайдера мучает бессонница, и мы бессильны.

Фрида поправила очки и перекинула толстую косу на спину.

— Задача такая: отследить контакты мерцающих и выявить совпадения. Всем понятно? А тебе, оракул 365, задача предстоит особая.

— Да? И какая же? — с недоверием в голосе спросил Фауст.

— Посчитать убойную массу, — вкрадчиво ответила Фрида.

* * *

Лестница была спиральной. Она напоминала шест, на который намотали серый, грязный тюль. Ступени были скользкими, а когда Фауст шагал, слышал, будто за ним кто-то крадется и чей-то шепот. Пятки прилипали и отрывались с чавкающим звуком. В сплетениях мрамора Фауст видел морды, и эти морды усмехались.

— Ну, здравствуй, Бафомет, — кивнул Фауст, хотя точно не знал, так ли зовут этого демона. Но то, что это был демон, он был вполне уверен. Он подумал: «Почему именно козлиная рожа: рога, уши, глаза и копыта — вызывают у людей страх? Почему те, кто служит пищей и одеждой, стали олицетворением порока и гибели?

Фауст вытащил факел и осветил дорогу. Лестница к финалу стала еще грязнее, и к этой грязи присоединилась кровь. Фауст услышал мерный свистящий звук: как будто кому-то в полной тишине отрубали голову. Ни один человек в здравом уме не пошел бы на этот зов, но Фауст был не из таких.

— Эрих, — окликнул он.

На освещенной площадке стоял гигантский дубовый стол. На столе — туша в красно-белых сплетениях мышц. Щуплый мясник замахивался алебардой и разрубал тушу пополам, потом еще пополам. И когда уже части напоминали головоломку, переставал дробить. На стенах по всему периметру висели картины освежеванных животных, вид и породу которых было не так просто отгадать. Фауст поднял факел повыше и прочитал: «Схема разделки». Окорок, рулька, карбонат, ножка, филей, вырезка, пашина. По правую руку от мясника стояла телега с тушами, обложенными пакетами со льдом. Слева дышали паром две морозильные камеры, блестели рельсы, по которым, очевидно, и увозили этот груз в цех. Фауст встал на гигантские весы и посмотрел на гирьки, вполовину него ростом.

— Я не буду тебя взвешивать, суеверен, — сказал Эрих, вытирая рукой лоб, отчего сразу стал похож на болельщика Спартака. — Тут всякого насмотришься. Бывает, реализуешь скотину, которая умерла своей смертью. А это очень опасно. Кто знает, отчего она двинула копыта? Никто не знает и никто проверять не будет.

— И что, люди так и едят мертвечину? — спросил Фауст, спрыгивая на пол. Он мерил шагами площадку, шаркая по плиткам и воображая, что он танцует чечетку. Квадратики были все в трещинах, как будто их привезли из полуразрушенного Дома Культуры.

— Они же об этом не знают, и только так высасывают костный мозг, — Эрих рубанул с плеча. Он был одет в просторный комбинезон, и, если бы не пятна крови, Фауст решил бы, что он обычный сантехник.

— А что скажете насчет того, что страх животных портит вкус? — Фауст заметил в центре площадки слив, куда стекала кровь. Один из треугольников, уходящих вниз и формирующих воронку, имел кольцо. Фауст хотел дернуть, но Эрих издал предупреждающих звук:

— Хочешь на зуб к старым богам? Сейчас всякие добавки в мясо пихают: аскорбиновую кислоту, лецитин, агар-агар, и жрать уже можно.

Фауст подошел к рабочему шкафчику, серому и длинному, тоже с дырочками. Как будто там кто-то сидел, и этому кому-то нужно было дышать. Фауст вытащил халат. Он был грязный, пользованный. Он обернулся к Эриху:

— А что скажешь за идею, ведь эти сновидения…

— Э, нет, братец, — Эрих остановил его поднятым кверху красным пальцем. — Я работаю с мясом, может, оно когда-то и было сновидением, не мое это дело. Вот смотри: кровь и плоть. Жилы какие, а? Хочешь, покажу тебе языковую мышцу — самая мощная в организме. Говорят, что сердце, но врут, всё-таки язык. M. hyoglossus — никому не перебить, так и запомни. И не торчи здесь долго, тебе же в цех?

Он протянул Фаусту руку и потряс. Рука Фауста стала кроваво-красная. Перед тем, как сесть на дрезину, Фауст встал у еще одного стенда, текст на котором уже почти нельзя было различить:

— Прижизненные факторы: вид, порода, пол, возраст, характер откорма, состояние здоровья, условия транспортировки и предубойная выдержка.

— Послеубойные факторы: посмертное окоченение, созревание, глубокий автолиз, гнилостное разложение, гидролиз и окислительная порча жира, плесневение, изменение цвета, запаха и другие процессы.

— Эрих, как называется ваша должность в нашей структуре? — спросил Фауст.

— Самая древняя профессия: мясник.

Эрих подошел к телеге и взвалил на плечи еще одну тушу.

— Вы не знаете, почему Фрида замещает аполлона?

Эрих погладил мягкое парное мясо двумя пальцами, намечая места для удара.

— Она лично нажимает на кнопку, чем вызывает ликвидацию объекта. Таким занимаются только власть имущие. Власть не имущие свежуют мясо, убирают дерьмо и ноют, какая убогая у них жизнь. И ничего не меняют. Впрочем, иногда так бывает, что пытаются изменить и умирают в попытках произвести перемену. Впрочем, постой. Ты же знаешь про французских философов, которые несли свет просвещения, с ними еще до критических пределов заигрывали венценосцы вроде Северной Семирамиды? Дидро, Вольтер, Руссо? Эти философы переменили мышление и вызвали революцию. И нам, мясникам, опять было чем заняться. На́ вот, почитай на досуге, — мясник бросил Фаусту затертый буклет, который полетел, как курица, расправив ломкие крылья. На бумаге отпечатались ярко-красные пятна, как будто след оставило диковинное животное.

Фауст с хрустом развернул глянец и прочитал: «Мясо является существенным источником незаменимых аминокислот, жиров, минеральных и экстрактивных веществ, которые представлены в оптимальном количественном и качественном соотношении и легко усваиваются организмом».

Фауст влез на дрезину и качнул рычаг. Направление можно было не спрашивать, указатели объясняли доходчиво. Чем ближе он подъезжал к цехам, тем более разнообразные звуки он слышал.

* * *

Посреди бушующего мартовского мрака отель сверкал, как тиара принцессы Дианы. Он был одновременно маяком и кораблем с огнями Святого Эльма, который идет прямо на грозу. «Королевский олень» — прочитал Фауст. На входе Фрида махнула ксивой, и швейцарцы не стали цепляться. По красному ковру они зашли в лифт, фактурный и золотой, как пчелиные соты, и там тоже всё обошлось без вопросов.

Ингвар сказал:

— Он просто зарубил ее топором, представляете? Мы как будто в 145 км от Москвы или в Российской империи. Куда катится этот мир?

— Обычно закатывают глаза, банки, истерики и скандалы. А уж, если что-то закатывается, то непременно под кровать, ну! — сказала Аквитанская и поправила желтую челку. Волосы были обрезаны по прямой линии и занимали ровно 20% лба.

— Зря мы тебя на курсы повышения квалификации отправляли, Эля, — сказала Фрида. — Тебе не пошло на пользу.

— Так это одна из мерцающих? Они все богемные, верно? — спросил Фауст. Фрида вместо ответа фыркнула. Аквитанская взъерошила ему волосы и сказала:

— Слушай, ну ты хоть иногда читай рассылку, ну! Вот Раскольников страдал, что зарубил старушку. Достоевский так причудливо описывал этот танец духа, что совершенно сместил фокус с того, что старушка и впрямь была дрянь. Пока он каялся, другие такие старушки продолжали свой черный бизнес. Когда Федор Михайлович вписал в преступление Лизавету да еще и с ребенком, он как будто нарушил чистоту эксперимента, не находите? По всему выходит, что старушек бить нужно.

— Так она богемная, да? — снова спросил Фауст, запрашивая у техников пароль от почты.

— О, Зевс, всемогущий бог и спаситель! Лаврентьева Ирина Дмитриевна, преподавательница гончарного дела, ведет богемный образ жизни, — раздраженно ответил Ингвар и поднялся на цыпочки, чтобы сравнятся ростом с Фаустом. Кроме белых зубов, ничего выдающегося у него, на взгляд Фауста, не было.

Фрида вышла из лифта первой. Коридорные мальчики бросали на делегацию оракулов косые взгляды, но ничего не говорили. Фрида постучалась в номер, дверь открыли полицейские. Она увидела труп под светом софитов и уже хотела было шагнуть, но ей преградили путь.

Фрида дернула кожаную куртку, вскинула очки на макушку и выплюнула жвачку с характерным харкающим звуком.

— Особый отдел? — спросил полицейский.

Фрида припечатала ему на грудь ордер и вошла в комнату. Полицейский изучал бумагу, и на его лице читалось недоумение. Как будто печать и подпись соответствовали, а все остальное было на китайском.

— Третье отделение? — пошутил второй полицейский.

— Нет, 666, — ответил Фауст.

Фрида выставила руку, как лопасть вертушки, и пропустила Фауста, Ингвара и Аквитанскую.

— На выход, — приказала она полицейским, и оракулам строже: — Ничего не трогать!

— Нет ничего прекрасней мертвой девушки, — процитировал Фауст Эдгара Аллана По.

Девушка лежала на кроваво-красных простынях. Волосы свешивалась вниз, а голова держалась на лоскутке кожи. Рядом стоял открытый ноутбук, экран был черный. Тело было разрублено на части. Аккуратно, с точностью до миллиметра, по законам золотого сечения. Фрида потыкала пальцем тачпад.

— Некрофильствуй в другом месте, Фауст, и желательно, как-нибудь пооригинальнее. И найдите мне зарядку.

Фауст поднял стопку одежды с тумбочки. Ингвар сунулся в ящик с нижним бельем, и только Фрида догадалась залезть под кровать и вытащила черную змею с вилкой.

Аквитанская прошла вдоль стены. На постерах красовался Ченнинг Татум в образе римского легионера и Колин Фаррелл в роли Александра Македонского. Фрида подключила шнур, ввела в поле кода цифру один, и компьютер издал плюмкающий звук. Фрида дотронулась до бруска пробела. Появилось изображение, и с задержкой пошел звук:

— Оружием нового поколения стали катапульты торсионного действия — стрелометы. Стрелы, выпущенные из таких орудий, пробивали щиты и доспехи врагов на расстоянии в четверть мили. За 20 лет Филипп захватил Афины, Фивы и стал неоспоримым хозяином всей Греции. Но на пике славы его убили. Царь во многом определил триумф своего сына.

Фрида подошла к постаменту в центре комнаты, сбросила ткань. Там стоял бюст Александра Македонского с отбитым носом.

— Господа, мы нашли спайдера, — сказала Фрида.

— Вот почему мы его не можем засечь, аполлоны не видит сновидений, ну! — сказала Аквитанская.

Оракулы быстро покинули здание отеля. В коридорах и лифте они молчали. Когда они вышли на улицу, стемнело еще больше. Небо придавливало, пора было возвращаться в дельфийскую пещеру. Было отчаянно холодно, но они не спешили брать такси. Фрида дышала открытым ртом, и изо рта вылетали бублики пара. Оракулы встали кругом, как будто их сгруппировала коллективная потребность поговорить.

— А что бывает, когда аполлон оказывается головорезом? —  спросил Фауст.

— О, Зевес! Нас могут раскрыть, — сказал Ингвар. — Надо запросить помощь у старых божков.

Элеонора цокала зубами и пристукивала каблучком. Губы ее стали синими: Аквитанская замерзала.

— Ты их вообще видел? Они принять тебя примут, будут подначивать, а потом в лес или погреб затолкают. Если выберешься, молодец, а если нет — голова с плеч. Ответов не получишь, а вот синяков — сколько угодно.

— Почему не спросить Зевса? — спросил Фауст.

Ингвар мрачно посмотрел на новобранца.

— О, Зевес! Просить бога, способом коммуникации которого является гром и молния, никак не хочется.

— Говорят, если молиться по тридцать раз на дню, Зевс приходит золотым дождем, но только к женскому полу, ну! — Аквитанская тронула челку, и Фаусту показалось, что она звякнула. Приглядевшись, он увидел бусины в прядях.

— Фрида, что будем делать? — спросил Фауст.

Фрида подняла один из столбиков красной дорожки и замахнулась на Фауста.

— Не спрашивай, понял? — сказала она.

— Ты такая безумная!

Фрида улыбнулась и врезала Фаусту. Фауст отступил, поскользнулся и полетел на покрытый льдом асфальт. Ингвар загородил Фриду от Фауста. Аквитанская полезла к Фаусту с платком. Фауст оттолкнул руку Элеоноры, по его лицу свободно текла кровь. Фауст поднялся, согнулся и увидел перед глазами лакированные ботинки полицейских.

— Ну отдел 666 дает, — сказал один из них.

* * *

— Что сегодня по ящику? — спросил Ингвар. Они шли в толпе других оракулов в Колизей.

Аквитанская заглянула за плечо идущего впереди оракула.

— Спартанцы! Скука! Ну! — ответила Элеонора.

— Ты вот давеча про Августина Блаженного тоже говорила. А потом хихикала и краснела. Спартанцы тебе тоже понравятся, они не практиковали воздержание, — ответил Ингвар. — Главной целью спартанского общества было рождение потомства. Этим пользовались подростки с высоким уровнем гормонов, но спартанцы быстро превращались в мужчин. Когда спартанцы завоевали всё, что было можно, они как культура погибли. Кроме войны и детей, они больше ничего не производили.

— Да что ты, — зевнул Фауст.

— Фауст, на пару слов, — сказала Фрида, разбивая треугольник.

— Фрида, поцелуй, — попросил Ингвар и подставил щеку. Фрида быстро чмокнула оракула и потащила Фауста за собой. Фауст обернулся. Похоже, Ингвара не особо беспокоило, что у Фриды какие-то секретные дела с Фаустом.

— Снова будешь драться? — спросил Фауст.

— Поднимемся в будку, — велела Фрида.

— Может, позовешь своего жениха?

Фрида обернулась.

— Идем, Фауст!

Фауст и Фрида свернули направо к маленькой черной лестнице. Они поднимались по узким ступеням, на стенах висели плакаты черно-белых кинофильмов. Маленькие лампочки освещали дорогу. Фауст подмигнул Кирку Дугласу в набедренной повязке. Фрида провозилась со связкой ключей и открыла дверь. Они зашли в аппаратную. Было темно, и они услышали стрекот киноленты. В кресле сидел механик и не двигался.

— Тоже труп? — спросил Фауст.

Фрида развернула кресло. Перед Фаустом сидел мужчина, половина головы была размозжена топором. Он моргал, двигался и даже пытался улыбнуться. Из того места, где должен был быть мозг, лезла стекловата.

 — Привет, Фауст, да-а-а-авно-о-о-о-у-у-у-у, — сказал он.

— Аполлон его приложил и съехал с катушек, — сказала Фрида. — Это робот.

Фауст провел рукой по виску и почесал царапину.

— Когда ты меня стукнула, ты…

— Да, Фауст, — ответила Фрида и сунула в карманы кулаки.

— А кто еще роботы?

— Ингвар, — сказала Фрида.

— Ты тоже избила его? — пошутил Фауст.

— Как можно, — ответила Фрида. — Мы же с ним помолвлены.

Она помолчала.

— С Ингваром проще, мы спим вместе. А как быть с остальными? Я же не могу бить каждого битой или со всеми спать. Идем со мной на технический этаж. Техники управляют пещерой дельфийского бога, это они запускают все программы. Надо выяснить, что тут вообще происходит.

Оракулы закрыли дверь аппаратной и зашагали рядом. Они шли так близко, что Фаусту захотелось дотронуться до Фриды. Но как только он прикоснулся к ее холодной, чуть влажной руке, Фрида руку отдернула и сказала:

— Только посмей!

Фрида ткнула костяшками кнопки лифта. Фауст рассматривал палец девушки, обтянутый железным, на пол фаланги кольцом. Соседями были кольца с драгоценными камнями размером с кофейную чашку. Фауст где-то читал, что женщина, которая носит такие булыжники на руках, тяготеет к власти. Что-то всё-таки есть в этих дешевых журнальчиках, подумал он. Какая-то квинтэссенция жизни, что, впрочем, много говорит об этой самой жизни.

Они вышли на минус первом этаже и оказались в небольшом холле перед железной дверью с надписью: «Технический отдел». Фауст знал, что техники почти не выбирались на поверхность и были, скорее, фейри в холмах, нежели людьми. Такая за ними закрепилась слава. Авгуры, оракулы, аналитики, мясники и техники вообще держались кланами.

Фрида сняла с пояса связку ключей. Она была похожа на ключницу в старом барском доме. Общая полнота, округлость лица и лодыжек вообще располагала к такой интерпретации. Фрида толкнула дверь и предложила Фаусту войти первым. Фауст ступил на серый мягкий линолеум и увидел два ряда столов и стульев. Техники что-то бормотали в микрофоны, пальцы беззвучно порхали над клавишами, как стайка бабочек. Этаж напоминал парник: ни окон, ни дверей. Воздух пах сосновым лесом из аэрозоля. Фрида коснулась его плеча и показала на правый ряд. От техников, что сидели рядом с дверью, остались рожки да ножки: винтики и шурупы. Кто-то изрядно их поколотил, выбил весь их код. Орудием преступления был топор.

— И здесь повеселился, — сказала Фрида.

— Надо понимать так, что он сам не знал, что они роботы.

— Или ему надоело притворяться, что они живые люди, — возразила Фрида.

Фауст прошелся между рядами и заметил, что аполлон разбил голову каждому технику с левой стороны. Одна половина лица действовала, а вторая превратилась в кашу.

— Это послание приемнику, — сказала Фрида и вытащила из кармана лэптоп. — Наш аполлон — программист. Он сам их кодировал. Позывной его в бытность оракулом — граф де Рэ, Жиль де Рэ, знаешь, кто такой? Средневековый вурдалак, во всяком случае, слава о нем такая ходила, что жрал девиц и младенцев. На него дело завели, обнаружили в застенках скелетики, ну и понятно, отжали деньги и власть. Теперь, когда он и его соперники истлели, осталась только дурная слава. На самом деле нашего аполлона, нашего Гнея Помпея, обликом точь-в-точь Македонский, нашего Жиля де Рэ зовут Игорь Жилов.

— Гней оставил какие-то инструкции? — спросил Фауст. Он впервые понял, что махина, которая управлялась какими-то железными законами, вдруг потеряла опору. От этой мысли — от этой свободы — Фаусту стало страшно.

— Есть дневник Жиля де Рэ, он там пишет в духе Николая Второго. Позавтракал, сходил в спортзал, заглянул к милой Матильде, какая же манкая эта Ксешинская, но тут и всё. Непонятно, кто вообще затеял эту возню со сновидениями. Про старых божков ты уже слышал. Они управляли людьми до того, как Перуна — золотые усы, седая голова — прокатили под хвостом кобылы. Старые божки растворены в мазуте, и мы их подкармливаем кровью, чтобы корни не пересохли, понимаешь? Более-менее функционируют славянские, помесь, гибриды, инициированные в 19 веке. Их сила зиждится на славянском фэнтези и на бабушкиных печках и пирогах. Можно до них долететь на птице, скормив часть бедра, но ничего разумного они не скажут. Наведут морок, создадут потемкинскую избушку, попытаются тебя в печи сжечь, если не получится, дадут клубок, который приведет к деньгам и жене. И даже не спросят: нужно ли тебе оно.

— Ингвар всё время говорит про Зевса. Кто он?

Фрида погладила по голове робота, тот повернулся и ощерился половиной улыбки. Фауст с Фридой поежились: от челюсти, в которой стояли все зубы, но которая управлялась чипом, веяло техногенной жутью.

— Вполне, возможно, Фауст, что никого нет. Впрочем, есть одна зацепка. Жиль дэ Рэ всё время пишет о каком-то голосе. Но если и есть какой-то голос, то это тот, что генерируют техники. Тот, что мы слушаем по утрам на оперативках. Другого голоса, Фауст я никогда не слышала.

Пискнуло уведомление.

— Идем, — сказала Фрида. — Оракулы нашли аполлона.

* * *

По дороге в Москву Фрида жалась к Ингвару. Они сидели, переплетая пальцы. Аквитанская втирала Фаусту о страданиях государственных мужей. Она говорила, что есть годные к управлению люди, которые знают, как делать, но им никто не позволяет и пальцем пошевелить. Если ты неуполномочен, хоть кол на голове теши, люди до руля не допустят. Хотя мужи эти толковые и прогрессивные и весь список того, что требует то время, в котором они живут. Но их оттесняют от власти чуваки, которые менее всего подходят на эту роль. Эти люди у власти держатся законодательным образом, даже если этот закон вилами по воде писан. Скажем, драма Годунова. Мудрый правительственный муж понимал, что он как царь более подходящая фигура. И он рубил в менеджменте: мосты с англосаксами наводил и ванек на учебы отправлял. И многое сделал, чтобы водрузить себя на то место, которое, как ему казалось, причитается ему по праву. Сестру женил на слабоумном сыне царя, а мальчика — Димочку Углицкого — прикопал. А что толку — храбрости отстоять власть на поле боя ему не хватило, но это пол беды. Народ, тот, что безмолвствовал, на самом деле молча благословил оскопление сына Годунова и изнасилование его дочери Ксении. Годунову просто повезло помереть своей смертью незадолго до расправы. Вот так и ходи против ветра. Против ветра — ходить нельзя, ну! — сказала Аквитанская.

— Твоя тезоименитая опровергает все твои слова, — сказал Фауст. — Элеонора Аквитанская взяла власть и правила через мужей и сыновей, пока злобы духа доставало.

— Замок Понтефракт съел мужскую линию Плантагенетов, начался смертный бой Алой и Белой Розы, и к власти пришли Тюдоры, ну! — возразила Элеонора.

— Мне всё-таки ближе идея исландцев, — ответил Фауст. — Они соскребали со лба печать судьбы и делали то, что хотели, даже если знали, что им за это прилетит. В конце концов, нас всех ждет одно и то же — смерть. Мы приговорены рождением.

Он вдруг посмотрел на Элеонору и замолчал.

— В смерти ничего такого нет. — сказала Элеонора. — Она ничто. Она антиболь, антистрасть, антистрадание, антивсё. Именно поэтому мы так спокойно отключаем людей, которые мутят воду, желая изменить ход событий. Ну!

Фрида нагнулась к ним и грозно прохрипела:

— Люди одержимы желаниями. Взять, схватить, поглотить, а потом страдать оттого, что нахапали. Только встав на позицию наблюдателя, отключив себя от процесса, мы можем смотреть на объект, восхищаться им и не вожделеть его. Вот в чем цель оракула.

Фрида отодвинулась от Ингвара и опустила на глаза черные очки.

Из пещеры дельфийского бога нельзя было попасть в город иначе, как на электричке. Оракулы воспользовались подземкой и быстро оказались на станции метро Театральная. Они вышли в весенний день и услышали голоса уличных музыкантов, вороний грай и звон трамвая. К Фриде подошел молодой человек, еще совсем подросток, но с хорошо подвешенным языком. Он постучал ручкой по папке.

— Вы хорошо выглядите. Расскажите, как вам удается сохранить молодость? Давайте заполним анкету.

— А я вам говорила, сколько мне лет? — спросила Фрида.

Молодого человека сдуло. Ингвар рассмеялся и сверился с картой. Оракулы потыкались в разных направлениях, но стрелочка всплывала, как поплавок, и было непонятно, куда идти. В сторону МХАТа или в обратную. Фауст довел их до развилки, они повернули к Тверской, вдоль которой выставили летние столики. Москвичи оживленно переговаривались, смеялись, поднимали головы к солнцу. Девушки были нарядные, юноши забавно одетые. Карнавал весны кружил голову.

— Фауст, нужно было поворачивать направо. Мы сейчас опоздаем.

Наконец Аквитанская отыскала затерянную тропинку и привела оракулов в кинотеатр, который находился в здании торгового центра. Тиамат, — прочитала девушка вывеску.

— Не та ли это злобная богиня, которую разрубил Мардук? А потом из верхней части тела сделал небо, из нижней — землю? — спросил Ингвар.

— Похоже, владельцы хотят прогореть. Надеюсь, не буквально, ну, — ответила Аквитанская.

Большинство павильонов пустовало. На втором этаже обнаружился молодой человек, который сидел в нише, вяло жевал бутерброд и гонял на телефоне игру.

— Стойте, молодые люди! Куда без билетов? Кроликам, знаете, где место?

Ингвар заморочился с билетами. Он побежал, а потом по инерции заскользил по начищенному полу.

— Быстрее! — грозно сказала ему в спину Фрида.

— Мчись во весь опор, беги со всех ног, ну, — хохотала Аквитанская.

В темный зал Фауст шагнул первым и запутался в шторах. Фрида наступала ему на пятки, и он шипел. Оракулы заняли первые места и оказались прижаты к сцене. На сцене ходил мужик с плакатом: «Статистика». Встречным курсом шел второй мужик с плакатом: «Хроника».

Мужик с головой быка выбирал среди афинских девушек и юношей каждую десятую. Статистика кричала: «Децимация», — а, когда каждый десятый падал, сраженный невидимой пулей, хлопала в ладоши.

Фауст пожал руку Фриде, но оказалась, что руку Фриды держит Ингвар. Фрида подняла брови, а Ингвар сверкнул белыми зубами.

Хроника ходила и бубнила в рупор: «Убито, ранено, взято в плен. Убито, ранено, взято в плен, пропало без вести. Семенов Илья Ильич, 22 года, студент авиационного института. Братская могила. Безымянный солдат. Чужбина. Родина. Огонь. Цветок».

Из шеренги юношей выступил высокий и красивый герой.

— Тезей, ну, — шепнула Элеонора Фаусту, справа кто-то покашлял, а кто-то другой сзади зашуршал оберткой.

Тезей выступил вперед и сказал: «Мы никого тебе не отдадим!»

Статистика задрожала всем своим картонным телом. Она бросилась вперед и потянулась руками к шее героя:

— Аполлон, — шепнули одновременно Фрида, Ингвар и Аквитанская. Этот шепот вышел громким. Фауст присмотрелся. На сцене и впрямь стоял Гней Помпей. Это был он — Александр Македонский с отбитым носом.

— И как там советовал Лев Николаевич поступать в таких случаях? — спросил Фауст.

— Брать пушку и стрелять в упор, ну, — ответила Элеонора. — Если героя любят, ему попадают ядром в брюшину, герой осознает бренность своего пути: тягу к воинской славе, тягу к государственной деятельности, любовь к отцу, сестре, сыну и красивой девушке. Если героя не любят, ему отрывают ядром жирную красивую ляжку и оставляют мыкаться на грешной земле.

Статистика обернулась на оракулов. Гней нащупал горло Тезея и стал его еще сильнее стискивать. Только актеры и оракулы понимали, что Статистика и в самом деле решила прикончить героя. Но молодой человек оказался крепким, а стоящих вокруг него людей слишком много. Зазвучала бравурная музыка. Актеры — афинские девушки и юноши — накинулись на Статистику и как следует попинали ее. Зрители взревели от восторга. Царь Эгей в упоении обнимал Тезея, черный флаг сменился на белый, и занавес упал. Оракулы поспешили на сцену и успели, как раз вовремя, чтобы оттащить актеров. Аполлон всё тянул свои руки и полузадушенно кряхтел: «Я смогу, я смогу!»

— Это наш клиент! — объявила Фрида и приказала Аквитанской с Ингваром паковать аполлона.

Тезей яростно растирал грудь и шею. Он говорил, что нога Статистики больше не ступит на его сцену. Но ради искусства он все готов простить и выдаст Статистику только после того, как она сходит с ними поклониться публике. Аполлон шатался, но на поклон вышел. Люди кричали «Браво» и «Бис».

* * *

Аполлон кружился в кресле стеклянного кабинета. Светлые патлы падали на кровавый лоб. Фауст основательно привязал его к спинке. Фрида попросила выйти всех, кроме Фауста.

— Вот те на, — сказал Ингвар и ощерил белые зубы.

— Облом, накося-выкуси, ну! — ответила Аквитанская.

Ингвар и Элеонора вышли и вместе с другими оракулами стали смотреть на экран пещеры. Фрида села на стул для посетителей. Она перекинула косу вперед и сняла черные очки.

— Что вы со мной сделаете? — аполлон поднял свою кроваво-патлатую голову.

— Сначала ты, — сказала Фрида. — Кто такой Зевс? Кто такой голос?

— Кто такой Зевс, я не знаю, — сказал аполлон. — Что касается голоса…. Открой ящик, вытащи кассету и сунь вон в тот магнитофон с оранжевой крышкой.

— Фауст, — сказала Фрида и тоже стала крутиться на кресле в такт Гнею Помпею.

Фауст вырвал ящик из письменного стола, на него покатились ручки и карандаши. Он взял кассету, которая выпустила ленту, как рыба кишки. Фауст подкрутил кассету ручкой. Фауст нажал клавишу, и крышка магнитофона отъехала. Техника проглотила кассету. Фауст нажал еще одну кнопку и зачем-то покрутил круглую ручку на магнитофоне. Стрелки качнулись в поисках частоты, и радио зашипело.

— Займите удобное положение и закройте глаза, — раздался голос из динамиков. — Расслабьте ноги, руки и остановите поток мыслей. Сделайте глубокий вдох и глубокий выдох. Представьте место, в котором вам будет хорошо…

Фрида щелкнула и выключила магнитофон.

Аполлон с закрытыми глазами продолжил:

— Представьте место, в котором вам будет хорошо, и это место — пещера дельфийского бога

— Самовнушение! — сказал Фауст.

— Чего же ты взялся за топор? — спросила Фрида.

— Мне нужно было вспомнить, что люди — состоят из плоти и крови. Что я этими руками и этими, — он показал на руки Фриды. — Убиваю их. Когда ты сидишь в пещере, ты утрачиваешь связь с реальностью, а когда то, что ты делаешь, кажется тебе игрой, подступает небытие, где неразличимо вообще нечего. А это так важно, чтобы ракурс был четкий. Важно делать то, что мы делаем, Фрида. Ты, Фрида, убивала людей, потому что тебе приказывал я и Зевс. Теперь, когда ты всё знаешь, знаешь, что за тобой никого нет, что приказы никем не утверждены, не легитимны, что ты будешь делать?

— Мы больше не будем никого убивать, а сновидения выпустим, и всё, — ответил Фауст.

— Экий ты прыткий, — улыбнулся аполлон. — Так уже не раз делали. Знаешь, что произошло? Черные быки растоптали всё то хорошее, что людям снится. Всё то радужное и счастливое, что заставляет их жить. Мрачное было времечко. Суровое. Чтобы создать систему в таком виде, в каком ты ее нашел и хочешь разрушить, пришлось потратить много сил, жизней и крови. Ты хоть представляешь, чего стоила модернизация сонника Мартына Задеки? Твое решение можете откатить все до стадии старых божков.

— Люди изменились, аполлон, — сказал Фауст. — Ты это сам видел. — Мы выйдем к ним и станем работать с ними, и сновидения больше не придется превращать в фарш. Мы больше не станем кормить старых божков.

— Ничего такого я не видел. Люди просто забыли, что такое жить плохо, за эти годы, когда мы устраивали децимацию, они привыкли, что одним умрет, а девять остальных будут жить. А ты что скажешь, Фрида, моя дорогая портупея?

— Фауст наивен, а ты спятил, — ответила Фрида и поправила оправу. — Есть правила, есть инструкция, мы будем делать всё, как раньше.

— Когда Мухамед Второй брал Константинополь, византийцы готовились к обороне и молились о легкой смерти, и только в одинокой келье старый летописец продолжал писать хронику. Так что вы со мной сделаете?

— Поставлю мясником, — ответила Фрида. Аполлон слизал кровь с губ:

— Нам кажется, что, если мы будем верны своему пути, мы автоматически получим всё остальное или ничего не потеряем, но такого не будет. Нужно присягнуть, расписаться кровью, только так это работает.

Аполлон вскочил с места, отбросил веревки и быстрым движением вытолкал Фауста. Фауст полетел на пол и замер, как бегун на низком старте. Помпей запер дверь, схватил Фриду за горло. В лезвии ножа отразилась лампа. Гней Помпей замахнулся и опустил руку. Острие разрезало кожаную куртку Фриды, пробило грудную клетку Фриды и вонзилось в сердечную сумку Фриды. Аполлон вытащил нож, и Фрида согнулась. Гней Помпей чиркнул ножом по горлу. На шее Фриды заискрил оптоволоконный кабель. Фауст сначала бил по тонированному стеклу, а когда Фрида упала, стал это стекло гладить. Оракулы окружили кабинет. Гней Помпей что-то сказал, но ни Фауст, никто ничего не услышал. Аполлон включил магнитофон, провел ножом по рукам, упал в кресло и развернулся к оракулам. Пол усеяла кровавая роса. Громкоговоритель закряхтел и раздался голос:

«Иерусалим — это пуп земли, край, самый плодоносный по сравнению с другими, земля эта словно второй рай. ….И этот царственный град, расположенный посредине земли, ныне находится в полоне у ..врагов и используется народами…… для языческих обрядов… стремится к освобождению и жаждет освобождения, беспрестанно молит о том, чтобы вы пришли ему на выручку… ждет помощи от вас, ибо, как мы уже сказали, пред прочими сущими народами вы удостоены… замечательной силой оружия. Вступайте же на эту стезю во искупление…., будучи преисполнены уверенностью в незапятнанной славе Царствия…..»

Конец

05.02.2025

Сообщение Нострадамус 2.0 появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

На деревенской улице, как на сковородке — жарко, душно и пыльно. По безлюдной дороге, поднимая с асфальта пыль, мчались на велосипеде братья: младший Андрюша и старший Тима.

— Горка, горка! — радовался младший, — Тима, готов?

— Нет! — испугался старший, — дай хоть прийти в себя…

Андрюша уже не слушал. Вцепившись в руль, мальчик рванул вниз. Велосипед стремительно полетел по дороге — младший брат смеялся, а старший вцепился в сидение. Солнце, главная цель мальчишек, было уже совсем близко — только вытянуть руку и взять…

* * *

На лето братьев отправляли в деревню родители. Среди старых дубов, дачных участков и полей проходили каникулы ребят — они бегали купаться на речку, помогали бабушке собирать малину, играли в прятки в полях. Иногда они присоединялись к деревенским ребятам, но редко — Андрюша был ещё маленьким, и друзей на даче у него не было; Тимофей же больше любил читать книжки в одиночестве.

Самым лучшим другом младшенького был дедушка. С постоянно улыбающимся, задорным стариком Андрюша и на рыбалку ездил, и загорал, и шашлыки жарил. А по вечерам, когда все уже готовились ко сну, дедушка приходил к внуку и рассказывал ему самые удивительные истории, будто бы произошедшие с ним в жизни. Тима тоже слушал дедушкины рассказы, только безучастно, а к середине истории и вовсе спал.

А Андрюша в каждое слово с замиранием сердца вслушивался. Мальчик-то ведь не знал, что дедушка и с утюгами боролся, и на ласточках в школу гонял. Бабушку он и вовсе очаровал, достав с солнца шишку.

— Знаешь ли ты, что солнце сделано из шишек? Не смейся — это правда! Мне об этом рассказывал мой папа — великий астронавт Пуговкин! Помню, я был чуть старше тебя, когда встретил бабушку. Она такая красивая была — сразу влюбился! А как её пригласить погулять, не знал. Вспомнил тогда историю про солнце из шишек, сел на велосипед и поехал с горки, оттуда — вылетел на небо, схватился за одну из солнечных шишек и утащил с собой. Шишку эту я бабушке подарил, за что она за меня замуж вышла.

Андрюша после дедушкиной истории часто представлял, какие же на солнце шишки растут. И почему они не падают? А вот если одна отколется и на землю упадёт? Что будет? Мальчик ответ на вопрос не знал, но думал, что из-за шишки станет очень жарко.

Этим летом Андрюше исполнилось семь. Он окончательно решил для себя, что найдёт друзей. Всю неделю после своего дня рождения мальчик упрашивал старшего брата познакомить его с той небольшой группой деревенских ребят. Тиму долго упрашивать не пришлось — младший брат только полил за него грядки в огороде, как тот сразу же согласился.

Тима пообещал взять Андрюшу с собой после обеда. Мальчик обрадовался и всё время до встречи потратил на выбор игрушки, которую он возьмёт с собой. За этим занятием его и застал дедушка.

— Что это мы тут делаем? — спросил старик, забравшись на чердак.

— Дедушка, я сегодня встречу друзей, а мне нечего с собой взять!

— Ну, как нечего… У меня для тебя есть одна вещь…

Андрюша наблюдал, как дедушка подошёл к старому деревянному сундуку и достал из него вязаную шапочку, из которой будто торчала «шерстяная» антенна. Дедушка отдал её внуку.

— Эту шапочку мне ещё давным-давно связала моя бабушка. Но эта шапочка не обычная, она приносит удачу! И тебе тоже принесёт, — объяснил старик.

— Спасибо большое, — мальчик обнял своего любимого дедушку, — я её потом верну, обещаю!

— А, брось, — махнул старик, — теперь она — твоя.

В положенное время Андрюша, широко улыбаясь, стоял напротив старшего брата и красовался дедушкиной шапкой. Как мечом, антенной мальчик пытался тыкнуть Тиму. Брат шутку не оценил и хотел уже отобрать злосчастный прибор у младшего, но бабушка вовремя остановила их обоих.

— Андрюша, не донимай Тимофея, — ласково сказала она, — бегите, вас уже, наверное, ждут друзья.

Обгоняя брата, мальчик в магической шляпе шёл по деревенским улочкам — ему не терпелось увидеть своих новых друзей. Он всё шел и шёл по прямой, из-за чего Тиме приходилось брать младшего за руку и вести в нужную сторону.

С деревенскими ребятами они встретились возле большого высокого дуба, под которым банда построила большой шалаш. Кроме Андрюши и Тимы, было человек шесть, но только троих младший мальчик запомнил: дерзкого Даню в кепке и с пластырем на носу, полненькую стеснявшуюся Настю, которая при виде Андрюши покраснела и подпрыгнула на месте, и Катю…

Катя поразила Андрюшу наповал. Девочка была высокой, как Тима, и очень красивой, со светлыми прямыми волосами. Глядя на неё, мальчику хотелось только одного — улыбаться. Всё в её смехе, улыбке, походке Андрюше казалось безупречным и девчачьим: она была словно принцесса, которую нужно оберегать.

Настя оказалась младшей сестрой Кати. Увидев Андрюшу, она сразу захотела с ним подружиться. Она всячески вилась вокруг мальчика и сильно печалилась, когда тот не обращал на неё внимание.

После первой встречи мальчик бегал к друзьям каждый день — с Тимой и без. А старший брат и не возражал — у него было больше свободного времени на себя. Поначалу в компании Андрюша стеснялся и молчал, слушая остальных, а затем решил и сам заговорить. Но мальчик никак не мог втиснуться в разговор деревенских ребят.

Тогда он вспомнил дедушкины истории о крокодилах, ласточках, утюгах. Андрюша выразительно пересказывал своим новым друзьям о похождениях его родственника, да так, что деревенские слушали с открытыми ртами. Наконец, его заметили — ребята разговаривали с ним, смеялись с детских шуток и даже звали его с собой на речку.

Казалось, Катя тоже стала неравнодушна к мальчику — она обнимала его, гладила по волосам, разговаривала с ним и звонко смеялась, когда он говорил что-то смешное.

Однажды она даже пригласила Тиму и Андрюшу в гости. В дружественной обстановке они попили чай, попробовали бабушкино варенье. Настя и Катя показали мальчишкам их пушистую серую кошку Багиру. Животное от гостей в восторге не осталось и потому, чтобы избежать тисканий, забралось на крышу, где и уснуло. А ребята испугались, весь дом перерыли — нет любимой Багиры ни в кухне, ни на печке.

Только вечером нашлась пропавшая кошка — Андрюша её нашёл, выходя на крыльцо. Мальчик тогда был на седьмом небе от счастья — девочки его тогда обнимали да обнимали. Особенно Катя; Андрюша бы мог уже покляться, что стал её рыцарем, если бы не задира Даня.

Задиристый мальчик, между делом, питал неприязнь не только к мальчику, но и к его старшему брату. Даня постоянно боролся с ними за внимание Кати: Тима предложит сходить за малиной — задира подговорит всех остаться в шалаше, Андрюша пошутит — Даня или оскорбит, или обидит младшего.

Ни дня не проходило, чтобы старший не подшутил или не посмеялся над мальчиком. Все его рассказы Даня считал глупыми выдумками, называя Андрюшу вруном.

— Но это не выдумки! — противостоял старшему Андрюша, — это всё правда!

— Ага, так мы тебе и поверили!

И на всё это смотрела Катя. Когда мальчик понимал это, он хотел провалиться сквозь землю. Никакой он не врун, он просто рассказывает истории дедушки, а тот бы точно не стал врать внуку! Почему тогда Даня его обижает, ещё и при Кате?

Последней каплей стал рассказ о шишковом солнце. Услышав историю, Даня очень долго смеялся, а затем сказал:

— Шишковое солнце! Какие глупые выдумки.

— Я не вру! — обиделся Андрюша, — всё так и было, мне дедушка рассказывал.

— Ага-ага, — передразнивал старший, — дурак твой дедушка.

— Сам ты дурак! А солнце и правда построили из шишек.

— И чем докажешь?

— А я до него долечу! Долечу и сорву самую солнечную шишку. И тогда… Тогда…

Взгляд мальчика зацепился за Катю, ради которой он был готов на всё. Теперь в его голове загорелась идея — поймать шишку, утереть нос задире и тем самым заслужить любовь девочки.

— Тогда Катя меня в щёчку поцелует! Спорим?

— Ого! Ну, спорим-спорим.

Даня, конечно, над словами мальчика посмеялся, но руку Андрюше пожал — уж больно смешно тот нахмурился. Не теряя ни минуты, мальчик выбежал из шалаша.

— Андрей, — послышался за спиной голос Насти, — ты не слушай его, он глупый! А ты очень храбрый и рассказы мне твои нравятся.

— Спасибо, — как бы отмахнулся мальчик, — мне пора.

Андрюша побежал домой. Его мысли были забиты будущими победами и поцелуем Кати. А все сложности, которые могли попасться на пути, он тут же отметал. А как он попадёт на небо? С горки скатиться! А до солнца если не долетит? Долетит — по облакам доскачет, если понадобится!

Только одна проблема пугала мальчика: на его детском велосипеде никуда не уехать. Вот у Тимы велосипед взрослый, ему ведь уже 11 лет, а старшие братья, как бабушка говорила, должны делиться с младшими.

— А его тоже Катя поцелует, если мы вместе солнечную шишку достанем, — придумал мальчик, чтобы завлечь брата в авантюру.

Дома Андрюша, пока бабушка и дедушка уходили в магазин, рассказал всё старшему брату. Тима, конечно, нахмурился и участвовать в сей опасной авантюре отказался.

— Но почему? — чуть ли не заплакал Андрюша.

— Потому, — ответил старший брат, — нет никакого шишкового солнца. Дедушка его просто выдумал.

— Неправда! Оно есть, и я это докажу!

— И как же?

— А я на велосипеде с горки скачусь и на солнце шишку схвачу.

— Это же опасно, — испугался Тима, — ты можешь пораниться!

Как бы Андрюша ни пытался уговорить брата, а тот был непреклонен. Не действовали ни мольбы, ни смехотворные угрозы, ни конфеты — даже поцелуй Кати, хоть и заставил старшего покраснеть, а решение не поменял. Наконец, младший сдался и махнул рукой.

— Ну и ладно! Я на своём велосипеде доберусь, а ты тут и оставайся! Меня Даня обижать больше не будет зато.

Андрюша пошёл в сарай, чтобы забрать велосипед. Тима же задумался: именно из-за обидных слов Дани он мало появлялся в шалаше, а ему бы очень хотелось снова общаться с друзьями и той же Катей. А если братик прав и солнце это существует? Тогда он сможет вернуться в компанию и перестать терпеть выходки задиры.

— Подожди, — догнал Андрюшу старший брат, — так и быть, вместе поедем за шишкой. Только оба наденем защиту, понял?

— Спасибо! — радостно крикнул младший, обнимая Тиму.

Быстро братья надели шлемы и нарукавники — в защите Андрюша выглядел как рыцарь в доспехах. Только подошли они к велосипеду, как развязался спор — кто поведёт стального коня к солнцу.

— Я старше, я и поведу, — говорил Тима.

— А ты дорогу не знаешь, — отвечал Андрюша, — а ещё и быстро ехать боишься!

Победил всё-таки младшенький — он и направление знал, и разгоняться на велосипеде умел. Так и уселись, Андрюша у руля, Тима — за братом, и выехали на пыльную солнечную тропинку.

В их деревне горки были только в одном месте — на старой улице, кончающейся лесной опушкой. Давно уже не ездили здесь машины и не ходили люди. Рядком стояли заброшенные деревянные дома, в которых, по словам бабушки, жили бездомные собаки. Тиме и Андрюше было запрещено ходить сюда без взрослых, но ради солнечной шишки они запрет этот нарушили.

Братья поднялись на горку — Андрюша ещё приспосабливался ко взрослому велосипеду, а ехать вдвоём наверх было трудно. Но они это сделали. Лёгкий ветерок встряхнул мальчишек и чуть не сдул шапку-антенну с младшенького.

— Тима, готов? — спросил Андрюша, поправив головной убор.

— Подожди! Давай на счёт…

Старшего брата мальчик не дослушал; схватившись за руль, Андрюша закрутил педалями. Велосипед полетел вниз под смехи младшего брата и крики старшего. Поднялась пыль с дороги — братья жмурились, чтобы песок не попал в глаза. Младший продолжал крутить — велосипед поднялся на горку поменьше и устремился ввысь. Андрюша вытянул руку к солнцу — всего чуть-чуть, и мальчик достанет до заветной шишки.

Велосипед под напором ветра сдвинулся в сторону — братья вместе со стальным товарищем улетели в кусты. Благодаря защите на руках и ногах ни Тима, ни Андрюша не поранились. Велосипед тоже не пострадал — он улетел прямо в куст малины.

— Надо ещё раз, ещё! — достав велосипед из зарослей, кричал Андрюша.

Младший вновь побежал на горку. Его брат, отряхнув коленки, побежал следом за ним. Тиме постоянно пришлось гнаться за младшим — только велосипед падал, как Андрюша тут же хватал его и снова бежал на возвышение.

Как бы сильно мальчишки ни старались, а до солнца достать не получалось — ни с первой попытки, ни с пятой. Они снова падали вниз, а младшенький даже пальцами до шишки не дотронулся. Всё мальчишки перепробовали — и дождаться, пока ветер утихнет, и сильнее крутить педали. Шишковое солнце всё так же недостижимо светило на небосводе.

— Не получается, — опечалился Тима, — видимо, не судьба.

— Ещё не всё! — воспротивился Андрюша, — мы ещё даже не старались. Вот сейчас точно получится.

Мальчик снова сел на велосипед, а вот старший брат остался стоять в стороне.

— Тима, ты чего? Садись давай.

Старшенький улыбнулся — энтузиазм Андрюши заражал его действовать, снова попробовать и наконец забраться на солнце. Только Тима уже знал, что ничего не получится — солнце от них далеко-далеко и шишек там никаких нет. Нужно было бросить всё и вернуться, а лучезарная, искренняя улыбка младшего брата не давала ему сбежать, поджав хвост.

Наконец, Тима сел позади Андрюши.

— Поехали, — сказал он.

Вновь младшенький зашевелил педали — велосипед тронулся с места. Андрюша активнее двигал ногами — сейчас уж точно взлетит. Под напором братьев стальной товарищ заскрипел, заныл. Казалось, вот-вот, и он распадётся на куски! Но братья уже подъезжали ко второй горке — рывок, и они в небе…

Перед взлётом Тима спрыгнул с велосипеда — от второго толчка велосипед полетел ещё выше к солнцу. Андрюша протянул ладонь и сжал её — солнце будто всё уместилось в его маленькой ладошке.

Падение — мальчик приземлился на пышную, усыпанную шишками поляну возле высокой сосны. Быстро придя в себя, Андрюша проверил руку — в ней лежала большая светлая шишка. Мгновенно засияли глаза Андрюши. Получилось, наконец-то получилось! Только брата нет рядом.

— Тима! Тима, ты где? — вскочил младший.

— Тут я, тут, — вышел к брату Тима, — чего ты кричишь?

— Сработало! Я поймал шишку!

Андрюша тут же показал брату шишку — на свету она выглядела ещё ярче, будто светилась.

— Теперь Даня точно проиграет, — обрадовался младший, — пойдём, покажем её ребятам!

Смеясь от радости, Андрюша побежал к шалашу. Периодически он поглядывал на пойманную с неба шишку, а вот про велосипед забыл. Его пришлось поднимать Тиме. Как тот ни пытался докричаться до брата, а младший уже убежал далеко и не слышал его.

— Ну, Дюха, — нахмурился Тима, — велосипед чуть не потерял.

Неожиданно до мальчика донёсся едва слышный писк, будто рядом какое животное плакало. Старший осмотрелся — никого, а звук откуда-то идёт. Тима прислушался — писк повторился возле кустов малины. Мальчик подошёл к колючим кустам, в которых явно кто-то сидел. Осторожно он залез руками в куст и достал оттуда кошку.

Найденное животное ничуть не испугалось мальчика, наоборот, оно нагло разлеглось на руках Тимы и уснуло. Он оглядел кошку — серая, пушистая, с оранжевым бантиком на шее.

— Багира! — удивился Тима и понёс кошку с собой.

* * *

В шалаше в окружении ребят плакала Катя — с утра её кошка сбежала из дома, а за весь день животное никто не нашёл. Настя тоже сильно переживала за Багиру, но не плакала, а пыталась поддержать сестру. Даже Даня ходил искать питомца сестёр, но вернулся только с новым пластырем на локте.

Царила тишина, которую деревенские нарушать не хотели. Только один маленький мальчик, бежавший с шишкой в руке к шалашу, случайно прервал деревенский траур.

— Нашёл, нашёл! — крикнул Андрюша, — есть на небе шишки!

Все только молча посмотрели на мальчика, а Даня даже скорчил злобную мину. Андрюша не обратил внимания — он подошёл к Кате и показал ей солнечную шишку.

— Катя, это тебе!

— Не нужна мне твоя глупая шишка! — гневно ответила девочка.

— Но я же…

— Отстань! — перебила Катя, — уйди! Я больше не хочу с тобой дружить!

Грубые слова Кати, как меч, пронзили сердце мальчика. Выронив шишку, Андрюша со слезами выбежал из шалаша. Задира Даня, хмыкнув, раздавил шишку.

— Ну, дурак.

— Никакой он не дурак! — вмешалась Настя, — это ты дурак! А он самый добрый и самый храбрый.

Девочка собрала с земли части шишки и побежала за Андрюшей. Она обязательно вернёт ему шишку и обнимет. Только бы успеть!

— Андрей! — крикнула Настя, настигнув его.

Мальчик обернулся и шмыгнул носом. Он хотел было уже убежать, но девочка подошла уже совсем близко. Пути отступать не было.

— Чего тебе? — грубо спросил Андрюша.

— Вот, ты обронил, — протянула шишку девочка.

— Оставь себе, она мне не нужна.

— Нет, это же твой боевой талисман!

— А? — удивился мальчик.

— Ты самый крутой! Ты всё лето такие истории рассказывал, я и смеялась, и плакала. А ещё ты очень добрый, а Катька просто глупая.

Раскрасневшись, Настя поддалась вперёд и поцеловала Андрюшу в щёку. Мальчик опешил, медленно поднёс руку к поцелованному месту и долго смотрел на девочку. А Настя всё стояла рядом и будто бы сама была готова разреветься.

Андрюша протянул руку и забрал у неё шишку.

— А там таких шишек много… — тихо сказал мальчик.

— Да?

— Очень! Хочешь, я и тебе достану!

Настя улыбнулась.

— Хочу!

Мальчик схватил Настю за руку. Не желая терять ни минуты, он побежал в сторону старой деревенской улицы, таща за собой подругу. Настя, рассмеявшись, побежала за ним и вскоре даже освободила руку и встала рядом с Андрюшей.

Вскоре они прибежали к поляне с разбросанными шишками. Девочка даже удивилась — откуда их так много — а мальчик сказал, что из-за велосипеда его старшего брата множество солнечных шишек упало к ним в деревню. Вместе Андрюша и Настя опустили руки и принялись искать самую красивую, самую солнечную шишку.

Солнце садилось, когда из общей кучи ребята достали большую, будто узорчатую шишку, светлую по краям и тёмную в центре. Вместе с ней они и побрели домой. Андрюша вновь рассказывал подруге истории дедушки, а она внимательно его слушала.

Возле дома девочки их уже ждали Тима, Катя и Багира, живая и невредимая. Настя радостно подбежала к питомцу и погладила по голове.

— Андрюша, прости меня, — извинилась Катя, — я совсем не хотела тебя обидеть. Я очень хочу с тобой дружить!

Мальчик протянул ей мизинчик. Связавшись мизинчиками, Андрюша и Катя помирились.

— Ну, пришелец, — подозвал брата Тёма, — нас дома ждут.

— Пойдём!

На прощание мальчик обнял Катю, а Насте отдал ту самую найденную солнечную шишку. Девочка бережно обняла её. Вечерело. По деревенской дороге, поднимая пыль с земли, бежал и смеялся Андрюша, а за ним неторопливо плёлся старший брат Тёма.

30.01.2025

Сообщение Достать до шишкового солнца появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

Мы садимся в поезд. Случайно задеваю плечом подругу. Сильно горит кожа: вчера мы уснули прямо на пляже, а сегодня утром возвращаемся в Тбилиси. Вечером самолет домой. Выглядываю в окно и машу в ответ двум мужчинам.

Высокий — грузин, возраста моего папы, второй — турок, лет на пятнадцать младше. Жаль, что не удалось пообщаться с тем, который моложе, потому что он говорит только по-турецки. Мы познакомились вчера, когда возвращались с пляжа и заметили за забором строящегося дома красивый цветок. Пытались сорвать его и услышали голоса за спиной. Грузин засмеялся, что сейчас они увезут нас в полицию за кражу. У его друга, Эмре, были очень добрые глаза. До позднего вечера они показывали нам город.

Весь следующий месяц превратился в один бесконечный разговор по зуму: мы болтали часы напролет жестами, рисунками, улыбками, и наше общение было похоже на разговор глухонемых. Мы усиленно жестикулировали и гримасничали, и оказалось, можем говорить на любые темы: как оба любим рука-работа, природа-слёзы и чистота-сердце — хендмейд, дождь и искренность.

Мы запланировали новую встречу в Батуми, где Эмре нужно было закончить рабочие дела. Они с партнером руководили проектом постройки коттеджного поселка. После того как я уехала, мы переписывались с помощью гугл переводчика, я учила новые слова и фразы на турецком, он делился своим русским набором — малако, пиво, острожно и пошл на хуи пилят. Странный набор было просто объяснить — фирма Эмре работала и в России, они строили аэропорт и небоскрёбы Москва-Сити, общение на стройке с прорабом Сашей разнообразило его русский словарь. Эмре удивился, что я — тоже Саша. Пришлось объяснить, что русские имена странные, Саша и Александра — одно имя. В турецких именах таких сложностей нет: имя «Эмре» означает «поэт».

Дом Эмре стоял на первой линии, и с балкона, где мы любили курить по вечерам, было видно море. В детстве я очень любила книгу про дрозденка Пико. Он никогда не врал. Его историю рассказывал магистр, маленькая птичка, которая раскуривала кальян, пока шла новая часть истории. История была печальная и одновременно добрая.

 Глядя на Эмре в темноте балкона, я думала, что он и есть мой магистр правдивых историй — с ним я видела мир совсем по-другому, как у Пико, добрее и печальнее.

История о маленьком мальчике, часть 1

Однажды маленький мальчик родился. Семью его мамы вместе со всей деревней насильно вывезли из Греции в Турцию, когда мама была еще юной. Дед — потомок грузинского военачальника, владельца земли в Аджарии. За землю его и застрелил родной брат. Его сын, папа маленького мальчика, сбежал в Турцию. Заработал там огромное состояние на земледелии, написал сценарий к комедийному фильму. Сценарий сожгла мама в порыве ревности, состояние папа проиграл в казино.

* * *

В тот вечер, когда Эмре рассказал эту историю, у него странно заблестели глаза. Словно он задумал какую-то шалость.

— Сегодня мы пойдём в новое место. Ты когда-нибудь играла в казино?

— Нет, я всегда боялась таких мест. И мы же хотели поужинать у моря?

— Хочу показать, что ты приносишь мне удачу. На прошлой неделе я проиграл тысячу долларов — сегодня смогу отыграться.

Спустя пару часов мы вышли из казино. Оно было огромным, в несколько этажей, залы с колоннами из мрамора, красные ковровые дорожки, стильные крупье. Всюду ходили девушки в вечерних нарядах, официанты предлагали шампанское за счёт заведения. Эмре любил играть в автоматы. Я попробовала один раз, поставила пять долларов, выиграла пятнадцать, но никакой радости не почувствовала, было только противно: нарядные девушки подсаживались к любому свободному мужчине, а лишнее шампанское в итоге приносило больше выигрыша казино. Эмре потратил пятьсот долларов. Азарт в его глазах сменился на холод, он стал молчаливым и словно пьяным, хотя всю ночь пил только кофе.

У дома он сказал: «Иди спать, а я ещё погуляю, нужно проветриться».

Я взяла его за руку и сказала: «Но ведь я не смогу уснуть без твоей сказки».

История о маленьком мальчике, часть 2

В детстве родители отдали его в школу, где мальчики изучают Коран. Отдали со словами «кости наше, мясо ваше». Что означает «бейте сколько хотите, только не калечьте». Через год он сбежал оттуда, сказал учителю, что Бога нет. Прятался дома на чердаке. Папа запретил жене и дочерям давать сыну еду. Сказал, увижу — убью всех. Эмре сидел на чердаке неделю, пока не начали шататься зубы. Когда он вылез с чердака, папа долго плакал. С тех пор маленький мальчик знал, что любовь и печаль связаны сильнее, чем может показаться.

* * *

Весь день Эмре много говорил по телефону. Мы гуляли по набережной, собирали выброшенные морем кристаллы, соревновались, кто найдёт красивее, убегали от больших волн в попытке достать самый блестящий камушек, ведь он мог оказаться кладом. Эмре снова отошел поговорить по телефону, на этот раз так далеко, что я потеряла его из виду. Уже темнело, и мне было неуютно одной. Море становилось тёмным и слишком большим. Когда он вернулся, я спросила:

— Что-то случилось? С кем ты разговариваешь сегодня так часто? Ты стесняешься меня? В чем дело?

Эмре молчал. Хмурил брови.

— Я говорил с женой.

— С кем ты говорил?

Я решила сразу уехать, но билетов на ночной поезд не было. А наутро, после ночи нежного прощального секса, я подумала остаться, самолёт всё равно был через неделю, мы всё равно расстанемся, неделей позже, неделей раньше, уже и не имеет значения. Мы вложили в эту неделю всю нашу страсть и всё время развлекались: днем ездили в горы, потом ходили в лучшие рестораны, а по ночам мешали соседям спать, с таким остервенением, что в одну из ночей нам кричали и улюлюкали с улицы.

Я вернулась домой и перестала отвечать Эмре, он знал, что я не смогу встречаться с женатым мужчиной. Я плакала каждую ночь и учила наизусть стихи Хикмета, его любимого поэта. В груди жгло тоской и только Хикмет мог понять, какое это горе — несвобода в любви. Как падать, когда сердце уже взяло размах у земли.

Через две недели Эмре прислал мне фотографию стамбульских мостов — в тот вечер они горели красным. Это был наш цвет, цвет поэзии и любви. На нашем птичьем языке жестов он объяснил, что поговорил с женой. Они оба понимают бессмысленность их отношений, они не любят друг друга, и если один из них хочет быть с кем-то другим — так тому и быть. «Яшамак»[1], как сказал бы Хикмет.

Он пел мне: в зеркале вод голубых / весь я хочу отразиться / к морю хочу возвратиться. Город у моря ждал нашей новой встречи.

История о маленьком мальчике, часть 3

В десять лет родители познакомили мальчика с его невестой из уважаемой семьи. Когда они станут взрослыми, то смогут пожениться, а их семья станет богаче. А спустя пару лет он встретил её — светловолосую девчушку с голубыми глазами и влюбился на всю жизнь. Мальчик не знал, как сказать об этом невесте и пришёл за советом к мудрецу. Мудрец сказал, что выбирать не нужно, одни девушки созданы для семьи, а другие для любви.

* * *

Я жду в номере. Листаю книгу Назыма Хикмета, которую он мне подарил. Современная, с красивыми иллюстрациями и всего тремя стихотворениями, но они проникали в меня, как лезвия под кожу, точно, остро, больно, по-декадентски чувственно. На обложке — огромное дерево, под ним — сам Назым. Великан с голубыми глазами, так он себя называл. Был женат на русской, на тридцать лет моложе его. Когда я узнала об этом, то представляла себя женой Эмре, он тоже был старше меня на десять лет. Если Назым, который знает, что нужно гореть, чтобы рассеять тьму, смог, значит, и я смогу? Сгорю, но останусь с ним. От мыслей отвлек звук открывающейся двери.

Эмре вернулся! С небольшим белым бумажным пакетом в руках. Я подбегаю, заглядываю в пакет — а там жареные каштаны! «Каштаны», кричу я от восторга, и обнимаю его за шею, громко целую в колючие щеки. Он удивленно смотрит на меня. «Каштаны? Кач тане?» Я бегаю по комнате с пакетом в руках, меня дурманит сладкий запах, похожий на запах чая и печеного картофеля. Смеюсь. «Почему сен смийорсен»? Да потому что у меня в руках не Стамбул, у меня в руках Париж, ночь, каштаны, любовь. Конечно, я смийорсен (так он на турецкий манер имел в виду «смеешься»), потому что я такая счастливая! «Каштаны, каштаны, каштаны». Он чистит мне один, и язык обжигает горячая мякоть, чуть шершавая, бархатная. Потом открывает гугл-переводчик. «Kaç tane — сколько штук». На слух — «каштаны». Поэтому он и удивился. Мы знакомы полгода, а я уже знаю такие турецкие слова? Нет, такие не знаю. Знаю любовь, сердце, дерево, море, облако, роза, дождь, цветок, звезда, глаз, грудь, пальцы. Глаз дождь — я плачу. Сердце облако — печалюсь. Сердце цветок — расцветаю. Я могла ему объяснить всё на свете с помощью сотни слов.

История о маленьком мальчике, часть 4

Семья мальчика жила так тяжело, что его мама несколько раз пыталась покончить с собой: один раз приняла слишком много снотворного, другой раз резала вены. В тринадцать лет он пошел работать в шахту, добывать уголь. Он больше никогда не ходил в школу. Четыре года работал в шахте, пока однажды не случился обвал. Его откапывали десять часов. Повезло, что его придавило рядом с вентиляционной шахтой, и он смог дышать. Из всей группы рабочих выжило только двое. Когда мальчика откопали, он так и пошел, грязный и пораненный, в офис и уволился, дав себе слово больше никогда не работать в шахте.

* * *

Меня всегда удивляло, как мужчина с таким суровым детством мог быть чувствительным и нежным, как женщина. Он говорил, что мир очень сложный, люди слишком злые, что все, даже хорошие люди совершают дурные поступки. И что природа намного добрее людей, и природа, в отличие от людей, — свободна. Над природою силы нет никакой, кроме природы самой. А мы на этой земле — лишь крохотные частички чего-то большего: своей семьи, своей страны, своего языка. Он говорил, что до встречи со мной был очень одинок, и удивлялся, как у меня получается настолько его понимать. У нас был общий язык, язык природы. В каждом из новых городов мы искали с ним сады и с нежностью обнимали огромные деревья-великаны, которые были мудрее и старше нас. И свободнее.

Год пролетел очень быстро. Мы жили на три страны и приезжали друг к другу каждый месяц. Москва, Питер, Стамбул, Батуми, Тбилиси, и так по кругу. Я занималась турецким и могла более-менее говорить на нем так, чтобы меня понимали другие турки, но на самые важные темы я могла говорить только с ним.

В Москве мы ходили на могилу Назыма Хикмета на Новодевичьем кладбище. Он взял с собой джуру, турецкий народный инструмент, похожий на гитару, и играл там его песню. Он играл, а я пела — главный герой ходил по темному лесу. «Где твоя рука, где? Я так тоскую, дай мне твою руку…» Прямо как у Данте. Иногда я думаю, что после смерти Назыма его душа рассыпалась по миру, и в меня, и Эмре попало по частичке. Я начала понимать поэзию благодаря Назыму. Эмре стал моим Вергилием.

А потом Эмре обманул партнёр в Батуми. Грузин, с которым они провожали нас на поезд, был его переводчиком и совладельцем стройки коттеджного посёлка. Поселок успешно построился за полтора года, и так же успешно продался в карман грузинского партнёра, и Эмре потерял все вложенные деньги, как потом оказалось, не только свои, но и родителей жены. По документам всё было перекроено так хитро, а большая часть договоренностей была на таком честном слове, что ни один суд не мог признать Эмре правым, а только лишь очередным дураком, доверившимся слову без юридической силы.

Наши путешествия прекратились, у Эмре не было ни денег, ни времени, он сказал, что нужно продать квартиру в Стамбуле и перевезти всю семью в маленький городок у моря, это всё, что он может для них сделать. Мне было невыносимо смотреть на его беды на расстоянии, и я сказала, что поеду к нему. Он был против, говорил, что я перееду, а потом оставлю его. И он «морг». А я говорила, что мы наконец будем вместе, без этих уже на самом деле утомительных путешествий, к тому же это так здорово — жить у моря, ведь море пахнет здоровьем, свежестью, силой.

Но я была очень настойчива, поэтому через три месяца перевелась на удалённую работу, собрала вещи в два чемодана и переехала. Но не к морю, а в сумрачный дантевский лес. В первую же ночь мой Вергилий оставил меня до утра одну. Оказалось, Эмре жил в одном доме вместе со всеми родственниками, женой и десятилетней дочерью. Семье, которая почти несколько лет делала вид, что не замечает ни частых отъездов, ни ночных звонков, ни влюбленных глаз, внезапно совсем не захотелось отпускать его в новую жизнь к молодой русской девушке. И каждую ночь он выбирал оставаться с ними, а не со мной.

Я сидела на кровати, за окном по громкоговорителю изрыгалась молитва, оглушающая, чужая, пугающая. Меня охватил ужас, ошпаривающий и леденящий одновременно, ужас, который парализовал меня на много месяцев бездействия и смирения, пусть и нетерпеливого.

Я ждала его, когда его жена увидела чек наших общих покупок и забрала записи с камер наблюдения.

Я ждала его, когда она меня преследовала.

Я ждала его, когда она угрожала ему самоубийством.

Я ждала в одиночестве все турецкие праздники и карантин в пандемию.

Через полгода года он переехал ко мне.

— На Новый Год я уеду к дочке.

— А я?

— Ну разве это так важно, одна ночь? Ты не можешь подождать?

Это был первый и единственный раз, когда я остро чувствовала себя «русской». Нельзя, совершенно нельзя русскому встречать Новый год в одиночестве. Особенно в другой стране.

А дальше я помню только нарезку из острых и ярких кадров, словно кучу разбитого стекла, перемешанного с кровью. Я швыряю очки на пол и ору, что он идиот. Он молчит. Я мечусь по комнате и ору, что ни один человек в мире не имеет права оставить меня на Новый год одну. Он молчит. Ору на смеси русского и турецкого, кричу ему, что он дурак, параллельно ещё и нервно хихикая, ведь дурак — это остановка по-турецки. И вот моя остановка приходит к концу. Я могу стерпеть многое. Дни, недели ожидания, другую семью. Другие нравы, чужие обычаи, неспособность принимать самостоятельные решения.

Но я не могу принять чудо в одиночестве, чудо, которое не с кем разделить.

Я зашвыриваю вещи в чемодан, словно сдираю свою кожу с этого дома, где я прожила несколько лет. Я так ругаюсь, что уже почти рычу, не могу проговаривать слова, булькаю и хриплю, во мне столько ненависти, словно всё накопленное за эти годы слиплось в огромный снежный ком, и вот он уже катится с горы с такой скоростью и такой огромный, что придавливает нас обоих.

* * *

Шампанское разлито по толстым хрустальным бокалам, их покупала ещё бабушка. Президент закончил поздравление, и наступил самый волнительный момент — доля секунды до боя курантов! Так радостно!

Первый удар, ура! Громко чокаемся, звенящие крики «с Новым Годом, с новым счастьем», как же нас много, как же шумно! Обнимаемся, танцуем, новогодняя ночь по Первому каналу — всё как в детстве, светлое и особенное!

«С новим годом, драгая», — получаю сообщение. Мгновенно охватывает волнение, хочется присесть. Открываю сообщение, там фотография — селфи Эмре в нашей квартире, в руке бутылка пива. «Я праздник! Один и салат». Слышу звуки фейерверка за окном.

«Это я праздник», — пишу и убираю телефон.

Из-за жужжащих в голове воспоминаний прорывается мамин голос: «пошли открывать подарки!» Выключаю звук на телефоне. Музыка становится громче, а радостных криков под ёлкой больше, вот уже и я нахожу свой первый подарок! Как же я скучала по нашим семейным праздникам!

Беру телефон лишь под утро. Первое января, почти пять утра. Пятнадцать уведомлений.

«Мне плохо, не хочу дом».

«Не зажигай мою лампу. Не трожь

Я знаю…»

…

Так много слов, что не хочется читать каждое сообщение. Наверняка Эмре написал печальную историю о том, как он в одиночестве встречает Новый год, а на самом деле всё окажется так — дочка заболела и рано уснула, а он захотел отдохнуть от семьи и вернулся в наш дом. Я больше не верила и не сочувствовала ему как раньше. Я больше не хотела глаз-дождь и дом-один. Я хотела живую ёлку с украшениями, которые покупали ещё бабушка с дедушкой, шампанское с мандаринами и людьми, которые понимают, почему так важно быть в новогоднюю ночь вместе.

История о маленькой девочке

Одна девочка очень любила принцев и конфеты. Когда она встретила принца по имени «Поэт», то думала, что будет жить самую счастливую жизнь. Но оказалось, что мало называться поэтом, нужно быть им. Быть не только романтичным, но преданным и смелым. А это очень сложно. Так девочка поняла, что поэзия без правды лишь фантик от конфеты.

30.01.2025

Примечания

Всё, написанное курсивом, — цитаты из стихотворений Назыма Хикмета. Названия стихотворений в порядке появления в тексте: «Песня пьющих солнце», «Тоска», «Беркли», «Незаконченное стихотворение о весне», 21.1.1924.

[1] Яшамак — по-турецки «жить».

Сообщение Даль и невозможность появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.

— Я живу, пока живы мои ноги, — часто говорила мама.

Наш дом был на окраине деревни Зарянка, которая с вороватой боязливостью прижималась к боку гремящей дорогами и вокзалами Москвы. Той старой Москвы, которая осталась в маминой молодости и моем детстве.

Когда мама спешила утром на электричку, я шла с ней. Мы обе пробирались через размытые дождями тропинки, скользили по мокрой траве, и наши резиновые сапоги утопали по щиколотку. В такие моменты я представляла себя бесстрашной путешественницей, которая преодолевает далекие Васюганские болота или заснеженные таежные леса Сибири. Но дальше платформы я не заходила. Мы поднимались на нее, и мама снимала деревенские сапоги и надевала красивые, начищенные до черного блеска ботильоны с высокой шнуровкой. И тогда ее ноги становились изящными, тонкими… «Московские ноги» — так она, посмеиваясь над собой, называла их.

В ее арсенале были разные ноги. Она меняла их прямо на ходу, прыгая с одного поезда на другой, меняла в театральных гримерках, в маленьких подсобных кабинках, в наспех сооруженных закулисьях, в уборных Домов культуры. Меняла, сидя с труппой в кузове скрипучего ЗИЛа, который подпрыгивал на деревенских дорогах, а они с друзьями падали друг на друга и, путаясь в ногах, смеялись. Как бы не перепутать ноги…

Но обо всех этих историях я узнавала лишь с ее слов, потому что по утрам, проводив ее на платформу, томительной болотной дорогой возвращалась в деревню, неся в руках ее резиновые сапоги, на которых высыхала светлеющей корочкой грязь.

— Мама, ты очень устала? — спрашивала я, когда она возвращалась.

— Я живу, пока живы мои ноги, — говорила она и открывала целый чемодан, полный маленьких шоколадок — настоящее сокровище для меня.

В такие моменты я думала, что мамины ноги привели ее к какому-то кладу, и мы вместе придумывали очередную историю о том, где и как он был ею обнаружен на этот раз. Спустя много лет я узнала, что им, как артистам, полагалось в день по шоколадке. Они же, как артисты, не ели шоколад. Они всё отдавали маме.

— Это потому, что ты была одна? — спросила я, имея в виду отсутствие мужа и родителей.

— Это потому, что я была с тобой, — отвечала мама.

* * *

Когда мама впервые не оставила меня на заснеженной платформе, а взяла с собой, взяла в свой мир всех тех историй и людей, о которых она рассказывала, я с удивлением обнаружила, что они знали меня. Друзья из её труппы, партнеры по танцам, даже прихрамывающий водитель, которого все они почему-то называли Баба Стася.

Тот чудесный мир из её историй — он знал меня. Я, даже не подозревая, всё это время была его частью. И все они, взрослые артисты, общались с со мной, как с любимой племянницей. А вот маминого имени они, кажется, не знали, потому что называли её Зарянкой.

— Как дела, Зарянка?

— О, Зарянка, ты рано!

— Зарянка, ты сегодня с дочкой? Давно пора приобщать её к искусству!

Перед выступлением наступала жуткая суета, все куда-то бежали, переодевались, спорили, ругались, срывались друг на друга. Я пугалась и забивалась в угол. Но даже в такой атмосфере я видела, как происходит чудесное преображение — как все они из простых людей, которых можно встретить на городских или деревенских улицах, превращались в нечто большее.

Они облачались в яркие свежевыглаженные костюмы, лица загорались красками белил, помад, румян, угольно-черных карандашей. Менялась осанка, выражение лица, даже походка. И мама меняла «московские ноги» на «сценические». То чёрные туфли на устойчивом твёрдом каблуке, благодаря которому дроби отбивались с чётким, чистым ритмом, как барабанные палочки. То белые балетные пачки делали её походку такой тихой, что было бы легче услышать, как идёт по сцене кошка. То мужские красные сапоги с вышивкой превращали её в бравого колхозника, шутливо сватавшегося к румяной красавице.

В моих глазах все они преображались в сказочных персонажей, расцветали, наполнялись светом и, перед самым выходом на сцену, в нескольких секундах от начала выступления, тёмное закулисье почти звенело от энергии, которой они наполняли его. Так бывает, когда чудо ещё не произошло, но вот-вот произойдёт, и ты знаешь, ждёшь, что сейчас, прямо сейчас… Занавес, музыка, волшебство. И все эти пестрые птицы роем устремлялись на сцену.

Но сцена их меняла. Она забирала их свет, их лёгкость, их голоса, их яркость и пестроту. Под конец они возвращались с неё совсем другими — взмыленными, задыхающимися, сутулыми, с болезненными гримасами. Всё это проступало, стоило уйти из-под света софитов в сырую темноту закулисья. Сгибались, садились на пыльные полы, стаскивали обувь, разминали стопы, хватали ртом воздух. Были взбудораженные и измотанные, будто сцена — это хищный зверь, который ворвался в их птичник, и всем им пришлось удирать, спасаясь от гибели. Они бежали так долго, что теперь готовы были рухнуть в изнеможении.

И все снимали свои оперения: трико, костюмы, обувь, белила, меняли свои «сценические ноги» на обычные, человеческие. И сами они становились обычными людьми, уставшими после длинного рабочего дня.

Но после концерта, после сцены они пировали. Они могли сварганить праздничный полуночный ужин где угодно: в гримерке, на опустевшей сцене, на прокуренной лестнице, в плацкартном вагоне, который вёз их в другой город. Они могли приготовить пир из чего угодно: из вареных яиц и жареной курицы, из недоеденных буфетных бутербродов с красной рыбой, из подаренной кем-то сырокопченой колбасы, из фруктов местных жителей, которых они встречали на платформах или вокзалах…

Чем дольше продолжался птичий пир, тем ярче блестели их глаза, тем звонче был смех и тем оживленнее были разговоры.

Баба Стася выкрикивал фразу, которая для всех была чем-то родным, привычным, как шутка среди близких друзей:

— «Пой же, заряночка! Пей же, пой!»

Мама поднималась и со смехом пускалась в пляс, уже без костюмов, без белил, на своих, нормальных ногах, а не «московских» или «сценических». Они все начинали танцевать и петь, словно и забыли, что всего пару часов назад усталость прибивала их к полу, как дождь прибивает к асфальту осенние листья. Ничего этого нет, а птичник снова жив, хищный зверь не спугнул пернатых.

* * *

Раньше, когда мой мир заканчивался на той железнодорожной станции и болотных тропах, я думала, что маму называли Зарянкой из-за нашей деревни. Но потом, видя ее на сцене, я поняла, что ошибалась. Она Зарянка, потому что поёт и порхает прямо как эта маленькая яркая пичуга, полная света, лёгкости и беззаботности. Она жива, пока живы её ноги, поистине произведение искусства, которое сделало её знаменитой.

Я ей завидовала немного, потому что эти ноги принадлежали только ей, я их не унаследовала, или она не захотела делиться ими.

Мои ноги всегда тяжелы и неказисты, они не птичьи, и я не умею их менять. Я даже не умею танцевать. Впрочем, они, вечно всунутые в растоптанные старые кеды, не подводили меня ни разу. Я, повзрослев, прошагала с ними от своей деревушки до самого Владивостока. Они поднимали меня на Эльбрус и Альпы. Они выгуливали меня по Монмартру, Амстердаму, Калининграду и Дрездену.

И, как бы далеко они меня ни уносили, как бы долго я ни таскалась хоженым и нехоженым дорогами, ноги всегда возвращали в тот самый дом за болотными тропами и длинными зимами, за шумом редких электричек и запахом горящих листьев. В деревянный перекосившийся домик, утопленный в высокой траве, дикой малине и кривых ветках яблочного сада. Антоновка и ранетки стучали по его косой крыше, будто деревья просятся в дом, где стоит печка, пахнет квашеной капустой и сушёным базиликом.

Я всегда туда возвращалась. Порой через неделю, порой через год и не один… Да, у меня верные ноги, хоть и не танцующие.

* * *

Я не помню, когда это началось. В какое из моих возвращений домой. Но я помню, точно помню, как изменилась походка моей мамы. В тот день я впервые увидела, что ноги её неподъемные, короткие, так поразительно неуклюжие. Так непривычно неуклюжие. Будто она с невыносимой болью в коленях передвигает их как нечто чужеродное, как тяжёлую поклажу, которую ей придется теперь нести до конца жизни.

Но как так можно? Что за странные ноги она надела в этот раз? И зачем? Это действительно она? Моя мама? Та самая мама, которая танцевала в театрах столицы и глубинки. Танцевала на наспех сколоченных подмостках далеких колхозов и в роскоши Московского Кремля. Танцевала на вокзале в Архангельске, когда они всей труппой поехали провожать своих ребят в армию, а там, среди трёхметровых сугробов было минус сорок, а поезд всё не шёл и не шёл… Она танцевала, как и они все, а люди, измученные, замерзшие, уставшие, хлопали им и подпевали.

Но мама больше не танцует. Она не может танцевать на таких ногах. Она даже не может подняться по лестнице нашего деревенского дома.

Поняв это, я впервые осознала, что мама постарела. И я постарею, и моя дочь, если когда-нибудь появится на свет…

* * *

Они больше не танцуют. Все они. Тот птичник пёстрых счастливых людей. Людей, которые заваливались друг к другу в гости среди ночи и без звонка. Людей, которые не пропускали свадьбы друг друга и приезжали всей толпой к окнам роддома, чтобы кидать в них букеты полевых цветов и петь песни всем женщинам мира. Людей, которые помогали перевозить вещи на новоселье… И всё это, любое событие, они превращали в праздник. Только они, надев на головы конверты из газет, могли красить потолок крыльца на чей-то даче и петь песни. И в такие моменты замолкали все газонокосилки и пилы, люди слушали, а сосед-баянист даже подыгрывал где-то за забором.

Вот и сейчас они все здесь, в нашем деревенском доме. Старенькие, как будто уменьшившиеся, с седыми волосами и морщинами, покрывающими каждый сантиметр их лица.

Они смеются, травят байки, вспоминают прошлое, ловко режут салаты, готовят шашлык, от которого прямым дымком поднимается жар, колдуют над пловом в казане на старенькой буржуйке.

И снова веселятся, и снова праздник, как раньше. Но как тяжелы их движения, как много усталости в их руках и глазах… И как медлительны и слабы их ноги. «Я живу, пока…» Смотрю на старенькую маму. Вот и всё, да? Вот и всё.

Сажусь на край покосившейся ступеньки крыльца, отворачиваюсь от всех. Глаза чуть защипало. Это всё дым костра. Как же хочется запомнить птичник таким, каким он был раньше. И страшно думать, что лет мне столько же, сколько было маме… тогда, в ту пору, когда я несла её сапоги, потому что они не подходят к «московским ногам».

— «Пой же, заряночка! Пей же, пой!» — весело выкрикнул Баба Стася.

Мама обернулась, на лице её улыбка юности. Накрыла крышкой казан и пустилась в пляс. Пусть не такая лёгкая, но всё ещё беспечная и задорная. Они ей хлопали, смеялись, они тоже танцевали, как тогда, много лет назад. Свистят, смеются, поют… И словно ничего не было. Этих лет. Есть только они, музыка и птичник.

Кусты облепихи зашелестели, будто вздрогнули от чего-то. Перевожу взгляд. Маленькие пичуги скачут по веткам и прячутся в сочной листве позднего лета. Одна из них подлетает и зависает в метре от меня. Голова её и оранжево-алая грудка не двигались, а крылья были так быстры, что их взмахов не видно человеческому взору.

— Пой же, заряночка, — тихо сказала я птице.

30.01.2025

Сообщение Зарянка на подмостках появились сначала на Литературный журнал НАТЕ.